Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть вторая.

Товарищи офицеры...

1

Партийное бюро полка собралось обсудить и принять решение по вопросу: «Воспитание молодых офицеров и задачи коммунистов». Здесь были: седой [92] строгий секретарь - майор Вахрамеев, полковник Кандыбин, командир второго батальона майор Углов, инженер полка капитан Сапрыкин, начальник артиллерии подполковник Богданов, командир лучшей роты Зайнуллин и командир лучшего взвода молодой коммунист Ваганов, которого избрали в бюро, чтоб растить смену и учить делам партийным.

Кроме членов бюро были приглашены замполит Ячменев и секретарь комсомольской организации лейтенант Золотницкий.

Все они были заранее оповещены майором Вахрамеевым о теме предстоящего разговора, думали о ней, советовались по этому поводу с сослуживцами.

Вопрос о воспитании молодых офицеров давно уже беспокоил всех. Коммунисты понимали - упущен момент. А в работе с людьми - как в бою: упустишь время - жди неприятностей. И вот они налицо.

Короткую информацию о состоянии работы с молодыми офицерами сделал по просьбе Вахрамеева подполковник Ячменев. После его сообщения первым попросил слова подполковник Богданов. Немолодой, с запорожскими усами артиллерист прошел долгую службу. В полку офицеры старшего поколения в шутку звали его между собой «экс-бог войны», имея в виду, что когда-то он как артиллерист был «богом войны», а теперь с появлением на вооружении ракетного оружия стал «экс».

- Я согласен с Афиногеном Петровичем, - сказал Богданов густым, сильным голосом, который явно сдерживал. - Главная причина всех бед молодых офицеров - это отсутствие опыта. В училище им дают военные знания. А вот практический опыт они приобретают уже в полку. Причем каждый молодой офицер начинает открывать Америку заново, самостоятельно. Он идет не торной дорогой, которую мы уже проложили, а пробивается где-то параллельно. Ну зачем это? Почему мы допускаем такое? Придет время - уйдем из армии и унесем с собой этот богатый опыт, а лейтенанты так и будут разбивать себе лбы. По-моему, надо создать какой-то практический курс, что ли, и не только в полку, а еще в училище его преподносить.

- Не могу согласиться с вами, Вениамин Николаевич, в том отношении, что мы опыт не передаем, - заговорил Кандыбин. - А уставы? Уставы - обобщения [93] долголетнего опыта. В них собраны и расписаны все детали и тонкости службы: и внутренней, и караульной, и дисциплинарной практики, и боевых действий.

- Это, конечно, так, - согласился Богданов и тут же возразил: - Но есть еще что-то такое, чего нет в уставах. Оно в нас. Мы носим это в себе. Уносим в конце концов в могилу. Жалко ведь, Матвей Степанович... Вы думаете, Берг, Савицкий и Шатров не знают уставов?

- Они только помнят, что в них написано, - вставил Кандыбин.

- На все случаи рецептов не придумаешь, - сказал Вахрамеев, - это, пожалуй, даже хорошо, что каждый офицер накапливает опыт самостоятельности. Пусть иногда и шишку на лбу набьет - лучше запомнится! Но приобрести опыт побыстрее, уметь брать из опыта полезное, драгоценное - в этом мы должны помочь молодому офицеру. Во всяком случае, нужно налаживать эту работу. Сейчас у нас какая-то пассивная позиция в деле воспитания молодых, а нужно перейти к активным, наступательным мерам. Новое нужно искать и в этом деле.

Руку поднял Золотницкий.

- Пожалуйста, Николай Владимирович, - сказал Вахрамеев, и лейтенант Золотницкий слегка покраснел от приятного ощущения своей солидности - его обычно не называли по имени-отчеству.

- Я хочу сказать о пассивности. Это очень правильно. Комсомольское бюро тоже только наказывает за проступки, а живой, интересной работы у нас еще нет.

Коля Золотницкий волновался, ему хотелось назвать одну важную, на его взгляд, причину, но он и стеснялся и побаивался - это касалось командира полка. Однако, подумав о том, что он находится на бюро, где просто обязан доложить об известных ему недостатках, Коля все же решился:

- Мы не раз ставили вопрос о работе с молодыми офицерами, вы у нас были, товарищ майор, помните, Шатрова разбирали? - сказал Золотницкий, обращаясь к Вахрамееву. - Вы тогда посоветовали воздержаться от исключения.

- Помню, - сказал секретарь.

- Так вот я просил полковника Кандыбина прийти к нам, когда мы говорили о работе с молодыми, [94] да и в другой раз тоже приглашал, но у командира все времени нет. А нам тоже много нужно бы подсказать. Как говорится, варимся в собственном соку...

Кандыбин подвигал бровями, но ничего не сказал.

После Золотницкого выступил Ваганов:

- Насчет внимания к молодым Коля правильно говорит. Ругать нас нужно. Но и помогать тоже следует. Вот взять вопрос с квартирами. Где мы живем? Где придется. Я почти месяц после училища в казарме спал. Солдат в наряде, а я на его койку ложусь. Разве это правильно? Нужно к занятиям готовиться, отдохнуть. А угла нет. Теперь о питании. Столовая по два часа работает - завтрак, обед и ужин. Чуть задержался на работе - уже поесть негде. Вот и приходится идти в «сторан» или в буфет на вокзал. Ну а там без водки заказ сделаешь, так тебе нахамят и жмотом публично обзовут. Надо о нашем быте тоже подумать. Насчет опыта я согласен. Нет его у нас. Но быт - это тоже трещина, в которую некоторые сваливаются. Вот хотя бы тот же Шатров. Я думаю так: попади он сразу в здоровую среду, совсем по-другому бы у него дело пошло.

Кандыбин насупился еще больше. Он относил эти упреки не в адрес бюро, а принимал как камешки в свой огород.

А майор Вахрамеев считал, что Золотницкий и Ваганов критикуют бюро. Секретарю было неприятно слышать эти слова, но в то же время он был и доволен - дельное говорят ребята. Надо их поддержать.

- Мне кажется, товарищи, Золотницкий и Ваганов правы, - сказал Вахрамеев и, обращаясь к лейтенантам, добавил: - Вы по возрасту и по служебному положению ближе всех нас соприкасаетесь с молодыми. Давайте-ка выкладывайте дальше все без стеснения.

Ваганов и Золотницкий переглянулись. Вахрамеев, принимая это за нерешительность, весело подбадривал их:

- Говорите, чего мнетесь! Здесь все свои.

Ваганов встал.

- Сиди, - сказал Вахрамеев.

- Мне так удобнее, - ответил Ваганов, заметно волнуясь, потому что хотел сказал об очень, на его взгляд, важном.

- Может быть, я не прав, но скажу откровенно, мы решаем сегодня вопрос о молодых. Пусть мы [95] бюро. Пусть большинство из вас жизненный опыт имеет. Но не кажется ли вам, что было бы неплохо и самих молодых послушать. Вот мы с Колей Золотницким по одному недостатку высказали, и вы хвалите - полезные вещи говорим. А если поговорить со всеми офицерами? Может ведь получиться так: примем мы решение, а потом окажется - чего-то не учли, что-то упустили. Надо послушать ребят, они многое подскажут.

Полковник Кандыбин представил собрание молодых офицеров: много неприятных слов будет высказано там в его адрес. Но, судя по тому, что говорили здесь Ваганов и Золотницкий, упреки будут дельные.

- Давайте проведем собрание молодых офицеров, послушаем их, - предложил Кандыбин.

Вахрамеев, Богданов и Углов поддержали командира. Но Ваганов, который все еще продолжал стоять, не согласился.

- Собрание - это не то. Красная скатерть, президиум, сбор в приказном порядке. Мне кажется, с молодыми офицерами надо как-то поинтереснее, по-новому...

- Им живинка нужна, - вставил Золотницкий.

- Давайте соберемся просто так, - поддержал Вахрамеев. - Пригласим их... на чай и потолкуем.

Ваганов посмотрел на Кандыбина.

- Вы, товарищ полковник, пригласите всех на чай, - предложил лейтенант. - Это будет солидно и интересно.

Кандыбин улыбнулся, ему тоже понравилась эта затея.

- Ну что ж, с удовольствием. Только, хоть президиума и не будет, руководить собранием исподволь все же нужно, - посоветовал Вахрамеев. - Такие, как Берг и Савицкий, могут повернуть разговор в нежелательном направлении.

- Ну и пусть! - пробасил Ваганов. - Дадим бой! Поспорим на высшем уровне.

- Только обязательно нужно собрать всех, - сказал майор Углов. - Но как это сделать? Без приказа кое-кто может не прийти.

- Товарищ полковник, вы каждому пошлите персональное приглашение на чай, - сказал Золотницкий и, вспомнив, как ему приятно было обращение по имени-отчеству, порекомендовал: - Красивый билет отпечатайте, на нем имя-отчество, без фамилии даже [96] лучше, теплее получится. Каждый обязательно придет, получив такое необычное приглашение. Мы ведь - народ любопытный.

- Ну что ж, товарищи, - заключил оживленно Вахрамеев, - решения принимать пока не будем. Попьем чайку с молодыми, послушаем их, вое вместе еще раз подумаем...

- Согласны, - подтвердили члены бюро.

- Кроме такого общего, массового метода, - сказал Ячменев, - мне хочется напомнить членам бюро и об индивидуальной работе. Не знаю, как это назвать: шефство не совсем подходит. Суть дела в том, что старшие коммунисты, мне кажется, должны более внимательно, персонально работать с «трудными» молодыми офицерами. Я, например, могу взять на себя Шатрова.

- Я возьму Берга, - сказал Вахрамеев.

- Мне дайте Савицкого, - попросил Кандыбин.

- Ну а с Ланевым надо заняться полковому инженеру Сапрыкину. Ланев служит в саперном подразделении, это ваш кадр!

- Не отказываюсь и обещаю поработать с ним самым серьезным образом. - Сапрыкин явно смущался при этих словах, он понимал: заниматься воспитанием лейтенанта Ланева ему полагалось давно, без этого напоминания и поручения партбюро.

- Что-то сегодня Зайнуллин молчит, - заметил шутливо Ячменев.

Капитан шутливого тона замполита не поддержал. Ответил серьезно своим глухим баском:

- Я молчу потому, что не сторонник решать дела одними разговорами. Разговоры - дело хорошее. Но, как говорит пословица, воспитывают не только пряниками, но иногда и кнутом.

Майор Вахрамеев, подумав, ответил:

- Мне кажется, товарищ Зайнуллин, в нашей работе кнута было и так больше чем достаточно... Правильно предлагают товарищи Ваганов и Золотницкий - поговорить с людьми нужно по душам.

2

- Матвей Степанович, давайте решим насчет общежития для молодых офицеров. Нельзя больше ждать, - сказал Ячменев Кандыбину на следующий День после заседания партбюро. [97]

- Нет у меня свободной жилплощади. Вы же знаете. Семейные, с детьми сидят без квартир. Семейные - люди определившиеся. А холостяков тоже надо поддержать. Давайте что-нибудь придумаем.

- Ну хорошо, в конце месяца уезжает майор Семенов. У него две комнаты. Коек на восемь можно будет оборудовать.

Ячменев хотел сказать полковнику, что разговор идет не о койках, а о людях, но сдержался.

- Нельзя ждать, Матвей Степанович, общежитие нужно создать сегодня же. Мы ведь решили серьезно заняться молодыми офицерами. Создать им нормальные условия, чтоб можно было жить, а не приходить, как в ночлежку, - переспал и проваливай. Нужно дать комнату на двоих, обставить ее, создать уют.

Полковник насупился. Он только что вернулся со строительства автомобильного парка, там работа остановилась из-за отсутствия шифера. Автомобили стояли на солнце, кабины и кузова уже начали рассыхаться. Надо было что-то срочно придумать для спасения этих новых, недавно полученных машин, а тут Ячменев с общежитием... К тому же полковник не любил, когда на него нажимали.

А Ячменев подумал: «Хмурься не хмурься, я не отступлю».

- Ну где я возьму этот уют? Где деньги? - сердился Кандыбин.

- Найдем. Кровати есть. Столы есть. У нас в штабе штук пять книжных шкафов, только место занимают. КЭЧ потрясем. Я сам этим займусь, только помещение дайте.

- Так нет же его.

- А домик напротив столовой?

- Это для командующего и прочего начальства.

- Начальство не так уж часто приезжает. Домик пустует. А приедет - в гостинице устроим. Разбогатеем - новый отгрохаем, лучше этого. Как было бы хорошо в том домике: и ванная, и веранда, и садик.

- Поселили бы в каждой комнате по два человека...

- А приедет командующий, отдохнуть негде, настроение испортится. Он про гостиницу ничего не скажет, а за беспорядок так даст, что век помнить будешь!

- Он за беспорядки надает, хоть во дворце его посели. [93]

- Ну ладно. Мы так ни к чему не придем. Домик я не дам.

Ячменев пошел на крайность:

- Тогда я сегодня переберусь в городскую гостиницу, а свой дом отдам под общежитие. У меня три комнаты. Семья небольшая, устроимся как-нибудь.

Гнев волной прошел по лицу полковника, но Кандыбин сдержал себя, не вспылил. Стараясь быть спокойным, сказал:

- Вы отлично понимаете, я не могу допустить, чтобы вы ушли в гостиницу. Но и домик командующего я тоже не отдам. Давайте искать другой выход.

Выход нашелся. Бывший начальник связи майор Лыков много раз просил помочь ему переехать в город. Он недавно уволился в запас. Занимал со своей многодетной семьей домик из трех комнат. Ему хотелось перебраться в центр города, поближе к школе, базару, магазинам.

Командир полка и замполит поехали к секретарю райкома. У секретаря больше говорил Ячменев, а Кандыбин сидел для представительства. Ячменев рассказал все подробно, горячо убеждая:

- Неустроенность быта молодых офицеров мешает нормально работать. Надо обязательно им помочь. Не откладывая.

Секретарь - худощавый, высокий туркмен с блестящими залысинами в черных волосах - смотрел на военных и думал: «Военные - народ не надоедливый, они приходят, когда самим невозможно выйти из трудного положения». Выслушав, секретарь райкома сказал:

- Вы знаете, мы тоже испытываем квартирный голод. Но я вам помогу. Я часто встречаю молодых лейтенантов: на одного посмотришь - сердце радуется - подтянутый, вежливый. А иногда с таким столкнешься... Ничего в нем офицерского нет... Договорились.

Идите в райисполком, получайте ордер. Я позвоню.

На следующий день перевезли вещи майора Лыкова в новую квартиру. А его домик в военном городке отвели под общежитие. Ячменев лично занялся оборудованием. Он приходил несколько раз в день, придирчиво наблюдал, как идет ремонт.

В один из дней Ячменев предпринял набег на склады и каптерки. Всюду реквизировал подходящее имущество. Прижимистые старшины и каптенармусы [99] кряхтели. Слух о нашествии замполита летел впереди него. Слух, как всегда, обрастал враньем.

- Усе выметае начисто, - доверительно хрипел на ухо командиру роты пожилой сверхсрочник. - Просто подгоняе машину и грузить!

И уже бежали солдаты с узлами на плечах. Волокли какие-то тяжелые ящики. Уносили вырывающиеся на ветру листы фанеры. Прятали, маскировали, «ховали» старшинское добро.

Ячменев действительно продвигался вперед с грузовым автомобилем. Он брал немногое: только то, что было необходимо. Однако, обнаружив маневр старшин, замполит вскочил в кабину и помчался кружным путем на хозяйственный двор, куда тянулись солдаты с добром.

Этот двор был, как одесские катакомбы: все, что сюда попадало, найти было уже невозможно. Низенькие каптерки с плоскими крышами прилипали одна к другой. Между ними прятались горбатые землянки, они выглядывали из земли подслеповатыми окошечками и честно оберегали доверенные им тайны. Между домиками и землянками были свалены исковерканные кровати, безногие стулья, скамейки, табуретки. Разинув пасти, стояли без дверей шкафы, пирамиды для оружия, тумбочки. Весь этот лабиринт в обиходе назывался «Хозяйственный двор К.ЭЧ» (квартирно-эксплуатационной части), но в действительности он намного превосходил это скромное название. Остряки говорили: если здесь хорошо порыться, то можно найти и атомную бомбу.

Подполковник Ячменев въехал в распахнутые ворота и остановился в сторонке. Он опередил беглецов. Нагруженные солдаты под руководством старшин и каптенармусов только начали прибывать. Они входили во двор, воровато оглядываясь в сторону жилого городка. И как только входили в эти коварные ворота, их тут же встречал Ячменев и приглашал к машине.

- Прошу.

Смущенно улыбаясь, солдаты поглядывали на расстроенных старшин.

- Развязывай! - приказывал замполит.

Из узлов появлялись скатерти, портьеры, новые одеяла, занавески на окна, салфетки на тумбочки, ковровые и льняные дорожки - в общем, все то, что лежит до поры до времени под спудом и вводится в [100] действие перед приездом большого начальства или проверяющих комиссий.

- Вот сознательный народ пошел, - шутил Ячменев, - не успели объявить о создании офицерского общежития, как сразу несут все самое лучшее, да бегом! Молодцы!

Он осматривал «добычу», сортировал, коротко приказывал старшинам:

- Это в машину. Это оставить.

Некоторые сверхсрочники пытались разжалобить Ячменева:

- Товарищ подполковник, то же для ленкомнаты скатерти запасные. Ну как солдату можно без уюта?

- А зачем ты с этим уютом сюда пришел?

- Так отбираете же.

- Раз сюда принес, значит, дело нечисто. Я еще расследование назначу.

Проситель умолкал. Ценности действительно были результатом ненужной экономии, ловкости старшинских рук или заработаны солдатами полка на «левых» работах.

- Прошу сюда! - покрикивал замполит, приглашая вновь прибывающих. Ячменев действовал по всем правилам военного искусства - не отпускал обысканных пленников. В городке о засаде ничего не знали. Хитрые старшины продолжали прибывать.

А те, кого уже потрясли, смирившись, встречали новичков дружным смехом. Через два часа все необходимое было собрано.

Ячменев объявил:

- Отобранное оформить и переписать на хозяйственный взвод. Можете быть свободны.

- Тю! А говорили, усе отбирать будуть. Панику подняли. Стоило бегать! Та вы б сказали, що нужно, мы б сами принесли! - весело сказал тот самый старшина, который шепнул командиру роты: «Усе выметае начисто!»

Ячменев погрозил пальцем:

- Знаю вашего брата!

Общежитие получилось хорошее. Первым в нем поселился Шатров. Ему негде было жить. Частной комнаты он не нашел, да настойчиво и не искал, зная, что готовят жилье для холостяков. Жил это время в гостинице, иногда оставался ночевать в роте. Солдаты взвода поглядывали на лейтенанта с любопытством: «Что [101] случилось? То на работу не всегда приходил, а то вдруг даже на ночь остается!»

Когда комнаты общежития были приведены в порядок, Ячменев подъехал к расположению четвертой роты на машине. Вызвал Шатрова, улыбаясь, сказал:

- Где твои вещички? Грузи.

Лейтенант вынес чемодан.

- Все?

- Да.

- Не густо. Поехали.

Вместе выбрали удобный угол. Каждая комната была подготовлена на двоих. Кровати покрашены под слоновую кость, постельное белье новое, шелестящее. Стол накрыт скатертью. Книжный шкаф блестит вымытыми стеклами, у кроватей ковровые дорожки. Светло, чисто, пахнет свежей побелкой.

- Как? - спросил Ячменев.

- Жить можно! - с шутливой бодростью ответил Шатров.

- Подбери себе хорошего соседа. У нас есть отличные ребята. Вот, например, лейтенант Антадзе. Ты знаешь, что он служил в нашем полку солдатом? Когда призвали на срочную службу, ни одного слова по-русски не знал. За три года изучил язык. Поступил в военное училище, окончил его и попросился в родной полк. Вот какой парень! Ни пустыни, ни трудностей не испугался, так и сказал при распределении: «Из меня в этом полку сделали неплохого солдата, надеюсь, помогут стать и хорошим офицером». Присмотрись к нему. Он, хоть и молодой, жизнь прошел нелегкую. У него в один день отец и мать погибли при автомобильной аварии. Остался четырехлетним. Рос у дедушки. Потом работал в шахте. Учился в институте. В общем, человек интересный, крепкий. Или лейтенант Ваганов, тоже личность колоритная, бывший детдомовец, прошел огни и воды, а сейчас командир подразделения разведки, штангист-перворазрядник.

Общежитие заселялось быстро. В первый день все места были заняты. В комнате с Шатровым поселился Антадзе. В компании холостяков его считали человеком недалеким. «Плебей, рабочая лошадка», - говорил о нем Берг. А сейчас, после того, что рассказал замполит, Шатров с особым любопытством начал присматриваться к своему соседу. [102]

- Здравствуй, кацо! Послушай, Алеша, давай пуд соли купим, - весело сказал, входя в комнату, Антадзе.

- Зачем?

- Съедим по-быстрому, хорошо узнаем друг друга.

После суда над Шатровым «капелла» распалась. Шатров с Бергом не разговаривал. Савицкий и Ланев тоже как-то охладели к Бергу, но и с ними Алексей старался не встречаться. Общежитие было очень кстати, «мушкетеров» самих втайне давно уже тяготила совместная взбалмошная, нечистоплотная жизнь. Здесь они поселились в разных комнатах.

Берг в общежитие не переехал. Он остался на прежней квартире. Это обрадовало его бывших друзей - без него они чувствовали себя свободнее, непринужденнее. Но командование было недовольно решением Берга. Оно хотело собрать всю молодежь в одном месте не только, чтобы она была на глазах, но и чтобы постоянно заботиться о ее быте.

Вахрамеев беседовал с Бергом, настаивал на переезде в общежитие.

- Я на днях женюсь, - заявил Берг.

«Пусть женится, - подумал секретарь партбюро. - Это многих остепеняло».

Берг, конечно, жениться не собирался, это был лишь предлог, чтобы не переезжать в общежитие. Его тоже тяготила близость бывших партнеров. Он хотел остаться один. Ходил по городку теперь тоже один. Смотрел на всех вызывающе. Вечера проводил в компании гражданских танцплощадочных завсегдатаев.

