Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть первая.

Суд чести

Дознание было поручено командиру второй роты капитану Дронову. Он вызвал лейтенанта Шатрова в канцелярию, маленькую, пропахшую табаком комнатку, на стенах которой висело много плакатов-пособий для занятий по строевой, огневой, физической подготовке, ракетно-ядерному оружию и противохимической защите.

Офицеры сели лицом к лицу. У одного - четыре звездочки на погонах, у другого - две. Дронов среднего роста, крепкий, русоволосый; он сердится - своих дел прорва, а тут веди это чертово расследование!

Капитану надлежало сделать беспристрастный разбор происшествия и установить меру личной виновности лейтенанта. Но, даже не приступив к делу, Дронов знал, что Шатров виноват, презирал и клял его в душе, а заодно с ним и всю компанию молодых офицеров, в которой вращался Шатров и которая приносила полку много хлопот и неприятностей. «Почему с ними чикаются, - зло думал капитан, - Давно надо гнать их в шею из армии!»

Лейтенант Шатров, пока Дронов раскладывал на столе анкетные бланки, листы для протокола, устало думал: «Уж скорей бы это кончилось. Так все надоело!» [5]

Шатров был совсем молодой, лицо его еще не успело возмужать. В пухлых губах, в густой волнистой прическе, в округлости щек, не тронутых морщинами, ощущалась свежесть молодости. Вот только серые глаза смотрели грустно и несколько утомленно. Дронов записал в протокол допроса звание, фамилию, имя и приступил к делу:

- Вы пошли служить в Советскую Армию добровольно?

- Да.

- Ну рассказывайте.

- О чем?

Капитан опять с горечью подумал, что придется заниматься формалистикой и напрасно тратить время - все и так ясно. Сам Дронов несколько месяцев назад тоже попал в неприятную историю из-за компании Шатрова. Все началось с мотоцикла, который тогда купил Дронов. И если бы не Шатров и его легкомысленные дружки, капитан сейчас ездил бы на мотоцикле, а не таскался на стрельбище пешком по пыльной дороге, изнывая от жары.

Будучи офицером дисциплинированным, Дронов старался подавить в себе чувство неприязни к лейтенанту и провести расследование, как и полагалось, объективно и всесторонне.

- Расскажите по порядку: почему выбрали военную профессию, что мешает честно служить, ну и вообще, как дошли до жизни такой?

Бывает... Идет жизнь размеренно, месяц за месяцем, год за годом, в учебе и труде, и кажется, вся она пройдет спокойно, не торопясь. Но вдруг события замелькают одно за другим, как в кино. Началом быстрых перемен в жизни Алексея Шатрова было производство в офицеры.

Торжественный выпускной вечер. Ярко освещенный зал. Бордовая плюшевая скатерть на столе президиума. Блеск орденов на мундирах начальников и преподавателей. Захватывающие минуты читки приказа министра обороны...

Выпускники были уже в офицерской форме, но пока без звездочек на погонах.

И вот - поздравление генерала. Прикреплены звездочки. И теперь Алексей не просто Шатров, а лейтенант Шатров, человек, которому, в отличие от [6] многих других граждан страны, даны особые права, вплоть до права приказывать именем Родины.

Вот с этого дня все закружилось и понеслось в стремительном праздничном круговороте. Последовали переезды. Сначала домой - в отпуск. Затем в Ташкент, в штаб Туркестанского военного округа, за назначением. И наконец, сюда, в далекие Каракумы, - «для прохождения дальнейшей службы». Новые места, встречи, быстрая смена впечатлений. И все же самое яркое и волнующее событие в этом калейдоскопе - выпускной вечер в училище.

Детство у Алексея было не очень радостным. Шла война. Сводки Информбюро в газетах он читал, едва успев одолеть букварь. В День Победы Алексею исполнилось восемь лет, он заканчивал второй класс. Отец погиб еще в сорок первом. Алексей смутно помнил его - знал только по фотографиям.

Мать Алексея не баловала. До гибели мужа она не работала, потом устроилась в госпиталь. А много ли зарабатывает няня? Едва хватало на то, чтобы одеться и не быть голодными.

Как и все юноши, Алексей искал в жизни путь интересный. Профессия военного казалась Шатрову увлекательной. Поэтому он и поступил в Ленинское училище в городе Ташкенте. Делая этот шаг, как и все кандидаты, написал в рапорте: «Буду с честью носить высокое звание советского офицера и отдам все силы, а если потребуется, и жизнь делу защиты социалистической Родины».

Написал это Алексей, не вникая в значение слов, - все писали. Слова эти воспринимались как форма, как другие стандартные фразы вроде «настоящим прошу» или «к сему прилагаю». А что значит отдать все силы, что значит защищать именно социалистическую Родину, Алексей не задумывался. Он был комсомольцем. Не очень активным. Пошли его на целину - он поехал бы, начнись война - пошел бы на фронт, но в то же время, если бы комсомольские собрания не созывались целый год, его это не встревожило бы.

За годы учебы в военном училище Алексей окреп, возмужал, приобрел немало знаний, по к вопросам политическим оставался по-прежнему равнодушным. Однажды у него наметился серьезный душевный перелом. [7] Как человек, идущий в жизни по узкому мостику, он зашатался. Но не упал.

Случилось это после окончания второго курса. Курсанты разъехались стажироваться по войсковым частям. Шатров попал в отдаленный гарнизон. Дела в здешнем полку не ладились. Командиры нервничали, «давай-давай» было главным принципом в работе. Выходных дней не было, работали с рассвета до поздней ночи. Люди выдохлись, озлобились. Отбыв положенный месяц, стажер Шатров, уставший до изнеможения, сел в поезд, забрался на верхнюю полку и проспал двое суток подряд. Его даже пытались будить соседи - живой ли? Первое, что он почувствовал после сна, - был страх. Он открыл глаза и с ужасом подумал: «Так будет всю жизнь».

Штатский человек может изменить профессию просто: был строителем - стал колхозником, играл на сцене - перешел в канцелярию, надоело быть матросом - иди в рабочие. Офицеру сложнее: он выбирает специальность навсегда.

После стажировки Алексей не раз подумывал о том, что допустил ошибку, поступив в училище. Но предпринимать какие-либо меры было уже поздно - он перешел на выпускной курс. К тому же Алексей знал, что попытки нескольких курсантов уйти из училища ни к чему не привели, эти курсанты лишь потеряли уважение, их склоняли на каждом собрании. Так Шатров по течению, вместе со всеми дотянул до последнего курса, сдал экзамены и был выпущен лейтенантом.

В те радостные дни на Алексея нашло просветление. Вместе с офицерской формой лейтенанту Шатрову будто вложили в грудь батарейку, вроде той, какие вставляют в карманные фонари. Глаза у него бойко заблестели, лицо оживилось, движения и жесты стали уверенней. «Как хорошо, - думал он, - что я не наделал глупостей, не оставил училище». Он смотрел на себя в зеркало - стройный, золотые погоны на плечах сияют, как кусочки солнца. Алексей небрежно вставил в рот папиросу, взглянул искоса, и сердце его застучало от удовольствия: в зеркале он был похож на офицеров, каких приходилось видеть в исторических фильмах.

Поздно вечером, после выпускного торжества, когда гости уже разъехались, а духовой оркестр отправился [8] отдыхать, усталые, счастливые выпускники-лейтенанты, обняв друг друга, прогуливались по ярко освещенным коридорам, обменивались адресами, обещали писать. Спать не хотелось. Это был последний вечер, который им предстояло провести вместе. Завтра они уедут в разные концы страны, и кто знает, где и когда доведется им свидеться. На учениях? В бою? В госпитальной палате? Или через много лет на каком-нибудь ответственном совещании, уже в сединах и с лампасами?

В уютной ленинской комнате за шахматами сидел строгий капитан Потресов - командир выпускной роты. Несмотря на позднее время, он не уходил домой и, видно, оттягивал момент расставания со своими питомцами.

Молодые офицеры накурились до горечи во рту, успели сказать друг другу все, что считали нужным перед расставанием, и постепенно, группа за группой, сошлись в ленинской комнате у доски, где играл капитан.

Выиграв партию, ротный грустным взором обвел молодых офицеров. Он знал характер каждого из них, понимал настроение по взгляду, по жесту, по тону. Он прожил с ними всего три года, а изучил так, будто каждого вынянчил с пеленок.

- Ну что ж, други мои, будем спать?

- Не хочется. Расскажите нам что-нибудь на прощание.

- За эти годы я успел вам поведать все, что знал...

Офицеры помолчали. Все чувствовали, что капитану тяжело с ними расставаться. Но вот он решительно вскинул глаза:

- Скажу вот что на прощание. Всем вам написаны хорошие аттестации. И вы заслужили их. Но вы еще, дорогие мои, не совсем окрепли. Примите эти характеристики как программу, как руководство к действию. Желаю вам закрепить в себе те прекрасные качества, которые сформировались здесь, в училище...

Капитан пошел к выходу. И молодые офицеры расступались перед ним. Одних он просто похлопывал по плечу, другим тихо говорил: «За вас я спокоен». Третьим грозил пальцем и, улыбаясь, журил: «Увлекаться танцами не советую. Танцевать хорошо, когда твердо стоишь на ногах». Шатрову задумчиво сказал: «Мне бы очень хотелось, чтобы вы попали к опытному [9] командиру роты. Вы можете быть хорошим офицером, вырабатывайте в себе самостоятельность».

После окончания училища полагался отпуск, и лейтенант Шатров поехал к матери, в Куйбышев.

Мать встретила сына счастливая и окрыленная. Рано постарев от забот, она впервые за долгие годы просияла. Алексей никогда не видел ее столь радостной. «И как только я мог даже помыслить о том, чтобы бросить училище? Сколько бы горя принесло это ей! Еще больше состарилась бы...» - думал Алексей, глядя на дорогое, родное лицо матери.

- Какой же ты нарядный! - воскликнула она, разглядывая сына.

- Это, мама, повседневная форма, а на парадной еще и золотые погоны.

Шатров достал из чемодана мундир и надел его. Мать покачала головой, на глазах ее неожиданно заблестели слезы - вот бы Ваня посмотрел на сына!

- Чего ты, мам? Не надо. Не плачь... Теперь я не допущу, чтобы ты плакала!

Слезы переполнили глаза и пролились блестящими полосками по щекам:

- Спасибо, сыночек. Может быть, и я под конец жизни вздохну свободнее.

Она вытерла слезы, вздохнула и умиротворенно проговорила:

- Ну слава богу, теперь ты вышел в люди.

При встрече с Алексеем знакомые восхищенно всплескивали руками, поздравляли, кое-кто из ребят завидовал.

Но не только солнце сияло в тот праздничный месяц над Алексеем. Была у него подруга - Надя. Они учились в одном классе. Он никогда не говорил ей о любви и не предлагал выйти за него замуж. Но то, что они станут мужем и женой, было несомненно и для них самих, и для всех знакомых и близких. Они дружили давно, дружба эта росла вместе с ними и постепенно сложилась в такие отношения, когда люди не могут жить друг без друга. В последние школьные годы они расставались, пожалуй, только на ночь, расходясь по домам спать. Все остальное время были вместе - на уроках, готовили домашние задания, ходили в кино, просто бродили по улицам.

Началась эта дружба с шестого класса. В их группе [10] были колоритные личности - Славка Оганесян и Любка Ростовцева. Все мальчишки и девчонки с любопытством следили за перипетиями их дружбы-любви: тайные прогулки, вздохи, записки, ссоры.

Лешка Шатров им тоже завидовал, пытался подражать. Он написал записку Наде: «Давай дружить». Но Надя не оценила его рыцарский порыв, показала записку девчонкам, и они смеялись как сумасшедшие. Алексей в тот же день побил Надю на улице, еще раз доказав тем самым, что от любви до ненависти один шаг. Записок Алексей больше не писал, никаких признаков ухаживания с его стороны не проявлялось, но с того дня за веселой, озорной Надей никто в школе не бегал. Все знали: Надька - Лешкина.

А вот когда Алексей приехал из училища, для того чтобы жениться и увезти с собой Надю, она вдруг сказала:

- Ты что, обалдел? Я на четвертый курс перешла.

Шатров понимал: Надя права, институт нужно

окончить. Но ему хотелось увезти Надю немедленно. Хотелось, чтобы праздник, начавшийся выпуском из училища, продолжался долго-долго, может быть, всю жизнь. А без Нади это невозможно. Она непременно должна быть рядом. Худенькая, в двадцать лет совсем еще девчонистая, она была бойчее Шатрова, и он сам, видимо, именно поэтому в ее присутствии становился смелее и находчивее. В ней чувствовалась та самостоятельность, приобрести которую очень советовал Шатрову капитан Потресов.

- Недаром у тебя имя такое - Надежда, - обиженно сказал Алексей, - значит, только жди и надейся?

- А если ты здесь за кого-нибудь другого выскочишь? Горе ты мое.

Надя обняла Алексея и, чмокнув в надутые губы, спросила:

Ну куда я денусь? Я Лешкина Надя. Ты что, забыл? Вся школа так говорила. К тому же я знаю, с тобой шутить опасно. Помнишь, как ты меня побил? Бессовестный.

Алексей рассмеялся.

- Ладно, буду ждать, - согласился он, - но имей в виду, если что случится...

- Ах ты, собственник несчастный! Я что, не равноправный человек? За кого хочу, за того и выйду. Хоть за Федю-дурачка. Мое дело!

- Во-во, за Федьку можешь, - согласился Алексей. [11]

- Послушай, а ты совсем не изменился в этом училище, как был сумасшедший, так и остался!

...Отпуск промелькнул точно один счастливый день. Лейтенант Шатров уехал к новому месту жизни и службы, полный решимости сделать свой взвод лучшим в полку и привезти Надю в город, где будет ярко сиять его слава.

2

Вдоль железной дороги громадной каменной волной возвышался горный хребет. За южными склонами хребта - другое государство. На нашей земле весь этот огромный каменный вал служит берегом бескрайнему мертвому морю песков. И вчера, и сегодня за окнами вагона тянулись желтые барханы. Только узкая полоска такыров - выжженной добела земли - лежала между горами и пустыней. Эта полоска была гладкая, как пологий берег моря после откатившейся волны. Будто обороняясь от пустыни, на такырах, вдоль линии железной дороги, островками раскинулись небольшие пыльные городки, в которых стены домов, крыши и ограды - из глины.

Лейтенант Шатров получил назначение в Рабат. Он слышал много рассказов о тяжелой службе в этом гарнизоне, но не поддавался унынию, успокаивал себя: «Люди служат, и я не пропаду».

Поезд прибыл в Рабат днем. После одуряющей духоты вагона на перроне дышалось легче. «Даже деревья есть, а говорили - голо», - отметил про себя Алексей, рассматривая за железнодорожными путями одинокие пыльные кроны. Перейдя пути, он отправился искать полк.

Город был небольшой. Прямые улицы просматривались насквозь. Пустыня обложила Рабат со всех сторон, а местами даже вторглась в его пределы: вдоль глиняных дувалов, в непроезжих переулках, иногда прямо поперек тротуара лежали волнистые, как шифер, барханчики. Дома были низенькие, приземистые, с плоскими крышами. Чахлые деревца виднелись только по дворам, а вдоль улиц стояли серые, потрескавшиеся от жары телефонные столбы. Все было покрыто слоем пыли и придавлено горячей подушкой воздуха.

Через полчаса Шатров был в кабинете командира полка и, с волнением думая о том, чтобы не сбиться, [12] докладывал полковнику заученные слова рапорта о прибытии.

Полковник Кандыбин - пожилой, седеющий человек с усталым лицом. На груди его выгоревшие орденские планки в три ряда. Командир пожал Шатрову руку и пригласил сесть. Он несколько раз пытался поговорить с лейтенантом, но его постоянно перебивали. В кабинет один за другим, а иногда сразу по двое входили офицеры с неотложными делами, срочными бумагами, с вопросами, требующими немедленного решения. «Достается человеку», - пожалел Шатров командира.

Алексей просидел в кабинете больше часа. Разговор шел урывками.

- Будете служить в роте капитана Зайнуллина... Опытный офицер. Есть чему поучиться. Кремень.

Полковник подписал бумагу, отдал ее тому, кто принес. Повернулся к лейтенанту:

- Рота - лучшая в полку, краса и гордость. Стреляет только отлично.

Зазвонил телефон. Кандыбин взял трубку. Коричневое от загара лицо его посветлело, он заулыбался:

- Молодцы!.. Очень хорошо придумали! Надо всему личному составу рассказать. Это пример сознательного отношения к службе. Приду посмотреть обязательно! - Положил трубку - и Алексею: - Вот какие у нас люди! В гарнизоне трудно даже с питьевой водой. А как мыть автомобили? Мыть-то полагается! Так шофера что придумали? Сделали небольшой бассейн, заполнили его водой и моют свои машины. Место же оборудовали так, что вода стекает назад в бассейн - отстаивается и опять пошла в дело.

Полковнику положили на стол еще какие-то бумаги. Он читал, подчеркивал, коротко бросал пришедшему:

- Это на контроль. Кирпичом пусть займется Торопов. И чтоб точно к указанному сроку!

Шатров следил за лицом командира полка. После рассказа о находчивости шоферов полковник выглядел моложе и бодрее. Покончив с бумагами, он вновь обратился к Алексею:

- А шофера молодцы! Таких дел в полку много. В вашей роте народ особенно подтянутый.

Полковника опять прервал звонок.

- Не разрешаю! - строго ответил он, послушав минуту. - Лучше дайте отпуск солдату из роты, он [13] целый день на жаре. Писаря - не разрешаю. Не перегружен, сидит в комнате, вентилятор на него, наверное, дует. Нет, не поедет!

Он сердито стукнул трубкой по аппарату и пояснил Шатрову:

- Моду взяли писарей в отпуск посылать! Крутятся около начальства, жужжат в уши. И кое-кто попадается на удочку. Ходатаи!.. Лимит на отпуска невелик. Солдата нужно поощрять. Из роты, батареи. Он трудом, потом, мозгами, как те шофера, держит на себе всю боеготовность.

Полковник поглядел на часы, взял фуражку:

- У меня занятия. Мы с вами еще побеседуем. Не пугайтесь нашей жары и песков. Привыкнете. Служба у вас только начинается. Впереди много других мест, и все они будут легче этого. Кто послужит в Каракумах, становится навсегда жизнерадостным. Любой ручеек, лужайка, роща его радуют. Люди, побывшие в пустыне, знают цену красотам природы. Вам повезло - вы начинаете здесь службу. Нам, старикам, труднее - дело идет к финишу. Ну, желаю успехов. Хочу предупредить вас на прощание: выбирайте друзей тщательнее. Есть у нас, к сожалению, отдельные субчики - не попадайте под их влияние.

Первый день Алексей только представлялся да знакомился. Побывав у всех заместителей командира полка, у командира батальона и его заместителей, Шатров наконец предстал перед своим непосредственным начальством - командиром роты капитаном Зайнуллиным. Это был низкорослый крепыш с загоревшим до черноты лицом. Глаза суровые, голос глухой, не по росту басовитый.

Зайнуллин коротко рассказал о роте. Спросил Шатрова о прошлой жизни. О планах на будущее. Иногда задавал странные вопросы:

- Постель имеете?

- Нет, но я куплю...

- Пока наживете, можете взять у старшины солдатскую. Комнату нашли?

- Еще нет.

- Выбирайте хозяйку постарше. Спокойнее будет. Завтра день на устройство. Об остальном будем говорить после.

Шатров ушел от командира роты, чувствуя неприятную робость. Зайнуллин и понравился и не понравился. [14] Шатров уважал строгих, уверенных в себе людей, хотел быть на них похожим. Но знал - служить у таких командиров очень тяжело. Шатров пытался себя успокоить: «На выпускном вечере капитан Потресов пожелал мне попасть к строгому командиру - это сбылось. Видно, крут и груб этот Зайнуллин. Ну да ничего. Потерпим». Но сомнение и страх все же охватывали молодого лейтенанта, когда он вспоминал обгоревшее на солнце лицо капитана и особенно его воспаленные глаза. «Сегодня беседовал просто для знакомства, и то сердце холодело. Попади к нему с какой-нибудь виной - прожжет глазами».

Уже под вечер Алексей зашел в комсомольское бюро - встать на учет. Секретарь полковой организации лейтенант Золотницкий приветливо заулыбался Шатрову, сразу заговорил на «ты».

- Садись. Из Ленинского училища?

- Да.

- Однокашники. Я два года назад окончил.

Золотницкий расспрашивал о преподавателях, командирах. Вспоминали забавные случаи из жизни в училище. Общительный и веселый, лейтенант Золотницкий, казалось, был создан для комсомольской работы. Он был комсомольским вожаком не по должности, а по призванию - бурный, напористый, вечно что-то организующий. Комсомольцы полка между собой звали секретаря Золотцем. Причем вкладывали в это слово не тот презрительный смысл, которым порой наделяют людей неприятных - вот, мол, попалось нам «золотце»! Нет, Коля Золотницкий был уважаем, к нему бежали со всеми неразрешенными вопросами. Даже когда нужно было переубедить в чем-нибудь полковника Кандыбина, приходили к секретарю.

«Коля!..» - говорили офицеры. «Товарищ лейтенант! - обращались солдаты. - Ну нельзя же так! Мы хотим как лучше, а он!..» «Ничего, я попрошу командира!» - отвечал секретарь. И комсомольцы уходили окрыленные. А уж потом между собой и офицеры, и солдаты говорили: «Золотце сказал - будет порядок!»

Коля был худощавый, гибкий, волосы с золотистым отливом.

- В общем, если что-нибудь не будет ладиться или кто зажимать начнет - давай прямо ко мне, поможем! - сказал на прощание Золотницкий Шатрову. - Ты [15] иди, а я еще останусь - протоколы переписать нужно, план продумать на следующий месяц... - Он махнул рукой: - Погряз я в этих бумагах. Завидую тебе. Взводом командовать гораздо интереснее.

Темнело, однако духота не спадала, она не была такой жгучей, как днем, но все же дышалось тяжело, теплый воздух стоял неподвижной плотной массой. Ни ветерка, ни малейшей прохлады от сгустившихся вечерних теней. Тени были горячие.

Столовая военторга оказалась уже закрытой. Шатров отправился по городу искать, где бы поужинать. Есть не хотелось, просто надо было поддержать себя - нельзя же целый день жить без пищи.

