Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

В полку

Военная служба казалась страшноватой и трудной даже где-нибудь в Средней России. А что же будет здесь, в этих мертвых песках? Вот так попали! Я ничего не вижу и не ощущаю, кроме солнца. Солнечный огонь кажется разлитым по всему небу. Трудно дышать. Раскаленный воздух тугой, он наваливается упругой массой и давит. Пот струится по лицу и шее.

Строем бредем по выжженной добела улице. По сторонам стоят низкие домики без крыш. Будто ураган пронесся и сорвал их. Оказывается, здесь так строят — крыши плоские, и их не видно. Сейчас полдень, а улицы пусты. Городок выглядит покинутым. Кажется, люди бросили все и ушли от этой смертной жары. За всю дорогу от вокзала до полковых ворот нам встретился лишь один старик. Он ехал на ишаке и был одет в теплый, на вате, халат, на голове огромная шапка из шкуры целого барана. Как ему не жарко?! Я в тенниске изнываю.

— Да, не все вернутся отсюда домой, — печально промолвил Соболевский. — Кое-кто останется в этих песках навсегда.

Ребята молчали. Только Кузнецов упрямо буркнул:

— Почему не вернутся?

— Слепой? не видишь?! — огрызнулся Соболевский.

Он имел в виду испепеляющую все жару.

У меня защемило сердце. Я поверил Соболевскому: пожалуй, действительно. Два года жить в таких условиях нельзя. Да тут и месяца не протянешь. Прощайте, мама, папа, Оля, институт, вообще все.

Такая мысль, наверное, возникает у человека, который попал после кораблекрушения на необитаемый остров. Возврата нет. Жизнь кончилась.

Мы подошли к железным воротам, выкрашенным в мрачный темно-зеленый цвет. Тяжелые створки медленно раздались, будто распахнулась металлическая пасть...

И вдруг грянула бодрая военная музыка.

В центре городка на асфальтированной площадке, к которой мы приближались, стояли рядами солдаты. Они смотрели в нашу сторону весело, приветливо смотрели. Мы запрыгали, подбирая ногу. Подравнялись. Выпрямились.

Нас остановили против солдатского строя. Солдат было много. Наверное, весь полк вывели на площадку. Впереди прохаживался широкоплечий приземистый офицер. Виски его белели сединой, кожа на лице была темная, пористая, будто дубленая. Он показался мне человеком, видавшим виды.

Когда мы затихли, офицер добро улыбнулся и сказал:

— Товарищи, вы находитесь в распоряжении орденов Кутузова и Александра Невского мотострелкового полка. Я ваш командир — подполковник Кудрявцев Николай Петрович. Полк стоит на страже южного рубежа нашей Родины. Вы должны будете овладеть военными знаниями и заменить тех, кто, отслужив, вернулся домой. Полк на последней инспекторской проверке получил высокую оценку, и мы надеемся, что вы не пожалеете сил, чтобы умножить его славные традиции. А традиции у нас замечательные. Три Героя Советского Союза выросли в рядах нашего полка в годы Великой Отечественной войны. Сотни были награждены орденами и медалями. Тысячи отличников учебы воспитаны в мирные дни. Обо всем этом мы расскажем вам подробно в другой раз. Не пугайтесь нашей суровой природы. Кое-кто, наверное, загрустил! Это поначалу бывает. Пройдет. Привыкнете. Скучать будете по этим местам после увольнения. А сейчас познакомьтесь со старшими товарищами, расспросите их о нашей интересной боевой и трудной армейской жизни. Полк, разойдись!

Строй распался.

Солдаты двинулись нам навстречу. Все они были в выгоревших добела гимнастерках и выглядели не очень бравыми. Ко мне, Соболевскому и Кузнецову подошел худощавый, высокий солдат с черным от загара лицом, явно не русским. Он улыбнулся, зубы — как белый фарфор.

— Здравствуйте, хлопцы! — подал он нам руку.

Мы поздоровались. С любопытством стали разглядывать нового знакомого. Поджарило его крепко! Но глаза у парня веселые.

