Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Взять живым

Ромашкин предполагал, что он уже в следующую ночь пойдет с разведчиками на задание и притащит "языка". Но оказалось, прежде чем идти за "языком", надо выбрать объект и тщательно изучить его.

Лейтенант Казаков в сопровождении двух разведчиков выходил с Ромашкиным в первую траншею, на разные участки обороны полка. Вместе наблюдали за немецкими позициями в [150] бинокль, с разрешения артиллеристов пользовались их стереотрубами. Наводя перекрестие стереотрубы на огневые точки, Казаков звал к окулярам Ромашкина, спрашивал, что он видит, и сам рассказывал ему об увиденном, притом всегда получалось, что Иван Петрович обнаруживает гораздо больше существенных деталей. Слушая его спокойный, доброжелательный голос, Василий подумал однажды: "Если бы Куржаков обнаружил настолько больше меня, уж он бы покуражился!" Иногда Ромашкин недоумевал:

- Какая разница, где брать "языка"? Куда ни поползи, везде могут встретить огнем.

- Это верно, везде могут: И встретят, и огонька подсыпят так, что землю зубами грызть будешь! - соглашался Казаков. - А ты кумекай, как сработать, чтобы втихую все обошлось. Для этого что надо?

- Ползти осторожно.

- Тоже правильно, только надо еще подумать, где ползти. По открытому месту поползешь - он тебя за сто метров обнаружит.

- Зачем же по открытому?

- Ну, вот и докумекал: подходы, значит, надо искать к объекту. Удобные подходы! Мы с тобой этим и занимаемся. Объектов много, а подходы есть не ко всем:

Наконец объект был выбран - пулемет на высоте. Ромашкин сам ни за что не остановился бы на таком объекте: разве к нему подберешься? Но Казаков рассмотрел удобную ложбинку.

- По ней и пойдем, - объявил он. - Там должно быть мертвое пространство. В рост не пройдешь, а проползти можно.

Ночью Казаков, Ромашкин и те же два разведчика - сержант Коноплев и красноармеец Рогатин - ушли в нейтральную зону. Прощупывали подступы к высотке поосновательнее. Кланялись пулеметным очередям, лежали, уткнувшись в снег, под ярким светом ракет. Под конец присели за кусты покурить, повернувшись спинами к немецким траншеям, чтобы оттуда не заметили огоньков цигарок.

- При подготовке поиска близко к объекту старайся не подходить. - посоветовал тихим голосом Казаков. - Следы на снегу оставишь, немцы их обнаружат и догадаются, что к чему. Тогда, конечно, встретят. Понял?

Ромашкин кивал, соглашался, но его снедало нетерпение. Зачем столько канителиться? Можно было бы сразу идти сюда сегодня всей группой. Были бы у них ножницы для резки проволоки, подползли бы сейчас к немецким заграждениям, сделали проход и уволокли бы фрица. Такие, как Рогатин, Коноплев, [151] Казаков в одиночку любого немца скрутят. И себя он тоже со счетов не сбрасывал: ему бы только в немецкую траншею забраться:

Но Казаков не торопился. Днем отобрал еще пятерых разведчиков и повел всех не в сторону фронта, а в полковые тылы, за артиллерийские позиции. Выбрал там высотку, похожую на ту, куда предполагалось идти ночью. Без лишних формальностей поставил задачу.

- Ты, Ромашкин, командир над всеми и главный в группе захвата. В группу захвата назначаются вместе с тобой Коноплев и Рогатин. Группа обеспечения - старший сержант Лузган и с ним еще четверо: Пролеткин, Фоменко, Студилин, Цикунов. Кроме того, у нас будет два сапера. Ты, - показал Казаков пальцем на Лузгана, - заляжешь со своей группой у прохода, проделанного саперами. Если все сложится удачно, пропустишь лейтенанта с "языком" и только после этого начнешь отходить сам. Если фрицы будут мешать отходу группы захвата, должен забросать их гранатами и задержать огнем из автоматов. Если они поведут преследование большими силами, вызовешь огонь артиллерии - одна красная ракета. С артиллеристами я договорился. Не забудь ракетницу взять. Все ясно?

- Ясно.

- Тогда давайте разок проделаем практически. Группа обеспечения - вперед!

Лузгин и с ним еще четверо пошли к высотке.

- С вами пойдут и саперы, - сказал им вслед Казаков. - Теперь твоя группа, - взглянул он на Ромашкина. - Идите метрах в пятидесяти от Лузгина. Марш!..

propuschena strochka??? Петрович и сам пошел рядом.

Когда обе группы приблизились к высоте метров на сто, Казаков пояснил:

- Дальше - а может быть, и раньше - поползете по той самой лощине. Здесь ее нет, но ты же помнишь, в стереотрубу ее видел и вчера ночью к ней подползал.

- Отлично помню, - подтвердил Ромашкин.

- Когда саперы будут резать проволоку, вы лежите и наблюдаете. Лузгин, - позвал Казаков, - какой сигнал подашь, когда проход будет готов?

- Рукой махну.

- А если не увидят?

- Ну, подползу поближе и махну.

- Ползать опасно, там каждое лишнее движение могут обнаружить, и все труды к черту! Лучше не ползай. А ты, - Казаков обратился к Ромашкину, - и вся группа захвата должны наблюдать за Лузгиным внимательно. Надо обязательно увидеть, когда он махнет. [152]

- Увидим.

- Ну, хорошо. Теперь прорепетируем несколько вариантов отхода. Первый - если будут преследовать; второй - без погони; третий - с убитыми и ранеными. - Казаков пристально поглядел в глаза Ромашкину и впервые строго сказал: - Запомни, лейтенант, в разведке закон - раненых и убитых не оставлять ни в коем случае! Убитому, конечно, все равно, где лежать. Но если бросишь убитого, в другой раз живые с тобой пойдут опасливо. Каждый вправе подумать: а не был ли тот, оставленный, раненым? И не случится ли с кем-нибудь на новом задании то же самое? Так что усвой раз и навсегда нерушимый закон: сколько разведчиков ушло на задание, столько должно и вернуться. Кто живой, кто мертвый, дома разберетесь:

Тренировались долго. Ромашкин взмок, бегая и ползая по глубокому снегу. Взмокли и остальные. Василий смотрел на разведчиков и думал: "Наверное, проклинают меня. Мучаются-то они из-за моей неопытности. Самим им все до тонкостей давно известно". Но когда занятия кончились, Казаков, тоже потный - пар валил от него, чубчик прилип ко лбу, - сказал назидательно:

- Вот так, дружище, надо репетировать каждое задание. Все отрабатывай здесь. Там, - он махнул в сторону противника, - ни говорить, ни командовать нельзя. Там должно все проходить как по нотам. Понял?

- Уяснил.

- Ну и молодец. А этих двоих - Коноплева и Рогатина - мы с тобой таскали повсюду для чего? Для охраны или для компании? Нет, конечно. Они теперь все наши замыслы знают. А зачем это?

- Лучше помогут.

- Ты просто талант! - похвалил Казаков и добавил: - Мы живем на войне. И тебя, и меня в любой момент, даже при подготовке, могли ухлопать. А в разведке перерыва быть не должно. Меня убили - ты пойдешь, тебя убили - они поведут группу.

Ромашкин успел заметить, что, если даже отвечает Казакову невпопад, тот все равно говорит ему: "Правильно". И тут же сам, будто повторяя его слова, высказывает совсем иное-то, что следовало бы ответить на вопрос. "Добрый и тактичный командир, не зря его разведчики любят", - думал Василий.

