Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

На отдаленном посту

Я рад, что могу рассказать об отважных военных моряках.

Они служат не на атомном крейсере, не на подводном ракетоносце. Даже на трудяге-тральщике не довелось им побывать. Под их ногами не палуба — клочок суши, затерянный в океане. Но без ведома этих ребят не выйдет в море ни один наш корабль. Военный, гражданский — все равно. И опять-таки без их ведома ни один корабль не войдет в гавань. Потому что служат эти ребята на радиометрических постах Военно-Морского Флота. Я побывал на таком посту, и мой рассказ — об этом.

— Можем вас доставить на пост. Не возражаете? — сказали мне в штабе Северного флота.

Я не возражал.

Десятки раз проходил я мимо него. Черная на закате и серо-зеленая поутру каменная глыба возникала с правого борта, а через какое-то время пропадала в туманной дымке. «Пост прошли», — говорили мне. Это означало, что впереди взбаламученный ветром простор Баренцева моря, ледяное дыхание Арктики...

Во время войны здесь стояли батареи. Ни разу не решились сунуться сюда корабли противника. А между тем всего в нескольких десятках миль от острова огненные блики вспыхивали на скользких от воды скалах и тяжкий грохот прокатывался по каменистому ущелью. Это рвались в бухте Петсамовуомо фашистские транспорты.

В первые месяцы войны гитлеровцы превратили ничем не примечательный порт Линахамари в крепость. На мысу Крестовом установили шестидюймовые орудия, перегородили залив железными ячеями противолодочных сетей. Казалось, было сделано все, чтобы груженные награбленным никелем суда могли беспрепятственно следовать из Петсамо в Германию. Древним путем викингов, через Варангер-фиорд.

Но не вышло. 26 августа 1941 года подводная лодка М-172 под командованием капитан-лейтенанта Фисановича прорвалась на рейд Линахамари. Первой же торпедой был пущен на дно транспорт, на обратном пути из фиорда «малютка» торпедировала фашистскую яхту.

Вошел в историю подводного плавания дерзкий рейд «малютки», которой командовал капитан-лейтенант Николай Стариков. Под прикрытием темноты она проникла в Линахамари и торпедировала два стоявших под погрузкой транспорта. Но когда лодка стала пробираться к выходу, по обшивке заскрежетал металл. Лодка клюнула носом, потом повалилась на корму. Противолодочная сеть! Казалось, лодка обречена. Но выдержка и профессиональное мастерство командира сделали свое дело. Произошло, казалось, невероятное: лодка вырвалась из сети и пришла в базу.

И вот теперь мне предстояло ступить на его землю. Впрочем, какая земля могла удержаться на спине каменного кита?

Катер ткнулся в деревянный причал и сразу же прижался к его желтым на солнце бревнам. Погреться. Сразу же за причалом начиналось озерцо, поросшее по берегам чахлой, пожухлой травой.

— Как оно называется?

— Могильное.

Вот этого я не ожидал! Известное всем натуралистам мира озеро, где причуды природы образовали пять никогда не перемешивающихся слоев воды — от пресной до горько-соленой, — походило на пруд где-нибудь в Подмосковье...

О Могильном я был наслышан с первых дней своей службы на Севере. Глубина озера достигала двадцати метров, и оно никоим образом не сообщалось с морем. От бухты его отделял пятиметровый барьер из гальки. Во всяком случае, многочисленные исследователи никаких видимых выходов не обнаружили. Откуда же появилась в озере морская вода? И еще более удивительный слой красных бактерий? Десятки версий высказывались по этому поводу. Как, впрочем, и по другому — откуда в Могильном пресноводная... треска? Нигде в мире не водилось такой рыбы.

Озеро млело под неярким полярным солнцем и, было похоже, ни о каких своих секретах рассказывать не собиралось.

Причал находился на восточной оконечности острова, радиометрический пост — напротив.

Посты СНИС, как правило, находились в отдалении от главных сил флота, порою на таких точках, куда не то что корабль — шлюпка еле подойдет. Ребята там служили крепкие, просоленные штормами.