— Ну как здесь? — спросил я.

— Хорошо.

— Что — хорошо?

— А что — ну как?

Мы все рассмеялись, кроме Вадима. Соболевский оглядывал солдата с привычным для него высокомерием.

— Меня зовут Карим, фамилия Умаров. Служу второй год. — У солдата сильный акцент, и он не сразу подбирает нужные слова.

— Летом здесь, наверное, как в пекле?

— Нет, лето хорошее.

— Вы местный?

— Да, узбек.

— Повезло. На родине служить легче.

— Другим тоже нравится. Вот сибиряк, спроси его. Пименов! — позвал солдат. — Иди сюда!

К нам подошел широченный в плечах, низкорослый крепыш. Гимнастерка его была, кажется, набита бугристыми мускулами. Руки расставлены, как у борца, готового к схватке.

— Чего звал, Карим?

— Хочу показать, какой климат у нас.

— Брось разыгрывать. Чего вы, ребята, спрашивали?

— Насчет климата.

— Надежный, не сомневайтесь. Очень положительно на характер действует. Я считаю, кто сюда попал — повезло.

— Это так велят отвечать новичкам. А как в действительности? — с усмешкой спросил Соболевский.

Пименов и Умаров переглянулись.

Здоровяк оглядел Вадима с ног до головы — от ботинок до пышной гривы на затылке:

— Ты, видно, из тех, кому везде плохо. Такие даже по Москве слоняются разочарованными.

Зычный голос командира прервал нашу беседу:

— Становись!

Все кинулись на свои места — и старослужащие, и вновь прибывшие. Колонны солдат тщательно выровнялись.

— К торжественному маршу!

Офицеры и оркестр вышли вперед.

— Поротно. Первая рота — прямо, остальные — направо!

Строй качнулся, щелкнул единым каблуком, повернулся лицом в сторону движения.

— Равнение направо. Шагом марш!

Все звуки вдруг потонули в задорном ритме духового оркестра.

Рота за ротой проходила мимо нас. Солдаты гордо выпячивали грудь, вздергивали подбородки. Сапоги звонко печатали шаг на асфальте.

Я никогда не видел так близко солдатский строй, идущий торжественным маршем. Четкость. Сила. Единая устремленность вперед. Незнакомой, непонятной мне мощью веяло от этих людей. Захотелось вдруг зашагать с ними. Идти вот так же смело, уверенно, красиво. Идти не рядом, а вместе с ними — в строю.

И не я один испытывал такое чувство. Я оглянулся — все новички с волнением смотрели на солдат, почему-то улыбались.

* * *

После знакомства на полковом дворе нам предстояло переодевание. Мне и еще троим поручили подготовить баню. Мы забрались в кузов автомобиля и поехали в город. Оказывается, в полку нет своей бани, солдаты моются в городской по графику.

Вслед за нашей машиной к бане подкатила еще одна, груженная тюками гимнастерок, брюк, портянок. На этом добре сидел пожилой старшина.

Заведующая баней — рыхлая, толстая, разомлевшая от жары женщина — с тревогой спросила старшину:

— Кто мыться будет?

— Первогодки.

Заведующая всплеснула руками и поспешила в глубь коридора. Оттуда донесся ее визгливый голос:

— Даша! Захарыч! Готовьте баню для новобранцев!

Я поразился такой внимательности. Вот что значит любовь народа к армии! Вчера на нас ноль внимания, а сегодня — почет, даже в бане готовят встречу!

Однако произошло не то, чего я ожидал. Угрястая Даша и сухой, из одних костей, Захарыч, оба в застиранных серых халатах, принялись уносить все, что находилось в раздевалке и в коридоре: цветочные горшки, салфетки, графин с водой. Даже телефон отключили.

— Как к набегу кочевников готовитесь, — сказал я обидчиво заведующей, — а среди нас многие — комсомольцы.

Заведующая недоуменно глянула на меня тускло-голубыми пуговками, величаво приспустила отечные веки и пропела:

— Даша! Оставь один цветок, — и ушла гордо, как королева, бросившая к ногам обидчика полцарства.