- Ну что ж, братцы, пошли обедать, - распорядился Казаков.

Такие распоряжения всегда выполняются моментально. Разведчики двинулись по старому следу один за другим.

Иван Петрович склонился к Василию, тихо спросил:

- Видишь, как они идут?

- Колонной по одному. [153]

- Точно. По уставу это называется так. Но ты запомни, лейтенант, в уставе разных строев много, а разведчики ходят только так: след в след, даже по своей земле. Жизнь к этому приучила. И ты ходи обязательно след в след. На мины нарветесь - одного потеряете. Благополучно пройдете по снегу, по траве, по пашне - один след оставите, будто один человек прошел. Это тоже очень важно в тылу врага:

* * *

До выхода на задание остались считанные часы. Разведчики поели и теперь могут отдохнуть. Однако не все спешат на нары. Большинство из отобранных Казаковым в ночной поиск продолжают приготовления к нему. Каждый сейчас, наверное, волнуется, но внешне это незаметно. Все спокойны и даже веселы.

Иван Рогатин обматывает чистым бинтом автомат, чтобы не выделялось оружие на белом снегу. Здоровый, плечистый, неразговорчивый, он делает это не торопясь, солидно.

Саша Пролеткин рядом с Иваном кажется мальчиком. Движения у него быстрые, сам он юркий. Мурлыкая песенку, Саша тоже меняет бинт на автомате и, как всегда, задирает Рогатина:

- Скажи, Иван, почему у тебя такая фамилия?

Все затихают, прислушиваются, знают: Сашка что-нибудь отчудит.

Иван отвечает не сразу, продолжая аккуратно прилаживать бинт, между делом бросает:

- Какая такая?

- Ну, не совсем обычная - Рогатин. Ты что, из рогатки стрелял?

Иван качает укоризненно головой.

- Фамилию разве по мне дали? Полагаю, что мои деды ходили на медведя с рогатиной.

- А ты ходил?

- Я с ружьем ходил. Теперь можно и без рогатины.

- Значит, ты охотник?

- Вовсе и не значит. Я хлебороб. Хлеб растил, тебя кормил. А охота - для души. Она как бы отдых.

- И все же ты охотник.

- Пусть так, - соглашается Иван.

- А скажи, Рогатин, жирафа ты ел?

- Жирафы в наших краях не водятся. Они в Африке.

- А я вот ел жирафа, - спокойно заявляет Саша.

- Как же ты в Африку попал? [154]

- Зачем в Африку? Когда Киев наши войска оставляли, там зверинец разбежался. Вот мы с дружком и попробовали жирафятинки. Хотели еще бегемота попробовать, но я жирное мясо не люблю.

- Уж молчал бы, - осуждающе говорил Рогатин.

- А что?

- Под суд тебя надо за такие дела, вот что! Редких животных истреблял.

- Какой ты быстрый! - юлит Саша перед Иваном. - А ты бы не истреблял?

- Я - нет.

- Вот, значит, тебя и надо под суд! Приказ ведь был, отступая, ничего не оставлять фашистам - либо эвакуируй, либо уничтожай! А жирафа как эвакуируешь? Он ни в какой вагон не помещается. И на платформу его не заведешь: будет цеплять за семафоры. Ты у жирафа шею видал? Она, брат, поздоровее твоей!

Разведчики дружно смеялись: "Ну и Саша! Прищучил-таки Рогатина!"

На короткое время все смолкают: тема исчерпана. Но молчать в такой час не принято. Перед самым выходом на задание всегда полезно несколько отвлечься: ни к чему загодя переживать предстоящие трудности и опасности. Молчаливый Рогатин знает это не хуже других и потому сам возобновляет разговор, явно рассчитанный на всеобщее внимание:

- Да, братцы мои, разные в жизни бывают истории. Вот у меня, к примеру, такое произошло, что вы, пожалуй, и не поверите. Отслужил я срочную в тридцать восьмом году, еду домой. Все чин-чинарем - в купейном вагоне, телеграмму мамане послал: скоро, мол, буду. Вышел из поезда на полустанке Булаево, оттуда до нашей деревни рукой подать - километров сто. В Сибири сто километров не расстояние. Сначала подвез меня на тарантасе лесник, потом на двуколке ветеринарный фельдшер. Около Павлиновки он в сторону свернул, ну а мне пришло время заночевать. Иду вдоль деревни с новым чемоданчиком, сапоги скрипят, на груди "ГТО" и "Ворошиловский стрелок". Бабы на меня зырк-зырк.

- Конечно, такая кувалда прет! - хохотнул Саша Пролеткин.

- Ты погоди встревать, - одернул его Иван. - Так вот, иду я вдоль деревни, а впереди - музыка. Гуляют, значит. Подхожу к одной избе - окна в ней нараспах, каблуки стучат по полу, с крыльца сбегает кто-то и прямо ко мне: "Просим вас, товарищ боец, к нам на свадьбу". Я по скромности стал отнекиваться: нет, мол, благодарствую, ни к чему на свадьбе посторонний прохожий. А они: "Какой же вы посторонний, вы защитник Родины!" [155]

Одним словом, затащили меня в хату. Гости плотнее сдвинулись, место мне дали. Ну, выпил. Молодых я поздравил. "Горько!" - сказал. Поцеловались они. Невеста такая крепкая, не то чтобы очень красивая, но крепкая:

- Жениха ты, конечно, не приметил, у тебя после службы глаза одну невесту видели, - опять вставил Саша. Иван с укором поглядел на Пролеткина.

- Ох, и балаболка ж ты, язык болтается в тебе как в свистке горошина!.. Был и жених, видел я его, да он мне не приглянулся - какой-то прыщавый, маленький. - Иван поглядел на Сашу и решил ему отплатить: - Ну, вроде тебя, такой же маломерка.

Саша обиделся, но промолчал.

- Как водится, - продолжал Рогатин, - и я в пляс пошел. Сперва барыню отгрохал, потом под патефон городские танцы с девками выкручивал. А пока, значит, я танцевал, в свадьбе какой-то разлад получился. Точно как у писателя Чехова в рассказе: жениху чего-то недодали, он и заартачился. Невеста - в слезы. А жених смахнул на пол тарелки с закусками и прямо по этим закускам прошагал к двери. Вынул цветок, который на пиджаке у него был, кинул на пол. "Все с вами!" - говорит. И ушел. Тут даже пьяные протрезвели, а трезвые, наоборот, очумели. Все притихли. Невеста рыдает. И так мне жалко ее стало, ну, не знаю, что бы для нее сделал. "Хочешь, - говорю, - я того сморчка возьму за ноги и разорву на две штанины?" Мамаша невестина струхнула: ох да ах, вы, конечно, наш защитник, но все же так по-страшному защищать не надо, может, Петька еще одумается. А я в ответ: да пусть, мол, хоть десять раз одумается, разве он ей пара?! Такая девка, а он прыщ, и ничего больше. Мамаша урезонивает меня: "Ну, все ж таки он жених. Куды она без него? Кто ее возьмет теперь, опозоренную?" - "Да хотя бы я! - говорю. - Со всей душой и сердцем!" Невеста даже плакать перестала. А у гостей рты таки раскрылись, будто хором букву "о" поют. На меня все внимание. Я и рад! Сажусь рядом с новобрачной, спрашиваю: "Пойдешь за меня? " У нее в каждой слезинке улыбка засверкала. "Пойду, - говорит, - с радостью, если вы всерьез". Ответствую ей: я, мол, боец Красной Армии, мне трепаться не полагается. Я не как тот сморчок, мне никаких приданых не надо. Мы сами с тобой своими руками все добудем и сделаем. Гости, которые поверили, стали опять гулять, а которые не поверили, ушли от греха подальше. Только сам я чуть оконфузился: ведь три года в армии не пил, захмелел с непривычки и свалился.