Сигнал надвигающейся опасности — знаменитое штормовое предупреждение — передавали они, посты СНИС. Получив этот сигнал, корабли спешили укрыться в гавани, зябко ежились опустевшие рейды. И только моряки постов СНИС оставались один на один с разъяренным океаном...

В годы войны на Эзеле и Даго, Херсонесе и Тендре снисовцы первыми встречали врага, а уходили последними...

В послевоенные годы эти традиции продолжали жить на продутых ветрами постах. Да и суть службы вроде не менялась. Но вот флот начал уходить в дальние плавания. И стало ясно, что маленьким постам не под силу поддерживать связь с кораблями, разбросанными по необъятной акватории Мирового океана. Другая служба флота взяла на себя эту нелегкую работу. Постам было поручено только наблюдение, и называться они стали радиометрическими. Потому что к всевидящим глазам сигнальщиков прибавилась радиометрия: гидроакустика и радиолокация... Ни на одном из постов СНИС прежде я так и не смог побывать. Все было недосуг. Теперь предстояло познакомиться с их преемниками.

Газик хрипло откашлялся и, натужно дыша, полез в гору. Въехали на плато. От обилия цветов зарябило в глазах. Белые островки ромашек, лиловые — иван-чая. То там, то здесь кудрявились карликовые березы. Их ветки были осыпаны светло-зелеными круглыми листьями. Казалось, медные пятаки приклеены к маленьким, изогнутым стволам.

— Летом здесь хорошо, — сказал капитан 2 ранга Трухин. Этот и другие острова были его заведованием.

— А вот и пост! — Трухин указал на одноэтажный каменный дом и несколько строений за ним.

Собственно, здесь дорога и кончалась. Дальше начинался океан. Я наклонился над обрывом. Игрушечные волны разбивались о камни, в голубом воздухе кружили бакланы...

— Поберегитесь, триста метров, — предупредил Трухин. Да я и сам видел: высоковато...

Крепкотелый капитан-лейтенант с аккуратно причесанными волосами привел меня в небольшую комнату, показал на одну из двух коек.

— Это будет ваша. Вечером прошу домой, на чашку чая. «Домой» означало следующую по коридору дверь. За нею располагалась казенная квартира командира поста Виктора Васильевича Крашенинникова. Постоянной, на материке, он не обзавелся, ибо был распределен на пост сразу после училища...

По деревянным мосткам иду к сигнальщикам. От казармы метров двести, тем не менее вдоль мостков натянут канат. Зачем?..

В рубке, вознесенной над морем и густо уставленной разноцветными прямоугольниками приемных и передающих устройств, меня встретил высокий парень с озерными глазами, матрос Сергей Федорков. На коммутаторе то и дело загорались лампочки вызова, неведомый мне «гафель сто девяносто пятый» настойчиво требовал место у причала, ежеминутно о чем-то вопрошал «каштан» — репродуктор громкоговорящей связи... Но среди всей этой разноголосицы и кажущегося беспорядка Федорков чувствовал себя вполне уверенно.

Штекеры коммутатора с металлическим звоном вонзались в нужные гнезда, пальцы своевременно нажимали клавиши радиотелефона...

И еще Федорков успевал выскочить из рубки и глянуть в бинокль. Впрочем, последнее требовалось редко. Большинство кораблей Федорков узнавал с первого взгляда. И вполне приятельски распоряжался их дальнейшей судьбой. Командовал, разумеется, не он, сигнальщик только повторял, или, как говорят на флоте, репетовал команды, но на мостиках кораблей, которые уходили надолго в океан или возвращались домой, звучал голос его, Федоркова!

Сознавал ли это вчерашний мальчишка из Северодвинска? Или вся его работа сводилась только к выполнению инструкций и наставлений? Пускай добросовестному, но только выполнению? На этот вопрос мне предстояло еще ответить, а сейчас я поинтересовался, сколько длится его вахта.

— Шесть через девять.

— Не устаете?

— Что вы! — искренне удивился наивности вопроса Сергей.