Топая вразброд, подошел строй. Старшина строго кашлянул, дождался тишины и объявил:

— Свое гражданское обмундирование каждый имеет право упаковать и отправить домой или сдать на склад. Оно больше не понадобится. Вы переходите на государственное военное обеспечение.

Слова «гражданское обмундирование» сказал, будто выплюнул, открыто выразив этим свою нелюбовь ко всему невоенному, а «государственное военное обеспечение» отчеканил веско, торжественно и гордо. Старшина был типичный служака-сверхсрочник, каких я много раз видел в кинофильмах. Он раздал пяток машинок для стрижки волос и с самодовольством человека, которому вверены чужие судьбы, милостиво произнес:

— Мамы и папы здесь нема, усе будете делать сами. Кто до военкомата не снял прически — остригайтесь! Хвасон для всех один: сзаду наголо, а спереду — як сзаду, — и добродушно засмеялся собственной остроте, которую, наверное, преподносил новобранцам уже много лет.

Настала трагическая минута расставания с прическами. Многие остриглись еще дома, получив повестки, а кое-кто поверил слухам, будто сейчас в армии разрешают носить волосы, и берег их до последнего. И вот теперь надежды эти летели к чертям вместе с челками битлов, «молодежными» зачесами на шею, «полечками», «боксами» и «ежиками». Кузнецов расстался со своим «пробором» без сожаления. Соболевский оттягивал трагическую минуту сколько мог. Его стригли последним. Шикарная «канадка» упала к его ногам, и стильный Вадим превратился в круглоголового солдата-новобранца.

Начали мыться. Если бы кто-нибудь посторонний заглянул в этот час в баню, то подумал бы, что там моют пещерных обитателей. Стоял страшный шум. Гремели тазы. Раздавались дикие выкрики. Под потолком гудело так, будто там роились огромные пчелы.

Один парень намылил голову, а у него утащили таз с водой. Он тыкался из стороны в сторону, ругал шутников самыми страшными словами. Мыло жгло глаза. А ему не давали воды, хлестко шлепали по мокрой спине и ягодицам, не пускали к кранам. Длинному, как молодой тополек, белобрысому парню, когда он, ничего не подозревая, старательно тер шею, вылили под ноги кипяток. Вскрикнув, он запрыгал, высоко задирая острые колени. Баня дрожала от хохота. Вдруг поросячий визг перекрыл общий гул. Это кого-то окатили ледяной водой. И опять исступленный хохот.

Главным изобретателем всех этих «шуток» был, конечно, Дыхнилкин. Он не мылся, а развлекался от души. Это были, наверное, самые счастливые минуты в его жизни.

Странно, что я тоже поддался общему психозу: орал, смеялся, прятал от Кузнецова таз с водой, чтоб ему щипало глаза. И он отвечал мне тем же.

Но в душе меня мучил страх: неужели все два года так жить будем?

Нет, и здесь можно оставаться человеком. Вон Вадим Соболевский моется нормально. Он не поддался общему психозу. Я видел, как он врезал одному весельчаку, когда тот потянул его таз. И ничего Сосед потер скулу, обиженно буркнул: «Шуток не понимаешь» — и ушел в другой угол. Драться с Вадимом не посмел. У Соболевского плечи и мышцы будь здоров, на такого не прыгнешь! Молодец Вадька!

После помывки ребята натягивали военную форму. Новенькое хлопчатобумажное обмундирование — сокращенно его зовут х/б — пружинило, плохо прилегало к телу. Никто не умел закручивать портянки. Этот анахронизм только в армии, наверное, существует; все мы росли в остроносых и тупоносых полуботинках, цветных, узорчатых носках.

В военной одежде ребята сразу стали одинаковыми.

Старшина посмеялся:

— Ну вот, на людей стали похожи!