- Много же в тебя было влито, если такого бугая свалило! - не удержался Пролеткин.

На этот раз Рогатин не удостоил его даже взглядом и повел рассказ свой дальше без перерыва: [156]

- Наутро просыпаюсь. Где я? Пуховики подо мною. Постель вся новая, аж хрустит. Рядом девка спит румяная, пригожая. А в башке гудит, будто грузовик буксует на подъеме. Открывает девка свои ясные синие очи, глядит на меня, как в сказке. "Ты кто?" - спрашиваю. "Как - кто? Твоя жена. Или забыл?" Вижу, у нее уже вода в глазах накапливается. Вспомнил я вчерашнюю кутерьму и принялся утешать. А она плачет и плачет. "Чего же ты, - говорю, - слезы-то льешь? Я не отказываюсь. Как вчера обещал, так все и будет". А она опять плачет "Скажи, - говорю, - напрямки, в чем дело?" - "Да я, - говорит, - не для тебя плачу, а для себя. Какая несчастная - два раза замуж вышла, а бабой все никак стать не могу".

Тут грохнул такой хохот, что даже стекло в оконце, возле которого сидел Ромашкин, зазвенело тоненько, словно при близком разрыве снаряда.

- Ну, и чем это кончилось? - спросил Василий, когда все отсмеялись.

- А ничем и не кончилось, - солидно ответил Иван. - Мы с Груней душа в душу и по сей день. Вы, конечно, считаете, что у людей всегда сперва любовь появляется, потом они женятся. А вот у нас с Груней по-своему: сперва женились, а потом любовь располыхалась: Я ведь и фашиста почему в первом своем поиске удавил? Все от этой самой любви. Подумал, как фашисты над нашими бабами измываются, и не стерпел. От таких дум мне и теперь не убить фашиста тяжелее, чем убить.

Иван окинул всех быстрым взглядом. Разведчики не смеялись Обращаясь к Ромашкину, сказал:

- Конец не конец, а вроде бы точку какую в той истории я, товарищ лейтенант, все же поставил. Вышел через неделю после свадьбы рыбки наловить: Груня ухи захотела. А на реке меня этот прыщ, сам-шестой, встречает. Кроме него самого, ребята все здоровые, убить не убьют, а покалечить могут. Уточняю обстановку: "Не бить ли меня собрались?" - "Догадливый", - сипит Петька. "А за что? Не за девку ведь спор. Груня - законная моя жена". Вижу, смутил их, замялись. "Правильно, жена, - говорит Петька, - а у кого ты увел ее?" Да тут Назар, конюх, дал Петьке под зад, он аж в кусты полетел. Поднялся и вопит: "Меня же за мое угощенье обижаете!" - "Ты сам обидел нас, Петро, - сказал Назар. - На худое дело смутил: законного мужа разве бьют? Ставь еще две литры и пригласи Ивана, а не то самому фонарей подвесим". И что бы вы думали? Выставил Петька водку. За мир, значит. Одна маманя моя в обиде осталась: до дома не дотянул, без нее по дороге женился.

- Дуже гарно все зробилось! - воскликнул Богдан Шовкопляс. - Ты, Иван, сам великий, и душа у тэбэ большая. А вот за мэнэ ни одна дивчина замуж выходить не хотела. [157]

Разведчики недоверчиво поглядели на Шовколяса: парень чернобровый, белозубый, глаза веселые. Правда, нижняя челюсть немного вперед выдается и нос чуть набок. Но это замечаешь, лишь приглядевшись, а так всем хорош - крепкий, рослый.

- Так я тильки теперь на справного чоловика похож став, - пояснил Богдан. - А був никудышний. Лежал колодой на печи, ревматизма мэни расколола ще хлопчиком, в десять рокив. По хате ковыляю, а шоб яку работу зробити или на игрище с хлопцами - ни-ни. Долежал до семнадцати рокив. В школы до седьмого классу доучился - учителя и на печи не забывали. Стал я почти жених, да кто за меня пойдет? Кому потрибна такая колода?

- Как же тебя в армию взяли? - удивился Королевич.

- Погодь, Костя, не забегай наперед: Ходили до мэнэ с уроками разни девчатки. И была среди них одна красавица, Галей ее звали. Така гарна, що очи ризало. А в самой ей очи - что твое море или там стратосфера. Звезды в них горят, як у той самой стратосферы.

Богдан разволновался, щеки у него порозовели, в глазах вроде бы тоже засверкали звезды.

- Я больной, больной, а красоту понимал. Дивлюсь на Галю, знаю - не для мэнэ вона, но ничего зробить не можу. Бона ще по вулице иде, а у мэнэ сердце аж в присядки пляшет: Женихи за Галей гужом, один краше другого: Харитон - бригадир, орденоносец, Михайло-тракторист, весь в куделях, як Пушкин, и даже учитель из школы, культурный, при галстучке, а голову потерял. И вдруг та Галю сама кидается на колени перед моей постелью, положила голову мэни на плечо, плаче и причитае: "Не можу я быть счастлива, коли ты всю жизнь маяться будешь. Зачем нас в школе учили? Или неправду умный человек сказал: не милости мы должны ждать у природы, а сами зробити себе счастливо життя! Я тэбэ выкохаю!" Як сказала она мэни такое, усе у мэнэ перевернулось. Уси тормоза, уси прокладки в суставах расслабились, кровь забегала там, куда раньше ей ходу не было! И свадьба у нас, Иван, тоже была необычная. Я не хотел свадьбы. "Погодь, - говорю, - проверь себя, Галю". А она: "Нет! Пусть будет свадьба, пусть люди бачут!" Сами понимаете, яко веселье, когда жених сиднем сидит, а невеста-раскрасавица вокруг него одна пляшет. Гости слезы тайком утирали. А моя Галю знай пляшет та песни спивае!

Богдан помолчал, вздохнул.

- После свадьбы она мэнэ в сад под яблони цветущие стала выводить. Где там выводить - выносила на руках своих. И все со смехом, с шутками. В хате - патефон, радио. Картинки из журнала "Огонек" на стенах наклеены, такие веселы, ярки картинки - цветы, море, птицы, корабли, леса. Вот так без докторов и [158] выкохала мэнэ Галя. Ходить я начал, потом бегать, плавать. На комбайнера выучился, и все село любовалось нами. Я с поля иду, а Галя дождать не может, навстречу бежит. Будто чуяла - короткое наше счастье, будто знала наперед, что разлучит нас война:

На том и оборвал Шовкопляс свой рассказ о себе и о своей Гале.

В блиндаже было тепло, от печки шел домовитый запах сохнущей одежды. Воркуя, закипал чайник, но вдали потрескивали приглушенные бревенчатым накатом пулеметные очереди.

- Кто еще, братцы, расскажет о свадьбе-женитьбе? - спросил Лузгин. - Может быть, Костя?