У калиток сидели местные жители. Побрызгав перед воротами водой, они отдыхали и смотрели на прохожих. Алексей остановился около болезненно толстой старушки.

- Не сдается ли у вас комнатка, мамаша?

- Сдала уж, милый, сдала.

Алексей спросил еще у нескольких человек - комнаты не было. Дойдя до конца улицы, он увидел вокзал и вспомнил: там же есть буфет.

Он не ошибся - буфет был еще открыт. В небольшой, плохо освещенной комнате было тускло и грязно. Алексей поужинал лежалыми бутербродами с сыром. Чаю в буфете не было - продавалась только водка. С трудом проглотив сухие комки хлеба, Шатров пересел за стол, над которым желтела лампочка. Он достал из полевой сумки бумагу и стал писать письма. Первое написал матери, второе Наде. И в том и в другом было одинаковое место: «Встретили меня хорошо. Сразу же с головой окунулся в работу. Нет ни минуты свободного времени, люди подходят один за другим, с каждым нужно решить неотложные дела, срочные вопросы, искать выход из затруднения...» Алексей и сам не знал, для чего написал эту невинную ложь - просто ему хотелось выглядеть в глазах матери и Нади значительным, серьезным офицером; не напишешь же о том, что ходишь по пустынному городку, никому не нужный, голодный и одинокий. В буфет зашли три офицера. Все они были лейтенантами, выгоревшая форма и запыленные сапоги говорили о том, что офицеры здесь уже старожилы. Это подтвердилось и свободным шутливым обращением с буфетчицей, которая оживилась при их появлении. [16] Офицеры были навеселе. Говорили громко, жестикулировали размашисто. Обнаружив скучающего коллегу, пригласили его за свой стол. Шатров пересел.

- Моя фамилия Берг, - сказал высокий черноволосый, очень красивый лейтенант. - Семен Берг! Я швед. Вернее, не швед, а мои предки были шведы. Я русский.

- Не отмежевывайся, - перебил его приятель, - все равно ты битый швед. Тот самый, который драпал под Полтавой.

- Ша! - остановил его Берг. - Дай с человеком поговорить! Значит, ты из училища? Понятно. Спать негде? Порядок! Выпить хочешь? Похвально! Способный малый! - Все вопросы задавал и на все вопросы отвечал сам Берг. - Будем служить вместе. Мы тоже из полка. Причаливай в нашу капеллу. Мы союз непромокаемых холостяков. Ты женат?

- Нет.

- Отлично! Будем считать заявление поданным. Но таким босяцким ужином тебе не отделаться. Вступление в капеллу отпразднуем особо. Знакомьтесь, этот молодой человек с вдохновенным, многообещающим лицом - Гарри Ланев. - Берг указал на рыжего лейтенанта, его лицо было не усыпано, а просто заляпано веснушками.

Лейтенант Ланев весело огрызнулся:

- Иди ты, травило! - и, пожав руку Шатрову, сказал: - Гриша.

- А это йог Савицкий, - продолжал Берг, кивнув на худощавого стройного лейтенанта с тонким аристократическим лицом. - Местный сердцеед, гроза рабатских девочек.

Савицкий привстал, тоже пожал руку, представился:

- Игорь.

Он действительно был красив: высокий, ладный, подтянутый, с умным взглядом. Берг, кажется, не преувеличивал, представляя его так.

Лейтенанты, видно, умели веселиться. Как часто бывает между давно знакомыми людьми, начинали смеяться по одному только намеку или слову, таящему в себе какой-то особый, понятный только им смысл.

Шатрову было лестно и приятно чувствовать себя равным в кругу опытных, разбитных офицеров. Совсем недавно он проходил мимо таких, старательно [17] отдавая честь, а сегодня сидит с ними за одним столом. Не желая показаться желторотым, Алексей чокнулся граненым стаканом и выпил теплую водку, стараясь не морщиться.

Знакомство состоялось. Шатров ночевал у новых приятелей. Они жили в большой комнате, которую снимали в частном доме.

Проснувшись раньше других, Алексей, еще не отвыкший от училищной чистоты и порядка, невольно заулыбался, разглядывая холостяцкое жилье лейтенантов. «Если бы сюда зашел наш капитан Потресов, он упал бы в обморок», - подумал Алексей.

На столе была скатерть, которую безошибочно можно назвать весьма грязной, каков ее подлинный цвет, установить едва ли возможно. Закопченная сковородка с остатками подгоревшей картошки находилась в центре стола, в том месте, где обычно ставят вазу с цветами. Грязные тарелки, сальные вилки, куски хлеба окружали сковородку со всех сторон. Пустые консервные банки из-под сгущенного молока оживляли натюрморт ярко-голубыми этикетками. Под каждой кроватью - по открытому чемодану, из них будто бы разбегались носки, галстуки, зеленые форменные рубашки.

На работу лейтенанты собрались быстро, никто и не думал заниматься уборкой. Весело разговаривая, поспешили в военторговскую столовую. За столом Савицкий представил нового друга официантке:

- Аня, это наш четвертый мушкетер. Просим любить и жаловать. А ты, Алексей, когда тебя человечество перестанет понимать и весь мир от тебя отвернется, приходи к Ане, она выручит. Короче, когда не будет денег и никто тебе не доверит в долг мокрой скомканной рублевки, Аня накормит в кредит.

Аня - молоденькая, располневшая на бесплатном военторговском питании девушка. У нее простое, немного глуповатое лицо, добрые доверчивые глаза, ленивые медлительные движения. «Мушкетерам» она все время улыбается, ждет - сейчас опять что-нибудь скажут смешное.

Приближаясь к проходной, лейтенанты стали менее разговорчивы. Посерьезнели.

«Хорошие ребята, - думал Шатров, - живут по принципу: всему свое время. Пошутили, подурачились, а теперь возьмутся за работу». Алексею все в них нравилось. [13]

По какому-то неписаному уговору в «капелле» не полагалось говорить серьезно. Лейтенанты звали друг друга сокращенными именами - Сэм, йог, Гарри. Шатрову тоже сказали:

- Алексей не звучит. Алексис пошло. Алик приторно. Будешь просто Айк.

Шатров знал, к таким нелепым сокращениям обычно прибегают стиляги, но перед ним были загорелые, бывалые офицеры, служаки труднейшего гарнизона. Алексей понимал - все это просто веселая шутка, лейтенанты потешаются над стилягами и их именами, расслабленной походочкой, своеобразной манерой говорить хохмами.

В полку офицеры разошлись по своим подразделениям и в течение дня не виделись - у каждого были свои дела и заботы.

3

Капитан Зайнуллин пришел в роту, как всегда, рано. В прибранной, хорошо проветренной казарме было прохладно. Дневальные побрызгали цементные полы водой, и теперь в помещении веяло приятной, непривычной для жителей пустыни сыростью.

Зайнуллин любил эти ранние часы - дышится легко, хочется работать, кажется, много дел за день сделаешь. Но часам к десяти воздух станет горячим и упругим, строения и земля раскалятся так, что от них потянет жаром. Навалится угнетающая духота, движения станут медленными, мысли тягучими.

Вот потому и приходил Зайнуллин пораньше, чтобы до наступления жары все организовать и, как он говорил, раскрутить. А потом - в зной - только ходил и поддерживал заданный ритм - где немногословным одобрением, где суровым и тоже немногословным замечанием...

Перед началом занятий Зайнуллин, вдруг увидев в роте прибывшего вчера лейтенанта Шатрова, сказал:

- Я вам дал этот день на устройство.

- Хочется поскорее в дело вникнуть, - ответил лейтенант.

- Квартиру нашли?

- Нет. Ночевал в гостинице, - соврал Шатров, почему-то решив, что его сближение с компанией Берга Зайнуллину будет неприятно.

- Гостиница вам не по карману. Ищите комнату. [19] На казенную не надейтесь: многие семейные, с детьми - на очереди.

Разговаривая с лейтенантом, Зайнуллин рассматривал его и думал: «С виду паренек ничего - строевой, а что у него внутри?»

Капитан знал, как некоторые ротные командиры в полку мучаются с молодыми офицерами. Все лейтенанты как лейтенанты, и вдруг появляется в роте или в батальоне один, будто разум у него помутило...

Зайнуллин шел по расположению роты, а Шатров следовал за ним. Капитан умышленно ждал, как поступит лейтенант: попросит разрешения заниматься своими делами или будет идти и поддерживать разговор с начальством. Это, конечно, мелочь. Но и мелочь - тоже штрих, из таких черточек в конечном счете вырисовывается характер.

- Разрешите идти к своему взводу, товарищ капитан? - спросил Шатров, будто прочитал мысли командира.

«Хорошо, - отметил про себя Зайнуллин, - хоть и нет еще у тебя никаких дел, но то, что не хочешь тереться около старших, - уже похвально!» Именно поэтому, наверное, не захотелось отпускать лейтенанта: может быть, еще чем-нибудь порадует, снимет гложущие опасения.

- Подождите, познакомлю вас с расположением роты. Да и с офицерами, - добавил капитан, увидев идущего навстречу лейтенанта.

- Вот командир второго взвода лейтенант Анастасьев.

Лейтенант Анастасьев, маленький, худенький, протянул небольшую ладонь.

Зайнуллин смотрел на него добро и улыбчиво. Анастасьев был плод его, зайнуллинских, трудов, настоящее произведение, созданное потом, кровью и нервами капитана. Когда Анастасьев прибыл в полк, все ротные, у кого были вакантные места, ходили в штаб и тайно принимали меры, чтобы хлипкий лейтенантик не попал к ним. Щупленький, стеснительный, Анастасьев стоял в коридоре, ожидая назначения. Он опускал глаза и краснел от одних только взглядов загорелых и обветренных капитанов, которые косо поглядывали на него, проходя в комнату помощника начальника штаба. «И зачем только таких в училище берут!» - говорили их взгляды. [20]

Зайнуллин тогда не прошел мимо. Остановился. Побеседовал с Анастасьевым. Долго колебался, брать или не брать его. Но в конце концов решил - уж лучше этот тихоня, чем какой-нибудь артист, с которым хлопот не оберешься.

Приведя Анастасьева в роту, Зайнуллин сказал ему:

- Ты слушай меня и делай, что я буду говорить. Я тоже был молодым офицером. И ростом, как видишь, не выше твоего... - При этих словах Анастасьев так и залился румянцем. Но Зайнуллин умышленно сказал об этом, считая, что не обидит лейтенанта, раз сам мал ростом, наоборот, подбодрит его, покажет, что не в росте дело. - Ты не красней. Суворов тоже нашей комплекции был. Все трудности, которые встанут перед тобой, я пережил и преодолел. Станешь выполнять, что скажу, - будет полный порядок.

Анастасьев был очень рад этому условию - робкий и неопытный, он нуждался именно в таком командире. Первый год службы в роте Зайнуллина он скрупулезно выполнял все указания ротного и ходил у него на вожжах: не только на работе, но и в остальное время старался подражать ему во всем. Много пришлось повозиться с ним капитану. Но зато через год, пройдя зайнуллинскую выучку, Анастасьев работал вполне самостоятельно. Взвод его выходил в передовые. Хрупкая внешность лейтенанта, голосишко слабенький и способность краснеть хоть и были по-прежнему предметом шуток офицеров, но шутки эти стали мягкими, дружескими. Как над ним шутить, если у него чуть ли не лучший взвод? Только одно осталось за лейтенантом Анастасьевым навсегда - офицеры с первых дней прозвали его Настей и между собой звали только этим именем: «Настя отличился», «Заступаю в наряд - меняю Настю», «Настин взвод на кроссе лучшее время показал».

Солдаты взвода Анастасьева конечно же заметили в первые дни неуверенность лейтенанта, но молодой офицер и не скрывал этого, он был бесхитростный, простой и хорошо знал все, чему обучают в училище. Солдаты оценили его заботливость и справедливость, они по-человечески поняли его затруднения и стали всячески помогать новому командиру. А как может помочь солдат офицеру? Только хорошей службой. Как ни странно, во взводе молодого, неопытного [21] лейтенанта дисциплина улучшилась, лености и нерадивости почти не отмечалось. А если и случался у кого-нибудь промах в службе, сержанты и солдаты сами, без Анастасьева, брали виновника в шоры, да так, что тот пищал. Когда же взвод стали похваливать, тут уж появилась не только гордость, а какое-то связавшее и сблизившее всех чувство как бы здоровой круговой поруки. Подчиненные знали, что успехи взвода во многом - результат их труда, они никогда не говорили об этом между собой, но понимали и в душе гордились: помогли вырасти своему командиру. Придет время - уволятся они в запас, а лейтенант Анастасьев будет уверенно шагать по службе, вспоминая благородство первых своих солдат, помогавших ему встать на ноги...

Шатров пожал маленькую руку Анастасьева, приветливо ему улыбнулся и пошел за капитаном, который жестом пригласил его следовать дальше. В углу казармы Зайнуллина встретил и отдал честь плотный и, видимо, очень сильный лейтенант, плечи, руки и ноги у него были круглые, толстые, как у борца. - Знакомьтесь, командир первого взвода лейтенант Антадзе.

Шатров назвал свое имя и фамилию. Пожимая крепкую руку лейтенанта Антадзе, еще раз подумал: необыкновенно сильный человек. Антадзе был из тех грузин, которые отличаются от своих стройных, чернявых земляков светло-зелеными глазами, волосами с рыжинкой, негорбатым мясистым носом, невысоким ростом.

Представляя лейтенанта Антадзе, Зайнуллин тайком поглядывал на Шатрова - как он оценивает этого своего будущего соперника. Ротный не ошибался - Шатров действительно присматривался и решил, что соперники у него не очень-то серьезные. Анастасьева он, несомненно, обойдет в первые же месяцы. А этот белобрысый грузин, хоть и сильный, видно, тоже звезд с неба не хватает, к тому же по-русски говорит не очень бойко.

Зайнуллин догадывался о той оценке, которую дал Шатров своим сослуживцам, был доволен, что новенький с первых шагов обретает уверенность в своих силах. Это хорошо, смелее возьмется за дело. Что же касается легкой его победы, то капитан был уверен: Шатрову придется не один год попотеть, чтобы дотянуться [22] до этих выращенных и вышколенных им лейтенантов.

Антадзе тоже был зайнуллинским детищем. От него тоже отмахивались другие командиры. Зоркие ротные с первой же беседы посчитали медлительного, неразговорчивого Антадзе тугодумом. А капитан Зайнуллин опять-таки решил: лишь бы лейтенант не был помехой в работе и имел желание служить - в этом он видел главное. «В цирке медведя учат на мотоцикле ездить, - говорил иногда капитан в шутку, - неужели я человека не научу полезному делу?»

Зайнуллин не ошибся и в Антадзе. Неразговорчивый грузин оказался неутомимым и старательным. И тугодумом он не был. Просто плоховато знал русский язык и не всегда умел высказать ясно и доходчиво свои мысли. В действительности Додик Антадзе был парень развитой, да к тому же еще и весельчак.

Все в полку знали: слава и успехи четвертой роты держатся прежде всего на мудром и опытном капитане Зайнуллине. Он крепко держал роту в своих жестких и умелых руках, ревниво оберегал людей от дурных влияний и случайностей.

Поэтому и сегодня он водил Шатрова по роте, знакомил с людьми и хозяйством, а сам с волнением думал: «Кем же ты окажешься, помощником или камнем на пути роты, о который все мы будем спотыкаться? Взвод - это одна треть роты! Ты можешь повести себя так, что снимешь с моих плеч одну треть всех забот. А можешь и взвалить все эти заботы на меня, да еще сам повиснешь тяжелым грузом». Будь у Шатрова какой-нибудь внешний недостаток, Зайнуллин, наверное, чувствовал бы себя более спокойно. Но молодой офицер был статный, ладный, красив и значителен лицом, в разговоре держал себя непринужденно. Что за всем этим кроется - стремительный рост офицера, успехи в боевой подготовке или танцы, вечеринки, опоздания на службу и то тяжелое состояние, когда работа становится лишь помехой на пути к удовольствиям?

У входа, где-то в коридоре, раздалась зычная команда:

- Батальон, смирно!

В мгновенно наступившей тишине послышались одинокие четкие шаги, и сразу же, как только они оборвались, последовал [23] рапорт:

- Товарищ подполковник, второй батальон готовится к занятиям, командир батальона майор Углов.

После команды «Вольно» Зайнуллин сказал:

- Замполит Ячменев пришел. - Посмотрел лукаво на Шатрова, добавил: - И думается мне, пришел посмотреть специально на вас, товарищ лейтенант.

- Я ему вчера представлялся.

- Он хочет видеть, как вы за дело беретесь.

- Разрешите идти во взвод?

- Зачем? - вдруг хитро прищурясь, спросил капитан и сам же ответил: - Изображать кипучую деятельность?

Шатров смутился, он об этом не думал, просто хотел быть в своем взводе, раз заместитель командира полка пришел посмотреть, как он приступил к работе.

- Никогда не занимайтесь этим ИКД - изображением кипучей деятельности, - сказал капитан, - ведите себя естественно. Я вам разрешил устраивать сегодня быт - вот идите и определяйтесь на квартиру.

Видя нерешительность лейтенанта, Зайнуллин нахмурился:

- Все же хочется показаться начальству при деле? Бросьте. Показуха унижает человека. После этого самому противно. Успеете еще показать себя в настоящей работе. Идите, делайте, что я сказал.

4

Ранним утром Шатров вел свой взвод на первое занятие. Алексей очень волновался. Как отнесутся к нему солдаты? Они народ грамотный, заметят малейший промах. Осмеют? Едва ли. Наверное, потом между собой станут потешаться - как он сбивался, заикался или сказал какую-нибудь чепуху. «Считали же мы в училище, сколько раз во время лекции подполковник Евсеев скажет «так сказать». Эти слова-паразиты он произносил буквально в каждой фразе, сам не замечая того, а курсанты ставили палочки на бумаге, учитывая каждое «так сказать».

Взвод вышел по пыльной дороге в поле. Голубой простор в небе и бескрайняя желтая рябь песков. Только слева, неподалеку, возвышалось каменистое плато. Трудно проводить занятия на такой местности, даже ориентиры не подберешь. А по расписанию - тактика. Шатров накануне подготовил подробный [24] конспект, да и без него знал тему наизусть. Только вот местность смущала.

Остановив взвод на небольшом, выжженном добела такыре, он повернул строй фронтом к барханам. Солнце пока еще не жгло.

Лейтенант не видел ни яркого солнца, ни такыра, ни взвода Анастасьева, тоже занимавшегося тактикой поблизости. Шатров был полностью поглощен своим волнением.

Знакомя со взводом, капитан Зайнуллин рассказал Шатрову, какие у его подчиненных наклонности, кто как стреляет, как ведет себя, чем увлекается.

И замкомвзвода сержант Ниязбеков тоже подробно доложил о каждом солдате. Но сейчас в голове Шатрова смешались и перепутались и фамилии, и имена, и кто какой год служит. Строй стоял перед ним одноликий - все одинаковые, как штыки, все одного роста, одинаково загорелые. Сапоги, ремни, головные уборы, оружие - все абсолютно одинаковое.

«Как я их буду различать? - с тревогой думал Шатров. - Даже глаза у всех одинакового цвета!»

Глаза, пожалуй, были сейчас единственным, что видел Шатров.

«Главное - не растеряться! - подбадривал он себя. - Неуверенность пройдет, нужно не дать повода для насмешек или прозвища - оно прилипнет».

И лейтенант говорил, говорил и говорил. Он разъяснял, как нужно действовать в наступательном бою с применением ядерного оружия, как использовать результаты атомного удара и что делать, если попал в зону высокой радиации.

Иногда ловил себя на мысли, что стремится не столько обучить подчиненных, сколько показать им свои знания. Но, даже признаваясь себе в этом, Шатров не пытался ничего изменить - глаза, устремленные на него, пока спокойны; смотрят внимательно - пусть так будет до конца, больше он ничего не хотел.

- Капитан Зайнуллин идет, - тихо подсказал сержант Ниязбеков.

И хотя Шатров не заметил приближения командира роты, он все же буркнул:

- Вижу.

Сказал, и самому стало противно. «Ну зачем так поступил? Человек шепнул, желая добра, а я оборвал его. В другой раз он промолчит». [25] Подав команду «Смирно», лейтенант доложил командиру роты о теме занятий. И даже сейчас, повернувшись к Зайнуллину лицом, Шатров спиной чувствовал устремленные на него глаза. И поэтому думал не о сути происшедшего, а о том, как он чеканит строевой шаг, как приставил ногу, на нужном ли уровне у него ладонь, вскинутая к фуражке.

- Продолжайте занятие, - спокойно сказал капитан.

- У нас сейчас должен быть перерыв.

- Что ж, делайте перерыв.

Капитан жестом пригласил Шатрова отойти с ним в сторону.

Шатров шел рядом с Зайнуллиным и опять чувствовал к себе отвращение. Как с этим «вижу», которое он бросил Ниязбекову, так и тут насчет перерыва ляпнул некстати, до перерыва еще оставалось пятнадцать минут. Просто струсил. Подумал, что Зайнуллин уйдет, не дожидаясь возобновления занятий. Побоялся продолжать занятия при капитане. Значит, делал что-то не так? Да нет, все как будто говорил правильно. Тогда почему же испугался?

Зайнуллин шагал рядом, как всегда строгий и значительный. Он о чем-то думал. И думы эти, отражаясь на лице, казались тоже важными и значительными.

- Я со стороны наблюдал, как вы проводили занятия, - наконец промолвил капитан. - О содержании ничего не могу сказать - не слышал. А методика неправильная. У вас тактика. Вы людей в поле вывели, чтобы учить их действовать практически. Говорить можно было бы и в классе. Даже удобнее - не так жарко. Раз вышли в поле - используйте местность.

- Я хотел на первом часу отработать теоретические вопросы, а потом перейти к практическим действиям.

Зайнуллин посмотрел Шатрову в глаза, и лейтенант понял, что ротный видит его насквозь, он без слов, одними глазами сказал: брось оправдываться, зачем хитришь? Я все понимаю: ты волнуешься; если бы я не пришел, ты все три часа читал бы лекцию перед строем; я тебя не ругаю, а просто подсказываю, что нужно делать.

Зайнуллин посоветовал, как отрабатывать некоторые приемы на местности, подсказал, какие особенности действий в пустыне нужно помнить. Не дожидаясь [26] начала занятия, капитан пожал руку Шатрову и подбадривающе сказал:

- Ну, давай, не теряйся.