Савицкий поселился с лейтенантом Анастасьевым. Анастасьев натащил в комнату кипы журналов. Он читал военные журналы, извлекая из них немало полезного и нового. Иногда он забирался в дебри пока еще не столь нужной ему стратегии и, запутавшись, надоедал потом лекторам бесконечными вопросами. Это пристрастие стало даже традиционной шуткой. После окончания любой лекции, когда лектор спрашивал: «Есть ли вопросы?», из задних рядов кто-нибудь обязательно отвечал под общий смех: «Есть, у лейтенанта Анастасьева!»

Савицкий журналами не увлекался, он прикрепил к стене над кроватью портреты двух хорошеньких девочек, вырезанные из «Экрана». Кто они, Игорь не знал, просто понравились, взял и повесил. [103]

А вот Ланев никак не мог жить без покровителя. Видимо, не окрепло собственное «я». Он обязательно должен был при ком-то состоять, подчиняться кому-то сильному.

Ланев сунулся было в комнату Ваганова. Но Захар оглушительно рявкнул:

- Куда?

Гриша Ланев обомлел, пролепетав:

- Так ведь все места заняты. Одно это осталось.

- Ну ладно, черт с тобой. Селись. Только предупреждаю, будешь в комнате курить, вышвырну. Припрешься пьяным и станешь безобразничать - р-р-рас-плющу!

Ваганов так пророкотал последнее слово, что стекла задрожали. Ланев мягко прокрался к свободной кровати. Быстро и без шума разложил вещи в тумбочке. Сел на койку и уставился преданными глазами на Ваганова.

На Ваганова действительно стоило посмотреть. Широченный в плечах, тонкий в талии. Голова массивная, круглая, острижена под машинку, только над крутым лбом крошечный чубчик - называется коротко и броско - «бокс». Шея у Захара была такой же примерно толщины, как талия у Ланева. Лицо мясистое - полное отсутствие резких линий, глаза серые, навыкате, губы негритянские - большие и вывернутые. Он смотрел на Ланева угрожающе-весело.

Ланев с первых же минут почувствовал в Захаре Ваганове человека, которому он готов подчиняться безоговорочно.

3

Лейтенант Шатров начал работать по-настоящему. Это он сам так считал. Приходил в роту рано, к подъему, занятия проводил точно по расписанию, присутствовал на вечерних мероприятиях, предусмотренных распорядком дня.

Он стал требовательным до скрупулезности. Неисполнительность, лень, медлительность некоторых солдат бесили его. Шатров ругал нерадивых, свирепо лепил им взыскания на полную катушку. Алексей из кожи лез, объяснял, как ему казалось, все предельно ясно, разжевывал, только глотай. А они не понимали, не усваивали. Лейтенант думал, что люди притворяются, издеваются над ним. [104]

- Ну чего же тут непонятного? - со злостью спрашивал Шатров.

На огневой подготовке хватал сам автомат и, дрожа от возмущения, показывал взаимодействие частей автомата при выстреле:

- Газы давят на поршень, поршень отводит пружину, автомат снова взведен, нажмешь спусковой крючок, а при автоматической стрельбе он уже нажат, - и пружина посылает затвор вперед, боевые упоры входят в пазы, ударник бьет в капсюль - происходит выстрел. Понятно?

- Понятно, - хмуро гудел солдат, а Шатрову казалось, ничего он не понял, сказал просто так, чтобы от него отстали.

Особенно злил Алексея рядовой Колено. Этот огромный, сделанный будто из ветоши парень был от природы медлителен. Он постоянно искал возможность полежать, и горизонтальное положение было для него самое желанное. Он выработал правило: занятия есть занятия, от них никуда не денешься, а вот после занятий поменьше попадайся на глаза начальству - и будешь жить спокойно. Колено постоянно искали. Он каждый день исчезал. Находили его всегда спящим или полеживающим в самых неожиданных местах: в клубе, на борцовских матах, на крыше умывальни, в кузове неисправной машины. Однажды его обнаружили в траве, у забора, на одном из охраняемых постов. Уж тут он выспался всласть: никто не беспокоил.

- Вас же могли застрелить, - возмущался Шатров.

- Не... Часовой ушел на другой край, когда я заполз.

- А если бы обнаружил?

- Ну-к что. Обнаружил бы - увидел: то я, Колено. Прогнал бы, да и все.

- Трое суток.

- Есть!

Капитан Зайнуллин, заметив изменения в поведении Шатрова, стал к нему внимательно приглядываться. У Зайнуллина вообще был такой стиль работы. Он приглядывался к человеку со всех сторон. Ходил мимо, вроде бы внимания не обращал, а сам постоянно держал в поле зрения интересующего его человека. Через подчиненных офицеров или сержантов ставил того, за кем наблюдал, в различные условия и опять смотрел, смотрел со стороны. [105]

- Пошлите рядового Никитина на кухню мыть посуду, - говорил он, к примеру, старшине. - Лейтенанту Анастасьеву скажите, что я просил его зайти в канцелярию в пятнадцать двадцать.

Потом Зайнуллин побывает в посудомойке. Он не будет смотреть, как работает Никитин, появится будто случайно, по какому-то делу. Но одного взгляда капитана достаточно для того, чтобы сделать заключение еще о какой-то черточке в характере солдата Никитина. В пятнадцать ноль-ноль капитан непременно будет в канцелярии роты, и, если лейтенант Анастасьев придет в пятнадцать пятнадцать, он напомнит ему, что вызывал на пятнадцать двадцать, и попросит прийти через пять минут, так как сейчас занят. Если же вызванный придет на две-три минуты позже, Зайнуллин строго отчитает его, да еще расскажет пример, к чему может привести опоздание на одну минуту.

Некоторые офицеры считали это странностями. Но он не очень-то прислушивался к посторонним мнениям, упорно проводил свою линию.

Изучив человека всесторонне, он брал его мертвой, бульдожьей хваткой за слабое место, и уж потом, как бы тот ни крутился, у Зайнуллина не вывернешься!

- Ничего, еще спасибо скажет, - успокаивал Зайнуллин замкомбата по политчасти капитана Дыночкина, когда тот тревожился по поводу очередного зайнуллинского зажима.

И многие действительно благодарили капитана за суровую школу. Солдаты в его роте были крепкие, немногословные, серьезные, как сам Зайнуллин.

Бывали у капитана и неудачи. Вот с Шатровым, например, зайнуллинский метод не сработал.

Потерпев неудачу, Зайнуллин, однако, не отступил навсегда. Приметив изменения в работе Шатрова, ротный насторожился.

Капитан слышал, как Шатров ругал рядового Колено. Он не вмешался в действия лейтенанта. Но когда Колено отправили на гауптвахту, Зайнуллин вызвал Шатрова в канцелярию.

- Не так надо, - угрюмо сказал капитан, привычно глядя на свои руки, положенные на стол. - Люди могут озлобиться.

Шатров не верил своим ушам - Зайнуллин, который, не считаясь ни с кем и ни с чем, давил, гнул и ломал, вдруг опасается озлобления! «Тебе все не [106] так - думал Алексей Шатров, - все, что я делаю, обязательно будет не так».

- Нужно сначала хорошо понять человека. Найти причину нарушений, а потом рубить. Что вы знаете о Колено? Докладывайте!

- Служит второй год. Разгильдяй и сачок, - начал Шатров и осекся - говорить было нечего.

- Не густо. Даже то, что положено по уставу, не знаете о человеке. Где призывался? Что делал на гражданке?.. Не знаете. Слушайте. Колено, конечно, сачок закоренелый! Он жил до призыва в недружной семье. Родители разошлись, когда ему было шестнадцать лет. Он не стал жить ни с матерью, ни с отцом. В шестнадцать лет был здоровенным парнем, стал работать. В хороший коллектив не попал. Угодил к шабашникам. Бродил с ними из села в село, деньги за лето набирал не малые, а зимой на печке полеживал, спал как медведь в берлоге. Вот и обленился от жизни такой. Одичал. Ни газет не читал, ни радио не слушал, что на свете происходило, не знал. И сейчас у него мечта: вернуться туда же. Гауптвахтой дело здесь не поправишь. Такой человек труднее пьяницы, дебошира и хулигана. Работать с ним нужно постоянно и упорно. Следует ежедневно разъяснять ему, что происходит в стране, что на свете творится. Короче, надо добиться, чтобы он понял, зачем нужна армия, почему нужно служить вообще и служить честно каждому. Я давал советы командиру отделения, групкомсоргу вашего взвода и сержанту Ниязбекову. Они делают все возможное. А вы, если у вас появился вкус к работе, тоже подходите к Колено не наскоком, а с расчетом на длительность дела. И не горячитесь понапрасну. А наказали вы его, в сущности, правильно: нечего лезть сдуру на пост! Но все обстоит, как видите, гораздо сложнее.

Шатров ушел от командира роты в некоторой растерянности. Его поразил не столько рассказ о Колено, сколько сам Зайнуллин. Прежде он представлялся прямолинейным, грубым и недалеким солдафоном, который не считается ни с усталостью людей, ни с их настроением, ни с какими-либо переживаниями и знает в службе одно - «давай-давай!» и «не рассуждать!».

Сегодня с Шатровым разговаривал другой Зайнуллин: умный, осторожный, гибкий. Конечно, он так не за последнее время изменился... Видимо, Алексею [107] только теперь приоткрылась еще частица характера этого человека.

В работе с рядовым Колено лейтенанту очень помогли советы командира роты.

В беседах с Колено Шатров прежде всего старался заинтересовать солдата рассказами о многогранности жизни, обширности земных просторов, о природе. Колено воспринимал беседы командира довольно живо, с явным интересом, часто рассказ лейтенанта был для него настоящим открытием.

- Скажи, пожалуйста! Ну ежели в том пароходе десять этажей, почему ж они в воду не уходят?

- Не на земле ведь стоят, - рассуждал он, когда Шатров по какому-то поводу рассказал о Черном море и дизель-электроходе «Россия».

Шатров втайне уже торжествовал победу. Оказывается, можно и без скучного пережевывания прописных истин пробудить в человеке интерес. Колено заметно активизировался на занятиях, стал более внимательным.

Но однажды, придя в солдатскую чайную за сигаретами, Шатров случайно услышал такие слова, что у него уши загорелись от стыда.

Колено сидел с товарищами за столиком. Перед ними стояла раскрытая банка рыбных консервов, лежали кубики плавленого сыра в металлической бумаге и пачка печенья в цветистой обертке. Колено рассуждал:

- Жизнь, она что? Она интересная! Вот отслужу я в армии и подамся сначала, скажем, на... - Колено прочитал этикетку на консервах и добавил: - На Курилы. Поступлю на рыбозавод. Поем икры, крабов всяких. А потом перееду... вот устроюсь хотя бы на Ставропольский молочный комбинат, - солдат показал пальцем на этикетку сыра. - Молочка попью, сливками побалуюсь, сырку пожую. Ну а после можно и в Ригу... - Колено щелкнул по красивой пачке печенья. - На комбинат «Лайма», шоколаду отведаю, конфеточкой закушу!

Солдаты смеялись:

- Ну и Колено, до чего додумался!

- Не смейтесь, взаправду поеду. Мне ведь больших должностей не надо. Я чернорабочим. Чернорабочие везде требуются. [108]

4

В субботу на чай прибыли все молодые офицеры. Пришел и Шатров. У него, как и у других, был пригласительный билет, напечатанный на хорошей глянцевой бумаге: «Уважаемый Алексей Иванович, приглашаю Вас на чашку чаю. Приходите в субботу к 7 часам вечера в читальный зал библиотеки. М. Кандыбин».

Алексею никогда не доводилось бывать на подобного рода «чаях», он не слышал, чтобы такое устраивали где-либо в других частях. Если бы не этот необычный билет, Шатров не пошел бы. Ему после всего случившегося было тяжело появляться на людях. Но неожиданно теплое «Уважаемый Алексей Иванович» так брало за душу!..

Прежде чем войти, Шатров отодвинул портьеру и заглянул в зал. Ярко-белая скатерть сияла на огромном, овальной формы, столе, сверкали подстаканники, пестрели конфеты, печенье.

«Интересно, - подумал Шатров, - это неспроста, тут какая-то скрыта затея. И стол! Хм... За круглым столом...»

Шатров, конечно, не знал, что овальный стол - без разделения на руководителей и аудиторию сделан по предложению Ваганова. Белую, тщательно отутюженную скатерть принес из дому Ячменев. Он вчера весь вечер надоедал Клавдии Сергеевне, которая и без него знала, что нужно делать:

- Ты накрахмаль ее, Клаша. Скатерть обязательно должна хрустеть. И чтоб ни единой складочки.

Красивые восточные чайники для заварки собрали в домах, где жили семейные офицеры. Около каждого стакана лежал небольшой блокнотик. На окнах висели легкие занавески салатного цвета. Пол вымыли, в комнате было прохладно. Даже люстру под потолком тщательно протерли и надраили до лунного сияния.

Лейтенанты входили в зал несмело, но глаза их поблескивали любопытством. Ваганов, Ланев и Савицкий появились в зале одновременно.

- Ух ты! - восхищенно воскликнул Гриша Ланев. - Хоть совещание министров иностранных дел проводи! - И, обращаясь к Савицкому, добавил: - Посмотри, под столом коньяку нет?

Ваганов повел бровью, и Ланев виновато [109] улыбнулся:

- Я в смысле к чаю. Дипломаты всегда пьют чай с коньяком или с лимоном.

- Бывал на приемах? - спросил Ваганов.

- Нет. Об этом все знают. Так принято. Сидят, ложечками помешивают, улыбаются, говорят приятные вещи - пардон, мерси, и каждый гнет свою линию, аж кости под фраком трещат. Без коньяка в таком напряжении никак нельзя. Коньяк тонус поддерживает.

Ваганов усмехнулся:

- Оригинал ты, Гриша.

Ланев теперь не отставал от Захара ни на шаг. Он даже не взглянул в сторону своего прежнего владыки - Берга, который тоже пришел на чай и беседовал сейчас с офицерами у окна, как обычно независимо задирая голову.

Полковник Кандыбин, замполит Ячменев и майор Вахрамеев пришли торжественные, до глянца выбритые, надушенные.

- Садитесь, товарищи офицеры! - пригласил Кандыбин. - Принесите, пожалуйста, чайку.

Появились горячие, фыркающие паром большие солдатские чайники. Ячменев тихо сказал:

- Надо бы самовары зеркальные.

- Разбогатеем - заведем, - отозвался Кандыбин.

Ланев потянулся к уху Ваганова, зашептал:

- Я видел в одном американском фильме, как русские офицеры водку из самоваров дуют...

Ваганов с уничтожающим сожалением посмотрел на Ланева:

- Кто про что, а коза все про капусту.

Заваркой занимался Ячменев. Он ополоснул чайнички горячей водой, пояснил:

- Чтобы нагрелись.

Потом насыпал сухой чай, залил его кипятком. Подождав немного, отлил полстакана густой, как йод, заварки и, приподняв крышку, вылил ее обратно в чайник.

- Не могу объяснить смысл происходящего при этой операции, но знаю точно, после того как вернешь заварку в чайник, она приобретает особый вкус и аромат.

Ячменев, продолжая возиться с чайником, рассказывал:

- Приехал один иностранный журналист в Туркмению. [110] Ну туркмены его, конечно, на обеде и чайком угостили. Увидел иностранец, как заварку в пиалу налили и, покрутив, опять в чайник опрокинули, - очень поразился. Возвратясь в свою страну, корреспондент всем рассказывал: в Туркмении так мало воды, что даже воду, которой моют посуду, не выплескивают, а пьют...

Все рассмеялись.

Когда чай был разлит, заговорил Кандыбин:

- Так вот, друзья, не кажется ли вам, что любой из вас пытается открыть Америку заново?

Такая постановка вопроса сразу же заинтересовала офицеров. А Кандыбин стал развивать эту мысль:

- Каждый молодой офицер проделывает тот же путь, которым в свое время шли к зрелости мы. Спотыкаясь о те же кочки, повторяя порой те же ошибки, вы набираетесь опыта и лет через пять наконец становитесь настоящими офицерами. А нельзя ли ускорить этот процесс? Зачем ждать так долго? Воспользуйтесь нашим опытом. Мы, не таясь, все вам передадим с превеликим удовольствием. Берите! Освойте и двигайтесь дальше. Как наше поколение оказалось по своей подготовке грамотнее командиров периода гражданской войны, так и вы должны быть на две головы выше нас.

Готовясь к сегодняшнему разговору, командир полка вспомнил свои размышления, беседы с Ячменевым и рекомендации партбюро, касающиеся молодых офицеров.

- Я вспоминаю себя. Окончил училище. Экзамены сдал прилично. Казалось, все знаю. Думал: приеду в полк, скомандую - взвод туда, взвод сюда, и готово... Но когда стал я первый раз перед строем взвода, когда посмотрел на подчиненных, что-то задрожало в груди, ослабли поджилки в коленях. Страшно сделалось, вдруг подам команду, а голос сорвется на петушиную фистулу. Бывало у вас такое ощущение?

- Было, товарищ полковник! - весело ответили с разных сторон.

- Ну а задумывались вы, отчего это происходит?

- Уверенности нет. Не привыкли к офицерскому званию, - сказал Золотницкий.

- Фитилей от начальства еще не получали. Когда вставят, злей будешь, - сказал Ланев. [111]

Многие засмеялись.

- А по-моему, дело вот в чем, - продолжал командир полка. - Кроме звания и должности, нужно еще и такое качество, которое называется официальным, строгим словом - авторитет. Бывает в жизни так - одного слушаются с первого слова, за ним люди готовы идти куда угодно, а другого не уважают, подчиняются только потому, что дисциплина велит. Значит, у одного есть авторитет, а у другого нет. Что же делать - угождать подчиненным, быть добрым дядей, чтобы тебя любили?

- Угождать нельзя, - сказал Ваганов, - это поведет к панибратству.

- Но и прислушиваться к настроению людей тоже нужно, - быстро вставил Анастасьев и покраснел, потому что все посмотрели в его сторону.

- Для того чтобы дать исчерпывающий ответ, я расскажу вам о моем первом командире взвода, - предложил Кандыбин. - Вы послушайте и постарайтесь сделать вывод сами. Поступил я в училище. Служба казалась интересной. Но прошло два-три месяца, юношеское любопытство насытилось. Начались повторения, одни и те же строевые приемы, марш-броски, физзарядки. Жизнь сделалась скучной, однообразной... Я да и другие курсанты загрустили. Трудности давали себя чувствовать все больше и больше.

А наш командир как будто этого и не замечал, с каждым днем становился все придирчивее. Его фамилия была Кобец, а мы прозвали его Кобчик. Он ни в чем не давал спуску. Бывало, на занятиях по тактике целый день окапывание, перебежки, атаки; жара, пыль, обмундирование пропиталось потом. Построимся для возвращения домой, а Кобчик прижимает: «Вяло оружие взяли на плечо! Повторим!» «Ну зачем здесь четкость ружейного приема? Будет строевая, тогда и требуй!» - думал я. А он так во всем. Гнет свое и будто не замечает, что мы живые люди, а не автоматы.

Трудно складывались наши отношения с командиром. Порой казалось, предел нашей покорности наступил, вот-вот порвется последняя нить и кто-нибудь откажется повиноваться. Если бы в это время спросили, пользуется ли наш командир авторитетом, ответ был бы отрицательный. Скажу прямо, недолюбливали мы лейтенанта. И все же окончательно невзлюбить [112] не могли. Недоставало чего-то для этого. Чего именно, я понял гораздо позже. Дело оказалось вот в чем. Все, что требовал от нас Кобец, не выходило за рамки положенного. И сам он эти требования соблюдал образцово. Ну как на него обижаться, если он выйдет к спортивному снаряду и работает безукоризненно?! На занятиях по рукопашному бою залюбуешься его ловкостью. На марш-броске всегда впереди, и нет на лице признаков усталости. Посмотришь на него, внешний вид блестящий - красавец наш Кобчик, да и только! На плакате картинка выглядит хуже. Вот если бы он был чуточку помягче... Причем каждому из нас казалось, что именно к нему Кобеи особенно придирчив.

Требовательность нашего лейтенанта скоро принесла плоды: взвод стал лучшим в училище, мы уверенно сдавали экзамены и зачеты. К нам все относились с уважением. Взводу выделили лучший ряд в клубе. Курсанты из других подразделений, которые прежде над нами подтрунивали: «Дает вам Кобчик жизни!», теперь смотрели с завистью. Они стали понимать, что Кобец делает из нас настоящих командиров.

Наряду с требовательностью лейтенант очень ревностно заботился о нас. Выяснилось, что он знал о каждом абсолютно все. Попадешь иногда на «душеспасительную» беседу и просто поражаешься, откуда ему известны имена родителей, чем ты увлекался в школе, с какой девушкой дружишь, какие читаешь книги.

Когда мы повзрослели - а в армии это происходит не за годы, а за месяцы, - стали присматриваться к стилю работы командира взвода. И тут обнаружилось, что у него строгая система и пунктуальность в работе. Он каждый день очень тщательно готовился к занятиям. Он любил свою профессию. Он любил нас. Ну как не уважать такого офицера!

На втором курсе, когда все мы поняли, какой замечательный у нас командир, служба шла настолько ритмично, что лейтенанту почти не приходилось повышать тон. Мы выполняли все его требования безоговорочно, старались делать все быстро и сноровисто. Огорчить командира взвода какой-нибудь оплошностью считалось теперь предосудительным. Если такое случалось, виновник сам глубоко переживал и от товарищей влетало. [113] Вот если бы теперь спросили, пользуется ли авторитетом наш командир, то каждый, не задумываясь, ответил бы: да-да, и неограниченным! Достаточно было одного его слова, и любой из нас пошел бы, как говорится, в огонь и в воду.

Я не хочу идеализировать того командира. Может быть, у него были, как у каждого, свои недостатки. Но мы их никогда не видели. Для меня он остался на всю жизнь образцом.

И вот когда я заволновался, впервые встав перед строем подчиненных, я вспомнил лейтенанта. Тогда я полностью осознал, как мне повезло, что попал к такому командиру.

Всю жизнь с благодарностью я вспоминаю его! Признаюсь вам, товарищи офицеры, даже став полковником, я стараюсь работать, как Кобец. Его стиль очень полезно было бы и вам перенять...

Откровенность командира полка как-то сразу всех сблизила. Лейтенанты смотрели на полковника очень дружелюбно. Полковник говорил о лейтенанте Кобеце, а молодые офицеры видели перед собой Кандыбина. Кое-кто только сейчас стал понимать его и прощал теперь в душе пожилому офицеру его крутость.