Когда все ушли, меня и других, назначенных для работы, оставили. Я получил возможность увидеть «плоды» нашего веселья. В раздевалке все было сдвинуто, усыпано обрывками газет, залито водой, запачкано мылом. Скамейки, шкафчики для одежды, решетки под ногами — вкривь и вкось. Даже радиатор центрального отопления кто-то, демонстрируя свою силу, повернул перпендикулярно к стене. Единственный цветок, оставленный в раздевалке, превратился в урну с окурками.

Заведующая не глядела на меня. Может быть, не узнавала в военной форме?

— Не обижайтесь на их, Марь Андреевна, — сказал старшина, — темные они. Что с их взять? А порядочек мы сейчас восстановим... А ну, хлопчики-солдатики, чтоб через десять минут усе блестело как положено!

После бани нас повели в столовую. Старослужащие входили в двери не торопясь, вставали у своих мест и по команде «Садись!» все одновременно опускались на скамьи. Тихо разговаривали, ожидая, пока крайний разольет в миски первое блюдо.

На наших столах тоже огромные кастрюли с огнедышащим борщом, сияющие миски, уложенные в центре пирамидкой. Графины с квасом. Ровные башенки нарезанного хлеба. Ложки, кружки, вилки, соль, перец, горчица.

По залу не торопясь ходят трое — капитан с красной повязкой: «Деж. по части», врач и заведующий столовой.

После команды «Садись!» все принялись за еду. Все, кроме новобранцев. Мы продолжали начатое в бане. Правда, не кричали, все делалось втихую. Тянули друг у друга миски и ложки, хотя их хватало всем. Перебегали от стола к столу, с силой выжимали нежелающих уступить место. Мгновенно распили квас: кому досталось три стакана, кому — ни одного. Зачем-то принялись делить хлеб.

— Не надо делить, — сказал заведующий столовой. — Не хватит — добавим.

Но хлеб все же разобрали по кучкам. И тут выяснилось, что никому не хочется есть. Золотистый борщ лишь покрутили ложками. Выловили мясо. Миски стали укладывать одну на другую, борщ полился через края на клеенку, со стола на пол.

Заведующий столовой укоризненно покачал головой:

— Дома, наверное, так не поступали?! Ничего, здесь мамы нет, убирать сами будете!

Из-за столов пытались уйти поодиночке, но сержант остановил:

— Садитесь. Вставать можно только по команде.

— Я покурю.

— Садитесь. Курить тоже разрешается по команде.

Меня от этих слов обдало холодом. Все по команде: есть, курить, одеваться, раздеваться, даже спать.

Я посмотрел на Вадима Соболевского — у него лицо человека, который решил окаменеть на два года. Он ни на что не реагирует. Степан Кузнецов, наоборот, оживлен, его все интересует, все он пытается понять. Сидит спокойно в ожидании команды. Дыхнилкин по-прежнему веселится. Улучив момент, сунул кость соседу в карман и рад, что тот не заметил.

Перед казармой нас ожидала группа офицеров. Светловолосый, загорелый, худой капитан представился помощником начальника штаба полка. Он объявил приказ о зачислении нас в подразделение молодых солдат:

— Пока будете обучаться отдельно от старослужащих. Усвоите основы воинского порядка и службы, научитесь стрелять — примете присягу. И только после этого встанете в строй на штатные должности.

Нас распределили по отделениям и завели в казарму.

В помещении было чисто. Стояли ровными рядами кровати, тумбочки, табуретки. Одеяла, подушки, края простыней — все абсолютно одинаковое, выровненное до миллиметра. На окнах — белые занавески, на стенах — несколько портретов и термометр.

— Эту спальную комнату, постели и вообще все в казарме подготовили для вас старослужащие. Присмотритесь внимательно: в дальнейшем такой порядок будете поддерживать сами.

День мне показался очень длинным. Сегодня мы проехали в эшелоне половину Туркмении, были на торжественной встрече, мылись в бане, надели военную форму, вошли в казарму.

Вечером, после отбоя, хотел обдумать впечатления сегодняшнего дня, но, как только почувствовал мягкость подушки, голова закружилась в приятном хмеле усталости, и я мгновенно заснул.

Дальше
Место для рекламы