Обращение на «ты» чудодейственно повлияло на Шатрова. Как-то сразу все стало на свои места. Лейтенант впервые увидел и окружающую местность, и взвод Анастасьева, и свой взвод, который теперь не казался одноликой массой, одетой в хлопчатобумажные гимнастерки.

Шатров все еще испытывал волнение и думал о том, чтобы не допустить какой-нибудь ляпсус, но после посещения командира роты капитана Зайнуллина это волнение уже не было слепым и гнетущим.

Развертывая и перестраивая взвод по различным вариантам, Алексей теперь вел занятия более сознательно. Каждый солдат постепенно стал принимать конкретный облик.

Первым вырисовался и определился замкомвзвода - сержант Ахмед Ниязбеков. Вчера, знакомясь с ним, Шатров подумал: «Зачем его назначили заместителем? Неужели поживее сержанта нельзя подобрать?» А вот сегодня, видя, как Ниязбеков умело помогает ему на занятиях, как тонко поддерживает и подсказывает иногда, Шатров радовался такому знающему и опытному помощнику. «Хорошо еще, что не ляпнул вчера Зайнуллину свое мнение о его замене».

После сержанта выделился из общей массы здоровенный, рыхловатый солдат со странной фамилией Колено.

Он запомнился и необычной фигурой, и медлительностью. Шатров приметил: Колено при всех перестроениях опаздывает занять свое место. При первом построении солдаты стояли строго по ранжиру и поэтому показались все одного роста и одинаковой комплекции. А вот на занятиях, когда взвод перестраивался быстро, в зависимости от обстановки и каждый солдат вставал в строй где придется, лишь бы побыстрее, Шатров увидел - есть у него низкорослые и высокие, есть худые и широкие в кости. И фигуры у них разные - одни подтянутые, ладные. А вот у Колено живот выпирает.

Да и глаза у каждого свои - голубые, карие, светло-зеленые. Правда, все они по-прежнему внимательно смотрят на взводного, но что же в этом удивительного - куда [27] же им еще смотреть? Не стоять же с закрытыми глазами. Так будет всегда - они постоянно будут устремлены на командира.

К концу занятий Шатров различал уже не только цвет глаз, а попытался определить по их выражению настроение солдат, их отношение к нему и оценку его действий.

Вот у рядового Судакова, например, выражение глаз явно ироническое. Этот высокий, стройный парень окончил десятилетку. Шатров вспомнил, что говорил о нем сержант Ниязбеков, когда они в канцелярии перебирали служебные карточки взвода. Судаков вырос в семье инженера, получил хорошее, в дополнение к школьному, развитие дома, но, будучи единственным сыном, набалован, изнежен, эгоистичен, не любит черновой работы, служит без желания.

Шатров посмотрел в глаза Судакову еще раз и убедился - в них была нескрываемая ирония. Может, и умный малый, но насмешливым видом своим он был неприятен Шатрову. Глаза его так и говорят: хоть вы, товарищ лейтенант, и громко командуете, хоть и выкатываете грудь колесом, я-то знаю - внутри у вас все дрожит от волнения, думаете вы о том, как бы не ошибиться при подаче команд, голосишко бы не сорвался, как у молодого петушка.

А вот как поведет себя Судаков, если у Шатрова действительно случится оплошность: хохотнет и подсечет его авторитет или промолчит и тем поддержит нового командира, - этого Шатров пока определить не мог.

Выделив и запомнив на первом занятии всего троих, Алексей почувствовал себя спокойнее. «Постепенно всех узнаю. Да и ребята, видно, неплохие. Чего это я так напыжился сначала? Почему ждал от них недоброжелательности? Люди как люди - молодые, веселые, здоровые. Никакой неприязни ко мне у них нет. Даже наоборот, явно пытаются поддержать». Во время перекура солдаты сели полукругом около лейтенанта, расспрашивали:

- Вы до службы в армии где жили, товарищ лейтенант?

- В Куйбышеве.

- А спортом вы увлекались, товарищ лейтенант?

- Имею второй разряд по кроссу, в волейбол постучать люблю. [28]

- А правду говорят, скоро служба не три, а два года будет? - спросил Колено.

Солдаты засмеялись.

- Этого я не знаю, - сказал улыбаясь Шатров.

К обеду взвод возвращался в городок. Была самая жаркая пора. Пот сбегал крупными каплями между лопатками. Шатров чувствовал, как мокрая ткань гимнастерки прилипает к спине. Пропыленные солдаты, раскачиваясь, шагали в ногу. «А что, если дать команду «Запевай»? Полагается же водить строй с песней. А вдруг не запоют? Устали, распарились, не до песни им сейчас».

И все же Шатрова так и подмывало испытать, как выполнит взвод не очень приятную команду.

«А зачем обострять отношения? Что это мне даст? Не буду настраивать против себя людей... Но и быть на поводу у подчиненных тоже не дело. Что же, я так и буду всегда подлаживаться - хотят или не хотят? Приятно или неприятно?»

- А как у нас насчет песни во взводе? - громко спросил Шатров.

- Споем! - задорно откликнулся командир третьего отделения сержант Велик.

- Лучше вечером, - вяло сказал разомлевший от жары Колено.

Остальные солдаты молчали. Шатров все еще колебался - как поступить?

- Запевай! - зычно скомандовал сержант Ниязбеков, и Велик тут же запел приятным напряженным тенором:

- Ходили мы походами...

Весь взвод подхватил песню, как только кончился запев. Шатров слушал изнывающих от жары, уставших солдат, и теплое чувство признательности и благодарности охватило его. Да, им сейчас не до песни. Они устали. В горле у них пересохло. Но они поют. Поют старательно, желая понравиться новому командиру. Им муторно от жары. Каждое слово сейчас требует усилий. И, несмотря на это, они поют! И сержанты быстро поддержали его, тут же, без промедления. Значит, он, Шатров, пришелся им по душе. Значит, его сомнения были напрасны. Солдаты тоже хотят ему понравиться, они приняли его - признали командиром! Шатров с удовольствием запел вместе [29] со всеми. И почувствовал - солдаты, видя, что лейтенант поет, стали выводить еще стройнее и громче.

В самое жаркое время подразделения редко возвращались с поля вот так - с песней. Поэтому на взвод Шатрова многие обращали внимание.

- Молодой-то землю роет! - сказал дежурный по полку проходившему мимо комбату Углову.

- Второй батальон, - с шутливой значительностью произнес майор и поднял вверх руку: у нас, мол, все на таком уровне.

Услышал песню и капитан Зайнуллин. Он в этот момент собрался идти на обед и вышел из казармы. «Ну, кажется, не промахнулся, - радостно подумал он о Шатрове, - из лейтенанта будет толк. Цепкий, видно, парень».

5

Прошел первый месяц службы. В нем все было первым - первое занятие, первое заступление на дежурство, первая стрельба и первая получка.

У всех родов войск есть свой день - артиллерии, танкиста, авиации, строителя. А вот про пехоту, или как сейчас называют, мотострелков, забыли. Нет у них официального праздника. Молодые офицеры решили заполнить этот пробел и отмечали день пехоты двенадцать раз в год - каждую получку.

За месяц Алексей врос в жизнь компании холостяков так, будто провел с ними долгие годы. Он хорошо узнал новых друзей, привык к ним и втайне по-прежнему гордился, что его приняли в эту известную всему полку компанию. Узнав товарищей получше, он увидел в них много интересного, любопытного, порой неожиданного.

Обычно в компании кто-то верховодит. В «капелле» таким негласным «вождем» был Берг. Он всегда говорил веско и остро. Если спросить «мушкетеров», они единодушно отвергли бы чье-либо главенство, каждый считал себя независимым, но все же мнение или предложение Берга почти всегда было решающим и окончательным.

В первый месяц шевельнулось у Шатрова и первое сомнение. Произошло это так. Алексей писал письмо Наде, он с энтузиазмом рассказывал, какие замечательные у него товарищи - умные, веселые, лихие офицеры. Вдруг он поймал себя на том, что пишет [30] Наде о своих не все, кое-где даже говорит неправду. Именно желание утаить от Нади некоторые черты и повадки товарищей впервые насторожило его. Однако думать об этом не хотелось, жизнь шла легко и весело, и главной причиной удач Алексей считал так счастливо завязанное знакомство. В конце концов Наде все знать и необязательно.

В день получки, который совпал с субботой, друзья решили после сытного обеда в полк не ходить. Придя из столовой, они легли каждый на свою койку, занавесили окна одеялами и, лежа в трусах, ждали, пока спадет жара и можно будет двинуться в парк. Они часто так отлеживались в самые жаркие часы. Лениво беседовали. Читали. Савицкий рассказывал какую-нибудь историю, в которой непременно участвовала женщина. Иногда даже философствовали или рассуждали о жизни.

Сегодня Берг долго и внимательно разглядывал руку и наконец изрек:

- А знаете, люди - как пальцы на руке - бывают большие, средние, маленькие, указательные, безымянные.

- Ты, конечно, большой? - спросил Савицкий.

Ему не нравилась самовлюбленность Берга.

- Нет, я указательный - я все вижу и называю своими именами. Ты средний, а Шатров безымянный - потому, что я его еще хорошо не знаю.

Вдруг заговорил Ланев. Копируя Семена, он поглядел на свою ступню, закинутую на колено, и задумчиво произнес:

- А по-моему, люди - как пальцы на ноге: бывают прямые, скрюченные и бывают вонючие.

- Железно! - засмеявшись, сказал Савицкий.

Алексей положил на грудь книгу, которую листал, и высказал свое суждение:

- А я бы сравнил людей с книгами: есть люди - романы, встречаются повести, а бывают и скучные брошюрки.

- Ты кто? - спросил Берг.

- Не знаю, не думал.

- Ты - незаконченное произведение.

- А я? - спросил Савицкий.

- Ты - бульварный роман.

- А я? - Ланев приподнялся на локте и ждал, что скажет Семен. [31]

- Не обидишься? - Глаза у Берга сощурились.

- Давай, трави!

- Ты, Гарри, «Крокодил» - такой же смешной и разноцветный.

Ланев несколько раз хлопнул ресницами, потом лег на спину и обиженно сказал:

- А ты просто скотина!

- Таких произведений не бывает! - пытался сгладить свою обидную шутку Семен. - Да, я совсем забыл рассказать вам, что сегодня утром было. Иду я в роту, ну и, как всегда, стремительно опаздываю. Вдруг из нашей казармы прямо на меня идет Кандыбин. Отозвал в сторону и спрашивает: «Говорят, выпьете подряд два стакана водки и не закусываете. Это правда?» - «Никак нет, товарищ полковник, вас обманули - три!»

- Врешь, - возразил Ланев, желая хоть чем-нибудь отплатить Семену, - у тебя при виде полковника язык западает.

- Куда там! Я ему не раз говорил все, что думаю. Чего мне бояться? Скорей уволят.

- Как же, держи карман шире! Из молодых без неприятностей еще ни одного не уволили.

Помолчали.

- Ох и безобразие я однажды устроил, - вдруг весело заявил Игорь, - когда выпустили из училища, получили документы, купил билет на поезд, и вдруг осенило меня - дай, думаю, дамский парад устрою. Бегу в автомат и по всем телефонам, какие были в моем блокноте, даю команду: «Мусенька, жду тебя под часами около универмага в девять! Аллочка, сосредоточиться в девять ноль-ноль под часами!» И так обзвонил всех. А сам сел на такси и к назначенному времени медленно проезжаю мимо. А они там, возле часов, виражи туда-сюда выписывают, друг на друга поглядывают, как кошки перед дракой. Я дверцу приоткрыл, а они все ко мне. Хорошо, успел крикнуть шоферу «газуй», а то бы всю «Волгу» по винтикам разнесли. Представляю, что там после было. Вот дал копоти! Классическое безобразие получилось!

Смеялись. Шатров подумал: «Это, пожалуй, подло». Алексей не мог похвастаться такими победами. Надя была единственная девушка, которую ему довелось целовать...

Жара спала часам к восьми. Лейтенанты надели [32] легкие тенниски, узкие брюки, остроносые полуботинки. Только Алексей, не имевший гражданской одежды, был в армейских брюках с кантом и в тенниске, которую дал поносить Савицкий. Такая одежда стесняла Шатрова, и он твердо решил купить все необходимое после очередной получки.

По улице компания шла медленно. Через дорогу переходили не торопясь. Разогнавшийся автомобиль, визжа тормозами, едва не ударил шедшего с краю Савицкого, но «капелла» шагу не прибавила: это считалось своеобразным шиком. Бледному, свирепо ругающемуся шоферу небрежно бросили:

- Заткнись!

В парке на волейбольной площадке играли случайные команды любителей. «Мушкетеров» в городе знали, их охотно стали звать в свои команды. Они, снисходительно улыбаясь, сняли наглаженные брюки и рубашечки, вышли на площадку и без труда разгромили противников. После игры, помывшись под водопроводной колонкой, лейтенанты удалились, сопровождаемые восхищенными взорами мальчишек.

С получки первым делом пошли в столовую. Щедро расплатились с Аней. Каждый понимал свою зависимость и старался заручиться расположением официантки на будущее. Эти расходы, безусловно, считались неизбежными и обязательными. Что же касается других долгов, которые числились за всеми, кроме Алексея (он просто не успел их еще завести), то отдача их откладывалась до лучших дней.

Ужинать в столовой офицеры не стали. Сегодня это им не подходило.

Отправились в ресторан. Он находился неподалеку, на перекрестке улиц Песчаной и Достоевского. Это заведение было когда-то открыто с самыми благими намерениями. Считалось, наверное, что сюда будут приходить жители после работы, отмечать дни рождения или молодежь соберется потанцевать. Для танцев была установлена радиола с набором пластинок, для дружеских компаний вдоль глухой стены было сделано несколько кабин с плюшевыми гардинами. В зале стояли столики, накрытые белыми скатертями, на столиках вазочки с бумажными салфетками... Впрочем, дальше перечислять не стоит: ничего этого давно уже нет. Расчет не подтвердился. Сюда не пошли семейные люди отмечать юбилеи, и не успела облюбовать [33] место для танцев молодежь. Заведением завладели личности с фиолетовыми носами, небритыми физиономиями и те, кто считал допустимым быть с ними. Вазочки побили, скатерти пришлось заменить клеенками, перекалеченные стулья уступили место табуреткам, плюшевые занавески стали грязными, как половые тряпки.

Обычно ресторанам дают какое-нибудь название - «Лебедь», «Прохлада», «Луна». У этого тоже было экзотическое имя - «сторан» - не потому, что здесь часто бывали драки и поножовщина - нет; это бывало, но не часто. Да и райсовет ни за что не согласился бы на такое название: шутка ли, «сторан» - хулиганское, блатное название. Все дело в том, что краска на вывеске от солнца потрескалась, а дожди смыли две первые буквы «Ре» - вот и получилось «сторан». Так ресторан, вообще не имевший никакого названия, обрел свое имя.

Из ресторана офицеры отправились на танцы.

На танцплощадке в парке толпилось много парней и девушек, все они знали друг друга. Вели себя свободно. Тут был особый мир, со своими правилами и условностями. Девушки, например, разделялись на тех, кто танцует с гражданскими и кто - с военными. Каждая группа вела себя так, будто других не существовало, - говорили и смеялись громко, у всех были свои шутки-хохмы.

Берг, Савицкий, Ланев и Шатров держались особняком - они тоже знали, кто пойдет с ними танцевать и кто откажет. Берг обычно выбирал высоких, статных - себе под стать. Савицкий искал партнерш поярче. Ланев, стесняясь своей рыжей масти, приглашал только хорошо знакомых - официанток из военторговской столовой, машинисток из штаба, сестер из госпиталя. У Алексея определились две постоянные партнерши: Лена - худенькая блондинка, продавщица из книжного магазина, и вторая - низкорослая, крепконогая армянка Нора, она работала приемщицей в ателье мод.

Несмотря на то что танцплощадка находилась в парке и ее окружала лишь легкая металлическая решетка, было душно, как в закрытом помещении. Приторно пахло одеколоном, смешанным с запахом пота и табака. Танцующие вытирали платочками влажные лбы и руки. Еще хорошо, что в моду вошли медленные [34] танцы, с едва заметным покачиванием. А как тут прежде управлялись с румбами и быстрыми фокстротами - просто непонятно!

Оркестр мягко загасил мелодию, и музыканты ушли с эстрады на отдых. «Мушкетеры» собрались в своем углу, и Ланев небрежно бросил реплику «под Шмагу»:

- Наше место в буфете!

Разгоряченный танцами и духотой, Алексей с удовольствием осушил две кружки прохладного пива. У стойки было шумно, тесно и еще жарче, чем на танцплощадке, хотелось поскорее выйти отсюда. Но сегодня был особый день.

- Четыре по сто пятьдесят! - заказал Ланев, и офицеры с видом людей, утомленных прелестями жизни, выпили по стакану водки.

Водка была теплая, глотать ее было противно. Но делать это у всех на виду было почему-то приятно.

У Алексея шелестело в ушах, огни в глазах расплывались. Ему казалось, что он очень хорошо танцует, двигается легко, говорит свободно. Однако танцевать с ним отказалась даже Нора:

- Иди ты, по туфлям ходишь!

Ланев вывел Шатрова из парка, и они пошли по темной улице. Алексею казалось, что они идут очень долго и не в ту сторону.

- Куда ты меня ведешь?

- Шагай, шагай.

Двинулись дальше. И опять это тянулось бесконечно. Алексей устал. Он теперь висел на руке Ланева. Мысли перепутались и остановились на том, что вот так он идет давным-давно, с тех пор, как отошел поезд от перрона, где стояли, махая руками, провожающие мать и Надя идет по этой черноте, и нет ничего ни впереди, ни по бокам, только позади где-то, за тысячи километров, остался светлый перрон и улыбающаяся Надя. Шатров упорно пытался повернуть назад, к этому светлому перрону, но Ланев бесцеремонно дергал его за руку и сердито говорил:

- Да иди ты! Не трепыхайся!

6

Над городом кружил очередной мутный афганец. Песчаные бури, как по расписанию, налетали два-три раза в неделю. Горячая пыль застилала все окружающее. [33] Зайнуллин ходил по расположению роты злой и угрюмый. Нет, не плохая погода действовала на него. К песчаным бурям, их здесь называли туркменским дождичком, он привык. Настроение у капитана испортилось совсем по другой причине. Зайнуллин видел вчера нового взводного, лейтенанта Шатрова, в компании Берга и Савицкого. А поздно вечером, случайно подойдя к окну, капитан различил в темноте две бредущие в обнимку фигуры. Зайнуллин не разобрал, кто там ковылял, спотыкаясь на ровном асфальте, но ему показалось, что один из пьяных был Шатров. Если он угодил в эту компанию, добра не жди. Нужно, пока не поздно, принимать меры.

- Зайдите ко мне, - сказал капитан Шатрову вечером после занятий.

Алексей понял - ротный недоволен. В канцелярии Зайнуллин сказал:

- Садитесь.

Это тоже был недобрый признак, обычно он подолгу не разговаривал, отдавал короткие распоряжения и - «можете идти», рассиживаться считал излишним.

- Я хочу поговорить с вами, товарищ Шатров, о неприятном деле.

Голос у Зайнуллина был глухой, обиженный, капитан смотрел не в лицо Шатрову, а на свои черные от загара, жилистые руки, которые положил на стол.

- Вы попали в группу лейтенанта Берга. Эти стиляги в военной форме вам в друзья не годятся. С ними вы пропадете. Пока не поздно, бросьте эту компанию. Они служить не хотят, добиваются увольнения. Что у вас с ними общего?

Была бы воля Зайнуллина - он просто запретил бы Шатрову встречаться с этими распущенными людьми, но капитан понимал и очень жалел, что на это у него власти мало. Надо как-то убедить, уговорить Шатрова, доказать, что это в его же интересах. Однако, будучи до мозга костей строевым командиром, Зайнуллин пространно говорить не умел. Он считал достаточным сказать один раз и требовал выполнения без повторных разговоров. Сейчас он понимал: нужно бы разъяснить Шатрову, почему он боится за него, за свою роту. Его подразделение может быть опорочено каким-нибудь ЧП, которое непременно произойдет, если Шатров останется в этой компании. Это будет проступок офицера, который служит в четвертой [36] роте, в той самой, что считается красой и гордостью полка. Зайнуллин был убежден - под угрозой долгий и тяжкий труд его, офицеров, сержантов и солдат роты. Так упорно боролись все они за право называться передовыми! И вдруг появляется этот новый, посторонний человек, который ни одной пылинки не вынес из роты ради того, чтобы она стала еще лучше, но может одним махом все испортить и зачеркнуть. Что бы он ни натворил, что бы ни случилось - все теперь ляжет на баланс четвертой роты. Зайнуллин очень хотел вложить все это в сознание молодого лейтенанта, чтобы отвести угрозу от своей роты. Но, как часто бывает у неразговорчивых людей, все эти мысли и доводы, бурно перебродив в душе, так и остались невысказанными.

Зайнуллин долго и тяжело молчал. Хмурился. И все смотрел на свои загорелые руки. Затем, как это обычно случалось в такие напряженные минуты, на него накатил короткий порыв неукротимой ярости. Ротный поднял голову.

Шатрову показалось, что у капитана нет глаз, между красными каемками воспаленных век стояла сплошная чернота. Несмотря на жару и духоту, Алексей вдруг почувствовал, как холодный ветерок прошелся у него по спине.

- Будем считать - поговорили, - глухо сказал Зайнуллин. - Хочешь служить - бросай этих дружков. Не хочешь - скажи сразу. Гадить роте я не позволю. Понял?

Лейтенант вышел из канцелярии, чувствуя, как гимнастерка по всей спине плотно прилипла к телу.

«Дал жизни! - невесело подумал Алексей. - Умеет стружку снимать!»

Шатров уже и сам тяготился дружбой с компанией «мушкетеров». В этот вечер, после разговора с Зайнуллиным, Шатров решил остаться в роте. Он пошел в класс и стал готовить конспекты к занятиям на следующий день. Но работал он недолго. Отворилась дверь, и в комнату вошли иронически улыбающиеся «дружки».

- Привет пролетарию умственного труда! - с легким смешком сказал Савицкий.

- Что пишем? - спросил Берг. - Трактат о том, как громче топать ножкой? Брось, Айк, все равно не оценят. Пойдем в кино. [37]

Шатров, наблюдая за собой, как за посторонним, вдруг в полной растерянности увидел, что покорно встает и идет за товарищами. Не хватило решимости отказаться. Не хотелось терять приятельские отношения. Не хватило чего-то очень нужного, что позволило бы решительно сказать «мушкетерам»: «Нет, я не пойду. Не пойду с вами не только сегодня, а вообще отхожу от вас навсегда».