Ланева рассказ полковника очень растрогал: Гриша был человек настроения.

- Закурить бы, - несмело простонал Ланев, томимый нахлынувшими чувствами.

- Курите, пожалуйста, - разрешил командир полка, - и вообще, будьте как дома. Отдыхайте.

Лейтенанты защелкали портсигарами, зачиркали спичками. С удовольствием задымили.

Подполковник Ячменев внимательно наблюдал за лицами офицеров. Ему хотелось втянуть в разговор всех присутствующих, вызвать их на спор. Ячменев умышленно дискуссионно поставил вопрос:

- А почему командиру необходим авторитет? Может быть, можно без него? Какая разница, любят тебя или нет. Требуй, что написано в уставах, и баста!

Лейтенанты зашумели:

- Без авторитета нельзя.

- Без авторитета нет командира!

Ячменев улыбался:

- А все же в чем главный смысл?..

Никто не мог сказать точно, в чем этот смысл, и Ячменев ответил [114] сам:

- Главное в том, что авторитет офицера - широкое понятие. Это очень узко - «любят - не любят», «приятно - неприятно»... Авторитет офицера способствует укреплению дисциплины, повышению качества боевой и политической подготовки.

- Товарищ полковник, - обратился к Кандыбину Антадзе, - большинство наших офицеров имеет авторитет, но почему-то он у всех разный.

Кандыбин отпил чаю, подумал. Он иногда делал такие затяжные паузы с целью привлечь внимание. Молодые офицеры расшумелись, говорили между собой, что-то доказывали и опровергали, разделившись на группы. Когда наступила тишина, полковник ответил:

- Сила авторитета зависит, по-моему, прежде всего от знаний, от порядочности, от личной честности и нравственной чистоты. Это создает нормальный, здоровый авторитет. Однако как в любом, так и в этом вопросе встречаются отклонения. Вы слышали выражения «ложный авторитет», «дешевый авторитет»?..

- Слышали.

- Некоторые офицеры не в состоянии завоевать уважение делом и начинают заигрывать с подчиненными. Ищут путь к душе солдата шуточками, прибауточками, анекдотиками, крепким словом. Порой шутка, конечно, нужна, она бодрит людей в трудную минуту... Но шутовство, неуместное зубоскальство свидетельствуют о несерьезности и легкомыслии.

- А бывают еще и такие командиры, в наши дни их немного, но все же встречаются иногда, - подхватил Ячменев, - взгляд исподлобья, угрюмая маска вместо лица, а если случается заговорить, то такие не говорят, а изрекают!

Офицеры весело посматривали в сторону Кандыбина. «Не намек ли это? Как полковник будет реагировать?» Но командир слушал серьезно и внимательно. Молодежь успокоилась. Кандыбин при всей своей крутости все же был далек от солдафонства. Сегодня все особенно хорошо это поняли.

Время пролетело незаметно. Проговорили больше двух часов.

- Ну что вы скажете насчет сегодняшнего чая? - спросил в заключение Ячменев.

- Хорошее дело. Почаще надо так собираться.

- Вот и мы с командиром так думаем. Давайте [115] будем сегодняшний день считать началом работы, скажем условно, «Общества молодых офицеров». Главная цель этого общества - дать молодому офицеру побольше практических навыков в работе и устройстве личной жизни. Согласны?

- Согласны!

- У каждого солидного общества должен быть руководитель или наставник, называйте как хотите, - весело сказал Вахрамеев. - Этим наставником должен стать самый опытный и примерный офицер.

- Таким офицером в нашем полку, мне кажется...

Вахрамеев умышленно остановился, а Ваганов пробасил:

- Командир полка!

Офицеры зааплодировали. Полковник встал. Лейтенанты забили в ладоши еще громче.

- Что ж, Матвей Степанович, - сказал Вахрамеев, - надеюсь, вы не откажете молодым офицерам и займете этот почетный пост?

Полковника, видно, очень тронуло внимание офицеров.

- Спасибо вам, товарищи, за большую честь, которую вы мне оказываете, - сказал растроганно он.

Идя на сегодняшний чай, Кандыбин не подозревал, что ему предстоит пережить такие минуты. Не баловала его жизнь лаской.

- Я бы очень хотел, чтобы все наши встречи были искренни и непринужденны. Не стану вам навязывать темы для разговоров, выбирайте сами. Намечайте, что вас интересует. Я все сделаю, чтобы организовать и подготовить нужную вам беседу.

- Хорошо бы послушать лучшего командира взвода в полку, - предложил Анастасьев, - это и по масштабам к нам ближе.

- Командир взвода, поди, тоже еще Америку не открыл, - возразил Ваганов. - Нужно послушать лучшего офицера нашего полка.

- Кстати, - вмешался Ячменев, - кого вы считаете в полку офицером, достойным подражания?

- Майора Чернова.

- Майора Углова.

- Капитана Зайнуллина.

- Во, правильно, Зайнуллин - самый интересный командир, и рота у него передовая!

Все сошлись на кандидатуре Зайнуллина.

- Я передам капитану Зайнуллину ваше приглашение, - согласился [116] полковник. - А теперь еще по чашке свежего чайку и на этом закончим, а то вы на танцы и в кино опоздаете. Между прочим, блокноты эти для вас, делайте заметки.

- А вот этот гроссбух, - добавил Вахрамеев, - будет вашим дневником. Дневник «Общества молодых офицеров». Сюда предлагаю записывать содержание очередной беседы, кто чем отличался - и хорошее, и плохое. Осенью к нам приедут новые молодые офицеры, пусть почитают. Для них это будет хорошей помощью с первых же шагов. Я предлагаю постоянного секретаря не выбирать. Записи поручим делать каждому по очереди. Секретарь должен к очередному заседанию в течение недели накапливать материал и в живой форме сообщить его всем членам общества перед началом заседания. Кого назначим первым?

- Ваганова!

- Анастасьева!

Каждый выкрикивал чужую фамилию, лишь бы не попасть самому.

- Правильно, Настю, он парень писучий.

Офицеры расходились после беседы неторопливо. Кое-кто тут же засел играть в шахматы. Анастасьев удалился с «гроссбухом» в канцелярию делать записи по свежим впечатлениям. Ваганов стоял в раздумье - куда податься? Ланев ждал его решения. Видя затруднения нового друга, он сказал:

- Ушлый мужик Ячменев. Именно в субботу все организовал. Ну как после такого душеспасительного толковища пойти выпить? Не пойдешь. Идейность не позволит.

- Ну-ну, я тебе дам «толковище»!.. В кино двинем, - сказал Захар.

- Может быть, хоть по кружке пивка? - несмело предложил Ланев.

- Я чаем налился по самый галстук.

- Ну и хитер замполит. Чаек, сахарок, а для пива места не оставил!

- Так я в кино, - сказал Ваганов.

- О чем разговор, согласен! - тут же откликнулся Ланев.

- А по кружке пива мы все же тяпнем, - вдруг весело заявил Захар.

Ланев даже покраснел от избытка переполнивших [117] его чувств. Вот это человек! Сила! Он зашагал рядом со своим кумиром, гордый близостью к этому могучему, всеми уважаемому человеку. Гриша сиял от удовольствия, что-то принялся рассказывать веселое. Захар иногда оглушительно рокотал над его шутками.

...Берг за время беседы не сказал ни слова, не задал ни одного вопроса. Порой ему хотелось ввернуть что-нибудь колкое и поставить начальство в тупик. Удивить всех своей смелостью и остроумием. Но Берг был не дурак, он понимал настроение окружающих. Сейчас только сунься с неуместной хохмой - могут выгнать. К тому же Берга очень поразила заинтересованность молодых офицеров.

Шатров слушал всех говоривших очень внимательно, пытаясь понять и осмыслить главное. Сейчас, после разрыва с «капеллой», он трудился старательно, но чувствовал - дело не идет! Порой его охватывала неуверенность. Он нервничал, злился, не мог понять, почему работа не клеится. Сегодняшняя беседа вроде кое-что прояснила, она будто была специально для него организована. Алексей даже заподозрил, уж не очередной ли это воспитательный прием Ячменева. «Нет, из-за моей персоны всех собирать не стали бы. Общество задумано помимо меня. Гораздо шире. Но как, черт возьми, это удачно совпало с моими затруднениями! Значит, вся загвоздка в авторитете».

Кандыбин и Ячменев возвращались домой усталые и довольные.

- Хорошее дело начали, - сказал полковник. - Я после сегодняшнего разговора сам как-то более молодым себя чувствую. Работа с молодыми на многих повлияет благотворно. Возьмите хотя бы Зайнуллина. Он человек своеобразный, коряжистый. А после общения с молодыми непременно подшлифуется...

- Кстати, как же быть с Зайнуллиным? Это такой кремень, говорить он не любит, может наотрез отказаться. И ничем его не сдвинешь, - озабоченно сказал Кандыбин.

- Что касается подготовки его выступления, то я сяду с ним вместе и помогу отобрать самое существенное [118] и полезное. А приглашение передайте вы. Вам он не откажет. Да еще если вы сделаете это умело... Стихия Зайнуллина - черновая кропотливая работа. В торжественной и парадной обстановке он теряется и становится беспомощным.

5

Вечер наступал, как всегда в пустыне, поздно. По часам уже скоро ночь, а небо все еще пылало ярким светом. Красное солнце лежало неподалеку на барханах.

Алексей шел в столовую ужинать. Из двери магазина навстречу вдруг шагнул Ячменев. Он держал в охапку множество покупок. Подполковник резко остановился, чтобы не столкнуться с Шатровым, отчего верхний пакет, кувыркнувшись, шлепнулся на тротуар. Лейтенант поднял пакет и посмотрел на руки Ячменева. Положить было некуда.

- Ну что ж, неси, нам по пути, - весело сказал Ячменев.

Шатров улыбнулся:

- Пожалуйста.

Когда подошли к дому, подполковник пригласил:

- Заходи.

Алексей зашел. Их встретила жена Ячменева, такая же маленькая, кругленькая, беловолосая. «Правду говорят, что муж и жена со временем становятся похожи друг на друга», - отметил лейтенант.

- Фима, ты с гостем? Почему не предупредил?

Ячменев взглянул на Алексея, чуть прищурился: как, мол, согласен быть гостем?

- Я не гость. Я попутчик, - заторопился лейтенант и подал хозяйке пакет. «Фима, - думал Алексей, - это она его так уменьшительно зовет от Афиногена. Интересно, деревенского имени стесняется или с молодости у них так осталось?»

- Почему не гость, - возразил Ячменев, - раз вошел в дом, значит, гость. Проходи. Знакомься, это моя жена, Клавдия Сергеевна.

Лицо у жены Ячменева было простое, белобровое, с Добрыми карими глазами. Ей было уже за сорок. Чистенькая и опрятная, она будто излучала спокойствие. В прихожей крашеный пол поблескивал прохладным глянцем. Половичок, аккуратно подшитый по краям, был слегка влажным, чтоб лучше собирал пыль. [119]

- Эх!.. Давно не бывал Шатров в семейных домах. Ему захотелось остаться хоть ненадолго в этом чистом, ухоженном доме.

Ячменев передал жене покупки и легонько подтолкнул Шатрова:

- Проходи!

В комнате тоже чисто, светло и просторно. Ничего лишнего. Ковер на полу, полированный стол, четыре стула, книжный шкаф, маленький сервант с «парадной» посудой.

Все просто и с хорошим вкусом. Да... А в компании «мушкетеров» замполита считали человеком деревенским, недалеким.

- Клаша, неси нам закуски. Сейчас мы с лейтенантом чайку с огурчиками откушаем.

Шатров взглянул на подполковника.

- Что смотришь? - улыбнулся тот. - Ты думаешь, замполиты только нотации читают. Нет, брат, они и водку пьют! Это никому не возбраняется, все дело в норме. Тем более сегодня суббота.

На столе появились сияющая посуда, салфетки, закуски. Особенно поразили Алексея маринованные грибы - в этих-то краях!..

- Кланя, ты сегодня раздобрилась! - воскликнул подполковник. - Скажу тебе по секрету, товарищ Шатров, эти грибки Клавдия Сергеевна подает только самым почетным гостям. Есть у нее заветные баночки, привезли из России. Признаюсь, зашел к нам как-то начальник тыла, грибков не поставила. А тебя потчует, значит, произвел впечатление!

Пока хозяйка хлопотала на кухне, Ячменев включил магнитофон, настроил его так, чтобы музыка не мешала разговору. А музыка была джазовой. И Шатров опять удивился. И, словно поняв это, Ячменев сказал:

- Придешь иногда усталый. Включишь приемник, и вот где-то далеко-далеко играет джаз... У меня магнитофон всегда наготове, если что-нибудь хорошее по радио транслируют, кнопочку чик - и записал. Вот на этой кассете дальше будет вещичка - негры поют. Заслушаешься! Я люблю, чтобы джаз был настоящим - не какофония или заумь какая-нибудь, а с четким ритмом, с мелодией.

Водку пили без тостов, просто для аппетита, только первый раз чокнулись, и Ячменев сказал:

- За ваш приход к нам. [120] Шатров не придал значения этому «вы», у подполковника такое в разговоре случалось. А Ячменев на этот раз не оговорился, вырвалось это «вы» непроизвольно - он сейчас, глядя на Шатрова, подумал обо всех бывших его друзьях из «капеллы».

После военторговской «столовухи» Алексею все казалось необыкновенно вкусным. Борщ был душистым и такого особенного цвета, который нельзя определить одним словом: он искрился и переливался разными оттенками - был он, пожалуй, похож на рыжего петуха с огненными вспышками на перьях. Котлеты (да, именно котлеты, которые Шатров терпеть не мог, в столовой их подавали синими, скользкими) у Клавдии Сергеевны были ароматные, с хрустящей поджаристой корочкой сверху и нежной, пахучей, тающей во рту мякотью внутри.

«И я бы мог жить, как они, - подумал Шатров. - И Надя могла бы так готовить. Могла бы...»

- Сейчас нам Клавдия Сергеевна чай организует, - сказал Ячменев. - Ты в шахматы играешь?

- Немного.

- Давай сгоняем одну партию, пока хозяйка стол приберет.

Подполковник открыл книжный шкаф. На средней полке лежала коробка с шахматами, на коробке альбом с фотокарточками.

- Семейная летопись наша! - воскликнул Ячменев. - Хочешь посмотреть? Взгляни.

Он сел рядом с Шатровым, раскрыл альбом. На первом листе были прикреплены карточки, изображающие солдат, - простые одинаковые парни со стрижеными головами.

- Узнаешь?

Шатров пригляделся: на всех карточках, и одиночных и групповых, встречалось одно лицо - белобровое, белобрысое, - несомненно, Ячменев в молодости.

- Узнаю.

- Это, брат, тридцать седьмой год, срочная служба. - Он перевернул лист: - А вот училище.

С фотографии смотрел задорный паренек с круглыми девичьими щеками, - видно, ни разу еще не брился. Одет в хорошо подогнанную форму курсанта. А на другой фотографии Ячменев сидел в лейтенантской форме с двумя кубиками на петлицах и в новых честящих ремнях через оба плеча. Волосы на голове [121] только что начинали отрастать - щетинисто топорщились.

Ячменев открыл следующую страницу альбома:

- А это Дальний Восток. Командир взвода. Наскучался о волосах, гляди, какую гриву отпустил.

На Шатрова смотрел молодой командир с гладким зачесом назад, в глазах его - торжественная серьезность.

- Каждый день ходил восемь километров по зарослям в Мигуновку. Восемь туда и восемь обратно. Знаешь зачем? - Ячменев перевернул страницу. - Вот она, укротительница отчаянного пограничного волка!

Алексей невольно засмеялся - так была непохожа та, о ком говорили, на укротительницу.

Она стояла в плохо сшитом ситцевом платье, в грубых брезентовых туфлях, обыкновенная сельская девушка, на грудь через правое плечо спускалась толстая коса. Коса очень красивая - будто чужая.

- Клавдия Сергеевна?

- Она.

Сменилась карточка - Ячменев и его жена с ребенком на руках. Потом шли фотографии, где родители были уже с двумя детьми. Ячменев задумчиво перелистывал альбом, с каждой страницей дети взрослели - годик, два, три.

«Странно, - думал Алексей, - у замполита вроде бы нет детей». Взглянув на печальное лицо подполковника, Шатров понял: об этом спрашивать не нужно.

Ячменев вновь оживился, когда пошли фронтовые снимки. Офицеры были одеты в сшитые фронтовыми умельцами кителя и фуражки. На груди их блестели ордена и медали.

- Вот... Это Гриша Круглое, однокашник, стал Героем Советского Союза. Сейчас полком командует в Забайкалье. А это Ваня Пилипенко. Хороший былпарень. Друг мой еще по училищу. Погиб на Калининском фронте.

Ячменев перевернул несколько страниц, видно, хотел миновать всю войну разом. С листа глянула круглая, стриженная под машинку голова. Снимок был крупный: одна голова и часть тонкой шеи... Бледное, болезненное лицо показалось Шатрову знакомым. Но не успел он узнать, кто это, как Ячменев закрыл альбом. С кухни шла Клавдия Сергеевна с чайником. Алексей посмотрел на нее и поразился. «Конечно, на [122] том снимке она. Только почему острижена под машинку? Может, тифом болела?»

Когда жена вышла в кухню, подполковник сказал:

- Много ей пришлось пережить... Этот снимок, - Он показал глазами на альбом, - сделан после освобождения Клавы из гитлеровского лагеря. Помнишь первую фотографию? Тогда Клава была дояркой в колхозе «Амурский рассвет». Потом окончила зооветтехникум. Война нас застала уже на западе, недалеко от Белостока. Полк вел бои прямо на зимних квартирах. Казармы, склады, классы превратились в огневые точки. Семьи отправили в лес. Потом пришлось отступать в лагерь. Детей фашисты...

Ячменев тяжело вдохнул воздух. Стал молча листать альбом. Мелькали снимки периода учебы в академии. Московские улицы, Кремль, Большой театр. Пейзажи... Ячменев с друзьями стоял то на фоне забайкальской щебенки и багульника, то около готического костела, - наверное, где-нибудь в Германии. Затем шли муаровые, в рубчик, каракумские барханы - это уже местные прелести.

Шатров ждал, когда вернется Клавдия Сергеевна, хотелось рассмотреть ее внимательно. Замполит встал, отнес альбом в шкаф, вернулся с шахматами и принялся расставлять фигуры.

Машинально сделали несколько ходов. Подполковник тихо сказал:

- Да, много трудного у нас в прошлом. И в настоящем, - добавил Алексей, глядя на доску и соображая, где удобнее напасть на противника.

- Да, да, - эхом отозвался Ячменев, двинул пешку и вдруг спохватился: - Что ты имеешь в виду?

Шатрову очень хотелось знать, что действительно думает о современной военной жизни замполит. Ему почему-то казалось, что на работе Ячменев говорит, исходя из официальных установок, по долгу службы, но есть у него и свое личное мнение.

Я хочу сказать, что офицерская жизнь была и в настоящее время осталась тяжелой и безрадостной, - довольно твердо сказал Шатров, умышленно вызывая на спор подполковника.

- Ах, вот как... Ну что ж, не хотел я заводить этот разговор, но если вы сами начали, давайте условимся говорить начистоту, без дипломатии. - Теперь, поскольку разговор переходил на деловой, официальный [123] тон, Ячменев уже сознательно перешел в обращении на «вы».

- Я готов.

- Глубоко убежден я, товарищ Шатров, что по натуре вы хороший, порядочный человек, но где-то свернули не туда, заблудились и плутаете теперь по бездорожью.

«Это ты после беседы с Надей стал так думать, - отметил Алексей, - она тебе мои школьные годы наверняка в самом розовом цвете разрисовала».

А замполит продолжал:

- Вам иногда хочется выйти на свет, к людям, но стыдно показаться в том виде, к которому вас привело это бездорожье. Что же предпринять, чтобы изменить эту жизнь?

- Уволиться и заняться делом.

- Хорошо. Осуществляем ваше предложение: вы увольняетесь, я уволился, полковник Кандыбин уволился - все уволились. Что будет дальше?

- Будем работать, кому где нравится.

- Правильно, будем работать.

Ячменев говорил спокойно, но, кажется, спокойствие это давалось не легко.

- Только не там, где захочется, а где надо. Иначе придут иноземцы, засадят тебя за колючую проволоку, и будешь работать. А если откажешься или ослабеешь, они засунут тебя в печь, и останется от тебя и твоей пацифистской болтовни один вонючий дымок!

- Я же не говорил, что всем нужно увольняться, - неуверенно возразил Шатров.

- Не говорил... Сложно все это, друг мой...

Подполковник посмотрел на шахматную доску, передвинул ладью. Спросил:

- Письма получаешь?

- От матери, - коротко сказал Алексей, делая вид, что поглощен шахматами, а сердце у него так и запрыгало от волнения.

- А от Нади?

- Нет...

- И напрасно.

- Так это же не от меня зависит.

Ячменев в упор посмотрел на Шатрова:

- А от кого же это зависит?

- Алексей пожал плечами:

- Не знаю.

- Только от тебя! - уверенно заявил Ячменев. [124]

- О чем вы с ней говорили? - не выдержав, спросил Алексей и опустил голову, почувствовав, что краснеет.

Ячменев или не заметил смущения лейтенанта, или сделал вид, что не замечает. Он рассмеялся и весело сказал:

- Здорово мне от нее влетело!

- Что? - поразился Шатров.

Он даже подумал, не путает ли Ячменев Надю с кем-нибудь другим.

- Вам влетело от Нади?

- Да, и еще как! Так отчитала, что до сих пор ее голос слышу. Мой школьный товарищ Алексей Шатров, говорит, был скромный и стеснительный парень, а здесь, у вас, за несколько месяцев он превратился в пьяницу и распущенного циника. Я никогда бы не поверила, что в армии человек может испортиться. И сейчас не верю. Наверное, только в вашей части такие беспорядки!..

Алексей смотрел внимательно на Ячменева, старался понять - не шутит ли?

- Неужели Надя могла так говорить...

Ячменев опять засмеялся:

- Я, конечно, не ручаюсь, что передаю дословно. Сам понимаешь, официальные формулировки - моя беда, ничего не могу поделать, профессиональная привычка. Но смысл разговора абсолютно точный - можешь не сомневаться.