Королевич залился стыдливым румянцем, прикрыл ресницами голубые глаза.

- Я не женат:

- Но деваха-то есть?

Костя молчал. Казаков, выручая Королевича, попытался втянуть в разговор Голощапова:

- Может, ты, Алексей Кузьмич, о своем житье-бытье поведаешь?

Голощапов почесал в затылке и, как обухом, врезал:

- Все это муть! Первый год после женитьбы у всех сладкий. А проживете лет десять - двадцать, еще неизвестно, какие ваши Грунечки да Галечки станут.

- Язва ты, Голощапов! - остановил его старшина разведвзвода Жмаченко. - Зачем людей обижаешь? Хочешь говорить - скажи про себя, не хочешь - помолчи, а людей не трожь.

- Я и говорю про себя, а не про тебя, - Голощапов посопел и вдруг выложил, вызывающе глядя на слушателей:

- А я вот свою жену бил!.. Она тоже красавица была и, как в гости пойдем, хвостом туда-сюда. Ну, я и поддавал ей: не забывай, что муж есть!

- Про такое и слушать неприятно, - махнул рукой старшина. - Рассказал бы ты, Жук! Ты инженер, у тебя жизнь городская.

Жук был во взводе радистом. Рация, правда, взводу разведки не полагалась, но она была захвачена у немцев и застряла здесь. Анатолий Жук сразу разобрался в ней, что-то перемонтировал и с той поры стал взводным радистом.

- Ну, во-первых, я не инженер, а всего-навсего радиотехник, - поправил он Жмаченко. - А во-вторых, мои семейные дела тоже неинтересные, - помедлил, подумал и продолжал: - Сначала все шло хорошо, и любовь была, а потом рассыпалась. Перестали мы друг друга понимать, будто на разных волнах говорили: она не слышит меня, я не могу уловить ее. [159]

- Почему же так получилось? - насторожился дотошный Коноплев, комсорг взвода.

- Да все из-за Шарика, - неопределенно ответил Жук.

- Из-за какого шарика? Земного, что ли? Мировые проблемы решали?

- Нет, собачка у нас была. Шариком звали.

Ребята выжидательно улыбнулись. Начало всем показалось занятным.

- Разве может у людей, к тому же образованных, из-за какой-то собачки жизнь испортиться? - удивился Коноплев.

- Может, - твердо сказал Жук. - До войны я жил под Москвой, в городе Пушкине. Домик там собственный у отца и матери. Шарик по двору бегал - веселый такой рыжий пес, дворняжка простая. Окончил я техникум, послали работать в Караганду. Там встретил девчонку. Лизой звать. Тоже после техникума отрабатывала, зубной техник. Она москвичка, я вроде бы тоже москвич. Одним словом, поженились. Подработали деньжонок, мотоцикл с коляской купили. Живем, не тужим. А мать с отцом в каждом письме: приезжай да приезжай, мы старые, кому дом оставим? Ну, отработали мы с Лизой положенное и махнули домой. Приехали ночью. Шарик нас встретил как полагается: прыгает, ластится и все норовит руку лизнуть. Только мотоцикл ему не понравился - понюхал, чихнул и отошел в сторону. И вот однажды Лиза говорит мне: "Давай хорошую собаку заведем". - "А Шарик чем плох?" - "Уж кормить, так породистую. Я сама достану в Москве, у моих знакомых есть отличные породы". Шарик стоит тут же, языком в себя ветерок гонит - жарко ему, смотрит преданными глазами, не понимает, о чем она речь ведет. Отец и мать промолчали, не хотели портить отношения с невесткой, думали: поговорит и забудет. Но Лиза не забыла. Недели через две принесла щенка-дога. И паспорт на этого пса принесла, там до шестого колена его родословная описана, а наречен он Нероном. Шарик встретил Нерона ласково, понял, что это щенок, хотя и был тот здоровущим. Ну, думаю, все уладится: одна или две собаки, какая разница? Но вскоре Лиза ведет меня к мотоциклу: "Заводи". - "Зачем?" - "Шарика увезем, он уже там, под брезентом, в коляске". Выехали мы за город, Лиза выпустила Шарика, он скулит, жмется ко мне. Я говорю: "Его завтра же собачники поймают. Давай хоть подальше отвезем, в деревню, там собачников нет. К кому-нибудь прибьется". Лиза молча отвернулась. Смалодушничал я, бросил Шарика. И с той поры что-то надломилось в наших семейных отношениях: не тянет меня домой. Завел со мной серьезный разговор отец: "Может быть, из-за нас нелады у тебя с Лизой? Так мы свой век прожили. Хотите назад в Караганду, езжайте. Или нас, если мешаем, [160] отправляй куда-нибудь". Я отцу ничего не сказал, а про себя подумал: "Ну да, как Шарика, посажу вас с матерью в коляску, завезу подальше и брошу".

- Зачем же ты потакал своей Лизе? - возмутился Голоща-пов.

- Любил.

Голощапов зло плюнул в сторону.

Кто-то вздохнул.

- Начали за здравие, кончили за упокой.

- Хватит, орлы, мирную жизнь вспоминать, - сказал Казаков, - пора войной заниматься.

К Ромашкину подошел старшина Жмаченко, низенький толстячок с веселым, скользящим взглядом сельского доставалы. Такой может добыть все, что нужно: хоть гвозди, хоть трактор. За эти качества его и определили в разведвзвод. У заместителя командира полка по хозчасти глаз наметанный, увидал Жмаченко - и решение готово: "Пойдете в разведвзвод, подразделение это особое. Прежде чем разведчиков накормить, их надо найти - у них работа такая. Как вы это будете делать, не знаю. Только если не справитесь, наказывать не я буду: разведчики сами вам голову оторвут. Понятно?"

Пробивной Жмаченко все понимал с полуслова. С обязанностями своими он, конечно, справился. Искренне полюбил разведчиков за их опасную работу и старался добыть им, что положено и что не положено. В выборе средств не стеснялся. Если даже его уличали иногда в ловкости рук, умел изобразить святую простоту, говорил проникновенным голосом: "Я ведь для разведчиков! Это же осознать надо!"

Кладовщики и начальники всех рангов в таких случаях всегда добрели. Разведчикам часто выдавались папиросы вместо махорки, а мясные консервы заменялись колбасой, разливная водка - водкой в бутылках.

Жмаченко трудно было смутить, но сейчас он казался смущенным. Скользя взором мимо Ромашкина, виновато сказал:

- Товарищ лейтенант, такой порядок: документы ваши и, я извиняюсь, медаль сдать полагается.

Ромашкин знал это правило. Ругнул себя за то, что сам не догадался сдать все заранее.

- Чего же извиняться, если так полагается? Вот, принимайте: удостоверение личности и медаль. Тут еще письма и деньги, тоже возьмите.

- Все сохраню, товарищ лейтенант, в полном порядке, не сомневайтесь, - заверил старшина, преданно глядя на Ромашкина. [161]

Хотя и был Жмаченко пройдохой, все знали, что сердце у него доброе. Перед выходом разведчиков на задание он готов был сделать для них что угодно. Всегда казнился: "Они ж уходят к черту в зубы, а я остаюсь дома. Вот улыбаются все, шутят, а к утру, глядишь, принесут кого-то из них мертвым на плащ-палатке".

Забирая у Ромашкина документы, старшина посчитал нужным сразу внести ясность в будущие свои отношения с новым командиром:

- Я ведь сам не могу ходить на задания, потому как больной слабодушием. Я там помру еще до проволоки.