Алексей искал в себе силы, чтобы сказать это, все существо его лихорадочно металось в поисках твердой опоры... но опоры этой в себе он так и не нашел. Как часто бывает у молодых людей, какая-то стыдливость мешала сделать решающий шаг. Не хотелось оставить о себе плохое мнение, пусть даже у людей нежелательных. Чего доброго, могут посчитать трусом. Молодость горда, она ревниво оберегает свое достоинство!

В следующий вечер после занятий Шатров спрятался в ротной каптерке. Он предупредил дневального:

- Если меня будут спрашивать, скажите, ушел домой.

Алексей слышал, как приходили за ним «мушкетеры». Не поверив дневальному, они, громко хлопая дверями, искали его во всех комнатах. Подходили и к двери каптерки, подергали.

- Ключ у старшины, - соврал дневальный.

Друзья удалились.

Шатров выбрался из укрытия, его встретил улыбающийся солдат, доверительно сообщил:

- Ушли.

Лейтенант обошел расположение роты. Еще в училище, будучи рядовым, он любил эти недолгие часы солдатского отдыха, называемые «личным временем». В казарме стояла уютная тишина. В курилке слышалась беседа. В ленинской комнате шелестели газеты, лоб ко лбу сидели строгие шахматисты. В спальной комнате несколько человек, каждый у своей тумбочки, писали письма - эти были сейчас мыслями далеко.

Грустные думы охватили Алексея. Живут люди спокойной деловой жизнью, а ему приходится мучиться, переживать, искать. А чего искать? Все прозрачно ясно: вот жизнь, к которой он стремился, служба, хорошие трудяги солдаты, строгий деловой порядок. Нужно только бросить кривую дорожку, по которой шел с компанией Берга. «И нечего откладывать - пошлю [38] их к черту, займусь работой, никуда больше не пойду с ними».

Алексей вошел в ротную канцелярию. Комнатка была маленькая; огромная лампочка без абажура переполняла ее светом, все предметы были яркие, четкие, как на картине художника, не успевшего наложить тени.

Давно Шатров не испытывал такого тихого удовлетворения. Он проработал до поздней ночи. Написал подробный конспект, подчеркнул каждый учебный вопрос цветными карандашами, главное выделил красным, составил расчет времени, продумал весь ход предстоящего занятия.

Уж давно был отбой. Все спали. Но Алексею не хотелось прерывать приятное ощущение деловой занятости.

Предстояли занятия по огневой подготовке - оставалось подготовить материальное обеспечение. Лейтенант вышел к дежурному:

- Где у вас прицельные станки и командирские ящики?

- В роте нет. Помнится, их куда-то сдали. На склад, кажется.

- Не может быть, они постоянно нужны для занятий. Старшина спит?

- Спит.

- Давайте поищем сами.

Комната для оружия после яркой канцелярии казалась плохо освещенной. От пирамид приятно пахло смазкой. Ровными рядами стояли одинаковые автоматы. Командирских ящиков и прицельных станков не было.

- Может быть, в каптерке?

- Точно вам говорю, товарищ лейтенант, на склад их таскали месяца три назад.

- Ладно, завтра разыщем.

На следующий день, после утреннего построения, Шатров спросил капитана Зайнуллина, где взять ящики, но капитан увидел приближающегося командира полка, махнул рукой:

- Потом.

- Мне занятия проводить...

Капитана возмутила непонятливость лейтенанта.

- Да уводите скорее взвод. Неужели не понимаете, время начинать занятия. Сейчас и мне и вам достанется. [39]

Зайнуллин побежал навстречу полковнику с рапортом. Шатров после команды «Вольно» поспешил увести взвод в поле.

К занятиям он приступил с некоторым смущением, его стесняло отсутствие нужных приборов. Он старался подыскать самые доходчивые слова и приемы, чтобы научить солдат тому, что наметил в конспекте. Будь эти приспособления, все воспринималось бы в десять раз легче.

Перед концом первого часа занятий к взводу Шатрова подкатила легковая машина, из нее вышли командир полка и подполковник Ячменев.

7

Кандыбин спал, не укрываясь. На стуле, рядом с кроватью, стоял вентилятор «подхалим» и, мягко урча, гнал теплый ветер.

Окна были распахнуты, но сквозняка не ощущалось. Нагретый за день воздух стоял неподвижно. Было еще темно, только на востоке начинало сереть.

Зазвонил телефон. Полковник сел на кровати. Протянул руку. Рука безошибочно нашла в темноте трубку. Первая мысль: «ЧП!»

Если звонят командиру полка ночью, значит, случилось что-то необыкновенное. Или возникло такое затруднение, которое никто из офицеров штаба, заместителей и все они вместе разрешить не смогли. Хотя ночной звонок в жизни командира полка не исключение, все равно каждый раз он заставлял Кандыбина вздрагивать и поднимать трубку с ожиданием неприятности.

- Слушаю, - сказал Кандыбин хриплым после сна голосом.

- Товарищ полковник, беспокоит Торопов, завтрак срывается, - сказал в трубке голос заместителя по тылу.

Опять воды нет?

- Так точно:

- На водопровод звонили?

- Звонил.

- Ну?

- Говорят, нет воды.

Это случалось не впервые. Летом городок всегда страдал от безводья. Реки здесь нет, родников тоже [40] нет. Город питали водой две скважины, пробуренные недалеко в горах. Но и скважины эти, будучи неглубокими, в самые жаркие месяцы иссякали.

- Сейчас приеду, - сказал Кандыбин и стал одеваться.

Подъехав к штабу, он увидел три темных силуэта: толстый, круглый - подполковник Торопов; тонкий и длинный - начальник продовольственной службы капитан Щеглов; маленький, кряжистый - заведующий столовой старшина-сверхсрочник Тимченко.

Поздоровавшись, полковник коротко приказал:

- Вы со мной.

Грузный Торопов полез в машину.

- Вы разбудите начальника военторга, узнайте, сколько у него на складе бутылок минеральной воды.

Щеглов стукнул каблуками и пошел в штаб.

- Вы пройдите по умывальням и посмотрите, где сколько в бочках воды, вернусь - доложите.

Старшина сказал «Есть!» и быстро пошел в сторону казарм.

- На водопровод, - сказал Кандыбин шоферу.

В армейской жизни может случиться все - срываются занятия, не подвезут вовремя обмундирование, перенесут совещание, отложат лекцию, отменят киносеанс, только одно здесь произойти не может - солдат никогда и ни при каких обстоятельствах не будет оставлен без пищи. Вот и сейчас, отправляясь на водопровод, Кандыбин уже готовился к самым крайним мерам: не окажется воды на головном сооружении, завтрак можно будет приготовить, собрав воду из металлических бочек и емкостей, приспособленных для набора воды в умывальни. Если и там она кончилась, придется прибегнуть к такой необычной мере, сварить кашу на боржоме или нарзане. Кандыбин не раз уже сам умывался дома минеральной водой и кипятил чай из солоноватой «Арзни».

Головное сооружение водопровода находилось за городом. Оно было обнесено высокой стеной. Оставив машину у ворот, офицеры пошли к дежурному. Дежурил высокий, стройный Берды Клычев, молодой, но уже с особой туркменской бородкой, которая растет лишь под скулами и похожа на приклеенную. Он знал офицеров, не раз встречались. Клычев повел приехавших вдоль сооружений, виновато говоря:

- Чего будем делать - нэт вода! Дождь нэт, зем ля сухой, вода нэт. [41]

Бетонированные отстойники зияли огромными пустыми чашами. Только на дне блестели остатки воды - уровень ее был ниже черных отверстий труб, по которым вода должна вытекать из бассейнов.

- Может быть, резерв какой-нибудь есть, хотя бы немного, солдатам пищу приготовить нужно, - сказал мрачный Кандыбин.

- Резерв был. Тоже кончал. Пока резерв раздавал, думал, другой бассейн полный станет. А он не наполнился. Теперь нигде вода нэт. Через сутки будем пускать. Наберем одна котлован - дадим, потом опять сутки собирать будем.

- Тогда разрешите, мы насосом накачаем ту, что ниже уровня осталась. Водовозку подгоним прямо к берегу и накачаем, - попросил Торопов и добавил: - Нельзя солдат голодными оставлять.

Клычев задумался. Отстойники водопровода - святая святых, сюда не только машину - человека постороннего нельзя впускать. Но военных Клычев знал хорошо, их в городе все уважали. И он тоже уважал. Очень хотел помочь им, но нельзя было нарушать инструкцию.

Проще всего сказать «нет». Он был бы прав и поступил бы, как положено по должности. Но Клычев был туркмен, он знал цену воде. Когда дело касается воды, ответить просто отказом нельзя. Вода нужна людям, если ее не дать, будет тем людям очень плохо. Клычев решил:

- Пусть приезжает водовозка. Один раз дам вода. Другой раз директором договаривайся. Другой дежурный не пустит.

Возвращаясь в полк, Кандыбин и Торопов молчали. Оба думали, как быть дальше. В столовую для приготовления пищи воду придется возить, выкачивая ее насосом. Об этом можно договориться с райисполкомом. Ради солдат местные руководители пойдут на такую крайнюю меру. А как быть с офицерами, с их семьями? Кандыбин отчетливо представил дома офицеров, ярко белеющие под палящим солнцем. Ни деревца, ни кустика вокруг - сколько раз пробовали сажать, все выгорает. И в этих голых домах женщины и дети. Даже день прожить в таких домах без воды - пытка. Женщины будут приходить в штаб, спрашивать: что случилось? Одни будут слушать объяснение спокойно, поймут, почему временно нет [42] воды. Другие станут тяжело вздыхать, может, даже поплачут: «Мы-то ладно, а как быть с детьми?» Кое-кто может истерику закатить: «Дожили, воды не хватает! Начальнички! Куда же вы раньше смотрели! Мы будем жаловаться!»

Есть и такие. Жара и жажда изматывают людей, толкают на крайности. «Будут жаловаться - это неплохо: может быть, скорее пробурят третью скважину», - невесело думал Кандыбин.

В полку Кандыбина встретил Ячменев, у него уже были все сведения, которые командир поручил подготовить начпроду и заведующему столовой.

Ячменев прибыл в полк сразу же после отъезда Кандыбина на водопровод. Замполит отругал дежурного за то, что он не доложил ему, Ячменеву, о срывающемся завтраке. Так уже повелось издавна, что политработники занимаются не только пищей духовной. Несмотря на существующий аппарат тыла, и забота о питании по традиции стала предметом постоянного внимания замполитов.

А сегодня случилось так, что водой занимался сам командир полка. У него и без этого забот много. Ячменев был очень недоволен тем, что, минуя его, сразу обратились к командиру. За это он и ругал дежурного, а тот оправдывался:

- Я же не докладывал. Подполковник Торопов сам звонил ему на квартиру.

- Ну хорошо, Торопов позвонил ему. А вы мне почему не доложили?

Дежурный молчал, потом, опустив глаза, сказал:

- Виноват, товарищ подполковник.

- Вот и я про то же - виноват! - сердито выговаривал Ячменев.

Замполит сообщил Кандыбину все, что узнал о запасах воды в полку.

- Не густо, - сказал командир. - Надо ехать в райисполком договориться, чтоб три раза в день хотя бы по одной водовозке разрешили брать прямо с головного сооружения.

- Хорошо, я сейчас же туда поеду, - сказал Ячменев.

Кандыбин посмотрел на замполита и понял: Ячменев переживает за то, что остался сегодня в стороне от ночных хлопот. Хотел сказать: «Брось, не расстраивайся, Афиноген Петрович, хватит мороки с этой [43] водой еще и тебе и мне», но не сказал, сейчас не слова нужны, а как-то по-другому следует снять тяжесть с души замполита. Кандыбин знал: трудяга Ячменев измучается теперь от угрызений совести, что не он, а Кандыбин пробивал вопрос с водой. Уважая своего комиссара и ценя его как человека, полковник думал, какой применить дипломатический ход, чтобы избавить Ячменева от самобичевания.

- Сейчас ехать не надо - там еще никого нет, рано, - сказал Кандыбин. - Давайте позавтракаем. Проверим, как начались занятия. А то один не умылся, другой не побрился - отсутствие воды может и на ходе занятий отразиться. Потом вместе в исполком поедем. Предлагая это, Кандыбин размышлял: «Подержу его при себе. Попьем чайку... Пусть убедится, что я на него не обижаюсь».

Когда полк был накормлен, Кандыбин и Ячменев перекусили сами и, выехав из городка, направились на стрельбище посмотреть ход занятий.

Стрельбище от городка было недалеко. Только выехали через задние хозяйственные ворота, сразу стали слышны автоматные очереди, будто по листу железа кто-то стучал отбойным молотком.

Белые домики и пульт управления стрельбищем стояли на ровном открытом поле - вокруг ни кустика, ни травки, все выжжено и засыпано желтоватым песком.

На первом направлении, где остановилась машина Кандыбина, занимался взвод лейтенанта Берга. Красивый и статный, Берг подошел и доложил полковнику о проводимых занятиях. Лейтенант был в хорошо отутюженном обмундировании, начищенных сапогах, опрятный и чистый. Однако полковник сразу нахмурился. «Чем он недоволен? - подумал Ячменев. - Нельзя же так вот по привычке, только потому, что за Бергом утвердилась репутация разгильдяя, считать, что у него всегда все плохо».

- Продолжайте стрельбу, - сказал Кандыбин.

Очередная смена солдат в выгоревших почти добела гимнастерках по команде Берга вышла на огневой рубеж. Солдаты в присутствии командира полка старались выглядеть бойчее и действовать расторопнее. Трещали короткие очереди, всплескивалась легким дымком пыль в районе целей. Некоторые мишени падали, другие продолжали стоять положенное количество секунд. [44]

Пропустив несколько смен, Кандыбин стал еще мрачнее. Из шести стрелявших упражнение выполнили все шестеро. «Чем он все-таки недоволен? Стреляют отлично. Наверное, не выспался, да из-за воды ночью перенервничал», - опять подумал Ячменев. Полковник отозвал Берга в сторону и спросил:

- Где командир роты?

- Он у командира батальона на занятиях.

- Неужели вы сами не в состоянии провести стрельбы как полагается?

Берг хмуро ответил:

- Стрельбы идут нормально. Я не вижу никаких...

- Вот и плохо, что не видите, - перебил Кандыбин. - Солдаты должны при выполнении этого упражнения идти ускоренным шагом или бегом. А у вас как? Не спеша! Вразвалку. Вы попусту тратите время и патроны.

Берг строптиво вскинул голову и смотрел в сторону. Заметив это, Кандыбин сказал:

- Думаете, это блажь? Считаете, что я придираюсь? Хорошо, я вам сейчас докажу. Вызовите на огневой рубеж двоих только что выполнивших упражнение.

Берг все с тем же недовольным и обиженным выражением лица крикнул:

- Ильин! Каймаков! Подготовиться к стрельбе.

Когда солдаты вышли на исходное положение, Кандыбин стал командовать сам. Он произносил слова громко и четко, будто перед ним стояли не два солдата, а целое подразделение. После поражения первых целей солдаты поднялись в атаку.

- Бегом! - зычно крикнул командир полка, и солдаты побежали, на ходу прилаживая автоматы для обстрела целей, которые должны появиться. С первых очередей мишени поражены не были. Подбежав ближе, солдаты стали хлестать по цели короткими очередями. Пули бились в землю то дальше, то ближе мишеней. Зеленые щиты были теперь близко, но солдаты не попадали в них, потому что после бега у них дрожали руки и колыхалась от тяжелого дыхания грудь. Оба стрелявших получили неудовлетворительные оценки.

- Вот так сказываются упрощенчество и отсутствие у людей натренированности! - зло сказал Кандыбин Бергу. - А на проверке вас заставят стрелять, как написано в Курсе стрельб. И мишени вам поставят [45] под цвет местности, а не такие зеленые, как у вас. И вообще, для того чтобы солдата учить стрелять, нужно приходить на стрельбище в полевом обмундировании и ползать рядом с подчиненными по земле, а не ходить наглаженным и чистеньким. Занятия продолжайте, устранив указанные мною недостатки. Доложите о них командиру роты. Пусть он примет свои меры...

«Зоркий глаз у Матвея Степановича, - думал Ячменев, сидя в машине на заднем сиденье. - А я-то, святая простота, даже умилялся чистеньким видом Берга. Как будто сам на животе не ползал! Да, начинаю забывать строевую науку. Нехорошо это. Надо почаще на полевые занятия ходить».

На обратном пути Кандыбин и Ячменев увидели в поле, в стороне от дороги, еще одно подразделение.

- Это, кажется, взвод молодого лейтенанта, - сказал Ячменев, присматриваясь к офицеру, стоявшему перед строем. - Помните - новенький?

- Вот и хорошо. Посмотрим, что он собой представляет, - сказал Кандыбин и показал шоферу, чтоб свернул с дороги и ехал к подразделению.

- Был я в роте Зайнуллина в первый день после прибытия Шатрова, - стал рассказывать Ячменев, пока машина, прыгая на кочках, приближалась к взводу. - Специально ходил посмотреть, как новенький лейтенант за дело берется. Захожу в казарму, а он навстречу. «Куда направляетесь?» - спрашиваю. «Иду квартиру искать».

Кандыбин при этих словах неопределенно хмыкнул.

- Вот и я сначала подумал: время рабочее, квартиру можно искать и вечером, - продолжал Ячменев. - Но знаете, Матвей Степанович, как он открыто и прямо на меня тогда смотрел! Честный он, хороший парень. Не повернул назад, когда меня увидел, не

побежал к взводу рвение служебное показывать. Сказал прямо: иду квартиру искать - и точка!

- Сейчас посмотрим, - не возражая, сказал Кандыбин и вышел из газика.

Шатров доложил Кандыбину. Полковник, услышав тему занятий, вдруг сморщился, будто глотнул уксуса. Отвел Шатрова в сторону от солдат и, обращаясь к Ячменеву, сказал:

- Вот полюбуйтесь - огневая подготовка! Прицельных [46] станков нет, ортоскопов нет, солдаты целятся в свет божий. И чему только их учат в училище! Ну объясните мне, товарищ лейтенант, почему вы так проводите занятия? Это же не учение, а мучение - напрасная трата времени!

- Товарищ полковник, я просто не знал, где взять приборы, в роте их нет, - сгорая от стыда, сказал Шатров.

Он сам понимал: так нельзя заниматься. Не скажешь же, что ваш приход в роту, товарищ полковник, помешал найти эти нужные приборы, что Зайнуллин отправил взвод побыстрее, чтобы не торчал он в расположении роты после сигнала приступать к занятиям.

- Отговорка всегда найдется. Но зачем врать? Спросите любого, он скажет - командирские ящики и все необходимое находится в складе учебных пособий. Я не знал. У нас в училище все это хранилось в роте.

- Вижу, если поговорить с вами еще пять минут, во всем виноватым окажусь я, а не вы! Занятия отменяю! Повторите их при полном материальном обеспечении. А вас накажу за халатность.

Полковник сел в автомобиль, сердито хлопнул дверцей.

«Что-то я сегодня весь день не в ногу, - невесело подумал Ячменев, - беду с водой проспал, Берг мне поначалу понравился, Шатрова расхвалил».

А Кандыбин, поостыв от охватившей его злости, хотел было подшутить над Ячменевым по поводу его похвал лейтенанту, но, вспомнив, почему не отпустил замполита и возит с собой, решил промолчать. Однако про себя усмехнулся и подумал: «Все же при более хорошем твоем настроении я тебе, Афиноген Петрович, шпильку подпущу».

Вечером на совещании офицеров Кандыбин отругал Берга, а лейтенанту Шатрову за нерадивость объявил выговор.

После совещания к Алексею подошел Берг, за ним следовала «капелла». С серьезным видом, без тени улыбки, будто разговор шел о деле большой важности, Берг пожал Шатрову руку и сказал:

- Поздравляю вас, сэр, вам вставили фитиля и всунули первого рябчика.

Ланев и Савицкий прыснули.

- Ну что, пойдешь конспекты писать или с нами на танцы? [47]

У Берга был победный вид отца, встречающего блудного сына.

При упоминании о конспектах у Алексея дрогнули губы, ему стало очень жаль труда, потраченного напрасно. Прежде - на мутную с похмелья голову, без подготовки, с одним желанием побыстрее отделаться - все проходило гладко. А тут единственный раз поработал от души, и такая несправедливость!

8

Весь вечер Шатров был хмурый. Сидел в слабо освещенном углу танцплощадки, слушал музыку. Мелодичное танго шептало о светлых залах, о столиках, уставленных хорошей посудой и закусками, о джазе и красивых женщинах. Музыка умоляла забыться, советовала наплевать на невзгоды, звала к независимости и отрешению от служебных забот. Но обида не сдавалась, она держала Алексея за горло и упорно напоминала о полученном выговоре. Шатров несколько раз ходил к буфету... Задолго до окончания танцев он сильно опьянел. Сегодня хмель был необыкновенно тяжелый. Жизнь казалась отвратительной. Не хотелось никого видеть. Шатров пошел домой.

...Утром он открыл глаза и по яркому солнцу понял: давно уже опоздал на службу. «Ну и пусть. Сегодня не встану. Буду отлеживаться», - решил он.

Однако долго лежать ему не пришлось - из штаба прибыл посыльный. Вытянувшись у двери, он доложил:

- Товарищ лейтенант! Вас вызывает командир полка!

- Иду.

- Приказано срочно...

Шатров поднялся с величайшим трудом. Ему хотелось послать всех к чертям, наплевать на приказы и на обязанности. Мучения, которые его терзали, были так велики, что казалось, кроме них, ничего на свете не существует.

Лейтенант оделся и пошел только потому, что за ним наблюдал солдат. Солдат шел рядом и делал вид, будто ни о чем не догадывается.

Полковник Кандыбин встретил злыми, холодными глазами:

- Как прикажете вас понимать? Это что - демонстрация протеста против вчерашнего выговора? [48] Объявляю вам пять суток ареста за невыход на службу! Предупреждаю, дело кончится плохо, если вы не исправитесь.

У Шатрова стучало в висках, еле держали ноги, тошнота подкатывала к горлу. Он равнодушно смотрел на полковника и думал: «Только бы не читал длинной морали».