Алексею хотелось услышать о Наде побольше, но замполит так же неожиданно, как начал этот разговор, закончил его дружеским советом:

- Скажу тебе как мужчина мужчине: не упускай Надю. Эта - та единственная, которую некоторые ищут всю жизнь. Тебе повезло: ты встретил свое счастье еще в юности. Не упускай его!

...Много раз Алексей ходил по Рабату ночью, но только сегодня заметил, какие здесь необыкновенно крупные звезды. Вот бы их Наде показать. И Алексея опять охватил жгучий стыд, который уже не раз обжигал его, когда он вспоминал приезд Нади. Она была здесь. На небе горели вот эти же яркие звезды. А он плелся за ней пьяный и пошлый. Гнусно лез к ней. Нет и не будет ему прощения! Алексей презирал себя. Он с отвращением вспомнил «мушкетеров». Тоже мне друзья - все испачкали: и жизнь, и любовь, и службу. [125]

6

В понедельник на разводе Кандыбин вызвал офицеров на середину строя. Четко печатая шаг по политому асфальту, офицеры подошли. Полковник отдал необходимые распоряжения по организации учебы и работ в предстоящей неделе. Затем Кандыбин обратился к Зайнуллину:

- Товарищ Зайнуллин!

- Я!

Кандыбин громко, чтобы слышали все, сказал:

- Молодые офицеры единодушно признали вас лучшим офицером в полку. Лейтенанты приглашают вас на чай и просят рассказать, как вы начинали службу, как добиваетесь высоких показателей в работе.

Капитан Зайнуллин покраснел и опустил голову. Он всегда смущался, когда его хвалили. «Молодые офицеры признали вас лучшим офицером в полку». Шутка ли! Позади офицеров стоял строй полка, там, конечно, слышали слова Кандыбина. Зайнуллин, охваченный волнением, долго молчал, не зная, что ответить командиру, наконец коротко сказал:

- Есть!

Кандыбин улыбнулся. Но причиной этому была не растерянность Зайнуллина. Полковник был доволен своей хитростью, тем, что она удалась. В другое время и в другом месте Зайнуллина трудно было бы уговорить выступить перед молодыми офицерами с рассказом о своей работе.

Когда полк по окончании развода проходил маршем под оркестр, все ревниво следили за ротой Зайнуллина. Да, тут было на что посмотреть! Рота двигалась мощным монолитным квадратом. Ритм шага сливался с ритмом музыки. Раз! Раз! Раз! Никаких посторонних звуков. Единый четкий удар. Раз! Раз! Раз! Головы у всех обращены в сторону трибуны. Вот мы какие! Вот! Вот! Зайнуллинцы! А впереди роты шел маленький капитан с опаленным до черноты лицом. Он тоже рубил строевым, слегка приседая от усердия. Это шел сам Зайнуллин - краса и гордость полка! Лучший офицер в полку! Лучший! Лучший! Лучший!

Шатрова, как и любого в роте, охватило чувство гордости. Ведь он тоже зайнуллинец! Алексей рубил строевым вместе со всеми. Он был захвачен общим порывом и ритмом. [126]

Подразделения одно за другим выходили на прямую асфальтовую дорожку плаца перед трибуной, где стояло командование полка. Все пытались дать шаг не хуже зайнуллинцев. Роты шли хорошо, двигались ровно, однако не было у них того порыва, не хватало лихости, не было зайнуллинской устремленности.

Когда спало торжественное напряжение, когда умолк оркестр и подразделения в разных направлениях разошлись на занятия, у Шатрова тоскливо сжалось сердце, и он, проклиная себя, подумал: «Почти год прослужил у Зайнуллина и ничему не научился».

Вечерами в общежитии разговор часто возвращался к беседе, состоявшейся на первом заседании. Офицеры сходились в чьей-либо комнате сыграть «блиц» в шахматы. Или лежали в трусах и перекликались через открытые настежь, для прохлады, двери.

- Требовательность прежде всего - это правильно. Но требовательность не всегда приятна, - мягко говорил Анастасьев.

- Врачи тоже делают больно. И горькими лекарствами поят, - басил в ответ Ваганов из своей комнаты.

- А если врач ошибся и дает какую-нибудь дрянь, совсем тебе не нужную? - спрашивал Савицкий.

- Вот и получается, все зависит от знаний, - крикнул Антадзе. - Будешь знать свое дело, не ошибешься!

Алексей в разговоре не участвовал. Ему иногда хотелось высказаться, но он считал себя не вправе вступать в разговор. Разве знает он свое дело? Разве имеет право давать советы другим? Терзаемый невеселыми мыслями, он через несколько дней пошел к Ячменеву.

- Что случилось? - дружелюбно спросил замполит.

- Не могу больше, товарищ подполковник, помогите перевестись в другую часть. Даю вам слово, буду честно работать. Здесь ничего не получится.

- У меня нет авторитета, я не имею морального права проявлять требовательность к подчиненным.

- Мы с тобой на эту тему уже говорили. Мне казалось, ты понял, что именно здесь тебе нужно восстанавливать свое доброе имя. Здесь ты оступился, упал, здесь и поднимись в полный рост. Подчиненные [127] твои знают только то, что ты плохо относился к служебным обязанностям. А все упреки, наказания, суд чести происходили в офицерской среде. Неужели тебе не жалко оставить полк? Здесь началась твоя офицерская биография.

- Не жалко. Кувырком все шло у меня... Что бы я ни сделал, все не получалось. Помните, выговор мне полковник дал и занятие отменил? А я тогда самый лучший за свою службу конспект написал. Но у тебя действительно не было никакого материального обеспечения занятия. Я правду сказал: не нашел прицельные станки, не знал, что они на складе учебных пособий. В училище они в ротах были.

- В училище другое снабжение, в полку невозможно дать каждой роте полный набор приборов для огневой подготовки. Это очень дорого будет стоить. Вот и держат их на складе учебных пособий - когда кому нужно, берут и сдают назад. Теперь-то я это знаю, а тогда не знал... Честное слово.

- Обиделся?

- Чуть не заплакал, когда выговор влепили.

- Ну ладно. Предположим, полковник Кандыбин не разобрался. Почему же ты на весь полк обиделся? Разве можно из-за одного человека обижаться на всех? Кандыбин человек, у него, как у любого, есть недостатки. Может быть, тот день для него был особенно тяжелый. Возможно, он заболел или неприятности случились. Ты знаешь, как нелегко быть командиром полка? Это самая трудная должность в армии. С полковника ведь за каждого из нас спрашивают. Ты где-нибудь нашкодил, а его первого вызывают - «почему?». После случая с твоим Ченцовым Кандыбин отчитывался о дисциплине перед Военным советом. А там держать ответ очень тяжело! Ты о полковнике Кандыбине еще мало знаешь. Не обижаться, а пожалеть его нужно. У него не один седой волос из-за тебя и вашей «капеллы» прибавился. Он на фронте все нервы истрепал. В самых тяжелых боях - с сорок первого и до освобождения Праги - участвовал. Три раза ранен. И после войны перенес страшную трагедию. В сорок восьмом году он служил в Ашхабаде. Во время землетрясения погибли его жена и дочь. Не обижаться, а удивляться нужно, как [128] он держится и не гнется. Служба сейчас для него все: и жизнь, и лекарство.

Ячменев помолчал, остывая, а Шатров - вот уже в который раз за последние дни! - почувствовал мучительный прилив стыда за свои поступки.

- Если бы мы переносили наши личные обиды на службу, что было бы с армией? - сказал Ячменев. - Хочешь, расскажу, как меня однажды обидели. Если я не отрываю вас от дела...

- Не отрываешь. Разговаривать с тобой тоже, между прочим, для меня дело. Так вот, после тяжелого ранения вернулся я на фронт. Был я тогда не политработник, а пулеметчик. Помнишь, дальневосточные фотографии тебе показывал? Я там пулеметным взводом командовал. Прибыл я, значит, после госпиталя на формирование новых частей. Где-то в районе Торопца это было. Народ собрался разный - из окружений, из разбитых частей, из госпиталей. Отдел кадров направил меня в пулеметный батальон. Дали предписание. Долго я ходил по грязи, по траншеям. Комбата искал. Шел сильный дождь. Места там и без дождя болотистые. Все раскисло. На дороге утонуть можно. Наконец нашел землянку командира. Захожу. Сидят в блиндаже двое, в нижних рубашках, видимо офицеры. Как выяснилось позже, чернявый с усами был майор, командир батальона, к которому меня назначили. Другой - капитан - командир отдельного лыжного батальона, формировавшегося по соседству.

Я представился.

«Ты кто?» - спросил майор. «Лейтенант Ячменев», - отвечаю. «Я специальность спрашиваю». - «Командир пулеметного взвода». - «Не треба. Взводные у меня полностью». «Послушай, - говорит вдруг капитан, - отдай мне его». - «Не отдам. Я у тебя миномет третий день прошу - не даешь». «Миномет, - отвечает капитан, - не дам. Давай на станкач его сменяю».

Я возмутился. Сказал, что не вещь и менять себя не позволю. Если я не нужен, отправьте назад. А майор выкатил на меня удивленные глаза: «Ты, лейтенант, молчи, тебя не спрашивают. Может, ты вообще на передовую боишься? Так я тебя быстро оформлю куда следует». Время тогда было напряженное. Я покорился. Даже выпил с ними за знакомство. [129] Что же, по-твоему, надо было обидеться и с передовой уходить? Нет, я остался, и командиры те отважными людьми оказались... Погибли оба - и майор, и капитан, - грустно сказал Ячменев. - Так что обижаться тебе не следует. Ты приглядись к полковнику Кандыбину, у него есть чему поучиться. Человек он несгибаемый и прямолинейный, его не свернет ни горе, ни беда, ни враг. Он строг, но любит людей. Он все отдал для защиты Родины: и молодость, и здоровье, и семью, и всего себя. И будет стоять на своем командирском посту, пока бьется сердце. Радоваться надо, дорогой товарищ Шатров, что попал в такие руки!

7

Лейтенант Ваганов стоял в прихожей общежития и говорил так, что было слышно во всех комнатах:

- Время - без пятнадцати семь, пошли, ребята, пора!

Из своей комнаты выглянул удивленный Савицкий:

- Куда пора?

- Объявление читал? - спросил Ваганов.

- Какое объявление? - недоумевал Игорь.

- В клубе встреча с ветераном полка старшиной Тимченко.

- Это какой Тимченко? Сверхсрочник, что ли? Завстоловой?

- Он самый.

- Так он перед солдатами будет выступать, мы то зачем пойдем? Для нас по субботам беседы.

- А тебе разве не интересно? Человек со дня формирования полка служит. Вся история части на его глазах прошла. Неужели не любопытно послушать?

Ваганов знал, что компания Берга ни на лекции, ни на беседы, ни на встречи раньше не ходила. Теперь он, как член бюро, считал своей обязанностью - благо живут вместе - вытаскивать на полковые мероприятия и Савицкого, и Ланева, и Шатрова - пусть слушают, ума набираются, это им полезно.

В клубе было многолюдно. Роты подходили строем. Солдаты шумно рассаживались по местам. Играл духовой оркестр. Около сцены бегал Коля Золотницкий, отдавал какие-то распоряжения - сегодня он был организатором встречи. [130] Увидев молодых офицеров, Коля замахал рукой, приглашая их в передние ряды.

Ровно в семь грянул марш, и под его торжественные звуки на сцену вышел старшина Тимченко и все командование полка.

Солдаты весело захлопали в ладоши. Они хорошо знали старшину - каждый день три раза встречались с ним в столовой.

Сегодня старшина был ослепителен. Невзирая на жару, он пришел в парадном мундире. Грудь его была украшена длинным рядом орденов и медалей.

Шатров никогда не думал, что у скромного сверхсрочника, какого-то завстоловой, столько наград.

Алексей рассмотрел ордена Красной Звезды, Славы III степени, медали «За отвагу», «За боевые заслуги» и еще много за взятие городов, за выслугу лет и юбилейных.

Встречу открыл Ячменев. Он коротко, но очень тепло и уважительно рассказал о старшине Тимченко и предоставил ему слово.

Тимченко, красный и потный от жары и волнения, вышел на трибуну. Он вытер лицо носовым платком, покачал головой, словно говоря: «Ну и жарища!»

Солдаты уловили это движение, засмеялись и зааплодировали.

- Товарищи, спасибо, шо вы пригласили меня и захотели послушать, - сказал старшина.

Солдаты отозвались на «шо» и украинский акцент старшины веселым оживленным гулом.

Шатров посмотрел на солдат своего взвода, они сидели неподалеку. Все ребята были добродушно-веселы. Только Судаков не понравился Шатрову: он улыбался криво, с явным пренебрежением, его лицо так и говорило: «Тоже мне, лектора нашли!» «Ох и тип! - думал Шатров, глядя на Судакова. - Доберусь я до тебя когда-нибудь!» Шатров давно понял: есть в Судакове что-то нехорошее, даже опасное. В его иронии постоянно сквозит высокомерие и презрение к окружающим. Этот солдат был чем-то очень похож на Берга. Смышленый, развитой, но постоянно себе на уме. Что-то затаил, живет, не раскрываясь людям, считая их просто недостойными своих «оригинальных дум». Лейтенант понимал: нельзя допустить, чтобы Судаков ушел из армии таким же, каким пришел в нее. Но Шатров не знал, как к нему подступиться. [131] Он пока присматривался к солдату, старался его получше изучить.

Тимченко рассказывал о себе. Он давно оторвался от родных украинских земель, и поэтому речь его была русской, но он произносил некоторые слова, переделывая их на украинский манер.

- До войны я работал на заводе в Ново-Краматорске. Прийшов однажды после ночной смены домой. Тихо прийшов, щоб не будить родителей. Поел. Спать лег. И только заснул, будто сон нехороший снится. Стоит надо мной отец и говорит: «Война, сынку, вставай». Долго мне потом так и казалось, шо все происходит во сне. Беженцы идут, как реки людские текут. Завод наш от бомбежки развалился. А там и фронт к городу подошел.

Побиг я в военкомат. Год прибавил, чтобы призвали. Направили меня в Куйбышев. Вот тут как раз и формировался наш полк. Так и получилось, что я с первых дней в нем оказался. Вы не думайте, я не все время возле кухни воевал, - сказал Тимченко, а солдаты опять откликнулись на его слова веселым оживлением. - Я сперва в пехоте был, простым красноармейцем. Но получил ранение под Запорожьем, а потом еще на реке Молочной. Подлечили меня, и доктор сказал: «Обе ноги повреждены, не годен ты для пехоты». Потом спросил: «Пойдешь, солдат, в артиллерию? Там все же кони, глядишь, между боями на лошадке подъедешь. Или в тыловики тебя списать?» «Нет, - говорю, - товарищ военврач, в тыл мне рано. Я еще повоюю. Пошлите меня в артиллерию». Вот так я в свой же полк, в батарею сорокапятимиллиметровых пушек попал. Наводчик у нас был пожилой усатый дядько - Гущин. Оглядел он меня, когда я прибыл, и говорит: «Дуже тощий ты, брат, снаряд не подымешь». Я молчал, думал: сейчас прогонит меня с артиллерии. «А скажи, Тимченко, ты когда кашу ешь, остаток бывает или добавку просишь?» - говорит дальше дядько Гущин. «После ранения приходится добавки просить», - честно говорю я и опять тайком думаю: ой, прогонит он меня, подумает, шо я дуже прожорливый. А наводчик вдруг засмеялся и сказал: «Молодец! Я сразу определил, способный ты малый. Ничего, кости мясом обрастут, добрым артиллеристом станешь».

Учил нас дядько Гущин между боями, щоб друг [132] друга в расчете заменить могли. Так объяснял это положение: «На войне продвижение по службе можно быстро получить. Сейчас ты орудийный номер, а через час, глядишь, уже наводчик. Поэтому воспринимайте науку мою, она пригодится». И как в воду глядел наш дядько Гущин. Ранило его вскоре. Отбивали мы сильную атаку пехоты и танков, вот тут его и ударило осколком. Зажал он рану рукой и повалился на землю. Мы кинулись было к нему, а он ругает нас: «Куда с бинтами лезете! Заряжающий, вставай на место наводчика, целься вон тому танку прямо в крест». Заряжающий выстрелил два раза и промазал. Танк идет прямо на нашу огневую позицию. Земля вскидывается от разрывов то сзади, то сбоку. «Эх, плохо я вас учил», - сказал Гущин. Попробовал сам к пушке встать, но заскрипел от боли зубами и опять повалился. Но тут я к прицелу кинулся. Поймал танк в перекрестие - выстрелил. Гляжу и глазам не верю. Танк дрогнул, будто на шо налетел, из щелей слабый дымок пустил, а потом как задымит черной гарью! «Я же говорил, что ты парень способный, - похвалил меня Гущин. - Ну-ка, цель вон в этот». Подбил я и другой танк.

«Как это у тебя так ловко получается?» - спрашивали меня наши ребята после боя. А я им говорю: «Я когда по танку бью, думаю, шо в нем тот самый фашист сидит, который Гущина нашего срезал». Говорю, а у самого ком глотку забивает... Могила-то дядьки Гущина здесь, рядом с огневой. Еще и земля на ней не обсохла...

Вот так отдал жизнь за Родину один наш однополчанин, артиллерист товарищ Гущин.

В зале стало очень тихо. Шатров почувствовал, как у него запершило в горле. «Живешь и не знаешь, какие люди рядом с тобой, - думал Алексей. - Я на этого Тимченко раньше внимания не обращал. Проходил мимо и не подозревал, какой он хороший человек. Оказывается, не только борщи, каши да мытье посуды у старшины за плечами». Алексей вспомнил, как Савицкий не хотел идти на встречу. Отыскал глазами Игоря. Савицкий сидел немного бледный, он подался вперед, увлеченный рассказом старшины.

После недолгой паузы Тимченко продолжил свой Рассказ.

- Однажды, уже в Восточной Пруссии, под городом [133] Пилькален, передовая рота захватила высоту и держала ее. Гитлеровцы наседали. Пока шла пехота, наши все атаки отбивали. Но вот гитлеровцы подогнали танки. Командир полка приказал нашей батарее выдвинуться на высоту для подмоги. Между той горкой и лесом, где мы стояли, была открытая местность. Командир батареи решил для проверки сначала одно орудие послать. А у нас их, к слову сказать, всего два в батарее осталось. Покатил первый расчет свою пушку на руках. Когда отошли они от леса метров двести, вдруг начал бить по ним «фердинанд» - сбоку. Специально, видать, допустил, гад, до середины поля, щоб назад не убегли. С третьего выстрела получилось прямое попадание. Перекинулась наша пушка. Ребята вокруг нее лежат то ли побитые, то ли притворяются - мы не знаем.

«Неужели сдадим высоту? - говорит командир полка. - Без противотанковых средств ее не удержать!» «Вы же видите, что получилось», - отвечает наш командир батареи. «Вижу, - сказал командир, - но надо придумать что-нибудь». «А позвольте, я попытаюсь», - говорю я командиру батареи. «Как?» - «Я не на руках покачу, а на конях, карьером». - «Коней на высоте побьют». - «Зато пушку доставим». - «Давай, - сказал командир полка, - черт с ними, с конями, там люди погибают!»

Отвел я упряжку от опушки в лес, чтобы взять разгон. Расчет сел на коней. Как закричали, как загикали, как засвистели мы - лошади с перепугу понеслись как бешеные. Вылетели на открытое место, а «фердинанд» давай бить по нас: то справа, то слева снаряды ложит. Видать, не может хорошо в прицел поймать. А я не по прямой гоню, а туда-сюда виляю по полю. Я ж сам наводчик - знаю, когда труднее цель поймать. Немцы к тому же не ожидали, шо мы на конях помчимся. В общем, пока они очухались, мы уж до высоты доскакали. Пехота видела, как мы к ней пробивались, - «Ура!» нам кричала.

Сорокапятка - орудие небольшое, но когда в роте двадцать пять человек осталось, такая пушечка грозной силой кажется. Выдвинулись мы по кустам к гребню. Командир роты говорит: «Вон там, за сараем, самоходка спряталась. Жизни не дает, проклятая, нашим пулеметам!» «Сейчас, - говорю, - мы ее выкурим». Зарядил зажигательным и по сараю - раз! [134] Загорелся сарай. Когда весь его пламенем охватило, смотрю, пятится самоходка - жарко стало. Зарядил я подкалиберным да по самоходке. Качнулась она и встала. Не горела, не дымила, как встала, так больше и не двинулась с места.

Увидали гитлеровцы, как пушка подбила их самоходку, стали за нами охотиться. Два танка подстерегали нас и вели огонь с места. А мы по обратному скату высоты пушечку тягаем. Наметим цель, зарядим орудие, все нужные расчеты сделаем, а потом выскочим на гребень: «бах-бах!» - и обратно за скат. Так помогли мы отбить несколько контратак. Но и нас фашисты подкараулили. Выкатили мы раз пушку на гребешок высоты, и тут нам влепили, почти прямое попадание... Очнулся, гляжу, надо мной командир роты стоит: «Жив, артиллерия?» «Вроде жив», - говорю. Встал, удивился: не ранен.

Пушку мою на колеса поставили, землю с нее очистили. Осмотрел я ее. Заедает кое-где. Но ничего, стрелять можно. В общем, удержали мы эту высоту. Через неделю после боя командир полка меня вызвал.

«Вот, - говорит, - товарищ Тимченко, - правительство награждает тебя за мужество». И прикрепил мне на гимнастерку этот самый орден Славы.

Старшина приподнял на мундире орден и показал солдатам.

Присутствующие захлопали.

- Так со дня формирования и служу я в нашем полку. Куда полк, туда и я. С женой, с детишками... Полк в леса, и мы в леса. Полк в пустыню, и мы за ним.

Шатров, увлеченный простотой и душевностью рассказа, смотрел на крепкого, приземистого старшину с восхищением. Много ему пришлось перенести трудностей. А он почему-то не пытается облегчить свою жизнь: истекает потом в адской духоте кухни, страдает из-за отсутствия воды, когда не только мыть посуду, а даже кашу сварить не на чем. И почему? Почему он не уезжает из пустыни в другое место - с хорошим климатом?

Зашел об этом разговор и среди молодых офицеров, когда возвращались в общежитие.

- В другом месте он столько не заработает, - сказал Савицкий.

- Такого опытного старшину в любую часть возьмут. И не в деньгах дело, - возразил Ваганов. [135]

- А как ты думаешь, Додик? - спросил Алексей.

