Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

10

Командир пятой роты проводил тактико-строевое занятие. Предстояли батальонные учения, вот капитан Пронякин и запланировал несколько своих подготовительных занятий. После недавнего учения с боевой стрельбой на разборе командир полка сделал несколько замечаний, дал советы, да и у Пронякина были, пусть не на карандаше, а в уме, свои заметки, уж он-то знает свою роту лучше других и видит иногда такое, что даже опытное начальство не улавливает.

Тактико-строевое занятие проводилось с неоднократным повторением отдельных элементов. Голубев очень не любил этот метод обучения, считал его похожим на дрессировку. Ну действительно, разомкнулись бронетранспортеры на установленные интервалы и дистанции, пошли по команде в атаку. Идут. Вдруг — стой! Все сначала. Почему? Оказывается, ротный заметил — солдаты не во все амбразуры выставили оружие, сидят в машинах и ведут, наверное, разговорчики. Капитан Пронякин отчитывает нерадивых:

— Вот сейчас здесь прилаживайтесь, как удобнее вести на ходу огонь. Проверяйте, что мешает, куда лучше опереться. На учениях, когда мишени появятся на несколько секунд, нельзя терять времени. Все должно быть здесь отработано! Я уже не говорю о бое: пока будешь моститься да прилаживаться, противник влепит тебе очередь в амбразуру, только синий дымок от тебя пойдет. Все по местам! Повторим!

И так вот целый день. То ему не нравится, как пулеметчики поддерживают стрелков. Повторим! То медленно выскакивают стрелки из жаркого чрева бронетранспортеров...

— Разморило вас, как на печке! А ну живей! Энергичней! Еще раз повторим!

Потом второй взвод отстал, а первый не поддержал его огнем, не помог подравняться. Затем второй взвод делает все необходимое, а первый взвод неэнергично использует его помощь. Повторим!

И так до бесконечности. А солнце палит, запекает, в раскалившихся бронированных машинах, будто в жаровне. Все взмокли. Опять придется обмундирование стирать на ночь, к концу дня будет оно белым от соли. У капитана тоже черно от пота под мышками, на спине и под поясным ремнем, но он неутомим, бегает, шумит, а иногда и свирепо отчитывает тех, кто расслабляется от жары:

— В бою еще жарче будет! Там не только солнышко, там тебе противник огонька подбросит, не так вспотеешь! А ну быстрей! Каждая секунда — это жизнь или смерть. Повторим!

Юрий вспомнил, как на прошлых учениях красиво и мощно пошла рота в атаку, как там действовали слаженно и четко. Какая это силища — рота! На каждой машине свое орудие и установка управляемых реактивных снарядов. Десять пушек били прямой наводкой. Реактивные противотанковые снаряды срывались с машин и впивались в танки «противника». Они летели, оставляя дымный хвост, шипя, как змеи, а наводчики в полете подправляли их полет, чтобы били точно по целям. Пулеметы — а их уйма! — просто рвали мишени и землю в полосе наступления. Кто там усидит под таким огнем! Кто уцелеет? Да еще помогают пулеметчикам десятки автоматов — они бьют через все амбразуры.

Остановить бы на миг в полете все пули, снаряды и мины! Юрий вспомнил новогодний вечер в школе. От круглого зеркального шара под потолком по стенам и, казалось, в воздухе висели белые пятна, похожие на снежинки. Вот и здесь все пространство заполнили бы на миг повисшие пули и снаряды. А в большом настоящем бою поддерживали бы еще сотни орудий и минометов. И еще навстречу от противника летела бы такая же масса взрывчатки и металла. И все это для того, чтобы убить его, человека! И как он величествен и силен, этот человек! Живое существо не из брони, уязвимый и смертный, он все же сильнее танков, орудий, бомб и снарядов. Когда посредник на учениях сказал, что огнем «противника» выведены из строя две бронированные машины, и дал этим понять капитану Пронякину, что и остальные ждет та же участь, капитан принял решение продолжать атаку в пешем строю. Юре почему-то только сегодня, на этих изнуряющих занятиях, вдруг раскрылся величественный смысл того момента. Рота сблизилась с «противником» и с криком «Ура!» кинулась на него. Какой это был мощный боевой клич! Юра в тот момент о ране своей забыл. Мощное «Ура!» подхватило и понесло его вперед. Тогда даже думать некогда было, наверное, поэтому только теперь все так живо вспоминается. Вот о чем нужно писать стихи — о людях, которые сильнее любого огня!