Дежурный по приказу полковника отвел лейтенанта на гауптвахту.

Маленькая комнатка, беленые стены, цементный пол, железная койка, солдатская постель. До Алексея никто, наверное, не испытывал радости при виде этой тюремной обстановки. А Шатров облегченно вздохнул: наконец-то один, наедине с желанной кроватью! Можно бухнуться на нее немедля, не раздеваясь, и заснуть.

Так он и сделал.

Разбудили Шатрова поздно вечером. Начальник караула долго тряс его за плечо. Открыв глаза, Алексей не сразу понял, где он и что происходит. Над головой тускло тлела испачканная известью лампочка. Рядом с кроватью стояли два офицера. У Шатрова было ощущение человека, который очнулся в больнице после автомобильной катастрофы. Он не сразу сообразил, где находится.

Один из офицеров сказал:

- Вы можете идти.

Начальник караула стукнул каблуками, отдал честь, вышел. В оставшемся Алексей узнал подполковника Ячменева. Шатров поднялся и стал приводить в порядок свое обмундирование.

Алексей старался вспомнить, что с ним произошло. Вместе с похмельной одурью из головы выветрились все последние события.

Он с волнением ждал, когда заговорит подполковник, надеясь из слов его понять, за что угодил на гауптвахту. Для Шатрова было бы одинаковой неожиданностью услышать и что совершил преступление, и что не отдал честь генералу.

Ячменев стоял низенький, кругленький, пристально смотрел на неопрятного, помятого лейтенанта. Алексей вспомнил, как Берг называл его Афоня и утверждал, что на гражданке в колхозе Ячменеву больше одной брички не доверили бы. [49] Замполит сел на табуретку, печально вздохнул и сказал:

- Когда я увидел вас впервые, подумал - замечательный будет командир. Была у вас подтянутость... И еще что-то располагающее и привлекательное. Я посмотрел ваше личное дело. Признаюсь откровенно - не нашел ничего, что могло бы объяснить ваше поведение. По бумагам вас можно допустить на самую ответственную работу.

- А по делам? - спросил Алексей, надеясь разгадать, почему же он водворен на гауптвахту.

- По делам вас нужно, - подполковник помедлил, выбирая подходящее выражение, - нужно сначала лечить, затем учить и, если все это не поможет, судить и с позором выгнать из армии. Сегодня я пришел к вам как доктор - лечить. Хочу поставить диагноз, хочу установить, где и когда вы заболели.

- О какой болезни вы говорите?

- Давайте определим ее вместе. Я читал автобиографию, которую вы писали, стараясь во что бы то ни стало попасть в училище, а теперь вы расскажите о себе просто так, как собеседнику в поезде.

Шатров усмехнулся и решил тут же воспользоваться приглашением быть откровенным:

- У нас не получится простая беседа. Мы не попутчики. Я арестованный, а вы тот, кто меня арестовал. Я подчиненный, вы начальник. Я младший, вы старший. Поэтому лучше задавайте вопросы, а я буду отвечать.

Голубые глазки Ячменева сверкнули холодком, он строго сказал:

- Я пришел серьезно говорить с вами, а не упражняться в красноречии. Между прочим, я вас не арестовывал и был против этой крайней меры. Говорю вам это не для того, чтобы расположить к себе и не в виде аванса за вашу откровенность. Я презираю вас, вы позорите высокое звание офицера, но, как политработник и коммунист, я обязан разобраться в причинах, толкающих вас на путь разложения. Я не собираюсь с вами заигрывать и приму все меры, чтобы эти причины были ликвидированы...

- Что же я должен вам рассказать? - сухо спросил лейтенант.

Ячменев склонился на руку, потер глаза, лоб. Он, видно, очень устал за день. [50]

- Черт тебя знает, о чем теперь с тобой говорить. - сказал вдруг замполит с досадой. - Хотел как с человеком, а ты сразу отбил желание. Разговора не получится. Теперь слушай, что я скажу. Вот смотрю я на тебя, Савицкого, Берга, Ланева, живете вы, как загипнотизированные. Видел на сцене - гипнотизер скажет: «Плавайте!» - уснувшие плавают, прикажет: «Смейтесь!» - они смеются. Вот так и вы - живете какой-то странной, призрачной жизнью. Люди в вашем возрасте революции делали, в Отечественной войне Родину отстояли; сейчас домны, шахты, каналы их руками создаются. А вы? Что вы делаете?

Подполковник встал, глаза у него были полны гнева, белые ресницы торчали, как иглы, желваки бегали по скулам. Махнув рукой, он вышел из камеры.

Вспышка Ячменева озадачила лейтенанта. Он подумал: «Политработники так не разговаривают. Много нужно гадостей натворить, чтобы разъярить такого спокойного человека, как Ячменев. Вот так Афоня - отчитал. Хуже, чем пощечин надавал! Нет, не в ту сторону я иду, не туда заворачиваю! Надо с этим кончать!»

Но не успел Алексей закрепиться в этом решении, как за дверью послышались голоса, и в камеру в сопровождении начальника караула вошли Берг и рыжий Ланев.

- Привет одинокому узнику! - весело крикнул Берг.

- Знакомая квартирка! - усмехнулся Ланев.

Берг разложил на столе еду: колбасу, сыр, хлеб и, обращаясь к начальнику караула, сказал:

- Ты иди, друг, наш Монте-Кристо подкоп сделает сам, мы ему помогать не будем. Дай человеку покушать.

Лейтенант ушел. Ланев достал из кармана поллитра, ударом ладони вышиб пробку и быстро налил водку в кружку:

- Лечись, голова гудит, наверное?

- Уже прошло. Скажите, что я натворил?

- Ничего особенного, культурно провел вечер, - с невинной миной сказал Берг. - Употребил изрядно горючего. И не вышел на работу. Ну давай пей, не задерживай тару!

Шатрову стало легко и весело. В эту ночь он спал спокойно и крепко, никакие терзания совести его не одолевали. [51]

9

Сидеть на гауптвахте неприятно не потому, что здесь душно, или плохо кормят, или изнуряют какой-нибудь непосильной работой. Офицер и на гауптвахте, по сути дела, остается свободным - он находится в незапирающейся камере, имеет право выйти погулять, может, с разрешения дежурного, сходить в библиотеку или в баню. Офицеру дают постель, ему разрешается заказывать пищу в столовой по своему выбору и средствам. Его могут навещать друзья и знакомые. Только где-то в приказе написано, что он арестован. Докатился до того, что его изолировали от людей и препроводили в позорное место. В этом суть ареста. И название у позорного дома не наше, иностранное - гауптвахта! Все слова в уставе понятные, русские, и только одно - название места, где содержат провинившегося, - иностранное, будто ты удален с родной земли, - гауптвахта!

И однако... На гауптвахте Шатров отдыхал. Он отсыпался, собирался с мыслями, много думал о Наде. Здесь было чище, чем на квартире холостяков. Пол мыли, обметали пыль. Можно было целый день читать книги или разгадывать кроссворды.

Здесь Алексей и написал Наде письмо. Он не поведал ей о всех деталях, но дал понять, что попал в беду и дело может кончиться худо. Письмо лежало на тумбочке. Шатров думал, отправлять его или нет. Но когда, возвратясь после вызова и беседы с командиром батальона, окончательно решил не отправлять, его вдруг не оказалось; видно, унес к почтальону солдат, который убирал камеру.

Отсидев срок наказания, Алексей пришел на квартиру. Освобождение отпраздновано не было. Последние дни месяца, перед получкой, считались траурными - «мушкетеры» сидели без денег. В столовой добрая Аня кормила их в кредит, записывая долг в блокнотик, залитый щами. Взаймы денег никто не давал - платежная способность холостяков была известна всем.

В эти дни пропадала игривость в разговорах лейтенантов. Гарри, Йог, Сэм, Айк превращались в Гришу, Игоря, Семена, Алексея. Иногда налетал порыв чистоплотности. Раздевшись, мыли пол, выбрасывали объедки, консервные банки, чистили ботинки, утюжили [52] брюки, меняли постельное белье. В проветренной, прохладной от мокрых полов комнате делалось уютно. Друзья включали магнитофон и ложились на свежие постели. Читали.

Берг любил.западных писателей, особенно Ремарка и современных итальянцев.

Гриша Ланев упивался библиотекой приключений - маленькими книжечками, на обложках которых темнели силуэты шпионов, пистолеты или мчащиеся автомобили.

- Я, когда учился в ремеслухе, - говорил Ланев, - ни одной лекции не слушал, все эти книжки читал. Даже на практике приспособлялся: положу перед собой книжку, напильником вкалываю, а глазами то в книжку, то на деталь.

Шатров был уверен, что и в военное училище Гриша пошел, начитавшись этих приключений, в поисках романтики. Савицкого интересовала любовь, причем Мопассана он считал слишком старомодным.

Шатров любил разгадывать кроссворды. Не находя нужного слова, Алексей кричал, ни к кому не обращаясь:

- Чтение, сопровождаемое музыкой?

- Оратория, - откликался Берг.

- Четырнадцать букв надо.

- Вздрючка на разводе, когда играет оркестр, - предлагал Ланев.

- Сформулируй одним словом.

- Одним не получается.

- Кажется, сам нашел: радиопередача. А, черт, одной буквы не хватает...

В эти дни Берг, Савицкий, Шатров и Ланев выходили на работу без опозданий и даже неплохо проводили занятия со взводами. Кое-кто из старших командиров с надеждой посматривал на них: может быть, наступит перелом и бесшабашные лейтенанты остепенятся? Чтоб не спугнуть деловитость молодых, им не вспоминали старые грехи, пытались даже похвалить. Но в тот момент, когда все были довольны друг другом, когда как будто наступала служебная гармония, лейтенанты вдруг преподносили очередной номер. Справедливости ради нужно сказать: ни разу молодые офицеры не выходили из дома с намерением напиться или что-нибудь натворить. Они отправлялись в город [53] с надеждой весело провести время, встряхнуться, расправить плечи от гнетущей жары. Беды и происшествия случались непредвиденно и там, где их никто не ожидал.

Однажды, в эти вот дни «пустых карманов», возвращались друзья домой трезвые и злые. Шли гуськом. Даже говорить не хотелось, настолько тяжело было на душе. У подъезда дома встретили капитана Дронова с мотоциклом. Он жил на втором этаже и, стоя перед лестницей, соображал, как закатить мотоцикл наверх.

- Разрешите помочь? - спросил Шатров.

- Очень буду благодарен.

Друзья подняли пахнущий заводской смазкой мотоцикл и на руках внесли его на второй этаж. Здесь они прокатили мотоцикл по длинному коридору, в который с обеих сторон выходили двери, и прислонили к стене у комнаты капитана.

Трудновато будет каждый день таскать, - сказал Савицкий.

- А я во дворе сарайчик сделаю.

Вообще-то покупку обмыть полагается, а то заржавеет, - пошутил Ланев просто так, не думая, что Дронов примет это всерьез.

- Что ж, не отказываюсь. К тому же за помощь я перед вами в долгу. Заходите.

Лейтенанты для вида стали отнекиваться, но все же вошли. Капитан временно жил один. Жена уехала в гости к родителям.

- Вот и поторопился купить, пока ее нет. Она против - говорит, не хочу быть вдовой. Мотоцикл душегубкой называет. А мне без мотоцикла просто невыносимо; на стрельбище, на кросс - везде он нужен.

После второго пол-литра выяснилось, что Дронову еще нужно учиться водить мотоцикл.

- Я его, красавчика, и включать не умею.

- Это же проще пареной репы! - уверял Берг. -

- У меня есть права, я вас в два мига научу.

Компания вышла в коридор. Пока Семен объяснял устройство мотоцикла, Ланев спустился с бидончиком на улицу и, остановив проходящую машину, нацедил бензина. Игорь попросил на время заряженный аккумулятор у соседа Дронова.

Мотоцикл заправили, отерли смазку, и он радостно взревел на весь дом и задрожал от желания побегать. [54] Соседи встревоженно выглядывали из дверей, растерянно наблюдали, как Берг медленно проехал по коридору от окна к окну мимо табуреток с примусами и ведер для мусора, выстроившихся вдоль стен.

- Ну, садитесь теперь вы. Пусть хозяина почувствует. Так! У вас отличная хватка! Рекорды будете ставить! Теперь медленно вращайте вот эту ручку, прибавляйте газ.

Дронова отпустили, и он, торжествующий и немного испуганный, покатил по коридору. Но вдруг его неопытная рука резко дернула рычаг. Мотоцикл отчаянно зарычал, оглушительно выстрелил, заполнив коридор голубым дымом, и рванулся вперед. Когда рассеялся дым, лейтенанты и оторопевшие жильцы увидели лежащий у стены мотоцикл и над ним окно, распахнутое настежь. Поняв, что произошло, все побежали вниз и подняли с земли стонущего Дронова.

Капитан сломал ключицу и был помещен в госпиталь. Срочно прилетела жена и первым делом продала мотоцикл. А полковник Кандыбин после этого случая на совещании офицеров сказал:

- Не связывайтесь вы с этой бражкой. Уж сколько раз я вас предупреждал. Это не офицеры, а ходячее ЧП.

Берг был объявлен зачинщиком этого происшествия и арестован на трое суток.

Дело разбирали на комсомольском бюро. Берг и Ланев не были комсомольцами. Савицкому и Шатрову пришлось выслушивать обвинения за всю компанию. Золотницкий метал громы и молнии.

Высказывались члены бюро, вспоминали прошлые грехи. Было принято решение: Шатрову объявить выговор, а Савицкому - строгий выговор с предупреждением, так как у него уже были другие взыскания.

Когда расходились, встретили в коридоре полковника Кандыбина. К командиру полка обратился комсорг Золотницкий:

- Товарищ полковник, завтра у нас будет обсуждаться вопрос о воспитательной работе среди молодых офицеров. Может быть, зайдете?

- Нет времени, дорогой, - ответил Кандыбин. - Как-нибудь в другой раз.

От этих слов Алексей вдруг почувствовал себя свободнее, скованность ослабла и постепенно вовсе исчезла. «Все это говорильня, - утешал себя Алексей, - буря [55] в стакане воды. Мы еще в школе не очень-то боялись этих выговоров. Кандыбин даже время тратить не хочет на такие пустяки».

Город давили душные сумерки. Старушки поливали тротуары у ворот и садились на лавочки подышать. Савицкий и Шатров шагали рядом. Им было немного грустно, но не больше.

Легкомысленный Савицкий через несколько минут забыл неприятности. Недалеко от дома, в котором снимали квартиру холостяки, жила стройная и миловидная девушка. У нее были темные косы, собранные в тугую корону, глаза черные и блестящие. «Мушкетеры» не раз пытались с ней заговорить при встречах. Однако юная красавица, даже не удостоив их взглядом, проходила мимо. И вот Савицкий, возвращаясь с Шатровым домой, увидел идущую впереди грациозную соседку. Он поравнялся с ней. Заговорил. Но ответа не последовало. Игорь до самой калитки пытался вызвать девушку на разговор, но она молчала и, ускорив шаг, зашла в свой двор:

- Подумаешь! - сказал Игорь подошедшему Шатрову. - Говорить не хочет!

10

Полковник Кандыбин разговаривал в своем кабинете с Ячменевым. Разговор перебил Зайнуллин. Он открыл дверь и спросил:

- Разрешите, товарищ полковник?

- Заходи! - радушно встретил капитана Кандыбин. Он любил Зайнуллина. Высоко ценил и ставил всем в пример его требовательность и твердость. Полковник считал, что у каждого офицера, независимо от звания и должности, должен быть свой стиль, свой почерк в работе. Уставы и порядки в армии - одни для всех, но каждый офицер поддерживает и внедряет

их по-своему, в зависимости от опыта, знаний, склада характера. У Зайнуллина свои твердые взгляды. Он нравился Кандыбину, скорее всего, потому, что сам полковник тоже был не из говорунов, любил строгость и решительность. Кандыбин видел в Зайнуллине себя - молодым ротным командиром. Он работал бы точно так же напряженно, цепко, ни на минуту не ослабляя требовательности. Полковник втайне завидовал Зайнуллину и жалел, что самому не довелось командовать ротой в мирное время. Ротная ступень промелькнула [56] во время войны; не успел осмотреться, как был назначен замкомбата в боях на Висле.

Зайнуллин постоял у стола, помедлил, будто хотел подчеркнуть значительность того, что он сейчас произнесет.

- Садитесь, - сказал Кандыбин.

Но Зайнуллин не сел. Он этого себе не позволял - полковник для него был полковник, и Зайнуллин считал себя обязанным стоять, когда решаются служебные вопросы. Капитан садился в присутствии полковника только на совещаниях или на офицерских вечерах, к праздничному столу, да и там немедленно поднимался, когда к нему обращались старшие. Зайнуллин был ярый противник показухи. Просто уважение к старшим и понятие субординации он считал главными устоями дисциплины и порядка в армии.

Полковник, зная эту особенность капитана, не настаивал - все равно не сядет. И это тоже нравилось Кандыбину.

- Ну, с чем пришел?

Зайнуллин еще помедлил и наконец выложил:

- Уберите от меня этого разгильдяя!

И Кандыбин и Ячменев поняли: говорит о Шатрове.

- А почему? - спросил Ячменев.

- Он разлагает роту. Мешает работать.

- Почему-то у нас принято считать, что молодых офицеров должны воспитывать старшие начальники, - сказал Ячменев. - Лейтенант Шатров ваш подчиненный, и вы обязаны его воспитывать.

- Я обо всей роте забочусь, - хмуро буркнул Зайнуллин.

- А Шатров это не рота? Он тоже служит в вашей роте, товарищ капитан.

- Служит? Он не служит, а гадит...

Кандыбин поспешил на выручку своему любимцу:

- Может быть, переведем его куда-нибудь?

- Если Зайнуллин не может с ним справиться, Шатров другому командиру вообще на шею сядет. - Ячменев невольно польстил самолюбию капитана.

- Ты сделай так, товарищ Зайнуллин, - посоветовал командир полка, - требовательности не снижай, о каждом проступке докладывай официальным рапортом. Пора за них браться всерьез, хватит прощать и уговаривать. Как думаешь, Афиноген Петрович? [57]

- Браться всерьез давно пора, - задумчиво сказал Ячменев, - и браться нужно всем, а не только нам с вами.

- Некогда мне рапорты писать, - упорствовал Зайнуллин. - Мне работать надо, а не бумагу переводить.

Зайнуллину позволялось многое. Никто другой не посмел бы так говорить с полковником. Но полковник прощал ему эту грубоватую манеру. Он стремился ни в чем не отказывать ему. Тем более что Зайнуллин никогда не злоупотреблял его расположением и обращался с просьбами только в крайних случаях. Кандыбину было очень неприятно отказывать сейчас капитану.

- Ничего не могу сделать. Штат во всех ротах укомплектован. Перевести Шатрова некуда. Ты потерпи немного, я переведу его при первой же возможности.

Зайнуллин зло и глухо сказал:

- Гнать надо из армии этих бергов, савицких, ланевых. Чего с ними возиться? Это они сбивают с пути молодых офицеров. Шатров сначала хорошо за дело взялся.

- А почему же вы его не удержали? - спросил Ячменев.

Зайнуллин промолчал.

- Природа, как известно, не терпит пустоты. Не было вашего и нашего влияния, вот и заполнили этот пробел Берг и Савицкий.

Зайнуллин не стал спорить с Ячменевым. Он пожалел, что замполит оказался в это время у командира полка. Будь Кандыбин один, он поступил бы решительнее.

Раздосадованный неудачей, Зайнуллин, возвратясь к себе в роту, вызвал Шатрова в канцелярию. Сдерживая гнев, капитан сказал, не взглянув даже на вошедшего лейтенанта:

- Если вас наказывать за каждый проступок, то вы один потянете роту на последнее место по дисциплине. Поэтому будет так: сержанты справятся без вас.

И вдруг, не сдержав злости оттого, что офицер, которого он так ждал, на которого возлагал большие надежды, оказался не помощником, а помехой, Зайнуллин почти выкрикнул:

- А твоего духу чтоб в роте не было! Понял?! Ходи где хочешь, а здесь не появляйся. Не разлагай мне людей своим гнусным видом. Понял?! [58]

- Так точно, - ответил Шатров, растерянно соображая: отстраняют его от должности или это просто очередной разнос?

А Зайнуллин продолжал еще некоторое время бушевать. Он сознавал - изгнать Шатрова из роты у него не хватает власти. То, что он говорит, это лишь попытка как-то в обход пресечь разлагающее влияние лейтенанта. Уж если не помогает, то пусть хотя бы не вредит! Но капитан знал: все это лишь разговор, болтовня... Вообще случилось то, чего капитан больше всего боялся, от чего долгое время старательно оберегал свое подразделение - в роте завелся «артист», и теперь все результаты его трудов могут пойти прахом.

Потерял покой и полковник Кандыбин. В тот же день он попросил генерала Таирова принять его. Командир полка приезжал к комдиву иногда без предварительных звонков. Официальное обращение насторожило генерала. Он принял полковника, готовый услышать что-то неприятное.

Генерал Таиров был плосколиц, с раскосыми башкирскими глазами и жестким седым ежиком. В прошлом кавалерист, генерал и в пятьдесят лет сохранил стройность и подтянутость.

- Слушаю вас, - сказал Таиров, когда полковник по его приглашению сел к столу.

- Представляю вам рапорт и прошу предать суду военного трибунала лейтенанта Берга, - сказал Кандыбин и подал генералу рапорт.

Таиров взял бумагу, положил ее на стол перед собой - вот оно что! - и, не читая, продолжал смотреть на Кандыбина.

- Я о нем несколько раз вам докладывал, - продолжал командир полка, понимая взгляд генерала как желание выяснить суть дела. - Вы, товарищ генерал, каждый раз высказывали надежду, что Берг исправится. У меня лично больше надежды нет, наказания на него не действуют. Я настаиваю на суде. Берг систематически пьянствует, опаздывает на службу, служебные обязанности выполняет формально. В прошедшее воскресенье не выполнил мой приказ.

У генерала дрогнули седые брови.

- Как? Прямо отказался выполнить? - спросил Таиров.

- Он не заступил в наряд. Должен был дежурить согласно утвержденному мной графику, но явился на [59] развод пьяным, и его не допустили. Я понимаю, суд - крайняя мера, но мне нужно на нее опереться. С воспитанием молодых офицеров в полку дела обстоят очень напряженно. Есть у меня еще Савицкий, Ланев, да вы сами их знаете, товарищ генерал.