Антадзе тоже приехал сюда добровольно после окончания училища, ему больше, чем кому-либо другому, должны быть понятны мотивы, руководившие старшиной. Поэтому Шатров именно его и спросил. Додик подумал, виновато сказал:

- Наверное, нэ могу я этого объяснить.

- А ты попробуй.

- Попробую. То, что старшина зарабатывает здэсь, он и в другом месте заработает - бесспорно! Но то, что он имеет здэсь, он не будэт иметь в другом мэсте. Я нэ про дэнги говорю! Привязанность, воспоминания, любовь - все у нэго здэсь. Если бы он был малэнький человек, ему хватило бы для счастья одних дэнег. Но старшина Тимченко нэ малэнький человек, у нэго большая душа. Ему одной зарплаты для счастья мало. - Антадзе подумал, что-то вспоминая, и добавил: - Есть у меня тэтрадь, я в училище начал записывать интересные мысли и высказывания умных людей. В ней есть слова, которые очень хорошо к. старшине подходят...

Когда пришли в общежитие, все столпились в комнате Антадзе и Шатрова. Додик достал из чемодана общую тетрадь и, перелистав страницы, воскликнул:

- Вот, нашел: «Жизнь, нэ освещенная высшей целью, сведенная к голой борьбе за примитивные потребности существования, - такая жизнь - тоска, томление и гнусность».

- Ну-ка, читай, что еще у тебя там записано! - попросил Савицкий.

- Тут много...

- Ну несколько подряд прочитай.

Додик стал читать:

- «Живешь только тогда, когда пользуешься уважением других». «В лесу можно встретить дуб-великан, но это его величие зависит нэ от дуба самого по себе, а от той благодатной почвы, на которой онвырос...»

Шатров слушал и думал: «А ведь это верно. Не только по отношению к Тимченко - сам Додик не случайно такие слова записывает, он тоже стремится ими руководствоваться в жизни. А какой у меня лозунг? Чем я руководствуюсь? Неужели я такой пустой человек, что нет у меня никаких идеалов? Нет, это не верно. За Родину и я жизнь отдам в любую [136] минуту. И приказ любой выполню ради блага народа, И на старшину Тимченко быть похожим мне хочется. Значит, хорошие стремления во мне есть, только они не упорядочены, расплывчаты...» Антадзе продолжал читать:

- «Когда эгоистическое счастье является единственной целью в жизни, жизнь очень скоро оказывается лишенной цели».

«Так это же про Берга! - едва не воскликнул Шатров. - А почему только про Берга? Это и ко мне, и к Савицкому тоже относилось, когда мы «капеллой» жили... В школе я тоже записывал много хороших слов, а в жизни вот не воспользовался ими. Надо будет попросить у Додика эту тетрадочку почитать».

Лейтенант Антадзе перевернул сразу все листы и весело сказал:

- На последней странице я записал и такие, тоже мудрые слова: «Самое трудное - познать самого себя, самое легкое - давать советы другим».

Офицеры засмеялись. А Ваганов сказал:

- Нет, дельная у тебя тетрадь. Давайте, ребята, как-нибудь вечерком ее почитаем. Тут есть о чем подумать и потолковать.

- Принято единогласно! - воскликнул Ланев, теперь готовый поддерживать все, что бы ни сказал Ваганов.

Лейтенанты разошлись по своим комнатам. А Шатров, оставшись наедине с Антадзе, попросил:

- Додик, дай мне полистать твою тетрадку.

- Бери, кацо! Пожалуйста, читай сколько хочешь, - радушно сказал сосед и подал ему тетрадь.

8

Нина Павловна Торопова надела в этот день самое лучшее платье. Она была женщина крупная, полная, лет сорока. Седина уже тронула темные завитые волосы, морщинки чиркнули по доброму круглому лицу.

Подполковник Торопов, провожая жену, добродушно усмехнулся:

- Лектор! Не представляю, о чем ты будешь им говорить.

Нина Павловна волновалась. Офицеров было немного, каждый из них годился ей в сыновья. Но выступать перед людьми для нее было делом непривычным. [137] Лейтенанты Нине Павловне налили чаю. Тайком разглядывали ее...

- Не могли моложе подыскать, - шепнул Савицкий Ланеву. - Начнет сейчас: «Товарищи, мы должны, вы должны...»

Торопова действительно положила перед собой голубенькую ученическую тетрадь с конспектом и, после того как Ячменев ее представил, сказала:

- Товарищи...

Савицкий качнул головой: «Вот пожалуйста. Что я вам говорил!»

- Товарищи, семья офицера строится на моральных принципах, характерных вообще для советской семьи. Но условия военной службы придают ей и некоторые особенности. - Нина Павловна запнулась, посмотрела в конспект: - Вот... в Дисциплинарном уставе, в третьей статье, сказано: «Воинская дисциплина обязывает каждого военнослужащего стойко переносить все тяготы и лишения военной службы, не щадить своей крови и самой жизни при выполнении воинского долга».

Шатрову показалось смешным, что женщина цитирует воинский устав. Он шепнул Антадзе:

- Очень интересно и ново...

- Волнуется человек, - сказал тихо Антадзе.

Торопова действительно чувствовала себя очень стесненно. Ей казалось, что она говорит очень плохо. То и дело проскакивают одни и те же слова. Лейтенанты о чем-то шепчутся. Наверное, смеются над ней. Вот, скажут, косноязычная жена у подполковника Торопова. Нина Павловна отложила конспект.

- В общем, сегодня я хочу вам рассказать о том, как лучше построить семью. Люди вы молодые, неопытные. Женитесь иногда впопыхах, а потом всю жизнь маетесь.

Офицеры заулыбались.

- Как вы думаете, что необходимо для создания крепкой семьи?

- Любовь, - томно произнес Савицкий.

Офицеры засмеялись.

- Дружба, - сказал Антадзе.

Савицкий ухмыльнулся.

- Вы оба правы. И любовь и дружба для создания хорошей семьи необходимы. Но и любовь и дружба зависят от одного очень важного условия. [138]

Шатрову стало интересно. Это что-то действительно новое... Раньше он считал: любовь решает все. Были, конечно, семьи, которые создавались по материальным соображениям, но это случалось когда-то давно. Сейчас это редкое явление. Что же имеет в виду Нина Павловна?

- Вы все слыхали, конечно, выражение «они пара» или «они не пара», - продолжала Торопова.

- Слышали.

- Что же имеют в виду, когда так говорят?

- Рост, - сказал Анастасьев. - Он маленький толстый, она длинная худая - не пара.

Анастасьев сам был невелик ростом и, видно, говорил по принципу «у кого что болит».

- «Не пара» можно сказать и по внешности - он красивый, видный, а она пеструшка какая-нибудь серенькая, - сказал Савицкий и взглянул в сторону Шатрова.

Алексей мысленно ругал Савицкого: «Скотина! Намекает на меня и Надю».

Нина Павловна преодолела неловкость, стеснявшую ее в начале разговора.

- И внешность тоже элемент серьезный, но не главный, - сказала она.

- Образование, - как всегда громко, прогудел Ваганов, - у нее высшее, а он какой-нибудь простой работяга.

- Сейчас на это уже не смотрят, - возразил комсорг Золотницкий. - Сколько угодно случаев, когда, скажем, девушка-инженер выходит замуж за рабочего, и наоборот.

- Только в кино, - басил Ваганов, - да и то, если рабочий какой-нибудь рационализатор-изобретатель.

- Образование тоже дело не главное, - опять возразила Торопова.

Теперь она окончательно овладела вниманием аудитории. Все с интересом хотели узнать, что же она имеет в виду.

- Вот вам два примера. Служит в нашей части офицер. Я не буду называть его фамилию. У него есть все качества, о которых вы говорили: высокий, интересный, образованный. К тому же очень добросовестный работник и обладает покладистым, добрым характером. После окончания военного училища женился он на девушке, с которой учился еще в школе. И по внешности, и по образованию они были прекрасная [139] пара. И вот приехали они в наш дальний гарнизон. Ему на службу надо рано. А жена спит. Он уходит без завтрака. С работы приходит поздно, усталый. А ее нет дома - ушла к подругам, а то и на танцы. Обеда в доме нет. В квартире грязно, душно, мухи. Поговорили раз, другой. Она заявила: «Я тебе не домработница!» Пробовали мы, соседки, ей помочь. Женсовет вмешался. Учили вести хозяйство. А она ни в какую не хочет. У девушки, оказывается, были очень состоятельные родители, баловали ее. Ничего она делать не умела, а самое плохое, что и не желала. Терпел, терпел парень, похудел, издергался. Видит, жить так нельзя. Давай, говорит, или исправляйся, или разойдемся. Исправиться она не хотела. На развод согласилась легко и скоро - это значило вернуться к мамочке, к прежней беззаботной жизни. А сейчас она где-нибудь болтает об офицерах: «Они грубые, недалекие, живут в ужасных условиях». Видела я, как эта фифочка уезжала. Противно смотреть. Мещанка самого низкого пошиба. Возвращалась в Ташкент к обеспеченным родителям, а в доме мужа все собрала и увязала в узлы, даже кастрюли и плохонький радиоприемник. Все это было куплено на деньги мужа и, главное, ей абсолютно не нужно. Однако душонка ее мелкая изнывала от желания нагадить. Командир наш полковник Кандыбин очень правильно поступил. Он не раз бывал у этой четы, пытался мирить. И перед отъездом тоже пришел. Она даже не поздоровалась толком. Ходит, фыркает, как побитая кошка, и заявляет полковнику: «Дайте мне машину багаж на вокзал отвезти. В этой трущобе даже такси нет!» Посмотрел полковник на узлы. Гадко ему стало. Человек он нервный, много пережил за свою службу. Глянул на нее, как на раздавленную лягушку, и процедил сквозь зубы: «Неужели у вас не осталось ни капли совести? Ведь ему здесь служить нужно. - Не сдержался, вспылил: - Никакой машины тебе не будет! На себе тащи все, что увязала!» И ушел.

Теперь послушайте вторую историю, - продолжала Нина Павловна. - Служили мы с мужем до войны на Дальнем Востоке. Край огромный, а населения мало. И особенно мало женщин. Помните, одно время даже движение специально было организовано - хетагуровками называли тех, кто переезжал на Восток. [140] Техника в те годы была еще отсталая. Я имею в виду хозяйственную технику. Например, стиральных машин не было. Стирка, как известно, дело женское. И вот, чтобы обслуживать воинские части, создавались специально банно-прачечные отряды. Вербовались туда женщины разных возрастов и различной внешности. Ну вы сами понимаете, красавицы и женщины образованные туда не шли. - Торопова озорно улыбнулась и весело продолжала: - На безрыбье, говорят, и рак рыба. Было в те годы в нашем полку много таких же, как вы, молодых командиров. И пустились они ухаживать за прачками. Разные люди по-разному относятся к жизни. Были среди прачек и такие, кто не очень дорожил своей репутацией. Но были и серьезные девушки. Знала я одну из них. Звали ее Маруся. Она после работы стирала белье еще и в нашем доме. Рядом с нами жил лейтенант, здоровый, плечистый, вроде товарища Ваганова.

Ваганов при этих словах так и полыхнул румянцем. Офицеры возбужденно задвигались, кое-кто проронил смешок.

- Звали мы этого лейтенанта Сашенькой, - продолжала рассказывать Нина Павловна. - Был он человек стеснительный и чистый, как барышня.

- Как Настя, - вставил Ланев.

Лейтенанты засмеялись. Нина Павловна не поняла, почему они смеются: она, конечно, не знала, что офицеры так зовут Анастасьева.

- И вот мы стали замечать, что наш Сашенька начинает заговаривать с Марусей.

- Не растерялся, - шепнул Савицкий.

- А Маруся, нужно сказать, хоть была и молода, но внешне не очень привлекательная - худощавая, лицо землистое, да еще и в рябинках.

- У-у, - разочарованно протянул Савицкий.

- Стал наш Сашенька провожать Марусю, а потом и гулять с ней вечерами. А Маруся оказалась очень порядочной девушкой, держала парня все время на расстоянии. И вот однажды сосед наш заявляет: «Женюсь на Маше!» Мы ахнули. Уж такая они не пара, что дальше некуда. Отговаривали мы Сашу: мол, одумайся, это от скуки, кровь в тебе молодая играет. Не век на Востоке служить будешь. Куда с такой женой поедешь? И ее пожалей. Испортишь человеку жизнь. Она хоть и некрасивая, а девушка, [141] видно, очень хорошая. «Вот поэтому и женюсь», - заявил Саша. Пробовали мы отговаривать и Марусю: «Одумайся. Изведешься. Всю жизнь страдать будешь. Не жить вам вместе, не пара вы». А Маруся ответила: «Поздно об этом говорить. Полюбила я. Сколько бы ни продлилась наша жизнь - день или месяц, - все равно буду счастлива! Саша меня не бросит. Не такой он». Поженились. Я на свадьбе была. Сердце кровью обливалось. Жалко было - такой хороший парень погибает. Стали жить они вместе. Маша за книги взялась. Вскоре мы расстались: перевели Сашу а другой город. Хорошие проводы справили. А на другой день после проводов Маруся тщательно мыла полы, обметала пыль в квартире. Мы удивились: «Останешься?» А она говорит: «Это я для новой хозяйки. Ей, бедняге, и так много хлопот будет».

Уехали. С тех пор мы их не видели. И вот, представьте себе, встречаем мы с мужем года два назад, во время отпуска в Москве, - Сашу! Еле узнали: здоровенный, представительный генерал - Александр Степанович. Он вообще был очень способный и талантливый командир, все считали, что со временем далеко пойдет. И не ошиблись. В Министерстве обороны сейчас служит. Так вот, встретил он нас в магазине военторга, обнял моего подполковника, расцеловал при всех. «Пойдемте, - говорит, - немедленно ко мне. Маша будет очень рада вас видеть». Я чуть не ахнула - неужели они все-таки живут? Приезжаем к ним домой. Квартира прекрасная - просторная, светлая, чистая, богатая, одним словом генеральская. И выходит нам навстречу Маша. «Вот так Маруся-прачка!» - подумала я. Женщины с возрастом полнеют, для них это беда. А Маша в молодости была худая-худая, а теперь полнота ее украсила. Одета она была в модное платье, лицо белое, рябинки еле-еле заметны. И именно эти рябинки придавали ей необыкновенную симпатичность и доброту - простая, душевная женщина. Неловко я себя чувствовала поначалу. Может быть, неприятно ей будет меня видеть. Как ни говорите, она мне белье стирала когда-то. Однако Мария Николаевна вела себя очень просто. С удовольствием вспоминала однополчан, рассказывала о себе. Она училась. Окончила педагогическое училище. Но работать не пришлось - ее непрерывно возили по соревнованиям. У Марии Николаевны открылся [142] стрелковый талант. Сначала она выступала за батальон, которым командовал Александр Степанович, потом участвовала в сборной полка и дивизии. После войны ездила на всесоюзные соревнования в команде Вооруженных Сил. И вот совсем недавно побывала в Европе и заняла там хоть и не первое, но все же призовое место. В доме у них стоит застекленная горка, полная кубков, медалей, значков и грамот. Это все отличия Марии Николаевны. Весь тот день я прожила, как в сказке. Верно, ну чем не сказка: Мария Николаевна на моих глазах превратилась из бедной Золушки в прекрасную царевну. Стала она начитанной и сведущей. С ней очень приятно было побеседовать. Держала она себя свободно и естественно. А Саша наш, Александр Степанович, глаз с нее не сводил. Он ухаживал за ней во время обеда, как за невестой. «Машенька, салат?», «Машенька, ты маслины любишь...» Не успеет она руку за хлебом протянуть, а уж он тут как тут, подает ей хлебницу. Я своего супруга подталкивала: учись, мол, вот как надо с женой обращаться!

Офицеры отреагировали на это легким движением, будто ветерок пробежал по комнате, и тут же затихли, увлеченные рассказом. Торопова продолжала:

- Как видите, в первом случае они были «пара», была любовь, внешность, и все же люди не ужились. Во втором ничего этого не было, они явная «не пара», и смотрите, что получилось! Не посчитайте это за правило. Я умышленно взяла две крайности. Теперь каждому, надеюсь, понятно, что кроме любви, образованности и прочего у людей должен быть одинаковый взгляд на жизнь, единые цели. Когда люди стремятся к разному - пути их расходятся. Отношение к жизни, курс, которым идет по жизни человек, взгляды, которыми он руководствуется, - вот главное, что сближает людей.

Торопова помолчала. Вдруг она улыбнулась и сказала:

- Ну а когда семья уже создана... Когда выбор сделан... Тут тоже все не просто, много нового открывается. В каждой семье отношения складываются по-своему. В зависимости от характеров. Но есть, на мой взгляд, одна истина, которую нужно усвоить. Ее, к сожалению, не все знают. У каждого человека есть недостатки - совершенных людей нет. Учитывая [143] это, муж и жена должны относиться друг к другу терпимо. Не в смысле терпеть, а быть чуткими, тактичными, сглаживать углы, где это необходимо. Например, пришел муж домой усталый, начальство его за что-то отругало. Сел обедать, а жена забыла поставить солонку. «Черт знает что! Вечно у тебя соли нет в доме!» «Сам возьми - не барин!» - ответит жена в таком случае. «Ах вот как, я устал, как собака, а ты целый день дома сидишь...» И пойдет между супругами «приятный» разговор. А если бы он просто сказал: «Анечка, подай, пожалуйста, соль», размолвка не состоялась бы. Жена в этом случае десять раз упрекнула бы себя за забывчивость и еще была бы благодарна мужу за его корректность.

...Беседа Нины Павловны вызвала особенно оживленные разговоры. Всю неделю молодые офицеры в общежитии возвращались к этой теме. И раньше тоже немало говорили о женщинах, о любви, но сейчас появилось в этих разговорах нечто новое. Много размышлял и Алексей.

Теперь, когда служебные дела Шатрова стали поправляться, он все чаще думал о Наде. Искал повод, изобретал удобные подходы, придумывал различные варианты для примирения. Не раз он брался за ручку и даже писал письма, но все они так и не были отправлены. «После того, как я ее здесь принял, пощады ждать нельзя. Я бы на ее месте ни за что не простил!»

Решение всех этих личных проблем Алексей откладывал до отпуска: «Поеду в Куйбышев, там все станет ясным... А вдруг она замуж вышла?!» Алексея очень волновало такое предположение. Он хватался за бумагу, желая напомнить о себе, как-то намекнуть Наде, чтоб она подождала его и не совершила этот роковой для их отношений шаг. Но каждый раз, вспоминая, как встретил ее пьяный, как стеснялся ее внешности на танцплощадке, как лез к ней в номер, как оставил ее одну и даже не попрощался на вокзале, каждый раз при этих воспоминаниях пальцы невольно разжимались, и ручка падала на стол.

9

В пятницу Шатров заступил дежурным в полку. Ночь прошла спокойно. Алексей обошел казармы. В помещениях было душно. Окна и двери раскрыты [144] настежь, но сквозняка не ощущалось. «Наверное, оттого, что воздух на улице такой же густой и теплый», - подумал Алексей.

В пять часов утра он отправил машину на квартиру подполковника Ячменева. Тот должен был ехать на вокзал встречать инспектора из политуправления округа.

В шесть приказал трубачу подать сигнал подъема. Труба пропела мягко, но настойчиво: «Поднимайтесь! Поднимайтесь!» Шатров не любил этот сигнал. Утренний сон всегда так приятен. Хочется спрятать голову под подушку, укрыться поплотнее одеялом и еще хоть чуточку поспать, а сигнал лезет в уши: «Поднимайтесь! Поднимайтесь!»

Вскоре после физзарядки мимо штаба проехала машина, вернувшаяся с вокзала. Инспектор сидел рядом с шофером, замполит - позади. Они направились в офицерскую столовую. «Интересно, как ведет себя Ячменев с начальством?» - подумал Шатров.

Из столовой инспектор и Ячменев пришли в штаб. У крыльца приезжий полковник остановился. Как и полагается дежурному, лейтенант Шатров представился полковнику, осторожно пожал его мягкую руку. Был полковник уже не молод, лет сорока пяти, и, сразу видно, не здешний: форма невыгоревшая, не пропитана мельчайшей пылью, как у местных офицеров, лицо свежее, не испытавшее рабатского солнца и ветров. И вообще он был чистенький, аккуратный, внушительный, от таких людей всегда ждешь - сейчас скажет что-нибудь умное, значительное, важное.

Полковник обратил внимание на доску объявлений, висевшую около крыльца, прочел приглашение на очередной чай.

- Что это за «Общество молодых офицеров»? - спросил полковник, прочитав подпись под объявлением.

Мы создали его для более быстрого приобретения опыта лейтенантами, прибывающими из училища, - ответил Ячменев.

- По какой директиве? Что-то я не помню такого указания.

- Указаний не было. Мы сами. Собрали молодых офицеров и решили. [145]

Инспектор с нескрываемым любопытством посмотрел на Ячменева, взял его под локоть и, улыбаясь, повел в штаб.

- По собственной инициативе? Это что же, попытка возродить дворянское или офицерское собрание?

- Просто мы хотели сколотить коллектив молодых офицеров, помочь им лучше познать жизнь и службу.

Шатров слушал напряженный, приглушенный голос Ячменева и думал: «Чего он волнуется, инспектор говорит спокойно, по-хорошему».

Но Ячменев, видимо, не впервые встречался с этим инспектором и знал его повадки. Да и Шатров через несколько минут понял, почему замполит вел себя несколько нервозно.

Полковник, продолжая похаживать по комнате, задал еще несколько незначительных вопросов, потом остановился. Солнце заиграло на его блестящем покатом лбу. Посмотрев ласково и как-то иронически на Ячменева, инспектор вдруг сказал такое, что у Шатрова по спине пробежал холодок.

Не повышая тона, все так же спокойно и рассудительно полковник выкладывал:

- А по-моему, вы не создаете, а разрушаете коллектив. Дробите его на группы. Сегодня создали общество молодых и пьете в нем чай. Завтра общество средних, где будут пить водку. Потом появится общество старших, где, конечно, надо пить коньяк! Это групповщина и, следовательно, непартийный метод воспитательной работы. Расценить это иначе я, к великому сожалению и при всем своем уважении к вам, Афиноген Петрович, не могу.