- Ладно, Жмаченко, не страдай, - остановил его Казаков. - Ты зато здесь, в тылу, хорошо берешь за горло кого надо.

Старшина, явно польщенный этим, проформы ради стал оправдываться, адресуясь опять к Ромашкину:

- Слышите, товарищ лейтенант, вот так все обо мне думают, а я ведь никого не обманул и под ответственность не подставил. Я только обхожу неправильные инструкции, и опять же не ради себя, а исключительно для геройских людей, чтобы им хорошо было.

- Ладно, борец за правое дело! - снова прервал его Казаков. - Позаботься лучше, чтобы к нашему приходу картошки наварили, чаю нагрели. Ребятам - две фляги горючего. А мне с лейтенантом Ромашкиным - пузырек засургученный.

- Все будет в полной норме и даже сверх того, товарищ лейтенант, только возвращайтесь на своих ногах:

Ромашкину хотелось показать разведчикам, что ему тоже ведомы давние боевые традиции. Достал из вещевого мешка чистую пару белья и не торопясь, с достоинством надел его взамен того, в котором был.

Ребята переглянулись. Ромашкин не понял этих взглядов, посчитал - одобрили. Однако Иван Петрович, улучив момент, когда никого поблизости не было, сказал:

- Это ты напрасно с бельем-то. На задание придется очень часто ходить. Целого бельевого магазина тебе не хватит.

В голосе Казакова не слышалось ни подначки, ни насмешки, он просто по-товарищески посоветовал.

Ромашкин смутился, не знал, как поступить, - снимать, что ли, чистое белье? Но Казаков и тут понял его, успокоил:

- Снимать не надо. Для тебя это первое задание - вроде крещения. Тебе можно такое позволить. Ребята поймут. А на будущее учти:

Пришли два сапера в белых маскировочных костюмах и с длинными ножницами, похожими на клешни раков.

Казаков поднялся. [162]

- В путь, хлопцы! Ни пуха, ни пера!

Вслед за командиром поднялись все - и те, кто уходил на задание, и кто оставался дома. На минуту воцарилась тишина. Потом группа Ромашкина отделилась от остальных и направилась к двери.

До первой траншеи двигались молча и опять след в след. Все налегке, под маскировочными костюмами только ватные брюки и телогрейки. Оружие - автомат, нож, гранаты. Ромашкин вспомнил немца, которого поймал, будучи в боевом охранении: "Как много было на нем одежек!" А вот самого Ромашкина одежда сейчас не стесняла, прямо хоть на ринг. Он чувствовал себя окрыленным. Такое ощущение перед соревнованием всегда предвещало победу. Но здесь не на ринге. Вот уже пули посвистывают над головой и, ударяясь в бугор или дерево, с гудением, как шмели, отскакивают в стороны.

В первой траншее разведчики покурили. К ним подошли бойцы из стрелковых подразделений, разглядывали каждого с уважением и любопытством.

- К фрицам в гости пойдете? - сдержанно спросил кто-то.

- К ним. Куда же еще, - небрежно ответил за всех Пролеткин.

Казаков, однако, не дал покалякать. Сказал негромко:

- Кончай курить. Давай, Ромашкин, командуй. Дальше я не пойду.

Для Ромашкина это оказалось неожиданностью. Он считал, что при выполнении первого задания Казаков все время будет рядом. На миг растерялся, но тут же подумал: "Так даже лучше!" Хоть и опытный разведчик Иван Петрович, все же Василию не терпелось испробовать свои силы.

Ромашкин бросил окурок, наступил на него, взглянул на разведчиков и приказал:

- Вперед!

Первым сам выпрыгнул на бруствер и, пригибаясь, зашагал в нейтральную зону. Две белые фигуры мгновенно появились рядом. "Ага, группа захвата - Коноплев и Рогатин, - соображал Василий. - Но почему они пытаются обогнать меня, а не идут след в след?"

- Ты куда? - тихо спросил он Рогатина.

- Негоже, товарищ лейтенант, командиру идти как дозорному, - строго сказал тот и, обернувшись к группе обеспечения, распорядился: - Ну-ка, жирафный охотник, давай в дозор с Фоменко.

Саша Пролеткин и Фоменко беспрекословно пошли вперед. Когда они стали пропадать из виду, Рогатин кивнул Ромашкину, и все двинулись дальше. [163]

При вспышках ракет стали ложиться. А с того места, где Ромашкин уже побывал однажды вместе с Казаковым, совсем не поднимались, только ползли. Снег был сухой, промерзший. Он шуршал, казалось, очень громко. Пахло холодной сыростью. Все вокруг слилось в белой мгле, похожей на густой туман. Ориентироваться на местности помогали немецкие ракеты и пулеметные очереди.

Василию стало казаться, что разведгруппа отклоняется вправо. Он приподнялся раз и другой, пытаясь разглядеть высотку с пулеметом, но ничего не увидел во мраке. Внезапно, будто по какому-то сигналу, группа замерла, влипнув в снег. Несколько белых фигур, обгоняя остальных, поплыли по сугробам вперед. "Это саперы и Лузган с ними, - понял Ромашкин, и тут же мелькнула неприятная догадка: - Кто-то командует вместо меня". Но, вспомнив тренировки, успокоился: "Все, наверное, идет само собой. Казаков же требовал, чтобы все шло как по нотам. Не проморгать бы только, когда Лузган подаст сигнал о готовности прохода".

Ромашкин опять приподнял голову, но не увидел ни Лузгана, ни проволочного заграждения. Впереди чернел кустарник. Василий двинулся туда, но кто-то ухватил его за ногу, потом подполз вплотную - это был Рогатин. Ромашкин махнул рукой в сторону кустарника. Рогатин отрицательно покачал головой. "Зачем он меня опекает? - возмутился Ромашкин. - Кустарник хорошо будет маскировать нас". И еще раз строптиво махнул рукой в том же направлении. Тогда Рогатин шепнул в ухо:

- Хрустеть будет.

Кистью руки вильнул перед глазами Ромашкина, как бы изображая плывущую рыбу. Василий понял: нужно обтекать кустарник, ползти опушкой - и двинулся по снегу, разворошенному группой обеспечения.

Вскоре он увидел почти рядом два белых силуэта. Один солдат, лежа на спине, зажимал в кулаках проволоку, другой перекусывал ее как раз между рук напарника, и тот осторожно, чтобы не звякнули, разводил концы. Резали лишь самый нижний ряд - только бы проползти.

У Василия прошел по спине холодный озноб. "Если нас обнаружат, ни одному не уйти, в упор всех побьют". Он хорошо помнил, как сам недавно проучил фашистов при сходных обстоятельствах.

Где-то рядом отчетливо щелкнула ракетница. Шурша, ракета понеслась вверх и с легким хлопком раскрылась в огромный яркий световой зонт. Разведчики ткнулись лицами в снег. Единственное не закрытое белой тканью место - лицо. [164]

Лежали не дыша. Ромашкину казалось, что даже сердце у него перестало биться.

Но вот ракета сгорела. На несколько мгновений вокруг стало черно, потом глаза привыкли, и Ромашкин увидел, как машет ему Лузгин. "Значит, проход готов".

Надо было ползти вперед, а Василий не мог преодолеть свою скованность. Наконец решился, пополз медленно, сжимая в руке гранату.