- Вы все возможности испробовали?

- Все.

- Приносит ли Берг общественный вред?

- Так точно. Он вовлек в свою компанию прибывшего из училища лейтенанта Шатрова. Была в полку отличная зайнуллинская рота, а теперь ее знобит как в лихорадке.

- Почему?

- Шатров в ней командует третьим взводом. На Зайнуллина смотреть жалко. Извелся офицер. И так работает много, а тут этот Шатров. От него столько неприятностей!

Генерал очень хорошо знал капитана Зайнуллина, не раз награждал его ценными подарками и отмечал в приказах. Роту, конечно, надо выручать. Но и отдать человека под суд, искалечить ему жизнь генерал Таиров так вот просто, с маху, не мог.

- Сознательно или несознательно влияет на молодых офицеров Берг? - спросил генерал.

Кандыбин заколебался. Он понял, разговор о судьбе Берга сейчас закончится. Генерал примет решение. Полковнику очень хотелось избавиться от нерадивого лейтенанта, но Кандыбин был честным человеком.

- Нет, товарищ генерал. Берг влияет на других не умышленно. Он не враг, а заблудившийся. Вместе с тем проступки он совершает сознательно, добивается, чтоб его уволили из армии.

- Вот видите, - задумчиво сказал комдив. - Мне кажется, вы еще не использовали все средства дисциплинарного воздействия. Поэтому удовлетворить ваше ходатайство я не могу. Поработайте еще с этим человеком. Лучше, если он перебесится и будет служить в наших рядах, чем попадет в тюрьму и всю жизнь потом будет коситься и считать себя обиженным. Кстати, вы советовались с замполитом, с секретарем партийной организации?

Полковник отвел глаза. Устало, как о деле, давно всем надоевшем, сказал:

- Говорил не раз. И с ними говорил, и на совещаниях [60] при всех офицерах каждую неделю толкуем - все за то, чтобы избавиться от этого типа.

Но, верный себе, Кандыбин, почувствовав, что уклоняется от прямого ответа и докладывает хоть и правду, но не точно, тут же переломил себя, подчеркнуто прямо и ясно сказал:

- Решение предать суду Берга я принял самостоятельно, с замполитом и секретарем по этому вопросу не советовался.

- Тем более нельзя считать, что все меры уже исчерпаны. - Генерал спокойно смотрел на помрачневшего Кандыбина, понимая: полковнику неприятно сейчас сидеть перед ним - получалось так, будто он пришел с делом, которое глубоко не продумал; не использовав свои возможности, уже просит вмешаться старших.

Командир дивизии знал: это не в правилах Кандыбина, и, стремясь как-то смягчить отказ и принять часть вины и на себя, рассудительно проговорил:

- Все мы не безгрешны были в молодости, Матвей Степанович. Посоветоваться, послушать других никогда не вредно... Поговорите с замполитом. Сами еще подумайте. Судить Берга, я считаю, нецелесообразно.

11

Вечером Кандыбин умышленно заговорил с Ячменевым о Берге.

- Я сегодня подавал рапорт о предании суду Берга, но генерал меня выставил за то, что я не мог доложить ваше мнение по этому делу.

Ячменев очень хорошо знал Кандыбина, уважал его за прямоту. Были ему известны и недостатки полковника - излишняя самостоятельность, нежелание послушать других, поэтому, узнав о случившемся, Ячменев подумал: «И поделом тебе, не будешь лезть к начальству, не поговорив предварительно с замполитом». Но подумал так Ячменев без злорадства, а с легкой иронией. Ведь Кандыбин не питает к нему личной антипатии, даже наоборот - по-своему любит комиссара.

Кандыбин честный, опытный командир и коммунист, делить им нечего - интересы у них одни, ну а что касается ошибок, так они в одночасье не устраняются. [61] Да и к себе Ячменев был сугубо требователен. Он считал: получив большие права и поддержку партии, нужно пользоваться ими осторожно и умело. Афиноген Петрович хорошо усвоил разницу в понятиях - быть комиссаром и комиссарить. Быть комиссаром, по его убеждению, значило проводить линию партии, подчинять этой линии все, руководствоваться ею при решении вопросов боевой готовности и жизни полка. Комиссарить же - это значит проводить в жизнь любые субъективные решения, опираясь на силу, данную тебе партией, и ею, этой вот силой, делать обязательными для всех свои личные прихоти.

Не так-то просто, как это кажется на первый взгляд, быть партийным руководителем, быть совестью полка, быть эталоном чистоты и честности. Показать себя прямолинейным и несгибаемым нетрудно - эти качества можно проявить, обладая и ограниченным рассудком. Гораздо более ценными и полезными для дела Ячменев считал гибкость и дальновидность. Как строевой командир в бою для продвижения вперед применяет обходы и охваты, так и политработник должен осуществлять свою несгибаемость и неуклонное движение вперед не путем упрямых лобовых ударов, а выбирая самый верный и надежный путь к решению вопроса.

Такова была стратегическая основа, которой руководствовался Ячменев в своей работе.

Узнав подробности разговора Кандыбина с генералом, Ячменев понял - это не тот случай, когда нужно заботиться о командире, щадить его нервы, думать о его работоспособности, оберегать его уравновешенность.

В принципиальных вопросах Ячменев всегда занимал открытую, прямую, партийную позицию, не считая возможным допускать какие-то недомолвки и сглаживание углов.

Воспитание молодых офицеров вообще, а не только Берга, давно беспокоило Ячменева. Он много думал, наблюдал, анализировал, но не ставил эту проблему, как говорится, ребром только потому, что сам не приходил к каким-либо определенным выводам. В полку время от времени появлялись трудные молодые лейтенанты. Они приносили много неприятностей, отрывали время, которого и так не хватало. Ячменев часто размышлял: как могло получиться, что [62] некоторые молодые люди не хотят служить? Он вспоминал свою молодость - с каким трепетом он и его сверстники шли в военные училища! Командир Красной Армии - самый уважаемый, самый желанный человек всюду. Однако появление пусть даже одиночек, не желающих служить, не только волновало Афиногена Петровича, но и оскорбляло его. Тем более что одиночки эти не были какими-то выродками. Взять хотя бы Берга, Савицкого или Шатрова - смышленые ребята, имеют хорошее образование. Хотя они и причиняли много неприятностей, хотя и проштрафились неоднократно, Ячменев где-то в глубине души питал к ним отеческое чувство. С решением Кандыбина отдать Берга под суд Ячменев был категорически не согласен и сказал об этом прямо:

- Берг, Шатров и Савицкий неглупые ребята, их нужно сохранить для армии. Я уверен, со временем они станут хорошими командирами. Вспомните, Матвей Степанович, разве мы не допускали промахи в молодости?

- Промахи были. Но служили мы от души...

- А не думали вы над тем, почему они не хотят служить?

Ячменев не мог бы ответить на этот вопрос определенно и задал его умышленно, намереваясь послушать мнение полковника. В который уже раз он пытался найти конец в этом запутанном клубке.

- Думал, - сказал Кандыбин. - Мне кажется, это избалованные люди. Удовольствия у них на первом плане. Им не хочется, видите ли, проводить молодые годы в далеком гарнизоне. Тот же Берг. Пока отец воевал да служил в частях, мамочка нежила чадо у себя под крылышком.

- А Шатров? - спросил замполит.

- Что Шатров?

- Лейтенант Шатров рос без отца, мать - санитарка в больнице. О нем нельзя сказать, что он избалованный. Да и Савицкий тоже из семьи трудной. У Савицкого мать после гибели мужа опустилась, пила, собутыльников и ухажеров на глазах у сына чуть не ежедневно меняла. Вот и вырос он циником. Ни в чью порядочность не верит... Нет, мне кажется, одной причиной объяснить их поведение нельзя. У каждого должна быть своя.

Кандыбин ничего не отвечал.

- А не подходили вы к этой проблеме с другой [63] стороны? - продолжал Ячменев. - Мы служили, нам все нравилось. А этим что-то не по душе. У нас были одни запросы, свой диапазон, а у этих потолок гораздо выше нашего. Может быть, им тесны наши рамки?

- Я согласился бы с вами, - задумчиво сказал полковник, - если бы большинство или лучшие молодые офицеры заговорили о необходимости изменить некоторые порядки в армии. Но Ваганов, Антадзе, Анастасьев, Зайнуллин, Дронов да и все остальные офицеры работают с удовольствием, и ничто их не стесняет. Нет, Афиноген Петрович, компания Берга - не новая поросль, это плесень.

- Не хочу вас обидеть крайностью своих суждений, - умышленно осторожно начал Ячменев, опасаясь, что полковник, задетый за живое, разозлится и прервет такой нужный и полезный разговор. - Я знаю, вы любите Зайнуллина, и я высоко ценю работоспособность капитана. Но представьте на месте Зайнуллина Берга - не такого, конечно, какой он сейчас, а Берга с зайнуллинской целеустремленностью и служебным рвением. Кто из них оказался бы лучшим и, главное, более современным командиром?

Кандыбин, не скрывая удивления, смотрел на замполита. Берг и Зайнуллин! У полковника никогда не возникало даже мысли о возможности сравнивать, а тем более ставить этого разгильдяя хотя бы на йоту выше лучшего командира роты.

- Что-то ты загибаешь, - откровенно сказал Кандыбин, а Ячменев стал пояснять:

- Капитан Зайнуллин - трудяга, это бесспорно. Но он только отличный исполнитель. А полета мысли, фантазии у него нет.

- Да, уж чего-чего, а полетов и завихрений у Берга предостаточно! - с сарказмом воскликнул Кандыбин.

- Я тоже согласен, - быстро поддакнул замполит, опять-таки опасаясь, чтобы не прервалась нащупанная, как ему показалось, очень правильная мысль. - Вся беда в том, что завихрения и вообще большой запас энергии у некоторых молодых офицеров направлен не в ту сторону! Нет у них сознательного понимания необходимости воинской службы. Крутит их, как перекати-поле по такыру. И тут, Матвей Степанович, дело упирается в нас. Мы не умеем дать нужную направленность. Их кружит, [64] а что делаем мы? Ставим на ковер, сажаем на гауптвахту, отдаем под суд и называем это воспитанием. Не приближаем к себе, а отталкиваем... Мы и вы. Мы - начальники, вы - наказуемые. А где чувство коллектива? Уважение? Забота как о наследниках? Чему мы их научили? Чем увлекли? Попытались ли зажечь страстную убежденность в том, что надо сидеть здесь, в этих проклятых огненных песках, ради блага Родины?

- Не согласен! - строптиво заявил Кандыбин. - Меня и тебя много воспитывали? Ты часто видел командира полка, когда был лейтенантом? Много они с нами беседовали? Я, например, с командиром полка всего один раз говорил. Однажды на марше... натер ногу и отстал, пока переобувался. Подъехал ко мне на лошади командир полка и с презрением сказал: «А еще командир!» - и поехал дальше. Вот и все воспитание. Они делом занимались... А мы все говорим и говорим, а толку мало.

- Значит, нас не воспитывали? - загораясь полемическим задором, возразил Ячменев. - Значит, мы самородки? А что, если я вам скажу такое: мы уже пройденный этап! Как в свое время наши командиры - герои гражданской войны, с их церковноприходскими школами, оказались этапом пройденным, так и мы, с нашими десятилетками и училищами, тоже ступень уходящая. Сейчас высшее образование, кругозор инженера и ученого на первый план выходят. Мы с вами, Матвей Степанович, только педагоги. Учим новое поколение победителей. В случае войны тяжесть на их плечи ляжет, как в свое время на наши плечи свалилась. Когда командир с презрением сказал вам: «А еще командир!», может быть, большое беспокойство у него было на душе за судьбу армии, и так же, наверное, сетовал он на молодежь, как мы сейчас. А вы до Берлина дошли и переломили хребет самой сильной в мире армии. Так и наши лейтенанты - превзойдут нас! Ученики всегда должны учителей превосходить. Только опыта у них нет. Опыт у нас. И мы должны передать его им. И еще одно - самое досадное - не у всех хватает политической зоркости. В гражданской войне людей вздымала волна свободы и жажда мировой революции. В борьбе с фашизмом - смертельная опасность, нависшая над Отечеством. А что сейчас? [65] Враги готовятся к войне, а некоторые лейтенанты разгильдяйствуют. Так кто же в этом виноват? Опять мы с вами, Матвей Степанович! Мы, опытные, битые и - победившие! Если мы не добьемся политического горения, кто, кроме нас, это сделает? Идейная убежденность - главное.

Кандыбин молчал. Ячменев смотрел на его загорелое, обветренное лицо. В глубоких морщинках у глаз просвечивала белизна. «Щурится, когда бывает солнце, - подумал Ячменев, - поэтому и остаются белые полоски. Как бы не подумал, что я веду с ним официальный разговор и ратую за политическую линию по долгу службы».

Но Кандыбин так не думал, он сидел, тяжело опираясь руками и грудью на письменный стол, и, не меняя позы, спокойно сказал:

- В этом ты прав, Афиноген Петрович, все идет от идейной основы, корни всех поступков и дела человека в ней. Наши муки с бергами и шатровыми тоже отсюда начинаются.

Зазвонил телефон на столе Кандыбина. Полковник поднял трубку:

- Слушаю.

Кандыбин выпрямился. Сидел теперь ровно, не облокачиваясь на край стола. Ячменев сразу понял - говорит с генералом, и, вспомнив, как утром здесь в кабинете отказался сесть Зайнуллин, подумал: очень похожи они друг на друга. Зайнуллин тоже вырастет в такого же опытного, твердого, знающего полковника, но этого в наше время уже мало...

- Слушаюсь, товарищ генерал. Есть... Есть, - коротко ответил Кандыбин. - Почему поздно сижу на работе?

Полковник взглянул на часы и только сей час обнаружил: скоро двенадцать.

- Засиделись вот с Афиногеном Петровичем... Есть, сейчас выезжаем.

Ячменев думал, что генерал велит идти домой, однако полковник сказал:

- К себе вызывает.

- Что-нибудь случилось?

- Не сказал. По голосу - вроде ничего не случилось. Голос веселый.

Когда Кандыбин и Ячменев выходили из штаба, им казалось, что ночь очень темная. Но мрак выглядел беспросветным только из ярко освещенного коридора. На дворе было светло, как ранним утром. [66]

Луны на небе не было, серебристый свет исходил от тысяч ярких, будто никелированных, звезд. Было душно. Духота не вязалась с ночью и холодным сиянием звезд; ночь всегда ассоциируется с прохладой, но здесь, в Каракумах, и чернота ночи была перегретая, плотная, неподвижная...

Чего вы так поздно торчите? - улыбаясь, спросил Таиров; глаза его сузились в косые щелки. - Не даете мне возможности элемент внезапности осуществить! Или кто-нибудь подсказал, что тревога будет?

- Что вы, товарищ генерал, - возразил Ячменев, - разве мы позволим такое?

- Позволите! Позволите. Знаю вашего брата, - продолжал добродушно пошучивать комдив. - Вы хитрые, но и мы тоже хитрить умеем.

- Честное слово, товарищ генерал... - начал было Ячменев.

- Ладно, верю, - остановил его комдив и, обращаясь к начальнику штаба, высокому полковнику с бритой головой, сказал: - Иди, Захар Юрьевич, подавай сигнал, а я их здесь подержу. Посмотрим, как у них полк поднимается.

Ячменев видел: усталость мгновенно слетела с Кандыбина, морщины на его лице как-то подтянулись и стали прямые и резкие. И спина, до этого немного сутулая, выпрямилась, и глаза, секунду назад утомленные, вдруг засветились и беспокойно забегали. Да и сам Ячменев чувствовал, как тяжелая усталость, которую нес он в себе, направляясь сюда, в штаб, вдруг исчезла. Все существо его напряглось, насторожилось и было готово к действию... Готово к действию на всю ночь, на несколько суток, на неделю - если это учения; на год, два и несколько лет - если так вот неожиданно начнется война.

12

Ночью Шатров и его друзья вскочили с кроватей: стекла дребезжали от частых торопливых ударов.

- Тревога! - кричал за окном солдат. - Весь полк поднимается!

Лейтенанты стали торопливо одеваться. Алексей выхватил из-под кровати чемодан, в нем полагалось иметь постоянно уложенными необходимые вещи по определенному списку. Но в холостяцкой «капелле» это правило, конечно, не соблюдалось. Шатров набросал [67] в чемодан вещи, подвернувшиеся под руку, и выбежал вслед за Бергом и Ланевым на улицу, Савицкий продолжал возиться со своим чемоданом.

В полку все двигалось, суетилось...

Во взводе Шатров увидел, что его подчиненные спешно грузят в машины какие-то ящики. Командовал сержант Ниязбеков. Лейтенант стоял в коридоре и чувствовал себя лишним. На него натыкались солдаты. Один из них, не узнав в темноте офицера, взбудораженный тревогой, хрипло крикнул:

- Ну чего торчишь на дороге? Отслонись!

Солдат пронес на спине что-то большое, черное, похожее на сундук. Шатров разглядел рядового Колено.

«Даже этот, непрошибаемый, забегал, - поразился Алексей. - Ну что же я стою?..»

Через несколько минут рота построилась. Проверяющий, высокий худой подполковник, пошел вдоль строя. Вместе с капитаном Зайнуллиным он осматривал экипировку.

- Неплохо, - сказал подполковник, когда перед ним было выложено содержимое всех вещевых мешков. - Теперь постройте отдельно офицеров.

Капитан Зайнуллин действовал уверенно и четко. Он знал - рота его готова к любым неожиданностям и не подведет.

Проверив чемоданы всех офицеров роты, подполковник в недоумении остановился против Шатрова.

- Вы что, чемодан впопыхах перепутали?

Лейтенант стоял смущенный. В его чемодане не было того, что требуется в боевой обстановке. Наоборот, среди зеленых форменных рубашек предательски белела гражданская тенниска.

- Почему вы прибыли по тревоге неподготовленным?

Шатров молчал.

- Где ваша шинель?

- Сейчас и без шинели жара невыносимая.

- А разве известно, куда вы двинетесь по тревоге? Может быть, в эшелон - и на север. Как ваша фамилия?

Подполковник записал в блокнот; капитан Зайнуллин смотрел на Шатрова ненавидящими глазами. А проверяющий, будто нарочно, подлил масла в огонь:

- Обидно! Хорошая рота, и вдруг такой конфуз. Давно я не встречал подобной безответственности. [68]

Марш длился всю ночь. Наутро, когда нужно было спешиваться и атаковать, Шатров чувствовал себя вялым и разбитым. Он с трудом плелся за цепью взвода и тоскливо думал: «Когда все это кончится? Кому нужна такая игра в солдатики? Что дадут эти дистанции, интервалы, углом вперед, углом назад? Атомная бомба хряпнет - и останется одна пыль от всей этой строевой науки».

В полдень Алексей вновь столкнулся с проверяющим.

- Покажите вашу карту... Почему нет последних данных? Доложите, что вам известно о противнике? Какова радиационная обстановка?

Шатров попытался пересказать то, что говорил капитан Зайнуллин, отдавая приказ. Но сознание никчемности всего происходящего настолько его размагнитило, что не хотелось даже повторять, как он считал, пустые и никому не нужные выдумки о несуществующем противнике.

- Он что у вас, больной? - спросил подполковник командира роты, готового кинуться на лейтенанта.

- Он не больной, он стиляга, - выдавил из себя капитан Зайнуллин.

- Вот оно что! Тогда понятно...

«Что ему понятно? - подумал Шатров. - Я сам ничего понять не могу, а ему уже все понятно!»

...День был еще более мучительный, чем ночь. Солнце выскочило из-за края земли сразу, горячее, обжигающее. На небе, как всегда, ни облачка. Солдаты закреплялись на захваченном рубеже. Рыли окопы, а барханы текли и заравнивали ямки после каждого взмаха лопаты. Алексея раздражала эта бесполезная, идиотская трата сил. Хотелось бросить все к черту, укрыться в тени, замереть и лежать неподвижно, пока не пройдет нестерпимая жара. А солдаты, обливаясь потом, продолжали копать. Рыл ленивый Колено и всегда ироничный и флегматичный Судаков, рыли все. Гимнастерки на них сначала чернели под мышками, потом мокрое пятно расплывалось на всю спину. Часа через два одежда высохла прямо на людях; спины покрылись солью, как инеем, и только под мышками продолжала чернеть мокрая ткань.

Под руководством Ниязбекова солдаты рубили лопатами саксаул и укрепляли осыпающиеся стены окопов. К полудню все же своего добились - песок покорился, [69] траншеи были вырыты. И в тот момент, когда все было сделано и люди могли прилечь отдохнуть, вдруг поступила команда:

- Собрать подразделения! Выходить для посадки на машины!

Где-то что-то изменилось в обстановке, и рота, бросив траншеи, поспешила на новый рубеж.

Моторы бронетранспортеров перегревались, колеса буксовали в песке. Солдаты вылезали из кузова и катили машины руками. Раскаленная броня обжигала руки, песок убегал из-под упирающихся ног.

На такырных участках машины поднимали плотную завесу горячей пыли. Солдаты сидели в кузовах, густо засыпанные этой мельчайшей коричневой пудрой. На каждом лице оставалось лишь три влажных пятна - глаза и рот.

Шатров механически отдавал распоряжения, получая команды от Зайнуллина, а что, в сущности, происходит вокруг, какова обстановка, он не разбирался да и не стремился к этому.

На третий день учений, приблизительно в полдень, когда колонна, рыча надрывающимися моторами, продиралась через барханы, вдали вскинулся гриб условного ядерного удара. В это время бронетранспортер командира батальона обгонял роту Зайнуллина. Комбат по радио приказал роте остановиться.

Шатров видел, как майор Углов тоже остановил свою машину неподалеку и стал быстро проводить необходимые расчеты. Он, не обращаясь ни к кому, выкрикивал вопросы:

- Ветер? Расстояние? Высота?

А из бронетранспортера тут же доносились ответы тех, кому полагалось их давать:

- Ветер северо-западный, скорость пять метров в секунду!

- Дальность семь километров!

- Высота взрыва две тысячи метров!

Комбат быстро писал на планшетке и, видно, не успев дописать еще последней цифры, но в уме закончив подсчет, крикнул:

- Газы!

Радисты мгновенно натянули противогазы, забубнили глухими голосами всем подразделениям:

- Газы! Газы!