— Рядового Голубева к командиру! — раздалась команда, переданная по радио.

Юра не верил своим ушам.

— Голубев, бегом к ротному! — приказал лейтенант. Ребята с удивлением смотрели на него. Встретив глаза сержанта Дементьева, Юрий тихо спросил:

— Не знаешь зачем?

— Может, корреспондент из газеты? — предположил комсорг.

— Бегом, бегом, ротный ждет! — поторапливал лейтенант, пока Голубев, перешагивая через ноги солдат, цепляясь оружием за сидящих, пробирался к люку.

Юрий подбежал к командирской машине, доложил о прибытии. Капитан Пронякин весело поглядел на него:

— Вот, машину за вами прислали, езжайте, срочно вызывают.

Происходило действительно что-то невероятное. Понадобиться ротному командиру для него, рядового солдата, — уже целое событие, а тут еще в штаб вызывают и машину прислали — это уж просто фантастика!

Юрий опустился на горячий дерматин сиденья; в машине, кроме шофера, никого не было. Водитель сразу включил скорость и погнал к полковому городку.

— Не знаешь зачем? — спросил Юрий, без малейшей уверенности в том, что шоферу может быть что-то известно.

— Знаю, — вдруг ответил шофер. Юра настороженно на него уставился, и парень добродушно добавил: — Мать к тебе прилетела!

— Мать? Как прилетела?

— На самолете, как же еще.

— А зачем? Почему прилетела?

— Вот этого, друг, не знаю. Сейчас все сама расскажет.

Подкатив к штабу, водитель сказал:

— Иди к замполиту, она там.

— Иду.

Как только Юрий шагнул в кабинет, мать тут же кинулась к нему, обхватила за плечи, за шею, стала целовать, плакать, прижалась к его груди. Юра не успел разглядеть ее, он только ощущал родной, приятный и знакомый с детства запах ее пудры, духов, прикосновение теплых, ласковых и мягких рук. Он сам едва сдержал слезы. Если бы не Колыбельников, Юра, наверное, расплакался бы. Колыбельников пошел ему навстречу.

— Здравствуй, Юра. Вот видите, какой он у нас молодец, — здоров, как богатырь! — сказал Иван Петрович, обращаясь к Ирине Аркадьевне. — Ну, я вас оставлю. Не буду вам мешать. Гостиницу мы вам, Ирина Аркадьевна, закажем, так что не беспокойтесь.

Колыбельников ушел, а мать все стояла, прижавшись к Юре, и плакала. Она сначала боялась его выпустить из своих объятий, хотела поверить, убедиться, что это явь, что Юра жив и здоров, что он здесь, рядом, и все ее опасения и предположения позади. Потом она плакала оттого, что Юра совсем не тот мальчик, каким она его хранила в своей памяти все это время. Когда она попыталась обнять его за плечи, руки ее не сошлись на спине сына. Он стоял перед ней какой-то другой, очень большой и здоровый и поэтому немного чужой. И оттого, что он такой сильный, не нуждался в ее помощи, было как-то горько и жалко себя.

Ирина Аркадьевна, плача, вдыхала запах солдатского пота, который шел от взмокшей на учениях одежды сына.

— Мама, ну погоди. Почему ты плачешь? — отрывая ее от себя и немного отстраняя, чтобы разглядеть, спросил Юра. — Ну чего ты?

— Ну как же, ты ранен...

— Когда это было! Я уж забыл. Здравствуй, мама! Дай я на тебя погляжу! Ты у меня всегда такая красивая!

Ирина Аркадьевна махнула рукой, стала вытирать глаза платочком:

— Старуха я, Юрочка.

— Погоди, какая же ты старуха! Все та же. Утри глаза. Ну вот. Я же говорю, все та же. — Юра смотрел на мать, радость охватила его — он ее не видел полтора года, а кажется, вечность прошла!

— Ну а как там папа?

— Здоров. Как всегда, очень занят. Даже проводить меня не мог. Я сама улетела. Получила твое письмо, перепугалась — и сразу на аэродром.

— Чего же ты испугалась? Я тебе никаких страхов не писал.