Мне вспомнился случай, рассказанный капитаном 2 ранга Трухиным.

Студеной, вьюжной февральской ночью радисты одного из постов приняли сигнал бедствия с рыбацкого сейнера. Пока вызывали спасателей, пять матросов во главе с лейтенантом Голубевым пошли навстречу рыбакам. По самому урезу воды, ежеминутно рискуя быть смытыми волнами... Они подоспели вовремя, шлюпку с рыбаками уже относило с отмели в океан.

По бетонным ступеням — вниз, в неумолчный гул умформеров и вентиляторов. Здесь так же, как и наверху, перемигивались на панелях сигнальные лампочки, но в динамиках были слышны голоса не кораблей, а моря. Татаканье винтов, всхлипы прибоя, шуршание рыбьих косяков...

Высокий парень, тоже с озерными глазами, протянул мне руку.

— Вахтенный акустик Федорков Алексей.

Бывает, оказывается, и такое: на посту служили братья-близнецы! Перед призывом оба они учились в судостроительном техникуме, собирались учиться в нем и после службы. Хотя думать об этом было вообще-то рановато: впереди еще полтора года службы. Другое дело радиометрист Виктор Малекин. Будущей весной ему увольняться в запас, собирается вернуться в Олекминск...

На боевом посту было темновато, струился зеленый свет с экрана, но и в этом зыбком мерцании можно было различить загар на худощавом лице оператора.

— Где так загорели?

— Дома, — улыбнулся в темноту Малекин. — Я поощрение получил, десять суток отпуска. Только вернулся.

Каким образом работники таежного военкомата угадали в плотнике-краснодеревщике радиометриста, судить не берусь. Факт остается фактом: Виктор Малекин ухитрялся держать в зрительной памяти рекордное число целей! Но суть была даже не в количестве пятнышек на экране, которые то вспыхивали под лучом развертки, то пропадали (только не из памяти Малекина). Главное было в их величине. Если, скажем, танкер отражался на экране локатора в виде кружка величиною с кнопку, то какого же размера было отражение от поднятой воды?! А ведь именно огромные фонтаны воды различил Виктор. И не только различил, а еще и определил, что это такое.

Столб воды подняли мины при приводнении. Три мины поставили самолеты условного противника, и все они были засечены специалистом 1-го класса Малекиным!

К радиометристам меня привел лейтенант Переверзев.

Еще год тому назад он учился в училище, в Пушкине, но сблизили нас не царскосельские парки и дворцы. Знакомясь с моряками, я счел нужным сказать, что не единожды ходил по арктическим трассам, побывал, в частности, на мысе Челюскина. И тут лейтенант очень обрадовался. Двадцать четыре года тому назад он родился в семье зимовщиков аккурат на этом самом мысу. Кто, кроме меня, мог поговорить с ним о его родных местах?

К слову сказать, для радости у лейтенанта была и другая причина, куда более основательная: неделю тому назад к нему приехала из Ленинграда жена...

От Переверзева я узнал назначение каната, протянутого вдоль мостков.

— Чтоб с дороги не сбиться. Зимой так метет — по двое суток вахта не меняется!..

Переверзев являлся заместителем командира, и круг его обязанностей был достаточно широк. Двум десяткам моряков предстояло заготовить на зиму дрова (в дело шел «топляк», щедро выбрасываемый на берег), отремонтировать помещения, завезти топливо, продукты... И еще я видел совершенно невообразимой расцветки свиней, которые шастали возле казармы. Их масть определялась зеленой краской, которой не пожалел мичман Михов для стен склада.

Дизельная расположилась в распадке. В тесном помещении дизель-генераторы гремели и грохотали на все лады. От выхлопа, сладковатого запаха смазки першило в горле. Окованные бетоном отсеки акустиков и метристов показались мне верхом комфорта.

Как известно, сердце корабля — его машинное отделение. Таким же сердцем была для радиометрического поста дизельная. Но, в отличие от корабельного, это сердце не могло остановиться ни на минуту.

Тем не менее никаких следов переутомления у моториста Саши Огибалова я не обнаружил. Был он, как и большинство его товарищей, румян, над пухлыми губами чернели усики...