- Доложите наверх, - сказал комбат начальнику [70] штаба и замахал фуражкой, подавая кому-то сигнал «Ко мне».

Шатров оглянулся - кому он машет? А комбат недовольным, сдавленным под противогазом голосом кричал и тыкал в сторону Шатрова фуражкой:

- Да вам, вам!

Шатров выпрыгнул из бронетранспортера и побежал по мягкому песку к комбату.

- Поставьте здесь маяка, пусть направляет всех за нами, в обход зоны с высоким уровнем радиации.

И не успел Шатров ответить «Есть!», как майор, не сомневаясь в том, что лейтенант его понял, помчался на своем бронетранспортере в голову колонны.

- Ченцов! - позвал Шатров.

Солдат быстро подбежал к нему и приложил руку к головному убору.

- Будешь стоять здесь и поворачивать всех по нашему следу, чтобы подразделения не попадали туда, где произошел взрыв. Понял?

- Так точно!

Шатров сел на свое место и двинулся дальше вместе со всей колонной.

Он прикрыл глаза, старался дышать неглубоко, чтобы пыль, окутавшая машину, не проникала в легкие. Думая опять только о своем, Алексей вскоре забыл и о ядерном взрыве и о маяке, которого поставил на повороте.

Вечером, когда на привале взвод ужинал и некому было вручить порцию хлеба, сахара и каши, лейтенант забеспокоился - где же Ченцов? Подобрал его кто-нибудь или он так и стоит там, в песках, на повороте? Помня, как Зайнуллин костерил его за то, что он подводит роту, Шатров не осмелился подойти к капитану и не доложил об оставшемся солдате.

Лейтенант поглядывал вдоль колонны - не бежит ли Ченцов к своему взводу? Может быть, его подобрала последняя машина, и теперь, воспользовавшись общей остановкой, он поспешит к своим. Но солдата не было.

Не успел Шатров решить, что же делать, как прозвучала команда «По машинам», и рота опять помчалась навстречу откуда-то выдвигавшемуся «противнику».

Только на другой день утром, когда опять остановились ненадолго, чтобы позавтракать, Шатров подошел к Зайнуллину и доложил об отсутствии солдата. [71] Даже под слоем пыли было видно, что капитан побледнел. Он коротко бросил:

- Идемте! - и быстро зашагал к комбату.

Доложив майору, Зайнуллин не сказал Шатрову ни слова. Он стоял рядом с лейтенантом и ждал, пока майор Углов и начальник штаба по радиостанциям запрашивали всех - нет ли у них Ченцова.

Убедившись, что солдата нигде нет, Углов доложил о случившемся начальнику штаба полка.

- Разрешите послать за ним одну машину? - спросил майор, держа перед собой микрофон.

- Да.

- Пошлю того, кто его оставил. Он дорогу знает...

- Есть! - И, обращаясь к Шатрову, майор коротко приказал: - Вернитесь! Заберете солдата и прибудете вот в этот район. Дайте вашу карту. - Майор сам обвел красным кружком место, куда следовало Шатрову возвратиться: - Отправляйтесь!

Никто не ругал Шатрова. Но Шатров чувствовал - все, ненавидя его в эти минуты, сдерживаются только потому, что надо действовать очень быстро. Все знали: с пустыней шутки плохи! Только замполит, капитан Дыночкин, укоризненно сказал:

- Как же вы одного оставили? Ни на войне, ни в пустыне люди в одиночку не ходят. Неужели не знаете этого?

...Шатров долго колесил по безмолвным горячим пескам в поисках солдата. Пустыня, когда по ней шли колонны, казалась обжитой, обыкновенной местностью. Только песок мешал движению. А вот сейчас, когда вокруг не было ни души и все барханы стали одинаковыми, Шатров впервые за все время почувствовал, что находится именно в пустыне и что пустыня эта огромна, безжалостна и опасна. Ему стало страшно. А каково в этом огнедышащем песчаном море Ченцову? Бедный солдат без воды, без пищи, да еще в одиночестве может погибнуть от солнечного удара или сойти с ума от этого колоссального раскаленного безмолвия. Здесь даже с целым взводом солдат на сильной машине чувствуешь себя почти обреченным.

Шатров метался по пескам. Он гонял бронетранспортер то вправо, то влево и вскоре окончательно запутался во множестве следов, оставленных подразделениями полка, средствами усиления и тыловыми службами, которые обеспечивали учения.

Замкомвзвода Ниязбеков, а потом и все остальные [72] солдаты пытались вместе с лейтенантом сориентироваться и разобраться, где же они находятся.

Попробовали двигаться на север к засыпанному колодцу, чтобы от него начать поиски. Однако, проехав около двадцати километров, решили остановиться.

- Может, мы удаляемся, а не приближаемся к этому колодцу? - сказал Судаков, как всегда иронически глядя на лейтенанта.

К вечеру Шатров окончательно запутался. Бензин был на исходе. Уже не о Ченцове, а обо всем подразделении думал лейтенант. Теперь, если строго двигаться на юг, и то не добраться до края пустыни, вдоль которого идет железная дорога.

Шатров решил вести машину на юг, пока хватит горючего, а дальше выбираться пешком.

...Утром взвод Шатрова нашли вертолеты.

Подняв в воздух огромную воронку песка, один из них приземлился. Песок еще не успел осесть, а из машины выпрыгнул летчик в белом полотняном шлеме. Он подбежал к Шатрову и, не здороваясь, неприветливо сказал:

- Солдата нашли и вывезли на вертолете. Вы находитесь вот здесь. - Летчик показал место на карте. - Бензин мы вам привезли. Двигайтесь строго на юг. Мы будем периодически к вам подлетать. Если собьетесь, подправим.

- Не собьемся, у меня есть компас, - сказал Шатров.

Летчик посмотрел на взводного. Алексей ожидал прочитать в его взгляде ироническое: «У тебя и раньше был компас!», но встретил в его глазах строгое, холодное презрение.

Шатрову предстояло еще вывести из пустыни взвод, поэтому летчик не сказал ему о том, в каком состоянии он подобрал в песках Ченцова. Солдат был без сознания. Может быть, он уже умер в госпитале, во двор которого, нарушая все инструкции, летчик посадил вертолет.

...Шатров со взводом медленно пробивался через пески. Приближение к железной дороге, к людям, к воде и жилью не радовало его. Он знал, там ждали его большие неприятности. Если бы не нужно было выводить взвод, он остался бы здесь, в песках, и умер в одиночестве. Кому он нужен там, на обжитой земле? Бергу, Савицкому, Ланеву? Плевать им на [73] него. Наде? Матери? Когда они обо всем узнают, будут презирать его. Вот и выходит, что ждут Шатрова только Зайнуллин, Золотницкий и Кандыбин, ждут для того, чтобы публично наказать и объявить всем, что лейтенант Шатров не офицер, а ничтожество. Стоит ли ради этого выходить... Шатров не отрываясь с сожалением смотрел на проплывающие мимо горячие горы желтого песка. Совсем недавно он проклинал эти барханы, боялся их, старался вырваться из их жаркого безбрежия. А теперь они казались ему более добрыми, чем те люди, которые встретят его там, у края пустыни...

13

...Капитан Дронов закончил допрос. Шатров подписал протокол... Когда лейтенант вышел из канцелярии, к нему обратился дежурный:

- Товарищ лейтенант, звонили из комсомольского бюро. Лейтенант Золотницкий просит вас прийти туда.

«Ну пошло теперь по всем инстанциям», - с тоской подумал Шатров.

Золотницкий, всегда веселый и подвижный, сегодня был хмур и официален. Глядя мимо Шатрова и обращаясь к членам бюро, он сказал:

- Мы вам, товарищ Шатров, не позволим таскать комсомольский билет по скамьям подсудимых.

Другие члены бюро тоже ругали, стыдили Алексея и были согласны с Золотницким - такому человеку не место в комсомоле. Однако, когда дело дошло до голосования, секретарь партийной организации полка майор Вахрамеев, седой, лохматый, в роговых очках, сказал:

- Я предлагаю объявить комсомольцу Шатрову строгий выговор с предупреждением. Может быть, он найдет в себе силы исправиться. Поймите, товарищ Шатров, вас не только за ЧП разбирали. ЧП - лишь следствие образа жизни, который вы ведете. Даже если бы не оставили солдата в пустыне - вас уже давно пора спросить, как вы совмещаете звание комсомольца с пьянками, безответственным отношением к службе?

Члены бюро, как показалось Алексею, с облегчением проголосовали за строгач. Видно, им тоже нелегко было выносить человеку «высшую меру».

Дома Шатрова встретили неунывающие «мушкетеры». [74]

- Ну как? - спросил Савицкий.

- Исключили? - насторожился Ланев.

- Врезали «строгача», - криво усмехаясь, ответил Шатров.

- Поздравляю вас, сэр, вам оказали доверие.

Берг картинно пожал Алексею руку.

- И позвольте доложить о надвигающейся радости, сэр, - в тон Бергу сказал Савицкий, щелкнув каблуками. - К вам едет ваша леди.

- Кто едет?

- Прошу вас ознакомиться с этой депешей.

Телеграмма была от Нади. Она сообщала о выезде. Шатров растерялся. «Зачем она едет? Кто ее звал? Что она здесь будет делать?»

- Нечестно, Айк, жить в стае холостяков и подпольно проталкивать семейный вопрос, - пожурил Савицкий.

Несколько дней Шатров был объектом розыгрышей и подначек. В день приезда Берг объявил:

- «Капелла» берет организацию встречи на себя!

На вокзале лейтенанты зашли в буфет и заставили Алексея купить бутылку шампанского.

- Грабьте, плебеи, - отшучивался Шатров, - человеку предстоят опустошительные расходы, и вы его разоряете.

За бутылкой вина строились различные варианты предстоящей встречи. Больше других фантазировал Игорь Савицкий - женщины были его стихией.

- Значит, так, - говорил он, подняв руки вверх, как фокусник, показывающий, что в них ничего нет. - Прекрасная незнакомка появляется из вагона, а мы стоим, выстроившись в одну шеренгу у выхода. Айк преподносит букет, и мы все по очереди ее целуем.

Ждать пришлось долго. Поезд опоздал на тридцать минут. За это время друзья успели выпить «эстафету два по сто», и окончательный вариант встречи, изложенный все тем же Савицким, выглядел так:

- Прекрасная незнакомка выходит из вагона, и мы даем салют из четырех бутылок шампанского. Айк подхватывает невесту на руки и несет к машине, мы с Сэмом оберегаем от толкотни на флангах. Ланев тащит чемоданы с нарядами.

- Сам тащи.

- Гарри, не восставай.

Игорь [75] продолжал:

- Да, послушай, Айк, опиши внешность, а то мы дадим салют какой-нибудь чужой красавице. Я себе ее представляю так: голубоглазая блондинка, модное светлое платьице обрисовывает гибкий стан. Она упругая и гибкая, как хлыст.

Здание вокзала наполнилось гулом, задребезжали окна, и вдоль перрона тяжело покатился пассажирский состав.

Офицеры поспешили к выходу. Бутылку шампанского успел купить только Савицкий.

У восьмого вагона встречающие неодобрительно поглядывали на шумную группу нетрезвых офицеров. Игорь держал бутылку наготове и, вытаращив глаза, смотрел то на Шатрова, то на выходящих из тамбура пассажиров.

Когда вышла Надя, Алексей пошел ей навстречу, и друзья поняли: это она. Разочарование, словно ледяной душ, охладило пылкое воображение офицеров. Савицкий не выстрелил пробкой шампанского. Берг весело хмыкнул. У Ланева от удивления на секунду отвисла нижняя челюсть, он перевел глаза на оцепеневшего Савицкого и, вспомнив его радужные фантазии, вдруг заржал, заикал в неудержимом смехе. Берг дернул его за рукав, Ланев смолк.

Надя была худенькая веснушчатая девушка, в простеньком ситцевом платье, на ногах дешевенькие подростковые туфли с ремешками на подъеме.

Алексей тоже был смущен. Прежде он не задумывался о внешности Нади, она просто была лучше всех. А вот сейчас, глядя на нее глазами человека, уже потертого жизнью, он вдруг увидел - Надя-то, оказывается, самая заурядная девчонка.

С офицеров слетела игривая веселость. Они сдержанно поздоровались с Надей и не знали, как себя держать при ней.

Воспользовавшись заминкой, Алексей кивнул друзьям:

- Ну, бывайте. Мы пошли.

Он взял у Нади чемоданчик и повел ее в гостиницу. Дорогой Надя расспрашивала, как он живет, а сама все время рассматривала его со стороны.

- Это твои друзья?

- Да.

- Какие смешные. Они всегда такие стеснительные и растерянные? [76]

- Стеснительные? - Алексей усмехнулся. - Ну знаешь, любому из них палец в рот не клади, до плеча руку оттяпает.

Алексей чувствовал: Надя и его рассматривает, она насторожена, и первое впечатление, видно, складывается не в его пользу. Это злило - он привык ей нравиться. Из головы не выходили беды последних дней и предстоящий суд чести. «Мало забот, теперь еще эта приехала. Дернул меня черт написать ей тогда на гауптвахте дурацкое письмо. Вот, пожалуйста, благородная девушка пришла на помощь в трудную минуту. Друзья познаются в беде! Все на своих местах. Погибающий товарищ обопрется на протянутую руку и будет спасен».

В номере гостиницы Надя подошла к Алексею, взяла его за руки и печально сказала:

- Ты очень изменился, Алеша. Я тебя едва узнала.

Она посмотрела на его глаза, красные от выпитого на вокзале вина и водки, на одутловатое лицо, поблекшие губы.

- А ты не изменилась, выглядишь, как тогда, в школе.

- Я плохо сделала, что приехала?

- Нет, почему же? - Алексей попытался придать своему голосу бодрость и улыбнуться.

- Наверное, я опоздала. Я теперь не нужна. Но когда ты прислал письмо, у меня шли экзамены. Я не могла потерять год. Выехала, как только отпустили на каникулы. У тебя очень большие неприятности?

«Начинается, - подумал Алексей и чуть не застонал от сознания безвыходности положения. - Ну зачем ты приехала! Куда тебя деть? Как избавиться от этого тошнотворного, никому не нужного разговора? Была бы хоть прилично одета, пошли в кино или на танцы...»

- Я привезла тебе письмо от мамы, - сказала Надя и, открыв чемоданчик, подала конверт.

В номере было серо от наступающих сумерек. Алексей не стал зажигать свет и подошел к окну. Кроме обычных упреков за долгое молчание мать писала: «А Надя девушка очень порядочная. Как получила от тебя письмо, места не находила, высохла вся, бедняжка...» Алексей посмотрел на Надю - она сидела в глубине комнаты, маленькая, серенькая, похожая [77] на тень. Сострадание и жалость на миг шевельнулись в груди. «А какая была задорная девчонка, красивая, фигуристая, - вспоминал он. - Показать бы «мушкетерам», какой она была на выпускном вечере в школе! Тогда у нее были длинные волосы, подвитые снизу в локоны. Они красиво колыхались при каждом движении. Румяные, будто после горячего душа, щеки, белоснежная кофточка и огненно-красная юбочка». Надя всегда жила бедновато: отец ее погиб на фронте, мать, сраженная горем, болела и с трудом зарабатывала на питание. Она не смогла сшить Наде белое платье к выпускному вечеру. Но веселая и бойкая Надя и в будничной одежде была привлекательной. «Да, сейчас, наверное, жить стало совсем тяжело, мать состарилась, на стипендию не распрыгаешься. Совсем высохла, бедная. И за меня переживала, наверное. Если я ее обижу, будет очень подло. Но и жениться из жалости тоже не дело. Хоть ты и привезла рекомендательное письмо от мамы, все равно я тебя выпровожу. Надо это сделать до суда, чтоб ничего не узнала. Только как-то сделать помягче».

А Надя тем временем пыталась избавиться от охватившего ее смятения. «Как он опустился! - думала она. - Был такой чистый и хороший парень, а сейчас... Он совсем не рад моему приезду. Даже не поцеловал. Он все забыл, что было между нами. А может быть, вообще ничего не было, и мне только казалось, что он с меня глаз не сводит. Но письма из училища? Планы на жизнь? Он умолял ждать, ревновал, каждый месяц просил фотокарточки. И вдруг такой холодный и чужой. А я - фантазерка! Никакой помощи ему не нужно. Еще подумает, что я набиваюсь в жены. Как глупо и стыдно, стыдно, стыдно». Надя почувствовала, что глаза стали у нее горячими, губы запрыгали и шершавый комочек покатился по горлу. «Только этого не хватало! - сердито подумала она. - Нет, милая, раскисать я тебе не позволю. Сейчас же бери себя в руки! Что затеяла, доводи до конца и убирайся с поднятой головой. А ты, Алеша, если даже будешь умолять меня на коленях, я твоей женой не стану и если смогу тебе помочь, то сделаю это ради того Алешки, с которым целовалась в пустом классе».

Так они сидели в неосвещенном номере - он на подоконнике с письмом в руке, которое уже давно [78] прочитал, а она у стола, делая вид, что не хочет мешать его чтению. И оба мучительно думали, что же им делать, о чем говорить.

Выручили «мушкетеры» - они загалдели, затопали в коридоре, отыскивая номер, который указал им администратор. На секунду затихнув, умышленно осторожно постучали в дверь. «Наверняка стучит Савицкий, - отметил про себя Алексей, - даже в этом проявляется его натура, стучит осторожно, игриво, с намеком на возможность пикантного положения».

- Да, входите.

Веселая троица ввалилась в номер. Их лиц не было видно, однако Шатров и по качающимся силуэтам видел - добавили.

- Пардон.

- Воркуете?

- Айк, поправьте манишку, я включаю свет.

Щелкнул выключатель, и улыбающиеся красные рожи с любопытством уставились на Алексея и Надю.

- Чистая работа, никаких улик! - сказал Савицкий.

- Ну хватит вам трали-вали разводить, идемте на танцы, - предложил Берг.

- Может быть, нам выйти, пока вы наденете вечерний туалет? - спросил Савицкий, склоняясь перед Надей.

«Видно, у них так принято - говорить обо всем развязно, с потугой на остроумие, - подумала Надя. - Ну что же, постараюсь держаться в тон». И она ответила:

- Выходить не нужно, наряды и меха я отправила багажом, а с собой привезла одни драгоценности.

Она открыла чемоданчик, достала простенькие, похожие на пуговицы, клипсы и, прикрепив их на уши, весело добавила:

- Я готова.

- Железно! - промычал Ланев.

На танцплощадке Надя старалась быть веселой назло раскрашенным фифам, которые презрительно кривили губы, кивая в ее сторону. Одна из них громко спросила Берга:

- Где вы подобрали эту пеструшку?

Пьяные «мушкетеры» мужественно танцевали с Надей по очереди, делая вид, что им весело. Но, оставаясь с Алексеем наедине, говорили без стеснения:

- Не то, Айк! Нет в ней породы - село. Для любви надо иметь не только душу, но и тело. [79]

В перерыве Шатров предложил пойти в ресторан.

- Я не пойду, - решительно отказалась Надя.

- Почему?

- Я не хожу по ресторанам.

- Теперь придется пойти. Ужинать надо? Надо. Не умирать же с голоду.

- Пойдемте, Наденька, - убеждал Савицкий. - Это вполне приличное место, туда даже детей водят кушать мороженое. - Он предложил ей руку и повел к выходу.

По пути в ресторан Берг, шедший с Алексеем сзади, вполголоса наставлял:

- Ты смотри, Айк, не вляпайся. Эта пеструшка тебе в жены не годится. Тебе нужно подбирать такую, чтобы после того, как выгонят из армии, могла поддержать, пока получишь высшее образование.

- Тебе не кажется, что это вроде сутенерства?

- Айк, брось хорохориться. Я же не говорю - всю жизнь сидеть на ее шее, а только пока окончишь институт, получишь специальность.

В ресторане офицеры вели себя шумно...

В общем, ночью, когда покачивающийся Алексей стоял в коридоре перед дверью в номер Нади, ей был полностью ясен образ жизни этих холостых офицеров и ее школьного товарища.

Шатров был пьян. Он порывался войти в комнату, Надя его не пускала.

- Пусти.

- Не пущу.

- Почему?

- Я хочу спать.

- Будем спать вместе.

- Не говори глупостей, иди домой.

- Пусти.

- Идем я тебя провожу.

Она довела Алексея до квартиры. Он пытался обнять ее в темноте и завести в дом.

- Как тебе не стыдно!

- Да ты не бойся, их нет дома, они еще где-нибудь мотаются!

Надя освободилась от его рук и пошла в гостиницу. Алексей, покачиваясь, брел за ней, бормотал:

- Надя, подожди. Надо поговорить...

Она пришла к себе, заперлась в номере и долго плакала. [80]

...На следующее утро Алексей столкнулся с Надей у дверей штаба.

- Ты что здесь делаешь? - спросил удивленно Шатров.

- Пришла в политотдел.

- У нас нет политотдела.

- Тогда к замполиту.

- Зачем?

- Рассказать, как живут некоторые молодые офицеры.

Шатров обозлился:

- Там без тебя давно все известно.

- Пусть прибавится и мое мнение.

- Кому оно нужно? - Алексею очень не хотелось, чтобы Надя говорила с Ячменевым. Он ей обязательно скажет о предстоящем суде. - Послушай, брось ты эту затею. Не ходи. Мне будет стыдно за тебя. У офицеров считается позорным, когда жена бежит жаловаться. Это неприлично.

- Я тебе не жена, а школьный товарищ. Я просто расскажу, каким ты был и каким стал. Ты очень опустился, и я хочу, чтобы тебе помогли.

- Да пойми: они знают все лучше тебя. Поняла?

Надя испуганно глядела на Алексея.

- Что с тобой происходит, Алеша? - тихо спросила она.

- Я не хочу служить в армии.

- Но разве для этого нужно падать так низко?

- Поговорим вечером, а сейчас уходи.

- Нет, я повидаюсь с замполитом.

- Да пойми ты наконец, это же глупо. Только в книгах положительные герои критикуют лучших друзей и ставят о них вопросы на собраниях. Если ты пойдешь, между нами все будет кончено.

- Между нами все кончилось. Я так поступаю ради твоей матери. Сколько она, бедная, страдает из-за тебя! Ты здесь пьянствуешь, а ей дрова на зиму купить не на что. Пошли ей хоть рубль на лекарство. Она от одного внимания поправится. Она скрывает от людей, что сын, лейтенант, ей не помогает.