— Вот будут у тебя свои дети, тогда поймешь. — Она немного успокоилась, глаза просохли. — Ну теперь дай я на тебя посмотрю.

Юра отступил шаг назад, дурашливо выпятил грудь, расставил руки, как борец, четко повернулся направо, налево и при этом громко щелкал каблуками.

— Погоди, не вертись, — остановила его мать, и рука с платком опять потянулась к глазам. Уж очень был Юра не такой, каким она ожидала его увидеть. Ей стало немного стыдно за свою панику, за то, как она налетела на командиров, как причитала и плакала. Ну да ладно, она готова перенести стыд, главное — с Юрой все благополучно.

— Мам, чего мы тут будем сидеть. Пойдем, я тебе наш городок покажу.

Они вышли на ярко освещенный солнцем, жаркий двор. Здесь, конечно, долго не погуляешь, солнышко загонит в тень.

— Пойдем в солдатскую чайную. Напою тебя с дороги чаем. Ты, наверное, есть хочешь?

Ирина Аркадьевна едва сдержалась, чтобы не поморщиться при упоминании «чайной». Это ей показалось чем-то похожим на «трактир». Она на секунду представила подобное заведение — душное, пропитанное запахом грязных кастрюль и квашеной капусты.

— Нет, я ничего не хочу. Давай лучше побудем на воздухе, погуляем.

Юра уловил ее испуг, понял, почему она хочет остаться на воздухе.

— Ты, мама, не представляешь, какая у нас чайная. Мы все своими руками делали. Придумали и отделку, и мебель, все сами. Пойдем.

Он повел ее через двор. Над дверью небольшого одноэтажного домика с надписью: «Чайная» — висел на цепи плоский, вырезанный из жести самовар; он чуть покачивался и поблескивал на солнце, будто улыбался.

Чайная оказалась совсем не такой, какой ее представляла Ирина Аркадьевна. В большом просторном помещении стояли аккуратные столики. На каждом — самовар, стаканы в подстаканниках, сахарницы, полные белых кубиков сахара. Стены украшены чеканкой, изображающей древних русских богатырей в кольчугах, красноармейцев в буденовках и нынешних солдат в касках, стоящих у нацеленных в небо ракет.

В чайной никого не было — еще шли занятия. Юра усадил мать к столу, включил шнур в розетку, заглянул в самовар — сколько там воды, сходил к буфетному прилавку, взял конфет, два пирожных, пачку печенья, принес все это, поставил перед матерью:

— Сейчас будем чаевничать.

Ирину Аркадьевну немного смущало то, что в чайной никого не было, и Юра без спроса берет в буфете сладости. Она предполагала, что вот-вот появится буфетчик и сын расплатится.

Юра рассказывал:

— Вон ту чеканку — богатырей — и я выбивал. — Он поймал себя на том, что гордится сейчас этой отделкой, а когда посылали сюда работать и когда стучали здесь молотками, ему все это не нравилось, казалось примитивным, он пошучивал: еще бы лапти на стены повесить! — Тут каждую стенку разные батальоны отделывали, друг перед другом выпендривались.

— Юра, какие слова!

— Прости, мама, больше не буду. И вообще, ты даже не представляешь, какой я теперь воспитанный. Точно, каким хотел меня видеть папа. Ну расскажи мне о нем подробнее.

— Он как всегда — на работе. Домой только ночевать ходит.

— Устает? Постарел?

— Конечно устает.

— Я как погляжу на наших танкистов в шлемах, каждый раз папину фотографию вспоминаю, ту, что в его кабинете, — на тридцатьчетверке он с друзьями.

— Она и сейчас на том же месте.

— Очень папа похож на наших ребят, а они — на него. Мне даже жалко, что я в танкисты не попал, хоть этим был бы похож на отца!

Юра посмотрел на мать: как она воспримет эти слова? Она вскинула на него взгляд, будто проверяла, случайно или с умыслом сын это сказал. Встретив лукавый взгляд, тоже вопрошающий: «Ну как тебе нравятся мои такие разговоры?», мать просто не могла поверить: неужели Юра так изменился?

— Вот бы посмотрел он новые танки — ахнул бы! Те, на которых он воевал, намного слабее наших! А что он велел мне передать, о чем спросить хотел?

— Мы не успели с ним поговорить. Я очень спешила. А у него какой-то очередной доклад, встреча с иностранцами. — Ирину Аркадьевну немного задело, что Юра все об отце да об отце спрашивает.