Подполз к брустверу, с огромным усилием поборов страх, заглянул вниз. Ждал - увидит там притаившихся немцев, но траншея была пуста. Сразу на душе стало легче.

Он спустился в траншею. Вслед за ним туда же соскользнули Коноплев и Рогатин. Василий с опаской двинулся вперед. Где-то там, на вершине холма, пулеметная площадка, выбранная для нападения:

Увидев телефонный кабель, прикрепленный к стене окопа металлическими скобками, показал на него Коноплеву. Тот кивнул, и Ромашкин понял: надо перерезать. Вынул финку, стал пилить кабель. И тут-то из-за поворота выплыли две белые фигуры. Немцы были в таких же, как и разведчики, маскировочных костюмах. На мгновение они остановились, но, заметив, что Ромашкин возится с кабелем, успокоились: очевидно, приняли разведчиков за своих связистов. Один из немцев что-то громко спросил.

Чужая речь и близость врагов опять сковали Ромашкина. Он стоял как деревянный, не в силах справиться с омертвевшим от неожиданной встречи телом. Лишь одна какая-то жилка осталась живой, она пульсировала где-то в голове, позволяла держать в поле зрения немцев, искать выход. Вдруг эта жилка сработала как электрический выключатель. Ромашкин вскинул автомат и выстрелил короткой очередью в ближнего немца. Тот рухнул, а второй кинулся бежать.

- Что же ты?.. Живьем же надо! - напомнил Рогатин, пытаясь проскочить в тесной траншее мимо Ромашкина и догнать убегающего.

Ромашкин не пустил, перешагнул через убитого и сам в три прыжка настиг фашиста, суматошно стукавшегося о стенки траншеи на поворотах. Схватил его за плечи. Гитлеровец завизжал тонким поросячьим визгом.

Разведчики стремились осуществить задуманное без шума. И ползли, и резали проволоку, и по траншее шли, помня лишь об одном: тише, тише, ни звука! И вдруг этот ужасный крик! Ромашкин ударил гитлеровца ножом. Визгун умолк, обмяк и повалился на дно траншеи. [165]

- Что же ты, гад, делаешь?! - простонал рядом Рогатин. - И этого убил!

Ромашкин огляделся широко раскрытыми, но плохо видящими глазами. Опомнился. "Действительно, что же я натворил? С ума сошел от страха?" И, овладевая собой, ответил:

- Сейчас еще найдем.

- Нельзя искать. Нашумели. Уходить надо.

Ромашкин не успел ответить - автоматные очереди ударили по траншее из-за поворота. Пули бились в земляную стену, неистово грызли ее, поднимая сухую, колкую пыль.

Разведчики прижались к противоположной стене. Стреляли рядом, но выстрелы почему-то были глухие. Ромашкин заглянул за поворот и все понял: там блиндаж, и гитлеровцы стреляли из него наугад, прямо через дверь.

Сняв с пояса гранату, Ромашкин метнул ее под дверь. Грохнул взрыв. Дверь сорвало. Из блиндажа послышались крики, и снова застрекотали автоматные очереди. Рогатин метнул в черный проем вторую гранату. Опять взрыв, и в блиндаже все стихло. Только дымок тянулся из дверного проема и кто-то стонал там в черноте.

"Нужно лезть туда, брать «языка», - подумал Ромашкин. Теперь, как это ни странно, он действовал не то чтобы спокойно, а более хладнокровно и рассудительно. "Как туда влезть? - прикидывал Василий. - Если кто-нибудь из немцев уцелел, непременно караулит с автоматом наготове. А топтаться нельзя: сейчас прибегут на помощь соседи".

Решение созрело мгновенно. "Брошу гранату с кольцом. Кто уцелел - ляжет, ожидая взрыва, которого не будет. Тут-то я и вбегу!"

Секунда - и граната полетела в блиндаж. Еще миг - и Ромашкин вбежал. За порогом блиндажа сразу отскочил в сторону, чтобы не быть мишенью на фоне дверного проема. В блиндаже была непроглядная темень. Пахло гарью и странной смесью пота с одеколоном. Неподалеку слышалось тяжелое дыхание немца. "Наверное, раненый. Хоть бы его взять, пока не застукали! Где же он, этот раненый!.." Ромашкин сделал шаг и споткнулся о мягкое человеческое тело - немец был неподвижен. На ощупь нашел еще несколько тел без признаков жизни. Наконец приблизился к стонавшему в глубине блиндажа.

В дверях вспыхнул свет карманного фонаря.

- Лейтенант, где ты? - тревожно спрашивал невидимый Коноплев.

- Здесь я. Порядок! - ответил Ромашкин. Раненый сидел на земле, вытянув вверх руки, будто защищая лицо от удара. Ромашкин шагнул вплотную к нему, а тот, [166] сидя, подался в угол, вжимаясь в земляные стены. Василий схватил его за шиворот, поднял и встряхнул. Немец не мог стоять, ноги у него подгибались, как резиновые.

- Ауфштеен! - приказал Ромашкин.

Гитлеровец все-таки встал на ноги, его била дрожь. Василию стало противно от того, что дрожит взрослый мужчина. Но эта дрожь врага в то же время вселяла чувство уверенности и своего превосходства. Толкнув пленного к выходу, сказал разведчикам:

- Принимайте.

Рогатин сноровисто связал пленному руки и всунул ему в рот кляп. Коноплев тем временем забирал документы из карманов убитых, прикидывая, что еще надо прихватить из блиндажа.

- Хватит, пошли, - сказал Рогатин. - Не ровен час, застанут. Вон ведь чего наворочали.

Разведчики выбрались на чистый морозный воздух Прислушались и, не уловив никаких признаков тревоги, стали спускаться вниз по траншее. У основания высотки чуть не столкнулись еще с тремя белыми призраками. С автоматами наготове они крались навстречу.

- Свои, - сказал Рогатин, узнав Лузгина.

- Вы чего здесь? - спросил Ромашкин, зная, что такие действия не предусматривались.

- Заваруха у вас началась, решили идти на помощь.

- У нас порядок, давайте быстрее за проволоку:

Все нырнули в проход, цепляясь маскхалатами за колючки, и, пригибаясь, побежали к лощинке.

Вспыхнула неподалеку ракета. Разведчики кинулись в снег, как в воду. Рогатин упал на немца в зеленой форме, чтобы прикрыть его своим белым одеянием.

Когда ракета погасла, быстро вскочили и понеслись дальше. Рогатин подталкивал немца: тому было трудно бежать со связанными руками и кляпом во рту, он спотыкался, падал, но Иван поднимал его и хрипел:

- Давай, давай, фриц, не задерживай!

Немец мычал и послушно трусил вперед, падая и поднимаясь.

Вот наконец и черная полоска своих позиций. Разведчики спрыгнули в спасительные окопы, в полном изнеможении повалились на землю.

Прибежал Казаков. Группа вернулась немного правее того места, где ждали ее. Увидев скрюченного немца, лейтенант обрадовался:

- Приволокли?! Ух, орлы! Ну, Ромашкин, с первым "языком" тебя!

А разведчики, запаленно дыша, не могли еще говорить, лишь смотрели на командира счастливыми глазами. [167]

- Зачем: мы: так: драпали? - еле выдавил из себя Саша Пролеткин. - Немцы же не гнались.

- Так вышло, - прохрипел в ответ Рогатин.