Надя едва сдерживала слезы. Чтобы не расплакаться, она отвернулась от Алексея и решительно вошла в штаб.

Шатров поручил взвод сержанту Ниязбекову, а сам вернулся к штабу, сидел в курилке и следил за выходом. [81]

Надя вышла через час. Ее сопровождал подполковник Ячменев. Он пожал ей руку и кивнул на прощание. К вечернему поезду Надя пришла на перрон. Алексей следил за ней издали, но не подходил. Он же сказал: если пойдешь к замполиту - между нами все кончено. Она купила билет. Прибыл поезд, и Надя вошла в вагон. Были минуты, когда Алексею хотелось броситься к ней, плакать, просить и умолять, чтобы она не уезжала. Он чувствовал - рвется последняя ниточка, связывающая его с юностью, с прошлым. Понимал: это та последняя соломинка, за которую нужно ухватиться. Но не мог заставить себя. Как патефонная пластинка с испорченной дорожкой, мысль кружилась на одном: поздно, поздно. Слишком поздно! Теперь уже все пропало!

14

- Слыхали, ребята, нашего лейтенанта под суд отдают, - сказал, таинственно понизив голос, Колено.

Взвод только что отпустили после вечерней поверки. Солдаты готовили постели на ночь.

Слова Колено так и обожгли Ченцова: «За меня!» Ченцов пролежал в санчасти три дня и, оправившись от солнечного удара, вернулся в строй.

- Откуда знаешь? - спросил Ченцов.

- Офицеры в курилке между собой говорили, - все так же таинственно поведал Колено. - Лейтенант Ваганов сказал лейтенанту Антадзе: «Приходи на тренировку в субботу без опоздания». Они штангой занимаются. А лейтенант Антадзе ответил: «Мы все опоздаем, и ты, Ваганов, тоже - в субботу суд чести дело Шатрова разбирать будет».

К ним подошли другие солдаты взвода. Они сели на кровати и стали негромко обсуждать случившееся.

- Жалко лейтенанта, - сказал Ченцов. - Совсем он не виноват. В этой чертовой пустыне любой заплутать может.

- А если бы ты концы отдал?

- Если бы да кабы. Живой остался, зачем лейтенанту службу портить? - возразил Ченцов.

- А он не очень-то дорожит службой, - сказал Судаков, - радоваться будет, если уволят.

- Ты-то откуда знаешь? - недовольно спросил Колено.

Судаков считал Колено недалеким парнем, он не [82] был с ним в приятельских отношениях, даже разговаривал с ним редко - был убежден: ничего умного Колено не скажет. Вот и сейчас, отвечая на вопрос Колено, Судаков глядел на сержанта Ниязбекова. Умышленно адресовал свой ответ Ниязбекову, который очень досаждал Судакову своим служебным рвением и постоянной требовательностью.

- Лейтенант считает, что военная служба отживает. Все эти «ать-два», «становись», «равняйсь» пора сдавать в музей. Он правильно решил: надо уходить из армии. Найдет на гражданке более интересную специальность.

Это заявление Судакова не было новостью для замкомвзвода. Ниязбеков знал давно - Судаков тяготится службой. Он не служит, а отбывает воинскую повинность. Сержант убеждал, втолковывал. Но тот, считая себя более развитым и знающим, не прислушивался к словам Ниязбекова. Тогда сержант решил сломить внутреннее сопротивление солдата повышенной требовательностью. Но из этого ничего хорошего не получилось. Судаков озлобился, стал вступать в пререкания, подшучивать за глаза над сержантом. Вот и сейчас он неспроста заговорил о том, что армейские порядки пора сдавать в музей.

- Интересного в жизни много, это правильно, - согласился Ниязбеков, - но кроме интересного и приятного есть еще и необходимое. Армия и армейские порядки будут нужны еще долго - пока будут враги на земле.

Судаков знал, что Ниязбеков до призыва на военную службу был учителем. Поэтому он и говорил всегда так назидательно, будто объяснял. А Судакова эта манера выводила из себя. Он считал, что Ниязбеков говорит прописные истины, а значительность и солидность на себя напускает искусственно. Поэтому, когда заходил разговор вообще и возражения не считались пререканием, Судаков всегда отстаивал противоположную точку зрения. О чем бы ни говорил Ниязбеков, Судаков непременно был против. А сержант, верный своей учительской манере, не торопясь, пункт за пунктом разъяснял и прижимал к стене поверхностного в суждениях и непоследовательного Судакова.

- Я разве говорю, что армия не нужна? - горячился Судаков. - Я говорю, что одни люди могут служить [83] в армейских условиях, а другим это не нравится, им тесны армейские рамки, у них запросы шире.

Ах, запросы шире? - с легким сарказмом сказал Ниязбеков. - Запросы, товарищ Судаков, это в некотором отношении синоним слову «потребность». А мы пока еще не дошли до того, чтобы удовлетворять все потребности. Сейчас еще такие времена, когда нужно думать и о своих обязанностях...

- Товарищ сержант, - перебил Ниязбекова Ченцов, - товарищ сержант, бросьте вы с этой занудой спорить, надо о лейтенанте подумать.

Солдаты выжидающе смотрели на сержанта. Фактически он был командиром взвода, Лейтенант Шатров, поначалу горячо взявшийся за работу, потом как-то от нее отошел. Занятия по расписанию проводил неинтересно. После окончания занятий куда-то исчезал. Не было у него времени поговорить с солдатами, просто побыть с ними, посидеть в ленкомнате, расспросить о домашних делах или помочь во время самоподготовки. Вот лейтенанты Анастасьев и Антадзе с солдатами постоянно. А Шатров как служащий в каком-нибудь учреждении - отсидел свои часы, и шабаш. Будто не с людьми работает!

Ниязбеков давно уже во всех этих вопросах заменил лейтенанта, и поэтому взвод держался по результатам боевой подготовки на приличном уровне.

Ниязбеков после слов Ченцова задумчиво сказал:

- Помочь ему, к сожалению, мы едва ли сможем. На заседании офицерского суда чести нам не полагается присутствовать.

- А может быть, мне пойти к командиру полка? - спросил Ченцов. - Ведь все из-за меня заварилось.

- Конечно, как потерпевший, вы можете заявить, что не имеете претензий к лейтенанту. Но боюсь, дело не только в ЧП, которое с вами произошло, - все также, будто размышляя вслух, негромко говорил Ниязбеков.

- А может, все же сходить? - настаивал Ченцов.

- Сходите, - согласился сержант, - хуже от этого не будет. Как вы думаете, ребята?

- Конечно надо, - заговорили солдаты.

- Давайте всем взводом пойдем, - предложил Колено.

- Вот этого делать нельзя, - возразил сержант. - Это просто ни к чему. Да и по уставу коллективные [84] заявления высказывать не полагается. Ченцов спросил наше мнение, мы ему по-товарищески посоветовали, а дальше пусть решает сам.

- Так я пойду, - сказал Ченцов. - В штабе окна светятся. Может быть, командир еще там. А то завтра с подъема опять занятия, и времени не вырвешь сбегать.

В ярко освещенном коридоре Ченцова остановил дежурный:

- Вы к кому?

- К командиру полка.

- Зачем?

- По личному делу.

- Разрешение у своего командира спрашивали? - оглядывая невысокую, подтянутую фигуру Ченцова, спросил дежурный.

- Так точно, - ответил Ченцов, не моргнув глазом.

По уставу Ченцову, конечно, полагалось идти по служебной лестнице от младших командиров к более старшим. И каждый из них давал бы разрешение идти выше только в том случае, если бы сам не смог удовлетворить просьбу Ченцова. Но Ченцов понимал - ни командир роты, ни командир батальона ему помочь не могли. К тому же их нет в подразделении. Они дома. А суд завтра. Поэтому, отвечая дежурному «так точно», Ченцов думал, что обманывает его частично: сержант разрешил обратиться к командиру полка, ну а Шатрова об этом и спрашивать неудобно, потому что разговор о нем и пойдет.

- Ну что ж, пройдите, - сказал дежурный, - командир еще здесь.

Ченцов подошел к двери, на которой висела черная стеклянная табличка с надписью: «Командир части». Солдат постоял, собираясь с мыслями. Затем расправил гимнастерку под ремнем, подтянул живот, выпрямился и, приоткрыв дверь, воскликнул неестественным голосом:

- Разрешите войти, товарищ полковник!

Кандыбин сидел за письменным столом, разбирал бумаги. Он поднял глаза на Ченцова:

- Входите. - Затем встал из-за стола, пожал солдату руку. - Слушаю вас.

- Товарищ полковник, я насчет лейтенанта Шатрова. Не судите его, пожалуйста. У меня никакой обиды на него нет. Пустыня, сами знаете, какая она. [85] С кем беды не бывает. А я к товарищу лейтенанту Шатрову никаких претензий не имею.

Ченцов сказал все это быстро, на одном дыхании, боясь, как бы не сбиться, не оробеть. А высказав, он облегченно вздохнул и вытер со лба крупные капли пота.

Кандыбин внимательно смотрел на солдата. Лицо полковника было спокойно. Ченцов даже не подозревал, какую бурную реакцию вызвали его слова в душе Кандыбина.

Это длилось всего несколько секунд. Полковник, не склонный к сантиментам, вдруг почувствовал горячий прилив любви и уважения к солдату. Он смотрел на невысокого Ченцова, на его по-мальчишески оттопыренные уши, на мягко очерченный рот, на широковатый, как бы слегка расплющенный нос, потом негромко сказал:

- Садись, Ченцов.

- Ничего, я постою, - смущенно сказал солдат.

- Садись, поговорить хочу с тобой.

Ченцов подождал, пока сел полковник, а потом уж осторожно опустился на краешек стула.

- Расскажи мне о себе. Откуда ты, кто родители, где учился, кем работал, - попросил командир полка.

Не понимая, зачем это нужно полковнику, но улавливая его доброжелательный тон, солдат успокоился.

- Жил я в деревне Зыкино, она в Оренбургской области находится. Там и учился. Окончил десять классов. Отец на фронте погиб. Мать и сестра работают в колхозе. Я тоже до армии работал в колхозе.

- Кем?

- В полеводческой бригаде.

- А где отец воевал, на каком фронте?

- По письмам, которые сохранились, вроде бы на Прибалтийском.

- Ну а город или село, где погиб, не знаешь?

- Нет, - печально сказал Ченцов. - В последнем письме, как и во всех других, обратный адрес - полевая почта и номер. И все.

Кандыбину очень хотелось помочь солдату. Стоит, наверное, где-нибудь скромный памятник, и, может быть, на нем в длинном списке есть и фамилия Ченцова. Сын должен знать, где похоронен отец.

- Номер полевой почты не помнишь?

- Нет, не помню. [86]

- Напиши матери, пусть пришлет, а мы через архив запросим. Попытаемся установить боевой путь, которым шел твой отец. Уволишься, может быть, пройдешь или проедешь по этому маршруту. - И, чтобы как-то развеять охватившую его и солдата печаль, Кандыбин добавил: - Туристом, может, проедешь, на собственном автомобиле.

Ченцов улыбнулся.

Полковник встал, пожал ему руку.

- Ну что ж, иди, товарищ Ченцов, я передам твою просьбу офицерскому суду чести.

15

Суд чести проходил в Доме офицеров. Зал, в котором Шатров много раз смотрел кинофильмы, теперь выглядел строго и официально. Стол, накрытый красной скатертью, стоял не на сцене, где его обычно ставили для торжественных собраний, а внизу, в самом зале. Одинокий Шатров сидел в пустом пространстве между красным столом и рядами кресел.

Судьями были хорошо известные Шатрову однополчане: подтянутый и стройный командир первого батальона подполковник Тарасов, постоянно суетливый и худой, как мощи, начпрод капитан Щеглов и здоровенный, не только видом похожий на борца, но и действительно борец старший лейтенант Аронов. Да, сейчас не подойдешь к Тарасову и не заговоришь запросто о рыбалке, о которой он может говорить в любое время дня и ночи. Или к Щеглову с каким-нибудь продовольственным вопросом. Или к Аронову, который в другое время мог бы добродушно пошутить.

Сегодня они судьи.

В зале, за спиной Алексея, все ряды были заполнены. Кандыбин, Ячменев, Торопов, штабные офицеры сидели около окна. Компания Берга собралась возле глухой стены в заднем ряду. Анастасьев, Антадзе - рядом с Зайнуллиным.

Сначала судьи, как и полагалось, подробно разбирали суть дела.

Шатров хоть и волновался, но все же раздраженно думал: «Зачем повторять? Они же читали все перед заседанием. Опять формализм и напрасная трата времени! А впрочем, это естественно, мне хочется, чтобы все кончилось побыстрее, а им нужно использовать дело как воспитательное средство для других». [87]

Шатров утешал себя тем, что происходящее - неизбежная неприятная ступень к скорому освобождению. Надо только потерпеть. Замкнуться. Перенести. Слушать и пропускать все мимо ушей. Все это скоро кончится. Суд возбудит ходатайство об увольнении лейтенанта Алексея Шатрова из армии. А министр обороны, конечно, издаст приказ. Министр не откажет офицерскому суду чести.

Однако, как ни старался Шатров замкнуться и укрыться, судьи, то один, то другой, кололи его вопросами, обнажали перед всеми.

- Это ваша карта? Ею вы пользовались на учениях?

- Да.

- У вас почти нет тактической обстановки, почему?

- Не успевал наносить. В движении не было возможности.

- Ну а там, где вы оставили человека, можно было хотя бы точку поставить?

Шатров молчал.

- Можно или нет?

- Можно, - тихо сказал Шатров.

- Почему же вы не поставили? Почему вы так легко подвергли смертельной опасности человека? Вашего подчиненного, о котором вам полагается заботиться.

Шатров молчал.

Но молчать ему не позволяли. Его заставляли говорить. Из-за стола судей и из зала все время сыпались разоблачающие вопросы, и на них надо было отвечать.

Офицеры безжалостно клеймили Шатрова позором. Многие требовали изгнать его из армии. Особенно зло и горячо высказался Зайнуллин. Он боялся, как бы суд не пожалел Шатрова и не продлил бы тем самым его, зайнуллинские, муки.

Шатров очень удивился, услыхав, как после Зайнуллина слова попросил Берг.

Присутствующие притихли.

Высокий, красивый Берг подошел к трибуне. Проходя мимо Шатрова, он украдкой подмигнул ему - не принимай, мол, всерьез, это все лишь хитрость, ради твоей же пользы.

- Я хочу присоединиться к общему мнению, - веско сказал Семен. - Лейтенант Шатров совершил [88] достаточно проступков для того, чтобы уволить его из армии. Не хочет служить - и пусть уходит, зачем его держать? И командованию меньше неприятностей. В общем, надо увольнять: всем будет от этого польза.

В зале послышался сдержанный ропот. Офицеры задвигались, заскрипели стульями, они явно были недовольны выступлением Берга. Руку поднял Ячменев. Председатель дал ему слово.

Маленький, белобрысый замполит быстрым шагом вышел к трибуне, на ходу резким движением рук расправил гимнастерку, и по этому резкому движению, по быстрым шагам Ячменева Алексей понял: сейчас подполковник наговорит много неприятного.

- Ни один завод не выпустит за ворота явный брак, - сказал Ячменев и рубанул ладонью воздух. - Так почему же мы хотим выпустить Шатрова из своей среды? Он тоже брак в нашей воспитательной работе! Изгнать его из армии - значит признать себя бессильными. Что же получается? Советские люди, у которых и так забот по горло, станут за нас еще и с Шатровым возиться? Я считаю это неправильным и прошу суд не возбуждать ходатайство об увольнении лейтенанта Шатрова из армии. Нам всем надо задуматься о работе среди молодых офицеров. И взять наконец за горло стиляг в военной форме, которые позорят офицерский корпус. Я имею в виду Берга, Савицкого и Ланева. Они разлагают, отравляют нашу жизнь. Я не случайно назвал их стилягами. Да, товарищи, стиляжничество проникает в армию. И дело тут вовсе не в ширине брюк и поповских прическах. Наши стиляги носят военную форму. Правда, стремление чем-то выделиться приводит к нарушению формы одежды и в условиях армии - они вынимают пружинки из фуражек, перешивают брюки, отпускают волосы, как пещерные люди. Но это внешние проявления стиляжничества в условиях армии. Не в этом главный порок. Стиляжничество, товарищи, - это прежде всего категория идеологическая, искривление в сознании. И приводит оно к антиобщественным делам и поступкам. Все стиляги ищут полегче тропинку в жизни. Если удается не работать, они не работают, их лозунг - «пусть все работают, а я буду есть». Посмотрите на наших полковых стиляг, кто из них работает как положено? Никто! Все они отбывают служебное время! Мы долго терпели их в своей среде, [89] надеясь, что они заблуждаются, ошибаются по молодости. Но сегодня должны предупредить - не надейтесь больше на нашу доброту! И не ждите, что мы пойдем по легкому пути. Нет, мы не возложим бремя вашего перевоспитания на плечи советских тружеников. Мы сами попробуем излечить вас от хамского отношения к труду и к своим общественным обязанностям.

Выступление Ячменева офицеры одобрили аплодисментами.

После Ячменева попросил слова командир полка.

Полковник встал. Он был хмур. Дождался, пока успокоились офицеры, взволнованные выступлением замполита.

- Вчера вечером, уже после отбоя, ко мне приходил солдат, - медленно проговорил Кандыбин.

В зале стало совсем тихо.

- Тот самый рядовой Ченцов, которого лейтенант Шатров потерял на учениях. Он пришел с просьбой...

У Шатрова по телу побежал холодок. Лейтенант напряженно ждал - что мог сказать солдат? Просил о беспощадном наказании? Требовал воздать по заслугам? Шатров считал, что солдат вправе просить самой суровой кары, потому что он, лейтенант, виноват перед ним.

Кандыбин сделал паузу умышленно, чтобы пронять лейтенанта. Пусть попереживает. Это полезно, даже сейчас, когда по лицу видно - дошло наконец!

- Солдат просил меня передать суду офицерской чести, что он ни обиды, ни претензий к лейтенанту Шатрову не имеет...

По рядам прошел сдержанный гул. У Шатрова напряжение сменилось чувством благодарности к солдату и к полковнику Кандыбину, передавшему эти слова. Однако то, что командир полка сказал дальше, опять заставило Шатрова внутренне съежиться, опустить голову.

- Вы знаете, товарищи, как устает наш солдат за день. После отбоя он засыпает мгновенно. Голова не успеет коснуться подушки, он уже спит. А Ченцов не спал. Он не мог спать потому, что его командира будут судить. И как он считал... судить из-за него!

- Человек, жизнью которого вы так легкомысленно рисковали, - сказал Кандыбин, обращаясь к Шатрову, - просит суд о снисхождении к вам. Вот пример благородства! Вот вам пример проявления солдатской [90] чести! И такого человека вы едва не погубили, лейтенант Шатров!

Кандыбин повернулся к судьям и жестко закончил:

- Я считаю, товарищи судьи, просьба солдата должна склонить вас не к снисхождению, а к предельной суровости. Офицер, легкомысленно рискующий жизнью людей, не заслуживает пощады ни на войне, ни тем более в мирное время!

Когда суд удалился на совещание, Алексей вышел покурить. Он стоял в стороне один. К нему подошли «мушкетеры».

- Ну, старик, поздравляю, - негромко сказал Берг, чтобы не слышали другие, - скоро ты будешь вольный сокол, идут последние часы твоей службы.

И только сейчас Алексей осознал, что действительно служба его кончается. Ячменев хоть и выступил против увольнения, но он выступал не как замполит, а как рядовой участник суда. Суд может не посчитаться с его мнением. К тому же выступление Кандыбина свело на нет слова Ячменева. И другие выступающие офицеры тоже высказывались за безусловное изгнание Шатрова из армии. Офицерский суд чести будет руководствоваться мнением большинства. А мнение большинства ясно. К тому же приговор офицерского суда чести обжалованию не подлежит.

Значит, судьба лейтенанта Шатрова решена. И главным виновником в том, что служба сложилась так позорно, был, несомненно, Берг. С него все началось. Он постоянно твердил о необходимости уволиться. Если бы Алексей не встретился в тот проклятый вечер на вокзале с «капеллой», может быть, ничего этого и не было. Через несколько дней придется снять офицерскую форму. А что дальше? Специальности нет. Приедешь к маме и скажешь: я опять на твою шею, мамочка! Нет, в Куйбышев ехать нельзя. Что же остается? Опять поступить учиться, как советует Берг, определиться к какой-нибудь одинокой женщине, чтобы кормила, пока продлится учеба в институте? Опять этот Берг и опять подлость? Алексей с ненавистью посмотрел на улыбающееся, красивое лицо Семена и злобно сказал:

- Уйди.

Берг побледнел. Стараясь сгладить ситуацию, [91] спросил:

- Ты что, чокнулся?

- Уйди или я при всех дам тебе в морду.

Берг хмыкнул и, сохраняя достоинство, отошел не торопясь.

Суд вынес решение: объявить лейтенанту Шатрову строгий выговор. Мнение Ячменева посчитали наиболее правильным. Алексей отыскал глазами подполковника. Понял Ячменев или нет, что хотел высказать Шатров этим взглядом, неизвестно. Он посмотрел на лейтенанта прямо и строго, но Алексей заметил, что у замполита чуть дрогнули уголки губ в ободряющей улыбке. И этот едва уловимый намек был сейчас в жизни лейтенанта единственной опорой, надеждой и великой ценностью. Вокруг недоброжелательные косые взгляды. Позади все мерзко, подло и грязно. Даже «капеллы» для него больше не существует - он сказал об этом Бергу прямо в его красивую рожу. В общем, все рухнуло. Все надо начинать сначала. Причем начинать в гораздо более трудной обстановке. Когда он приехал из училища, все двери перед ним были гостеприимно распахнуты. Каждый готов был помочь, поддержать, ободрить. Теперь от него все отвернулись. И только вот эта едва заметная улыбка комиссара, скорее даже намек на улыбку, говорила о том, что жизнь продолжается, что еще есть возможность поправить дело!

Шатров не подошел к Ячменеву. Офицеры делали вид, что не замечают его.

Он шел один. Куда идти? Что делать? Опять нет квартиры. Нет друга. Нет близкого человека, с кем можно было бы отвести душу.

Единственное место, куда он мог пойти, где было ему отведено определенное место, где всегда он нужен и где постоянно есть дело, - это был полк. А в полку его взвод. Туда и отправился Алексей.

Дальше
Место для рекламы