Но Ячменев не сдавался, стоял на своем и, стараясь быть спокойным, докладывал:

- Общества средних и старших у нас нет, и создавать их мы не намеревались. А с молодыми офицерами работаем, руководствуясь решением партии. Там сказано: нужно искать новые, доходчивые формы работы с людьми, всюду осуществлять партийное влияние. Вот мы и дерзаем. Если что не так, подправьте.

К обеденному перерыву все молодые офицеры знали о туче, которая собиралась над их обществом. Лейтенанты, те самые, кто еще недавно относился с [146] сомнением к этому «мероприятию», кто кроме «прения» в духоте от этих встреч ничего не ожидал, вдруг заволновались, запротестовали, решили постоять за свои субботы. Прежде всего решено было навести идеальный порядок в комнате, где они собирались. Раньше это помещение убирали солдаты. Сегодня же офицеры пришли задолго до начала собрания и принялись вытирать пыль, мыть окна, вытряхивать дорожки.

Шатрову очень хотелось быть на собрании общества. Он даже намеревался выступить в защиту Ячменева, если позволит обстановка. Офицерский чай начинался в восемнадцать часов, и смена дежурных происходила в это же время. Шатров поспешил к заступающему в наряд капитану Никитину. Рассказал, в чем дело, и просил прийти на дежурство пораньше, чтоб успеть оформить прием и сдачу до начала разговора молодых офицеров.

Подготовив зал, лейтенанты разошлись по домам и надели парадную форму.

Когда Кандыбин и Ячменев вошли в библиотеку, они в недоумении остановились: лейтенанты, стройные, выбритые, сияли золотом мундиров. Они, как один, поднялись со своих мест и замерли, приветствуя старших.

Инспектор был такой же, каким его видел впервые Алексей: аккуратный, улыбающийся, добродушный. Но теперь Шатров, глядя на него, думал: «Знаем-знаем: мягко стелешь, да жестко спать». Гость посмотрел на чашки, сахарницы, чайники. «Хорошо, что самовар не успели купить, - мелькнуло у Алексея, - вот был бы для него крючок добротный».

- Прошу садиться, - сказал Кандыбин.

Командир полка не умел маскироваться, его настроение всегда было легко определить по внешности. Сегодня он явно был не в духе: лицо мрачное, в глаза людям не смотрел. Ячменев же старался быть веселым, оживленным. Но Шатров понимал: на душе у замполита кошки скребут.

- Ну что же, товарищи, чай разлит, начнем разговор. Как всегда, сначала послушаем дневниковые записи за неделю. Кто у нас вел дневник?

- Лейтенант Савицкий.

Алексей с досадой подумал: «Одно к одному. До [147] чего не везет Ячменеву! Игорь легкомысленный парень, обязательно ерунду какую-нибудь напорол в дневнике».

Савицкий встал, раскрыл «гроссбух» и начал читать:

- «На этой неделе замечено следующее событие: некоторые офицеры стреляют из автомата хуже своих подчиненных. Да-да, солдаты, которых они учат, стреляют хорошо и отлично, а офицеры на тройку и двойку. Парадокс! Как же так получается? Лейтенант Ланев по этому поводу дал командиру роты такое объяснение: «Мы все знания солдатам передаем - себе ничего не оставляем!» Однако при более детальном разборе выяснилось следующее. Офицеры хорошо знают теорию. Они учат и рассказывают все правильно. Солдаты ползают у приборов и все отрабатывают практически. А офицеры лишь похаживают между приборами, на землю не ложатся, жалеют отглаженные гимнастерки. О том, что теория без практики мертва, знают в младшей группе детского садика. Нужно некоторым товарищам побольше тренироваться на приборах. Тогда и положение с личной стрельбой поправится».

Алексей наблюдал за инспектором. Полковник слушал улыбаясь, а когда Савицкий кончил читать, тихо и холодно сказал Ячменеву:

- Никакой серьезности.

В эту субботу встречались с капитаном Зайнуллиным. Он должен был рассказать о своем опыте. Капитан вообще был человек не из веселых, ораторствовать не умел. И сегодня выступал только потому, что Кандыбин тогда, на разводе, поставил его в такое положение, что отказаться было невозможно. На протяжении всего рассказа Зайнуллин глядел на загорелые кулаки, которые положил перед собой. Он выдавливал из себя короткие, рубленые фразы:

- Прибыл в полк. Принял взвод. Стал работать. Сначала не получалось. Потом стало получаться.

Капитан говорил недолго, с большими паузами. Когда он умолк, Шатров с тоской отметил: «Провал окончательный». Но неожиданно выяснилось, что выступление Зайнуллина инспектору понравилось.

- Докладчик, видно, человек серьезный, - сказал полковник, - это хорошо. Однако в докладе мало сказано [148] о партийной работе и роли комсомольской организации.

- Я доклада не делал, - сказал Зайнуллин. - Я рассказывал, как работал командиром взвода.

- Не будем спорить, - веско сказал полковник и спросил Ячменева: - Кто подготовлен для выступления?

Теперь он говорил с Ячменевым так, чтобы не слышали молодые офицеры.

- Мы выступающих не готовим. Собрания проходят в форме простой товарищеской беседы.

- То есть как не готовите? - поразился инспектор.

Слова замполита показались полковнику таким кощунством, что он даже растерялся.

- У нас не собрание, а товарищеская беседа за чаем, - пытался негромко пояснить Ячменев.

- Ну знаете, это уж слишком! - тихо, но все же официальным тоном заявил проверяющий. - Считаю мероприятие неподготовленным. А общество надо распустить. Это дело искусственное. Работать нужно со всем коллективом. Групповщина - не партийный стиль!

Инспектор достал папиросу, постучал ею по крышке портсигара и направился к двери, будто бы покурить. Сделал он это, чтобы уход его не оценили как демонстративный. Присутствовать же на «мероприятии», которое расценивал как вредное, считал для себя неуместным. Ячменев последовал за ним.

Кандыбин, мрачный, будто на похоронах, закурил. Напряженно думал. Затем сказал притихшим лейтенантам:

- Собираться будем. Но сегодня придется разойтись. Не знаю, как у вас, а у меня настроение отвратительное.

В первый раз офицеры уходили с чая без споров и шуток.

10

На третий день после отъезда инспектора политического управления прилетел на самолете член Военного совета генерал Рокотов. Наверное, бросил все дела и вылетел немедленно. Шутка ли, в округе создаются какие-то общества, а он ничего не знает! Инспектор, видно, не пожалел красок при докладе. [149]

Шатров проходил мимо штаба в тот момент, когда около подъезда остановилась машина, в которой с аэродрома приехал генерал.

Еще раньше в Ташкенте Шатров видел Рокотова в училище. Он приезжал к ним, и все знали его как человека энергичного, любящего шутку. Однако сегодня скуластое лицо Рокотова было серьезно, даже озабоченно. Выслушав доклад дежурного, генерал, Кандыбин и Ячменев вошли в штаб.

В этот день у Шатрова все занятия по расписанию были в расположении роты. Занимаясь в классе, он часто поглядывал через окно в сторону штаба. В девять часов утра генерал Рокотов в сопровождении командования пошел по расположению полка. Они побывали на занятиях и у Шатрова. Когда открылась дверь, лейтенант подал команду и подошел к генералу с докладом.

- Продолжайте занятия, - разрешил генерал и сел за первый стол рядом с солдатами.

Шатров подумал: «Наверное, член Военного совета специально ходит по взводам молодых офицеров. Подметит недостатки и промахи, а потом доконает Ячменева: «Вот плоды вашей выдумки!» И некуда будет деться замполиту - факты есть факты. Генерал скажет: «Я был у ваших членов общества на занятиях и сам все видел».

Желание хоть чем-нибудь помочь Ячменеву побудило Шатрова держаться уверенно, излагать материал доходчиво. Тема занятия была «Поражающие свойства ракетно-ядерного оружия». Алексеи, учитывая, что его слушает начальник политического управления, умышленно выделил побольше времени моральному фактору. Сделал упор на то, что для солдата, сильного духом и беззаветно любящего свою Родину, никакое оружие не страшно - эти качества сильнее любого оружия.

В ходе рассказа Шатров вспомнил, как на субботних встречах и Кандыбин, и Ячменев советовали говорить не только самому, но и вовлекать в разговор аудиторию.

Занятие приняло характер беседы...

Рокотов просидел до перерыва. Покидая класс, он спокойно сказал Шатрову:

- Неплохо. Прощаться не буду, вечером встретимся. [150]

Слова генерала и обрадовали Шатрова, и огорчили. Почему Рокотов сказал: «Вечером встретимся»? Неужели опять будет беседовать насчет старых дел? Конечно, об этом... Лейтенант ясно представил, как сидит генерал за письменным столом, накрытым зеленой скатертью, и мягко говорит: «Вот видите, когда вы захотите, то можете неплохо проводить занятия...»

Однако предположение Шатрова не подтвердилось. Во время обеденного перерыва по радио было передано объявление:

- Внимание! Всех членов «Общества молодых офицеров» просят прибыть сегодня в читальный зал к восемнадцати часам.

К назначенному времени лейтенанты сошлись в зале, где обычно проводились чаи. Впервые они собрались в среду, а не в субботу.

- Наверное, распустят нас, - сказал грустно Анастасьев.

- Не может этого быть! - прогудел Ваганов. - Что мы, заговорщики, что ли? Полезным делом занимались. Я хоть где скажу.

- У меня генерал на занятиях был, - сказал Савицкий, - слушал, присматривался.

- Ну и как? - спросил Золотницкий.

- Вроде нормально, замечаний не было.

- И у меня был, - торопливо стал рассказывать Ланев. - Я на полосе препятствий занимался. Вдруг из-за караульного помещения выходит. Смотрю - лампасы! Ну я, конечно, «Смирно» подал. Отрубал строевым как положено...

- Да ты дело говори! - перебил Ваганов. - Как занятие прошло?

- Будь спок! На уровне! Похвалил даже. Хорошо, говорит, товарищ Ланев, что вы сами все практически показываете.

Солдаты принесли стаканы и чайники. «Значит, разгона не будет», - с облегчением решил Шатров. И окончательно в это поверил, когда увидел лицо вошедшего генерала. Рокотов был веселый, оживленный, от утренней сухости не осталось следа. Он помахал рукой - садитесь, мол, не вставайте, и с любопытством оглядел комнату.

- Хорошо, уютно, - сказал он Ячменеву. [151]

Когда все расселись, полковник Кандыбин сказал:

- Товарищи, я думаю, вы не будете возражать, если мы очередное собрание нашего общества проведем на этот раз в среду. Член Военного совета хочет послушать нашу беседу, но до субботы ждать не может.

Офицеры негромко заговорили. Конечно, они не возражали. Каждому было ясно, генерал хочет сам во всем убедиться.

Однако обстановка опять складывалась невыгодно для молодых офицеров: не успели толком подготовиться, рассчитывали на субботу. Как и опасался Шатров, традиционный обзор дневника не состоялся.

- Кто вел записи за эту неделю? - спросил Кандыбин.

- Я, - сказал Антадзе и встал. - Должен был вести я, - пояснил лейтенант, - но не знал, что собрание будет сегодня, - смущенно закончил он.

- Ну ничего, я посмотрю старые записи, - согласился генерал, принимая от Антадзе «гроссбух». - Солидная книжечка, без обеда не поднимешь! - пошутил Рокотов.

- Мы поэтому и собираемся всегда после обеда, - вставил Савицкий.

- А вы попейте чайку, - гостеприимно пододвинул чашку Ланев. - Туркмены говорят: «Чай не пьешь - где силы возьмешь?»

- С удовольствием. - Генерал принял чашку. - Вам бы самовар завести. Чай из самовара особенно вкусен.

- Боимся, - пробасил Ваганов, - обвинят в патриархальности.

- А вы купите электрический самовар, вот и будет на уровне времени. - Генерал засмеялся: он прекрасно понял, на что намекал Ваганов.

В следующую получку обязательно в складчину купим.

Пока офицеры наливали чай, Кандыбин листал записную книжку, готовился. Когда все утихли, он сказал:

- Для очередной беседы вы наметили тему «Любовь к военной профессии» и просили меня поделиться своими мыслями. Я тоже не успел изложить на бумаге все, что собирался вам рассказать, и поэтому прошу, товарищи, быть снисходительными, если я буду говорить не очень последовательно. [152]

Несмотря на сделанную оговорку, Кандыбин говорил интересно. Он приводил в пример слова и деяния прославленных русских и советских полководцев, и, что особенно всех заинтересовало, полковник с большим уважением говорил и о присутствующих офицерах. Особенно подробно он остановился на службе лейтенанта Антадзе, который поступил в военное училище не в первый год срочной службы, а прослужив в армии полный трехгодичный срок рядовым.

- В таких труднейших условиях, как наши, товарищ Антадзе, пройдя суровую солдатскую школу, не утратил интерес к военной профессии. Окончив училище, лейтенант Антадзе попросился в родной полк, сюда, в Рабат.

Додик сидел красный от смущения, смотрел куда-то под стол, беспокойно крутил в пальцах карандаш.

Шатров вспомнил, как при первой встрече с Антадзе, когда их познакомил Зайнуллин, он самонадеянно решил быстро опередить в работе этого неброского на вид грузина. Теперь Алексей смотрел на Додика с уважением и хорошей завистью. Да, Антадзе оказался гораздо тоньше, интереснее и умнее, чем можно было предполагать по внешности, под впечатлением минутного знакомства...

Шатров на протяжении всей беседы внимательно следил за Рокотовым. По лицу генерала нетрудно было определить: ему нравится все, что здесь происходит. И Алексей порадовался за Ячменева - не будет у замполита неприятностей!

Участвуя в общем разговоре, Рокотов ставил прямые и злободневные вопросы. Шатрову порой казалось, что генерал, пользуясь удобным случаем, проверяет свои обобщения, ищет ответы на беспокоящие его думы.

Рыжий Ланев, лукаво блестя глазами, попросил:

- Товарищ генерал, у вас много наград, вы бы рассказали нам хотя бы про одну из них. Может быть, мы учтем ваш опыт, а кто-нибудь отличится и тоже орден получит!..

Рокотов улыбнулся. И после небольшой паузы с увлечением заговорил:

- Я расскажу вам про орден. Это был не мой орден.

Шатрову показалось странным - у генерала много своих наград, а рассказывать собирается о чужом [153] ордене. Но в то же время намерение Рокотова вызывало и любопытство: он должен рассказать что-то особенное, необыкновенное,

Генерал поглядел на притихших офицеров:

- Когда разгорелись бои у озера Хасан, я был курсантом военного училища. Все мы тогда с трепетным вниманием следили за событиями на Дальнем Востоке. Каждый курсант готов был в любую минуту лететь к озеру Хасан и бить самураев. - Рокотов улыбнулся: - Разумеется, в мечтах каждый видел себя совершающим подвиги. Но увы! Подвиги вершили другие, а нам посчастливилось только увидеть одного из героев. После окончания хасанских событий участники боев ехали в отпуска, к родным, к друзьям, подлечиться. В наш город приехал выпускник училища старший лейтенант Ястребов. Вот у него на груди был тот орден, о котором я хочу вам рассказать. Командование училища пригласило Ястребова погостить у курсантов.

Был солнечный день. Мы собрались в клубе. С нетерпением ждали героя. В актовом зале на стенах висело много мемориальных досок, на каждой из них были написаны дата и место боя, который вело наше училище, отстаивая Советскую власть.

Это было уже историей, она превратилась в архивные документы, в золотые записи на мраморе. А мы ждали человека, который несколько дней назад был в бою, бил врагов, все сам видел, во всем сам участвовал. И что важнее всего - этот человек наш собрат по училищу. Счастливчик, как мы ему завидовали!

Ястребов вошел в зал, высокий, улыбающийся, перетянутый в талии новым блестящим ремнем.

Он бы одет в зеленовато-серую коверкотовую гимнастерку. На воротнике малиновые петлицы, окаймленные золотым кантом. В петлицах поблескивали три красных квадратика - кубари, как мы их тогда называли. Ястребов шел с начальником училища, у которого на груди блестели два ордена Красного Знамени. Но это были «старые» ордена, мы их видели каждый день, знали, что там на флажках написано, где облетела эмаль и какой краешек немного погнут. Орден Красной Звезды на груди старшего лейтенанта вспыхнул рубиновым жаром и сразу заслонил все.

Командиры прошли на сцену, а мы все это время оглушительно били в ладоши, желая хоть этим выразить свое восхищение. [154] Старший лейтенант вышел на трибуну. Мне казалось, что я никогда прежде не видел таких красивых и стройных людей. Он был, видимо, очень сильный, лицо загорелое, мужественное. Но самым притягательным был все же орден. Наша рота сидела в задних рядах, и я приподнимался и тянулся до половины следующего ряда, желая хоть на один метр поближе рассмотреть орден Красной Звезды.

Старший лейтенант Ястребов передал нам горячий привет от участников боев Хасана и потом рассказал, что там происходило. Сначала он нарисовал общую картину. Потом наконец перешел к своему, личному участию в боях и тут всех нас разочаровал краткостью рассказа: «Я повел свой взвод в атаку. Мы ворвались в траншею японцев. Завязалась рукопашная схватка. В моем пистолете кончились патроны - каждым уложил по одному самураю. И в тот момент, когда я хотел заменить обойму, на меня бросился японский офицер с ножом, которым они обычно делают себе харакири. Я успел увернуться от удара, а потом обезоружил японца. Он пытался применить ко мне какие-то приемы джиу-джитсу или дзюдо, но я просто дал ему в зубы и нокаутировал».

Зал грохнул одобрительным смехом. Курсанты смотрели друг на друга сверкающими глазами, подталкивали в бока: «Во как! Знай наших!»

Ястребов смеялся вместе со всеми от души и просто.

Когда мы успокоились, он вдруг заявил: «Вот и все, что я могу сказать о себе».

Мы загалдели, задвигались. Кто-то крикнул: «Расскажите еще что-нибудь!» - «Да больше нечего, товарищи». «Ну тогда это же самое еще раз!» - попросил кто-то. Все засмеялись и опять захлопали.

«Я расскажу вам о своих однополчанах. О том, как они мужественно защищали Родину. О тех, кто отдал жизнь за народное счастье».

В зале установилась напряженная тишина.

Старший лейтенант говорил очень интересно. Мы не отпускали его до самого обеда. Он пошел в курсантскую столовую, обедал вместе с нами.

В выходной день разрешили увольнение. Я отутюжил форму, начистил сапоги, подшил воротничок и подманжетники. Мы все были большие форсуны. Чиститься, прихорашиваться, блестеть и выглядеть молодцом [155] было для каждого из нас удовольствием. Я не помню ни одного неряхи в роте. Ни пушинки, ни пылинки не было на курсанте, когда он выходил в город.

И вот иду я по улице Пушкина. Вдоль дороги тянется цветочный газон. Навстречу идут девушки, и все они на меня смотрят. Ох, высоко и гордо мы носили в те дни звание курсанта!

И вдруг на перекрестке вижу: с противоположной стороны улицы через дорогу мне навстречу идет старший лейтенант Ястребов. Я так рубанул подошвами по асфальту, отдавая ему честь, что с деревьев листья посыпались. Тогда честь отдавали при строевом шаге. Голову настолько резко повернул, что хрустнули шейные позвонки. Я не дышал, пока шел мимо старшего лейтенанта. А когда он оказался позади, у меня вдруг мелькнула мысль: «Орден-то, орден не рассмотрел! Был так близко, всего в одном метре, и не взглянул. Эх, растяпа!»

Но не все еще было потеряно. Я мигом сообразил, что нужно делать, и бросился бежать в обход квартала. Пока Ястребов прошел одну его сторону, я обежал три. И снова встретил его на следующем углу. И опять рубанул строевым шагом, отдавая честь. Но на этот раз глаза мои косили на орден! Я успел заметить все, и рубиновые лучи, и серую матовую середину, и воина, стоящего с винтовкой в руках.

Пройдя мимо старшего лейтенанта, я остановился, стараясь тщательно все упорядочить в голове и запомнить каждую мельчайшую деталь и подробность: как я приближался, как он приложил руку к козырьку, что выражали его глаза, где какие складки были на его гимнастерке и, главное, как выглядел орден. Я посмотрел на тенистую улицу, окаймленную цветами. По ней я должен был идти дальше. И вдруг мне расхотелось идти в город. Что я там увижу? Самое интересное и невероятное уже произошло. Мне не терпелось поскорее рассказать все своим товарищам. Расписать, как это случилось, может быть, даже приврать немножко, ну, например, можно сказать, что Ястребов поздоровался со мной за руку. В общем, я повернул назад и поспешил в училище...

И вот теперь, когда прошло много лет, я с волнением и благодарностью вспоминаю старшего лейтенанта Ястребова - необыкновенно красивого человека с тремя рубиновыми кубарями в петлицах и блестящим [156] скрипучим ремнем на талии. Я вспоминаю его орден Красной Звезды, встречу с Ястребовым на улице. Вроде нет в этом ничего особенного. И все же это очень приятные, незабываемые минуты моей молодости.

...Откровенный и простой рассказ понравился присутствующим, взволновал всех. Рокотов казался теперь не строгим большим начальником, а человеком понятным и близким.

Время было позднее, лейтенантам нужно было идти на ужин. Генерал подвел итог:

- Хочу сказать вам, дорогие друзья, на прощание: нужно больше уделять внимания воспитательной работе. Она проводится в самых различных формах. Одна из них - ваше «Общество молодых офицеров». Сегодня я побывал на занятиях у многих присутствующих здесь товарищей. Должен с большим удовлетворением отметить - все занятия мне понравились: проводились грамотно, толково, доходчиво, интересно. И, что особенно отрадно, эти занятия проводили товарищ Шатров, товарищ Савицкий, товарищ Ланев. Вы меня извините, я не хочу вас обидеть неприятным напоминанием. Но этот факт настолько показателен, что я просто не могу о нем умолчать. Я и командующему об этом расскажу. Желаю успехов в работе!

11

Ночь была тяжелая. Пустыня давила город густым зноем. Шатров проснулся от мучительного чувства удушья - будто на лицо подушку положили. Встал, обтер влажное тело простыней. В соседней комнате, всплескивая воду в ведре, мочил полотенце и обтирался Ваганов. В комнате Савицкого гудел вентилятор.

Вдруг Алексей услышал топот бегущего человека. Это сразу насторожило. Что-то случилось? Гулкий стук сапог по пустой улице становился все громче. Шатров пошел к выходу. В прозрачной голубизне ночи он увидел бегущего солдата. «Чей-нибудь связной», - решил Шатров, наблюдая за приближающимся силуэтом.