- Да чего там об этом: Главное - все вернулись и "языка" взяли, - продолжал радоваться Казаков. - Ну и молодчаги! Дышите, дышите, глотайте кислород!.. И как быстро управились - только два часа прошло!

Саша отдышался раньше других. Встал, откинул белый капюшон, сказал с восхищением:

- Ох, и фартовый лейтенант Ромашкин! Из-за него так удачно все прошло. Когда стрельба началась и гранаты забухали, я думал - каюк, не выберется группа захвата из-за проволоки! И вдруг смотрю - идут. Фрица тащат. А погони нет.

Поднялся на ноги и Рогатин, пояснил Пролеткину и другим:

- Некому было гнаться: лейтенант всех гранатами побил. А соседи, видать, не слыхали, взрывы-то были в блиндаже. Да и вообще война. Тут взрыв, там взрыв, могли принять за минометный обстрел.

Коноплев поддержал:

- Они до сих пор, наверно, не знают, что произошло.

Казаков заторопил:

- Давайте-ка, хлопцы, поднимайтесь, а то обнаружат гитлеровцы пропажу и начнут со злости сюда мины швырять, пошли домой. Подъем! Пошли, пошли!..

Шумным ликованием встретили возвращение разведгруппы старшина Жмаченко и все другие разведчики, не ходившие в этот раз на задание. Под их возгласы при свете ламп Ромашкин оглядел своих спутников и удивился, как они переменились: лица у всех осунулись, под глазами темные тени, будто не спали две ночи, маскировочные костюмы промокли, а у тех, кто лазил под проволоку, на спине и рукавах висят клочья. Коноплев, Иван Рогатин да, наверное, и сам он черны от пороховой гари.

Немец, уже развязанный и без кляпа во рту, стоял у двери, обалдело и удивленно смотрел на разведчиков. Никто не обращал на него внимания.

Жмаченко раздавал вернувшимся завернутые в носовые платки документы. Многим говорил при этом:

- Нате, покрасуйтесь. - И Ромашкину сказал также: - Покрасуйтесь.

Василий сначала не понял, почему старшина так говорит. Вспомнил: "Ему же приказано было подготовить ужин. А стол почему-то пуст".

- Надо доложить о выполнении задания и сдать пленного, - объявил Казаков. [168]

- Кому докладывать? - спросил Василий.

- Командиру полка или начальнику штаба. Идем, они ведь не спят, ждут. Им уже сообщили по телефону, что "язык" взят. Но ты обязан доложить сам.

- А может быть, ты доложишь? Ведь ты же все готовил и организовал:

- Брось трепаться, Ромашкин! При чем здесь я? Идем:

Командира и комиссара на месте не было: уехали по вызову на КП дивизии. Ромашкин привел пленного к начальнику штаба. Казаков зашел вместе с ними, но остановился позади.

- Товарищ майор, задание выполнено. - Ромашкин сбился с официального тона и радостно закончил: - Принимайте "языка"!

Вечно озабоченный чем-нибудь и потому хмуроватый начальник штаба на этот раз заулыбался:

- Поздравляю, лейтенант! Хорошо начали службу в разведке. Благодарю вас от имени командования.

- Служу Советскому Союзу! - отчеканил Ромашкин и рассмеялся, увидев, что немец тоже встал по стойке "смирно". - Смотрите, товарищ майор, как фриц тянется!

- Дисциплинированный! - серьезно заметил Колокольцев. - Ладно, выбросьте его из головы, идите отдыхать. Пленного мы допросим, будет что интересно для вас - сообщу:

За то время, пока они ходили к начальнику штаба, в блиндаже разведвзвода произошли разительные перемены. Стол уже был застлан чистыми газетами и готов для пира. На нем крупно нарезанная колбаса, сало, хлеб, лук, два ряда пустых эмалированных кружек и несколько немецких, обшитых сукном фляг. В торце стола, на хозяйском месте, где должны сидеть командиры, сверкала стеклом пол-литровая бутылка с сургучной головкой.

Ромашкин узнал, почему не подготовили ужин заранее. Есть, оказывается, примета: если накрыть стол до возвращения разведгруппы, ее может постигнуть неудача. Выпивка и закуска выставляются, когда все явятся на свою базу живыми и здоровыми.

К столу сели только ходившие на задание, остальным места не хватило. Они стояли со своими кружками рядом, похлопывая отличившихся по плечам и спинам.

Лишь сейчас Ромашкин понял, почему старшина Жмаченко говорил: "Покрасуйтесь". На гимнастерке Рогатина был орден Красного Знамени, у Коноплева - Красная Звезда, у Пролеткина - медаль "За отвагу". Василий смутился, вспомнив, как при знакомстве с разведчиками снял шинель, намереваясь их поразить."Вот так блеснул! - со стыдом думал он. - Кого хотел удивить своей медалью!" А она, новенькая, как назло, сияла ярче орденов. [169]

Жмаченко, выпив свою долю водки и заев наскоро салом, суетился вокруг стола, подкладывая разведчикам еду, и, красный, лоснящийся от пота, приговаривал:

- Ешьте, хлопцы, ешьте, а то захмелеете.

Казаков напомнил:

- После задания полагается разобрать, как действовали. Давай, Ромашкин, командирскую оценку каждому.

- Действовали все очень хорошо, - сказал Василий. - Особенно Лузган, Пролеткин и Фоменко. Они услыхали стрельбу и сразу кинулись нам на помощь. Такой вариант при подготовке не предусматривался, но Лузгин сам принял решение.

- Можно мне? - спросил Лузгин.

- Давай, - разрешил Казаков.

- Не понравилось мне, как мы отходили. Гурьбой, все вместе - и группа захвата, и группа обеспечения. Обрадовались - "язык" есть - и рванули домой без оглядки!

- Ты должен был прикрывать, - сказал Казаков, лукаво блестя хмельными глазами.

- Я тоже обрадовался. Бежал со всеми, чуть не задохнулся.

- Да уж, драпали, аж в глазах потемнело! - весело сказал Саша Пролеткин.

- Жираф, и тот не догнал бы, - к месту ввернул Рогатин, прибавляя веселья.

- На будущее надо учесть. Отход - дело важное, - советовал Казаков. - Могло быть так: в траншее у фрицев обошлось без потерь, а когда драпали, случайной очередью положило бы несколько человек.

После разбора Василий вышел из блиндажа покурить. Яркие звезды сияли в небе. Они были похожи в тот миг на вспышки выстрелов из многочисленных автоматов, и казалось, далекое потрескивание очередей прилетает оттуда, сверху, а не с передовой.

В овраге было тихо. Штаб спал, только часовые, поскрипывая снегом, топтались у блиндажей.

Вслед за Василием вышел Рогатин. Постоял рядом, смущенно покашлял, явно желая что-то сказать, но не решался.

- Что с тобой, Рогатин?

- Уж вы извиняйте, товарищ лейтенант, лез я на задании с советами, а вы и сами:

- Спасибо тебе, Иван, - сказал Ромашкин, почувствовав не только уважение, но и прилив какой-то нежности к этому доброму, смелому человеку. - Прошу тебя, помогай мне и дальше. Я хоть и лейтенант, а в разведке новичок.

- Чего там, вы сами все хорошо понимаете. Как ловко с гранатой-то придумали! Когда в блиндаж полезли, я вас чуть за [170] плечи не схватил. Думаю, сейчас рванет, куда же он? Не понял сначала хитрость. Очень ловко придумали!