— Не обижайся, мама, ты здесь, я сам вижу, у тебя все нормально, а его нет, вот я и спрашиваю.

— Да, нормально! Я измучилась, истерзалась вся. Два года твоей службы мне десяти лет жизни будут стоить.

— Ну зачем ты так? Ты видишь, никаких причин для таких переживаний нет. Служба идет нормально.

— Как же нормально, чуть не убили тебя.

— Да брось ты это! В сто лет раз такое случается, рикошетом пуля отскочила от камня. Камень в земле был, его не видно, кто знал, что он там? Чуть царапнуло меня, а ты нафантазировала!

Они просидели в чайной до обеда. Громко стуча сапогами, так что стекла в окнах вздрагивали, роты пошли в столовую. Они пели со свистом и вскриками. Мать поглядела на Юрия.

— И я так же пою и топаю. В этом есть своя прелесть, мама, но ты ее не поймешь. А вот папа все это знает. И как это мы с ним умудрились жить вместе и ни разу о службе в армии не поговорить?

— У тебя тогда другие увлечения были, — напомнила мать.

— Ладно, мама, не шпыняй. Пойдем лучше, я тебе жилье оформлю. Ты сколько у меня пробудешь?

— Дня два-три. — Ирина Аркадьевна хотела сказать: «Если бы можно, я вообще не уезжала бы до конца твоей службы», но только вздохнула и поднялась. Она так и не дождалась буфетчика, поэтому спросила:

— А кому же деньги платить?

— У нас здесь самообслуживание — сам взял, сам деньги положи. Полное доверие. Это же армия, мама.

И это и многое другое и в сыне и в том, что ей довелось увидеть за три дня, удивляло, успокаивало и даже как-то окрыляло мать. Она теперь не только была спокойна за Юру, а радовалась переменам, которые обнаружила в сыне. И в самой глубине души, там, на донышке, куда и сама-то заглядывала очень редко, благословляла какую-то высшую силу — в бога она не верила, но мысленно благодарила кого-то там, наверху, за то, что Юру взяли в армию и он, слава богу, теперь вроде бы на правильном пути.

Колыбельников, прощаясь с ней перед отъездом, сказал:

— Не долго вам ждать, служба у Юры к концу. Учитывая его ранение, мы сможем уволить его в первую очередь.

— Нет-нет, зачем же! — воскликнула неожиданно для себя, но вполне искренне Ирина Аркадьевна и тут же смутилась, стала прятать истинный смысл своих слов: — Наш папа человек очень педантичный, ему будет приятно, чтобы Юра отслужил день в день, сколько полагается.

Колыбельников сдержал улыбку, сделав вид, что он ничего не понял. А Юра, стоявший рядом, до того был удивлен восклицанием матери, что широко открыл глаза и несколько раз перевел их сзамполита на мать.

На аэродроме Ирина Аркадьевна опять плакала, только слезы теперь не были горестными, она улыбалась, и слезинки ее, казалось, тоже улыбаются, потому что в них отражалось солнышко.

Перед самой посадкой к ним вдруг подошел тот самый «басмач», который вез Ирину Аркадьевну на самосвале. Он был, как и в тот день, небрит, пыль набилась в черную жесткую щетину на его лице.

— Здравствуй, хозяйка! — весело сказал шофер, обнажая ярко-белые крупные зубы. — Это твой сын, который был ранен?

— Здравствуйте, добрый человек! — воскликнула Ирина Аркадьевна, она схватила его ручищу и затрясла своими пухлыми ручками. — Спасибо вам, милый! Юра, это он домчал меня к тебе. И денег не захотел взять.

— Какие деньги, хозяйка! Зачем так говоришь! Я тоже был солдат. Мы с твоим сыном — как брат! Правда, парень?!

— Правда, — сказал Юра, плохо понимая, о чем идет речь и откуда у мамы здесь такой знакомый.

— Провожай мамашку, приходи ко мне, вместе поедем, вон мой самосвал стоит, видишь? Я здесь часто стройматериал получаю.

Объявили посадку, Ирина Аркадьевна стала быстро целовать Юру, ей казалось, не успела сказать Юре что-то самое главное, перебил этот чертов «басмач».

Дальше
Место для рекламы