На небе светила огромная и яркая, будто начищенная, луна. Такая бывает только на юге, на севере она с небольшую тарелку, а здесь висит, как бронзовый таз для варенья, и сияет ярким лимонным светом. Свету так много, что от домов, деревьев, столбов [157] падают черные тени, Алексей только сегодня обратил на это внимание: «Странно, ночью - и вдруг тени». Бегущий солдат повернул с дороги в калитку общежития офицеров. «За кем-то из нас», - подумал Шатров и в тот же миг узнал рядового Степаненко.

- Тревога, товарищ лейтенант! - тяжело дыша, крикнул солдат. - Лейтенанты Антадзе и Анастасьев дома? - тут же спросил он.

Дома, дома, сейчас подниму!

Алексей побежал в свою комнату. Толкнул в плечо Антадзе, крикнул:

- В ружье!

В смежной комнате Савицкий уже будил Анастасьева.

В батальоне у входа в казарму стоял молчаливый и как всегда строгий Кандыбин. Взвод лейтенанта Шатрова уже был в сборе. Сержант Ниязбеков проверял, не забыто ли что в спешке. Выслушав доклад, Шатров приказал:

- Сажайте людей на бронетранспортеры, - а сам поспешил к командиру роты получать задачу.

Ввиду того что начальник штаба батальона был в отпуске, произошло перемещение офицеров. Его должность временно поручили Зайнуллину, а командовать ротой капитан вместо себя оставил лейтенанта Анастасьева. На эту должность больше подходил Антадзе - он был готовый командир роты, мог не только временно, а и постоянно командовать ею. Но именно поэтому Зайнуллин назначил вместо себя Анастасьева. Как мать больше беспокоится о слабом и хилом своем ребенке, так и капитан стремился укреплять самостоятельность в скромном Анастасьеве. За Антадзе капитан был спокоен, а вот Анастасьеву надо дать возможность покомандовать ротой.

Ставя задачу офицерам роты, лейтенант Анастасьев заикался, терял приказной тон и постоянно сбивался на ненужные разъяснения:

- «Противник» перешел в наступление внезапно. Он стремится преодолеть горный хребет и перерезать железную дорогу... Вот здесь, смотрите, - показал лейтенант карту, - идет по долине к ущелью. Батальон получил задачу выдвинуться на рубеж родников Сай и Аксу, захватить перевал и удержать его до подхода главных сил полка. Наша рота будет совершать [158] в колонне главных сил. Взвод лейтенанта Шатрова комбат забирает себе в резерв.

- Ты иди к нему - он ждет, - добавил Анастасьев, обращаясь к Шатрову.

- Что же ты сразу не сказал? Конечно, ждет да еще отругает за то, что здесь около тебя торчу! - сердито сказал Шатров и побежал к штабу.

- Будете двигаться за штабом, - коротко сказал майор Углов Шатрову и опять склонился над картой вместе с Зайнуллиным, что-то замеряя циркулем.

Шатров переставил свой бронетранспортер к штабной машине и стал ждать.

Длинная вереница темных автомобилей стояла вдоль дороги. Сдержанный говор и редкие громкие команды слышались в хвосте: как всегда, что-то не ладилось у хозяйственников.

«Значит, пойдем в горы, - думал Алексей. - Это, пожалуй, лучше, чем в песках барахтаться. Прохладней». И Шатров посмотрел на темную громаду хребта, он лежал вдали, черный и массивный на фоне ночного неба. Тени сровняли отроги, выступы и долины. Горы выглядели крутыми и неприступными. Но Алексей знал - есть там дороги, ущелья, ручьи и даже плоскогорье на самом верху.

Колонна тронулась и, не выдавая себя ни единым лучом света, словно крадучись, поползла к горам.

Шатров стоял на сиденье и, опираясь на бронированный борт, наблюдал за дорогой. Колонна шла быстро. При яркой луне держать такую скорость было нетрудно. Но когда машины влетели в черную тень хребта и понеслись, не сбавляя хода, Алексей невольно залюбовался.

Тяжелые бронетранспортеры мчались уверенно. Они катили, будто скрепленные единым жестким буксиром, - не увеличивая и не сокращая дистанций. Алексей посмотрел на матовое пятнышко, скользившее под днищем впереди идущей машины. Просто и умно придумано: каждый шофер следит за таким световым пятнышком и соблюдает необходимую дистанцию. Лампочку-подсветку с самолета противник не заметит - ее закрывает корпусом машина. А шоферы видят и ориентируются по ней.

Когда колонна останавливалась, Шатров бежал вперед к штабу выяснить, не пришло ли время действовать его взводу. На каждой остановке он узнавал о какой-нибудь новой каверзе «противника». «Южные» [159] прилагали все усилия, чтобы задержать выдвижение «северных» и первыми выйти на перевал. На одной из остановок Алексей услышал, как Кандыбин говорил окружающим его командирам:

- Обнаружив выдвижение соседа справа, «противник» нанес по нему «атомный удар» мощностью двадцать килотонн. Облако взрыва движется в направлении дороги, по которой нам предстоит идти, ветер сто двадцать пять градусов, скорость десять метров в секунду.

Майор Углов и Зайнуллин достали из полевых сумок счетные линейки, таблицы, плексигласовые шаблоны. Каждый самостоятельно, чтобы потом проверить правильность расчетов, принялся за вычисления. Тут ошибаться нельзя - ошибка может стоить жизни всему батальону. Сверив расчеты, майор Углов принял решение:

- Преодолеть след облака в средствах защиты, уровень радиации невысокий.

Зайнуллин отдал необходимые распоряжения по радио. Проверил, все ли приняли команду.

Защищаясь противогазами и накидками, подразделения въезжали в страшный смертоносный след. Он невидим. Ничем не пахнет. Не имеет ни цвета, ни каких-нибудь заметных осадков на поверхности земли. В общем, в нем нет ничего такого, что люди привыкли понимать под словом «след», будь то след жидкости, пыли, ветра или ступни человека. Этот след - невидимый, след смерти.

Колонна приближалась к ущелью. «В узком месте «противник» обязательно устроит какую-нибудь каверзу», - подумал Алексей. И он не ошибся. Ущелье оказалось «зараженным отравляющими веществами». Опять пошли в ход противогазы, накидки. Но «противник» оказался коварным - для того чтобы батальон не проскочил с ходу, а задержался в зараженной зоне, он насыпал с самолета противошинные шипы. На учении автомобильные баллоны, конечно, не лопались. Лучше всяких шипов выводили машины из строя посредники. В действительности еще не известно, проколол бы шип покрышку или нет, а может быть, кое-кто вообще на него не наехал бы. Но посредники действовали безотказно. Они останавливали бронетранспортеры и коротко [160] сообщали:

- Спустил задний скат!

- Вышло из строя переднее колесо!

Водители, проклиная втайне не «противника», а посредников, приступали к исправлению ходовой части. Противогазы и грубые резиновые перчатки на руках мешали работать. Кое-кто, воровато оглядываясь, сбрасывал перчатки и крутил гайки голыми пальцами. Номер этой машины немедленно попадал в блокнот посредника.

Когда батальон выбрался с зараженного участка, Кандыбин остановил колонну и вызвал к себе шоферов, номера машин которых были записаны посредниками.

Водители выстроились у дороги около штабной машины. Их было много.

- Товарищ командир батальона, - сказал полковник Кандыбин, обращаясь к майору Углову, - эти водители пренебрегали средствами защиты - я вывожу их из строя. Пусть ими займется ваш медицинский пункт. Действуйте!

Шатров с любопытством слушал командира полка. Что же теперь будет делать комбат? Почти половина шоферов выведена из строя. Как двигаться дальше?

Углов решил продолжать выполнение поставленной задачи и приказал вызвать в голову колонны всех солдат и офицеров, у кого имеются права на вождение автомобиля. Подсчитав прибывших, Зайнуллин распределил, кому идти на какую машину, и доложил командиру батальона о готовности продолжать движение.

- Действуйте, - спокойно сказал Кандыбин, стоявший тут же.

Шатров поразился: «Неужели он разрешит вести машины этим людям? Рискованный шаг. Во время войны, может быть, так все и произошло бы. Но сейчас, когда за происшествия и аварии строго наказывают, так поступать весьма опасно».

Майор Углов стоял в некотором смущении - как быть?

- Время уходит, - предупредил Кандыбин.

Углов подал команду, и новые водители побежали к машинам. Все они имели права. Но сдавали экзамены давно. Не получили достаточной практики. Многие перезабыли. Как они поведут автомобили? Да еще ночью! [161]

Командир батальона сделал последнюю попытку:

- Может быть...

Но Кандыбин резко оборвал его:

- Вот именно, на войне все может быть.

Тихо, чтобы не слышали солдаты, полковник добавил:

- Действуйте, или я прикажу передать командование капитану Зайнуллину.

Шатров с сожалением наблюдал за Кандыбиным. «Теперь все. Раз уперся - его не свернешь. Ну зачем это нужно? Покалечат кого-нибудь, поломают машины, ему же будут неприятности. Проводил бы учение спокойно, без риска. Старшего начальства нет, чего из кожи лезет?»

Колонна медленно тронулась. Дистанции между машинами сразу нарушились. Одни отстали, другие чуть не врезались во впереди идущие. «Побьются!» - с волнением думал Алексей.

А Кандыбин стоял около своего газика на обочине дороги и невозмутимо наблюдал за происходящим.

К немалому удивлению Шатрова, колонна постепенно выровнялась. Автомобили с замененными водителями поболтались взад-вперед, повиляли немножко из стороны в сторону, а затем, усвоив свое положение и место в общем строю, пошли ровнее. Через несколько километров батальон уже шел ровно и довольно быстро.

Обогнав по левой стороне дороги, Кандыбин остановил колонну и сказал майору Углову:

- Вот теперь можете вернуть штатных водителей на свои места.

Полковник говорил, как всегда, спокойно, однако Шатров уловил в его тоне некоторый оттенок удовлетворенности.

...Батальон выбрался на хребет. Под луной раскинулось морщинистое, пересеченное оврагами и балками плоскогорье. Стало прохладно. Духота осталась внизу. Вдруг разведка доложила, что «противник» опередил «северных». Он преодолел перевал, вышел на плоскогорье и, захватив выгодный рубеж, готовится к обороне.

Углов и Зайнуллин советовались, как быть. Нужно выполнять задачу, а перевал теперь в руках противника, путь закрыт. По данным разведчиков, у «противника» почти равные силы. Командиру батальона и начальнику штаба в короткое время следовало прикинуть, [162] продумать, взвесить все им известное, отыскать и разгадать то, что неизвестно; все это увязать, проанализировать, оценить. И, найдя самое главное, что решит судьбу предстоящего боя, ударить всей нощью батальона и опрокинуть «противника».

Наблюдая за напряженной работой командира, Шатров смотрел на притаившийся батальон и думал: «Если Углов ошибется в бою, все эти красивые машины превратятся в пылающие костры, груды металлолома и разбросанные по полю трубки и гайки. А люди будут лежать на земле неподвижные, мертвые. И все это произойдет через несколько минут и только потому, что ошибся один человек - командир».

Шатров живо представил лица Кандыбина, Ячменева, Зайнуллина, Углова. «Нет, ни один из них не ошибется - это люди прочные, свое дело знают... А я? - спросил себя Алексей. - Я - ошибусь. Обязательно ошибусь. Нет во мне уверенности, нет стержня, нет опыта». Алексей впервые с сожалением вспомнил об учениях, в которых ему приходилось раньше участвовать. Единственное, о чем он тогда думал, - было желание, чтобы учение побыстрее кончилось. Он замирал, выключался из происходящего вокруг, дремал и мечтал о том, как вернется в город, смоет пот и пыль, переоденется в чистое белье и пойдет с друзьями гулять. «Если бы я тогда приглядывался к ходу действий, вникал в обстановку, у меня наверняка накопилось бы немало опыта, который в конечном счете и приносит командиру уверенность. Конечно, из меня не вышел бы Зайнуллин или Кандыбин, но кое-что я уже кумекал бы. А сейчас?..»

События между тем развивались напряженно и стремительно. Углов решил сбить «противника» атакой с ходу; использовать момент внезапности и ударить, пока «противник» не успел окопаться. Алексей знал: атака сходу - это очень трудный вид боя. В нем все построено на сложных расчетах, высочайшей организованности, ювелирной точности, полнейшем напряжении всех участников боя, их умении, знаниях, воле.

Находясь в резерве и имея возможность до поры до времени свободно размышлять и наблюдать за происходящим, Шатров с интересом стал следить, как будет осуществлен этот сложнейший маневр.

Вот колонна батальона распалась на части. Роты ушли - каждая на свое направление. Они сразу исчезли [163] из виду. Луна, как нарочно, перед рассветом скрылась за горы, мрак сгустился, будто ночь только начиналась.

Иногда Алексей видел в кузове впереди идущего бронетранспортера Зайнуллина. Его голова то поднималась над бортом, то вновь исчезала в темном кузове. Капитан, видно, переходил от радиостанции к радиостанции - сейчас только он и командир знали, где находятся подразделения. Они вели их по радио, делая отметки на карте. Одних спокойно придерживали, других поторапливали...

Штабная машина свернула за горку. Офицеры, пригибаясь, полезли на гребень. Связисты, стуча металлическими застежками, понесли за офицерами радиостанции. Алексей тоже побежал наверх. На наблюдательном пункте он встал поближе к Кандыбину, чтобы слышать, что тот будет говорить.

Впереди раскинулась пологая долина, затянутая серым, похожим на тучи, предрассветным туманом. На противоположной стороне на темных загадочных склонах затаился «противник».

Шатров никого не видел и на своей стороне. Долина казалась пустой. А может быть, там действительно никого нет? Уперлись взводы в какое-нибудь ущелье на подходе и встали. Нет. Лицо капитана Зайнуллина спокойно. От бессонной ночи у него черные тени не только под глазами, но и на скулах; он сдержанно говорит в микрофон:

- Подравнивайтесь, вы немного отстали. Видите осыпь? Хорошо. Выходите к ней побыстрее.

И вот настал самый решающий момент. Пора атаковать. Углов посмотрел на часы, на Кандыбина. Взял ракетницу.

- Не нужно ракеты, - остановил его полковник. - «Противник», видимо, вас не обнаружил. Зачем выдавать себя сигналом? Используйте внезапность до конца. Дайте команду по радио. Атакуйте с ходу.

«Хитер старик, - отметил Шатров. - Ракета - мелочь, но она действительно даст несколько секунд на размышление «противнику». Зайнуллин подал условный сигнал по радио. Принял ответы.

- Подразделения пошли в атаку, - доложил он Углову.

Алексей напрягал зрение, но за пеленой тумана внизу ничего не было видно. [164] Кандыбин вызвал по радио помощника, действующего на противоположной стороне. Алексей придвинулся поближе, чтобы услышать, что будут отвечать.

- Видите ли вы наступающих? - спросил полковник.

- Вижу, - ответил голос.

- Как идут?

- По направлению вышли точно и одновременно. Немного отстает правый фланг... Сейчас подравнивается...

В этот момент Шатров сам увидел: на противоположном берегу показались темные точки атакующих. Они поднимались из туманной пелены, будто выходили из молочного озера, и быстро продвигались вперед по склону, на котором тумана уже не было.

Чтобы не отстать от боевого порядка, майор Углов повел группу вслед за атакующими.

Когда пересекли долину, комбат крикнул:

- Лейтенант Шатров!

- Я!

- Будьте наготове.

- Есть! - ответил Алексей и стал всматриваться вперед - что могло насторожить майора?

Туман остался в долине, внизу. На взгорье все было видно отчетливо. Катились цепи атакующих рот, за ними на некотором удалении двигались бронетранспортеры. В низинке хлопотали минометчики. Зычно выкрикивали команды у орудий артиллеристы. «Интересно, ночью были тени, а утром их нет - все ровное, как на плохой фотокарточке», - думал Шатров.

Вдруг Алексей увидел три бронетранспортера, которые крадучись двигались с фланга в низине.

- Товарищ капитан! - крикнул Шатров, обращаясь к Зайнуллину. - «Противник» обходит наш левый фланг.

Углов и Зайнуллин вскинули бинокли.

- Понятно, - сказал комбат. - Вот, значит, где он хочет преподнести нам сюрприз! Не позволим! Товарищ Шатров! - крикнул он, - вашему взводу выдвинуться на скаты желтой высоты и прикрыть фланг батальона!

- Есть!

Бронетранспортер Шатрова, лязгая и сотрясаясь на неровностях и камнях, двинулся на фланг по бездорожью. Алексей наблюдал за «противником» и с [165] тревогой приходил к заключению, что тот выйдет к желтой высоте раньше. Другого удобного рубежа для прикрытия фланга здесь не было. Нужно было во что бы то ни стало опередить «противника».

- Быстрей-быстрей! - торопил Шатров водителя.

Бронетранспортер еще громче загрохотал бронированным корпусом. Солдат сильно встряхивало, но они безропотно держались за сиденья - понимали, не зря спешит их командир.

Машины контратакующих катились к высоте легко и свободно, там, видно, местность была ровнее. «Не успеем», - окончательно решил Алексей, с досадой глядя на медленно проплывающие мимо кусты и камни. Бронетранспортер трясло так, что люди падали друг на друга. Казалось, вот-вот вытряхнет все внутренности... «Какого черта я прилип к этому «бронику»? Бегом по этим камням будет быстрее», - вдруг сообразил Алексей.

- Стой! Слезай! К желтой высоте броском вперед!

Засидевшиеся за ночь солдаты устремились за лейтенантом.

«Противник», видно, наблюдал в бинокль. Поняв намерение взвода Шатрова, он тоже остановил бронетранспортеры, спешил людей и кинулся к высоте.

Алексей помчался изо всех сил.

- Вперед! Вперед! - кричал он.

Высота была на равном расстоянии от бегущих - с километр от тех и других.

Алексей несся, прыгая через камни и ямы. «Вот это кроссик, - думал он на бегу. - Неужели опоздаем?»

- Давай, ребята, давай! - подбадривал он солдат и рвался вперед.

Легкий и гибкий Ниязбеков летел рядом. Он тоже кричал. Весь взвод грохотал сапогами по камням, держась компактной группой. Только тяжелый Колено отстал, но и он напрягал все силы. Радиостанция, прикрепленная на спине Шатрова, колотила по лопаткам, будто подгоняла, антенна, мотаясь из стороны в сторону, со свистом рассекала воздух. Заметив, что они все же прибегут к высоте первыми, солдаты взвода Шатрова вдруг без команды закричали «Ура!» и понеслись еще быстрее. Достигнув высоты, они с ходу падали на землю и открывали частый, торопливый огонь.

- Молодец! - вдруг услышал Шатров в наушниках знакомый голос Зайнуллина.

Приятная теплая [166] волна прошла по сердцу Алексея - ну вот и похвала от Зайнуллина.

Перед «противником» бегал офицер с белой повязкой, махал руками, кричал, - видно, приказывал отходить. «Да, под нашим огнем на скатах не улежишь, потери будут большие, - с удовольствием соглашался с посредником Шатров. - Все решили секунды! Если бы я задержался и высадил взвод на несколько мгновений позже, сейчас здесь лежал бы «противник», а нас заставили бы драпать. А это значит: «противник» обошел бы, смял фланг и сорвал атаку батальона! Секунды! Именно их я и выиграл. Кроссовая подготовка у тех, внизу, не хуже нашей, просто они позже нас догадались, что бегом сюда доберешься быстрее, чем на машинах!»

На этих учениях лейтенанту Шатрову удалось отличиться еще раз. В конце второго дня, когда батальон захватил перевал и отбивал ожесточенные атаки главных сил «противника», Шатрову приказали зайти в тыл и, отвлекая на себя часть сил, ослабить нажим «противника» с фронта.

Оказавшись в тылу, Алексей выбрал выгодный рубеж и перерезал дорогу. Он обстрелял и отогнал машины, которые двигались к переднему краю. Услыхав стрельбу в тылах, прибыл посредник - он сообщил:

- На вас двинули резерв до взвода, усиленного танками.

Алексей вдруг дерзко подумал: «Зачем я буду сидеть на этом выгодном рубеже? Ждать, пока нас окружат и уничтожат? Нет, не выйдет! Пусть попотеют, половят!» И Шатров доложил свое решение посреднику, а затем по радио комбату:

- Буду ходить по тылам, пусть гоняются. На одном месте обороняться считаю нецелесообразным...

На разборе командир полка, анализируя этот момент учения, сказал:

- Очень правильно поступил лейтенант Шатров. В современной маневренной войне именно так и нужно действовать - дерзко, подвижно, энергично. «Противник» вынужден был бросить на уничтожение его сначала усиленный взвод, а потом отвлечь до роты с главного направления. А он крутил по тылам, и попробуй его поймать. Все это способствовало, конечно, вьшолнению задачи батальоном в целом.

Присутствовавшие на разборе солдаты и офицеры [167] искали глазами Шатрова. Анастасьев, сидевший рядом с Алексеем, показал ему большой палец.

Алексея охватило приятное смущение: не привык к похвалам.

Вернулся он с учений веселый и бодрый. Правда, устал, но это была усталость, которая исчезает после хорошего душа и крепкого сна. В общежитии он весело рассказывал лейтенантам других батальонов о прошедших учениях - разумеется, ни слова о своих удачных действиях. На душе его было легко. Он говорил громко и свободно, чувствовал себя спокойно, как равный с равными.

Выйдя на следующий день перед строем взвода, он с радостью заметил, что голос его звучит увереннее, чем прежде. Солдаты стояли перед ним более собранно. Слушали внимательно. Почти год командовал взводом лейтенант Шатров, но только сегодня он почувствовал себя настоящим командиром.

12

Шатров работал последний день. Завтра он должен убыть в отпуск. Документы были оформлены и лежали в кармане. Алексей изредка ощупывал их - не подмокли бы, не испортились от пота. Шатров все уже рассказал сержантам, особенно Ниязбекову, о том, как следует работать без него, на что обратить особое внимание. Взвод выходил на уровень лучших в роте, и Шатров опасался, как бы за время его отсутствия не произошел спад. Предстояло немалый срок жить без командира - месяц отпуск да еще дорога в два конца...