Похвала эта была приятна Василию. Краем уха он слышал, что за дверью тоже говорили о нем, о его храбрости. Саша Пролеткин уже в который раз повторял:

- Фартовый у нас командир, с таким дело пойдет!

О действиях и намерениях противника, непосредственно угрожающих полку или дивизии, войсковые разведчики узнают обычно первыми. Зато все другие новости частенько доходят до них с опозданием. Случается это потому, что, выполнив задание на рассвете или ночью, они сразу ложатся спать, а просыпаются, когда уже весь полк и газеты прочитал, и радио прослушал, и по "солдатскому телефону" проинформировался.

Так было и в тот раз.

Ромашкин умылся снегом, забежал в блиндаж, растерся вафельным полотенцем. Орлы его сидели за столом в ожидании завтрака. Коноплев шуршал газетой - он каждый день просвещает ребят. Комсорга охотно слушали, дымя махрой и вставляя свои замечания.

Василий подошел к столу. В раскрытой Коноплевым газете увидал заголовок, напечатанный крупными буквами: "Таня". Вспомнилась девушка, которую встретил в Москве, когда полк после парада остановился покурить. Ее тоже звали Таней.

- Ну-ка, дай на минутку, - попросил он газету и, не садясь за стол, принялся читать сам: - "В первых числах декабря 1941 года в Петрищеве, близ города Вереи, немцы казнили восемнадцатилетнюю девушку-партизанку. Девушка назвала себя Таней: То было в дни наибольшей опасности для Москвы. Генеральное наступление немцев на нашу столицу, начавшееся 16 ноября, достигло к этому моменту своего предела: Москва отбирала добровольцев-смельчаков и посылала их через фронт для помощи партизанским отрядам. Вот тогда-то в Верейском районе и появилась Таня".

Василий прикидывал: "Все совпадает. Восемнадцатилетняя: Встретились мы седьмого ноября: Говорила, что тоже собирается на фронт, оттого и адрес свой московский не захотела сказать. Эх, Таня, Таня!"

Он отчетливо видел перед собой ее задумчивые карие глаза, румяные от мороза щеки, тонкие, строгие губы. На ней была хорошо подогнанная шинелька и аккуратненькие варежки домашней вязки. Наверное, связала мама. Василию тогда показалось, варежки очень дороги ей. [171]

В газете был описан допрос Тани:

- Кто вы? - спросил офицер.

- Не скажу.

- Это вы подожгли вчера конюшню?

- Да, я.

- Ваша цель?

- Уничтожить вас:

- Когда вы перешли линию фронта?

- В пятницу.

- Вы слишком быстро дошли.

- Что же, зевать, что ли?

Потом Таню спрашивали, кто послал ее за линию фронта и кто еще был с нею. Требовали, чтобы выдала своих друзей. Она отвечала: "Нет", "Не знаю", "Не скажу". Ее избивали четверо фашистов. Она не издала ни звука.

"Часовой, вскинув винтовку, велел Татьяне подняться и выйти из дома. Он шел позади нее, вдоль по улице, почти вплотную приставив штык к ее спине. Так, босая, в одном белье, ходила она по снегу до тех пор, пока ее мучитель сам не продрог и не решил, что пора вернуться под теплый кров: Через каждый час он выводил девушку на улицу на пятнадцать - двадцать минут".

Дважды перечитал Ромашкин, как Таня провела последние часы перед казнью: "Принесли Татьянины вещи: кофточку, брюки, чулки. Тут же был вещевой мешок, в нем сахар, спички и соль. Шапка, меховая куртка, пуховая вязаная фуфайка и валяные сапоги исчезли. Их успели поделить между собой унтер-офицеры, а варежки достались повару с офицерской кухни".

Вот и варежки! Не перчатки или рукавицы, а именно варежки. Только не сказано, какого цвета. У Тани светло-зеленые. Василий запомнил, как на прощание она помахала рукой в этой зеленой варежке.

Дальше следовало описание казни:

"Отважную девушку палачи приподняли, поставили на ящик и накинули на шею петлю. Один из офицеров стал наводить на виселицу объектив своего "кодака" - фашисты любят фотографировать казни и порки.

Палач подтянул веревку, и петля сдавила Танино горло: Она приподнялась на носки и крикнула, напрягая все силы:

- Прощайте, товарищи! Боритесь, не бойтесь!.." Ромашкину тоже будто петлей перехватило горло. Он опустил газету и только теперь заметил: в блиндаже тишина, и все смотрят на него.

Коноплев взял газету и продолжил чтение. Сначала голос его звучал тихо, потом все громче, и наконец комсорг стал чеканить слова, как с трибуны: [172]

- "Друг! Целясь в фашиста, вспомни Таню. Пусть пуля твоя полетит без промаха и отомстит за нее. Идя в атаку, вспомни Таню:"

Разведчики украдкой поглядывали на командира. Пролеткин не удержался, спросил:

- Вы знали ее, товарищ лейтенант?

- Кажется, знал.

И рассказал Василий ребятам о своей московской встрече.

- Хорошо бы, товарищ лейтенант, узнать, какая дивизия казнила Таню, - сказал Коноплев. - Может быть, встретится.

- Верно говоришь, - согласился Василий. В тот же день, обсуждая с капитаном Люленковым предстоящее задание, Ромашкин попросил:

- Помогите узнать, из какой дивизии фашисты, которые замучили партизанку Таню.

- Зачем тебе?

Ромашкин рассказал.

Люленков при нем попытался дозвониться до штаба армии.

- В разведотделе меня знают, - говорил он Ромашкину. И тут же кричал в трубку: - "Заноза", дай "Весну"!.. В разведотделе должны иметь точные сведения, - продолжал Люленков тихо и опять вдруг переходил на крик: - "Весна"? Дай, милый, "Рощу". - И снова Ромашкину: - По такому поводу самого начальника разведки армии побеспокоим: "Роща"?! Двадцать седьмого, пожалуйста: Товарищ двадцать седьмой, сегодня в газете про партизанку Таню читали?.. Да нет, комиссара я подменять не собираюсь. Нас интересует, чьих это рук дело, какой дивизии. Сто девяносто седьмая, триста тридцать второй полк, командир - подполковник Рюдерер. Есть! И фотографии казни имеются? А нельзя ли прислать нам копии? У нас один товарищ был знаком с Таней: Благодарю вас. До свидания.

Люленков положил трубку, сказал Ромашкину:

- Взят в плен унтер-офицер. У него нашли фотографии казни. Тебе пришлют копии.

- Спасибо, товарищ капитан, - поблагодарил Василий. - Только бы встала против нас эта сто девяносто седьмая!..

Василий действительно получил пакет с фотографиями, были они очень тусклыми. На одной из карточек Таня - в ватных брюках, без шапки - стояла под виселицей. На груди фанерка с надписью: "Зажигатель домов". Но как ни вглядывался Василий в ее лицо, не мог найти сходства с московской знакомой. Эта подстрижена под мальчика, а у той были длинные волосы, выбивались из-под шапки. "Могла, впрочем, остричься перед уходом в тыл, - соображал Ромашкин, - где там возиться с [173] волосами". Варежек на руках Тани не было. "Ах да, их забрал повар с офицерской кухни:"

Мучители обступили Таню плотной толпой. А она стояла перед ними с высоко поднятой головой.

"Ну, гады, только бы попался кто из вас!" - скрипнул зубами Василий.

Дальше
Место для рекламы