В поезде Шатров любовался проплывающими за окном пейзажами: «Какие зеленые лески! Как приятно видеть повсюду не желтую, жухлую, а свежую, яркую траву! Как многоводны реки! Вот бы их к нам в Рабат повернуть!.. Правильно говорил Кандыбин - пустыня делает человека жизнерадостным!» Раньше Алексей как-то не обращал внимания на природу, не понимал ее красоты. А теперь он видел все: и луга, и озера, и тяжелые дождевые тучи, и белые точки ромашек, и влажный мох на пнях.

В Куйбышев Алексей приехал охваченный чувством радости и неловкости. Радостно было увидеть маму, знакомые улицы, дома, трамваи, стадион, школьных [168] товарищей. Но угнетало ощущение вины. Он был виноват перед матерью, которой мало помогал, редко писал письма. Ведь обещал ей после выпуска из училища: «Плакать больше никогда не будешь!» А сколько слез пролила, наверное, мать, убедившись, что последняя и единственная надежда ее - сын не принес ожидаемого счастья. Уехал, забыл и живет, видно, неправильной жизнью.

Еще большее чувство вины тяготило Шатрова, когда он думал о Наде...

Мать встретила сына приветливо, но настороженно. Надя после возвращения из Рабата не рассказала ей правды о неблаговидном образе жизни Алексея. Но сердце матери чувствовало - плохи дела у Алеши, грозит ему беда, а может быть, и стряслась уж она, эта беда. Поглядывая на сына, но не находя ответа и не понимая, что происходит с Алексеем, мать прятала боль и сомнения в хлопотливой радости свидания:

- Переменился! Настоящий офицер... Да что же ты худой-то такой? Или вас там не кормят? Ну-ка садись, я тебя домашним попотчую.

За столом мать заговорила о Наде. Алексей, скрывая волнение, насторожился.

- Надюша бывает часто. Помогает мне.

- Чем она может помочь, сама с матерью на стипендии сидит, - возразил Алексей.

- Нет, не скажи, сынок. Помощь не всегда в деньгах приходит. Доброе слово человеку порой нужнее любых капиталов. А мне, одинокой, тем более. Придет Надя, о здоровье спросит, поговорит, пошутит, прибрать поможет. Она институт-то в нынешнем году закончила. Диплом приносила. Показывала. Подумала я тогда: может, и тебе лучше было бы с ней в институт поступить - не ходить в офицеры. Трудно там, почернел совсем. - Мать жалостливо смотрела на сына. Это от солнца, мама! Солнца у нас очень много.

И вдруг очень простая мысль мелькнула у Алексея, он поразился, почему об этом никогда не задумывался раньше:

- Мам, а чего ты здесь одна живешь? Поедем со мной, будем жить вместе.

Мать мягко махнула рукой:

- Что ты, Алеша. Куда мне? Разве я за тобой угонюсь? Военные - народ непоседливый, нынче здесь, завтра там. Я уж тут к месту приросла. Здесь жизнь прошла, здесь и помирать буду. [169]

Убрав со стола, мать просто, по-будничному сказала:

- Ну вот, теперь можешь к Наде пойти. Ждет она тебя. Веди ее к нам. И Анастасию Михайловну зови. Мы вам пельменей налепим. Вместе обедать будем.

Алексей украдкой взглянул на мать: хитрит или в самом деле не знает? Неужели Надя ничего не рассказывала? Как было бы хорошо, если бы все в действительности обстояло так просто: пошел за Надей, пригласил ее и мать, пообедали бы, пошли вечером в кино. В театр старушки не согласятся - платьев приличных нет. Погуляли бы по городу. А в следующее воскресенье в загс. Пригласили бы друзей, устроили свадьбу.

Алексей встал, надел китель. Осмотрел себя в зеркало:

- Пойду.

- Иди, иди, - сказала мать добрым говорком, а когда вышел Алексей в прихожую, перекрестила хлопнувшую за ним дверь.

На улице Шатров встретился со Славкой Оганесяном.

- Здорово, генерал! - крикнул первым Славка.

Алексей радостно пожал руку товарищу. Красивый, модно одетый Славка выглядел солидным, преуспевающим мужчиной.

- В отпуск приехал? Силен, бродяга, настоящим генералом выглядишь!

- Ну а ты как? - спросил Алексей.

- Порядок. Окончил политехнический, в управлении работаю. Хочу бежать на завод, тоска с бумажками.

Алексей вспомнил про школьную Славкину любовь и спросил:

- А где сейчас Люба Ростовцева?

- Нет такой.

- Что с ней случилось? - встревожился Алексей.

- Она стала Любовью Николаевной Оганесян!

Славка значительно поднял вверх указательный палец.

- Что ты говоришь? Молодчина, не растерялся!

- Да, собственно, все к тому шло.

- Мы живем там же, вместе со стариками, - сказал Славка. - Я вижу, ты к Наде топаешь? Не буду задерживать. Приходите сегодня вечерком. Посидим, поболтаем. Придешь?

- Не знаю, как Надя.

- Хо! А ты с ней не разговаривай: бери и волоки к нам. Договорились?

Алексей пошел дальше. Он шел к Наде и в то же время сознавал, что не имеет права к ней идти. Иногда смотрел в боковые улицы, искал, куда бы свернуть. Хитрил сам с собой, подбирал причину, чтоб оттянуть встречу или вообще отложить. Но идти было некуда и незачем.

Виноватые люди обычно стараются не шуметь, движения у них мягкие, осторожные. Алексей так тихо открыл дверь, что Надя не услышала.

Она стояла у стола, гладила белье. Сердце Алексея гулко забилось. Комната дохнула приятным домовитым теплом и запахом чистого, свежеотглаженного белья.

Алексей переступил с ноги на ногу, и Надя оглянулась. На лице ее засветилась радость. Она подошла к Алексею, с любопытством заглянула в глаза, как тогда в Рабате, на перроне. Алексей опустил голову. Однако короткого мгновения, когда их глаза встретились, для Нади было достаточно, чтобы понять многое.

Она подошла к нему совсем близко. Алексею хотелось схватить ее, прижать к себе, целовать и держать, не отпуская, долго-долго. Но он понимал, сейчас не имеет на это права. И только когда Надя положила ему ладони на грудь, он бережно обнял ее и прижался щекой к мягким волосам.

Надя слегка отклонилась, посмотрела в лицо Алексею. Он стоял не открывая глаз. Она приподнялась на цыпочки, поцеловала мокрые ресницы и тихо прошептала:

- Не надо, милый! Я все знаю. Все простила.

С этого мгновения жизнь для Алексея преобразилась, словно кто-то повернул невидимый выключатель, и окружающее осветилось, приобрело свои естественные, веселые краски.

Потом Алексей и Надя сидели рядом на диване; перебивая друг друга, спрашивали и, не дожидаясь ответа, принимались рассказывать новости, какие-то пустяки о школьных товарищах, о кинофильмах. А сами все смотрели друг на друга, и глаза блестели от счастья.

Когда прошло первое опьянение, Алексей спросил:

- А где Анастасия Михайловна?

- Она ушла к вам.

- Не встретил. Разошлись. Давай-ка собирайся. Мать пельмени затеяла.

Надя побежала в соседнюю комнату переодеться. Оставшись один, Алексей огляделся. Все по-прежнему: стол, [171] комод, фотография погибшего отца, этажерка с книгами. Алексей подошел к этажерке, здесь были книги, старые его знакомые по школе и новые, институтские учебники. А вот и самый любимый Надин томик стихов Симонова. Когда-то они читали эту книгу вместе и потом многозначительно перебрасывались отдельными строками.

Алексей взял томик и посмотрел на подчеркнутые слова:

Без губ твоих, без взгляда
Как выжить мне полдня...

Это он подчеркнул красным карандашом после того, как они впервые поцеловались с Надей. А вот следы резинки. Это Надя подчеркнула для него в шутку и потом стерла:

На час запомнив имена, -
Здесь память долгой не бывает, -
Мужчины говорят: война...
И наспех женщин обнимают.

А вот опять он подчеркнул - уже в десятом классе, перед выпуском:

Будь хоть бедой в моей судьбе,
Но, кто б нас ни судил,
Я сам пожизненно к тебе
Себя приговорил.

Листая книжечку, Алексей нашел в ней и незнакомые подчеркивания, и одно, видимо, совсем недавнее, под словами:

Как я хочу придумать средство,
Чтоб счастье было впереди,
Чтоб хоть на час вернуться в детство,
Догнать, спасти, прижать к груди...

«Это обо мне... - радостно подумал Алексей. - Постоянно помнила и беспокоилась».

Вдруг из книги выпало письмо. Алексей поднял конверт. На обратном адресе бросилось в глаза название города - Рабат, а ниже под ним неразборчиво написанная фамилия. Да это же подпись Ячменева!

Воровато оглянувшись на дверь, Алексей вынул письмо. Оно было написано за неделю до отъезда Шатрова в отпуск. Не надеясь прочитать его полностью, так как Надя вот-вот должна была войти, Алексей стал читать с середины. Ячменев писал: «В жизни офицера, Надя, есть одна особенность. Он готовит себя для боя. Приобретает много знаний, накапливает [172] физические и духовные силы. Это длится десятилетия, а может, и всю жизнь. Всю жизнь учится - и только на войне сдает экзамен! Нужно иметь крепкую волю и устойчивый характер не только для того, чтобы одолеть врага, но и для этой вот повседневной упорной подготовки к решающему экзамену, если он настанет.

У Вашего друга - Алексея произошло очень важное событие в жизни. Он одержал свою первую победу. И победа одержана не над врагом, а над собой, над своими слабостями. Эта победа, Надя, не легкая. Иногда бороться с собой труднее, чем с противником. С врагом проще, с ним дело идет на истребление. А с собой, за что ни возьмись, всюду больно, все свое!.. Теперь Ваш товарищ вне опасности, но ему нужен хороший друг...»

Послышались шаги, Алексей быстро положил письмо в книгу на место. «Так вот почему она сказала: «Я все знаю. Все простила». Ах, Афиноген Петрович!»

- Я готова, - сказала Надя, выходя к Алексею.

На ней было то самое платье, в котором она приезжала в Рабат. «Других, видно, нет», - мелькнуло у Алексея, и ему захотелось купить для нее все самые лучшие платья в мире...

Свадьба Алеши и Нади была необычная - без гостей, без веселого шума, без плясок. Где взять двум вдовым солдаткам денег на свадебный стол! Какие у них сбережения! А того, что было у Алексея, хватило не на многое. Купил Наде свадебный подарок - белое платье, отложил ей на билет до Рабата. На остальные взяли вина да закуски кое-какой - вот и вся его получка. После загса отмечали событие посемейному.

Еще раз помянул Алексей недобрым словом старых рабатских приятелей. Ведь можно было постепенно, из месяца в месяц, скопить денег и сделать настоящую свадьбу. «Мне-то что, я и этого не заслужил, а вот Наденьку жалко, такой девушке пир на неделю нужно закатить!»

Бывает, за большими столами, уставленными дорогими винами и редкими яствами, гнетет гостей и новобрачных тоска, подавленность. А бывает и другое: 33 скромным угощением плещет счастье и радость через край. Алексей чувствовал себя самым счастливым [173] человеком. Он успокаивал мать и Анастасию Михайловну:

- Да бросьте вы, мама, сокрушаться. Все прекрасно! Не только мы так женимся. Вот Чкалов, например, великий летчик был, а свадьбы не справлял, только через много лет вспомнил об этом и отметил. Чкалов! Понимаете?

Алексей весь вечер шутил и дурачился. Сам себе кричал «горько» и без конца целовал Надю.

Когда кончился отпуск, новобрачные, взяв свои легкие чемоданчики, уехали в Рабат. На станцию их провожали две осиротевшие и в то же время счастливые матери. Они по старому обычаю помахали детям платочками и, утерев этими платочками глаза, пошли домой, когда перрон уже совсем опустел.

13

Алексей дал телеграмму Додику Антадзе. Сообщил ему о женитьбе и просил подыскать к приезду частную комнату. Не жить же с Надей в общежитии! На казенную надежды мало, бесквартирных старожилов - длинная очередь. Поселиться в городской гостинице - в трубу вылетишь, там дерут так, что долго не проживешь.

Вечером поезд подкатил к рабатскому вокзальчику. Алексей увидел среди встречающих лейтенанта Антадзе. Додик весело замахал рукой и побежал к вагону. «Если пришел, значит, телеграмму получил и все устроил!» Здесь же, на перроне, Шатров увидел Анастасьева. А кого он встречает?

Поздравляю вас, друзья! - сказал сияющий Додик, даже не успев поздороваться.

- Милости просим в Рабат! - по-девичьи звонким голосом вторил ему Анастасьев.

Оказывается, он тоже пришел встречать Шатрова.

- Прошу в машину, - пригласил Антадзе, отбирая чемоданы у Алексея и Нади.

- Что, в Рабате появилось такси? - спросил Алексей.

- Нет, командир свою дал! Собирались и другие ребята тебя встречать, но решили ждать дома. В машине больше четырех не поместятся. Послали самых малогабаритных, меня и лейтенанта Анастасьева.

Алексей не понимал, о каком доме идет речь, но догадывался - ребята что-то придумали. [174] Горячий воздух взвихривался в машине, сушил лицо. Машина катилась по знакомым пустынным улицам, только телеграфные столбы стояли навытяжку вдоль тротуаров. Рабат не изменился, те же домики с плоскими крышами, дувалы и песчаные наносы вдоль них. Никогда прежде Алексей не думал, что видеть все это ему будет приятно.

Газик остановился у одного из домов в офицерском городке. Из дверей высыпала шумная компания. Здесь были Ваганов, Савицкий, Ланев, Золотницкий и, что особенно поразило Шатрова, официантка Аня и красивая девушка, с которой не сводил глаз Игорь.

Все пожимали новобрачным руки. Поздравляли.

- Вот ваш новый дом, - сказал торжественно Золотницкий, когда вошли в комнату. - Квартира - свадебный подарок командования. А это от нас. - Золотце показал на радиоприемник. - А это от женсовета. - Комсорг широким жестом взмахнул в сторону накрытого стола. - Холостякам такая мудрость не под силу. Прошу к столу!

Офицеры наперебой ухаживали за Надей. Только Савицкий и Ланев не отходили от своих подруг. Алексей с любопытством наблюдал за ними. Приглядевшись, Алексей пришел к заключению: пожалуй, ничего особенного в этой новости нет. Все вполне естественно. Савицкий привык нравиться девушкам, они его избаловали своей отзывчивостью. А встретив серьезную, строгую красавицу, Игорь против нее сам не устоял.

Савицкий был шумлив, сыпал остротами. Девушка взглянула на него, легонько коснулась руки и мягко сказала, чтобы услышал только он:

- Игорь, ты здесь не один, дай другим поговорить.

Савицкий мгновенно утих, превратился в паиньку и сидел, не спуская влюблено-восторженных глаз со своей избранницы. А она, тоненькая и гибкая, как весенний вербный прутик, вскидывала густые ресницы и смотрела на Игоря блестящими, как чернослив, глазами.

Ланев являл собой образец полного довольства. Он поправился за этот месяц, и, видно, не без помощи Ани.

Алексей не сразу сообразил, почему Ланев переменился внешне. Потом понял: Гриша постригся, скромная короткая прическа заменила прежнюю [175] длинную шевелюру. Это тоже, несомненно, влияние Ани. Кстати, сама Аня держала себя свободно и уверенно. Прежде она никогда не ходила с «мушкетерами», никакие приглашения в кино, на концерт, на танцы ее не соблазняли: девушка дорожила своей репутацией. Пойти с бесшабашной «капеллой» холостяков - значило уронить себя в глазах окружающих. Но втайне она им всегда симпатизировала: стройные, красивые, бедовые ребята, недаром она их кормила в кредит в трудные дни.

Аня, видно, заметила изменения, которые происходили в жизни «мушкетеров», и оценила обстоятельства очень реально: Берг и Савицкий слишком для нее красивы и непонятны, у Шатрова есть невеста, а вот Ланев свободен. Не беда, что он рыжий! Чутким женским сердцем Аня уловила - Гриша добрый и даже стеснительный парень, несмотря на вызывающий внешний вид. И она не ошиблась.

Остальные сослуживцы выглядели по-прежнему: Ваганов, как всегда, оглушал всех рокочущим басом, Золотницкий шутил и светился янтарными кудрями, как солнышко. Анастасьев, скромный и застенчивый, держался ближе к Ваганову, он, видно, в свите Захара заменил теперь Ланева, похищенного Аней.

Савицкий рассказал Алексею о последних новостях:

- Капитан Зайнуллин скоро уедет учиться в академию. На Ваганова послали представление, будет старшим лейтенантом. Он, наверное, и роту зайнуллинскую получит. Так что держись - Захар даст жизни!

- Ничего, вытерплю. Очень правильно, что Зайнуллина посылают учиться, толковый командир полка из него будет. И Захар - кандидатура достойная. Он дело знает. А как поживает Берг? - вдруг вспомнив, спросил Алексей.

- Переламывается помаленьку. Работать стал лучше. Только самолюбие у него - как опухоль злокачественная. Майор Вахрамеев с ним занимается, глаз не спускает с Семена. Да и Ячменев, и Коля Золотницкий, и наше общество приглядывает. Сейчас его обложили со всех сторон, как волка, только зубами щелкает... Что скажешь насчет моей Асеньки?

- Хороша, - сказал Алексей.

- Я думаю...

Игорь не успел досказать, что он думает: в комнату вошел подполковник Ячменев. Все [176] радостно обернулись к нему, задвигались, приглашая сесть каждый рядом с собой.

Замполит, веселый, сияющий, свежевыбритый, нес что-то завернутое в бумагу.

- Прежде всего разрешите поздравить и от себя и от командира. Он на учениях.

Подполковник по дошел к Наде, поцеловал ей руку. Щеки Нади заалели. Затем Афиноген Петрович обнял Алексея и трижды расцеловал крест-накрест, по-русски. Растрогался и, желая скрыть это, взял со стола сверток.

- Принес вам подарок от Клавдии Сергеевны.

- Последнюю и единственную отдала. Для хозяйки в Рабате - это подвиг. У меня и то сердце екнуло, когда такое увидел.

Замполит развернул бумагу и поставил на стол литровую банку маринованных грибов. Все захлопали.

- Почему она сама не пришла? - спросил Алексей. - Я немедленно иду за ней.

- Не трудись, не пойдет. Сегодня у вас молодежный вечер. Мы как-нибудь в другой раз. Живем теперь по соседству, часто встречаться будем. Я только из-за грибов зашел. Мне кажется, их вам сейчас очень не хватает.

Ячменев помахал рукой и направился было к двери.

- Не отпускать! - рявкнул шутливо Ваганов.

Девушки вздрогнули. Анастасьева как ветром сдуло, он встал в дверях и распростер руки. Ячменева усадили и подали штрафную.

- Не буду пить, - вдруг строго сказал замполит, лицо его стало суровым.

«Что с ним? Чем обидели?» - с тревогой подумал Алексей. Да и все затихли, переглянулись.

- Не стану пить! - еще раз строго сказал подполковник и, не меняя выражения лица, добавил: - Горько!

Взрыв смеха так и грянул над столом:

- Правильно!

- Горько!

- Сегодня же не свадьба, - отшучивался Алексей.

- Неважно. Горько!

- Вот что значит опыт, - восхищенно сказал Золотницкий, - а мы сидим, то да се, а главное забыли!

- Горько! - пророкотал Ваганов, и Алексей поцеловал Надю. [177]

Все захлопали, а Гриша с Аней перекинулись взглядами.

Когда настал вечер, решили всей компанией идти в парк. Только Ячменев, посмеиваясь, отказался:

- Я свое оттанцевал.

На танцплощадке, как и прежде, было тесно и душно. Молодежь в перерывах держалась стайками. Танцевали, как и раньше, только со своими. Алексей присматривался к окружающим: «Почему я считал, что большинство из них стиляги? Может быть, все они хорошие люди, пришли потанцевать, как и мы. Вообще как-то странно получается, тот же парк и танцы, те же ребята, Савицкий и Ланев, и выпивка вроде была - и все это уже не то, другое».

Здесь Алексей впервые после отпуска увидел Берга. Семен похудел, но по-прежнему был видный и красивый. Он держался надменно, компанию Шатрова не замечал, смотрел сквозь, будто ее вообще не существовало. Танцевал он с ярко накрашенной девицей.

В перерыве Ланев бросил свою коронную фразу:

- Наше место в буфете!

Аня тут же воспротивилась:

- Неужели мало?

- Девочки, милые, - взмолился Савицкий, - жарко ведь!

Девушки переглянулись.

- Ну ладно, по кружке пива разрешаем, - согласилась Аня.

- Ты умница, ты птичка райская, ты рыбка золотая! - шутливо заюлил около нее Гриша.

После танцев разошлись. Игорь пошел провожать Асю, Ланев - Аню. Ваганов, Антадзе и Анастасьев отправились в общежитие, Алексей и Надя - в свою новую квартиру, которую они еще не успели даже хорошенько рассмотреть.

Квартира была из двух небольших комнат, в первой - столовая, во второй - спальня с двумя солдатскими кроватями.

- Хорошие у тебя друзья. Я их в первый приезд как-то не разглядела, - сказала Надя.

- Отличные ребята! - согласился Алексей.

- Мне здесь очень нравится. Напрасно ты пугал жарой и пустыней.

- Подожди, задует афганец - еще запищишь!

- Пусть дует сколько хочет. У меня есть ты. Мне с тобой нигде не страшно.

Утром Алексей помогал Наде убирать квартиру, носил воду, мыл посуду. У него оставалось еще три дня отпуска. Однако, когда все было приведено в порядок, он не выдержал. Стараясь не обидеть Надю, просительно сказал:

- Знаешь, дружочек, я схожу на минуточку в полк. Посмотрю, как там мой взвод. Молодое пополнение прибыло. Старики увольняются...

- Иди. Я уже заметила, что ты озабочен. Иди. Я здесь кое-что переставлю по-своему. Ты только мешать будешь.

Алексей вышел на улицу. Солнце набирало полный дневной накал. За домами лежали полосатые пески. У офицерских домов бегали дети, хлопотали женщины. Алексей посмотрел на белеющий вдали полковой городок - там шли занятия. Все трудятся. Все на работе: и Кандыбин, и Ячменев, и Зайнуллин, и Ниязбеков. И радостно было у Шатрова на душе, оттого что он скоро с ними встретится, будет смотреть в глаза прямо и разговаривать, как равный с равными...

Дальше
Место для рекламы