Время близилось к вечеру. В столовой Исмат Эргашов, моторист-электрик и он же по совместительству кок, протянул мне в окошко миску с борщом: «Кушайте, пожалуйста». Я сел за длинный стол и заработал ложкой. Здесь столовались все вместе: офицеры, матросы, редкие гости вроде меня.

Было воскресенье, но я не услышал привычной команды: «Увольняющимся приготовиться на построение!» Некуда было увольняться...

«Зато фотографироваться будем», — сказал мне старшина поста. Плечистый, с басовитым голосом, он вполне походил на корабельного боцмана. Это был не первый остров в его долгой службе. Последние несколько лет Михов служил в главной базе, получил хорошую квартиру. И снова, по доброй воле, стал островитянином. Впрочем, он не был исключением. На еще более отдаленной точке вот уже двадцать шесть лет служил Ян Янович Дымба. Мичман уже и дочерей повыдавал замуж на материке, а все не расставался с постом. Ради одних материальных благ на такое не пойдешь...

Между тем в коридоре наметилось некоторое оживление, голоса перемежались смехом, и, к своему изумлению, я различил еще и детский плач, и вопрошающее: «Па-па!» Дверь в ленинскую комнату была отворена, и я увидел, как перед натянутой простыней хлопочет фотограф. Он все пытался успокоить младенца, орущего благим матом на руках у молодой женщины. Успокаивал и Переверзев. Было нетрудно сообразить, что молодая женщина и есть Лена, именно ее приезд так воодушевил лейтенанта.

То, что не удалось фотографу, удалось морякам. Младенец замолчал, едва на него надели бескозырку. А папу искал трехлетний Саша Крашенинников.

«Когда мы в отпуску были, он, как увидит маленького мальчика или девочку, так сразу к ним кидается. Обнимает, целует...» — сказала мне Любовь Федоровна.

Фырчал самовар, Любовь Федоровна угощала нас чаем, ее муж рассказывал о своем житье-бытье.

Капитан-лейтенант уже пятый год служил на острове, единственными товарищами его сына были моряки.

Ночью мне не спалось. Пошел на вышку. Незакатное солнце висело над штилевым морем. Было так тихо, что казалось, разносится во все концы скрип мостков под ногами...

Остров спал, уставясь глазами ромашек в колдовское мерцание полярного дня.

А залив продолжал работать. Припав к самой воде, спешил под разгрузку рудовоз, ему навстречу шел припозднившийся «пассажир». И все-таки голосов в динамике поубавилось, и сигнальщик Саша Николаев не спеша оглядывал в бинокль притихшую синеву.

Такой же безветренной ночью сигнальщик на другом острове обнаружил на воде мину. Со времен второй мировой войны покачивалась она где-то на якоре, пока течением ее не сорвало и не вынесло на фарватер. И случилось это совсем недавно.

В посту гидроакустики я опять увидел Федоркова. Казалось, он и не уходил отсюда. «Шум винтов подводной лодки... Пеленг... Дистанция...» — негромко докладывал Алексей в микрофон. Обернулся, поймал мой вопрошающий взгляд:

— Наша.

— Высоко сидим, далеко видим, — прокомментировал радиометрист Малекин.

Да, конечно же они сознавали, ребята с радиометрического, какая ответственность легла на их еще не очень-то крепкие плечи. Иначе чем было объяснить рвение к службе, эту самоотдачу, которую я наблюдал повсюду?

Но сначала надо было такое чувство ответственности привить молодым морякам. И этим занимались в меру своего опыта и служебного положения и капитан 2 ранга Трухин, и капитан-лейтенант Крашенинников, и лейтенант Переверзев...

С мичманом Киркозовым меня свела судьба на следующий день. Мы перекуривали на крыльце казармы, и я, помню, собирался расспросить, как он ухитряется добывать книги на острове. Мичман, по слухам, был страстным книголюбом. Но Киркозов заговорил о другом:

— Вот еще одно занятие с матросами проведу — и начну рассчитываться...

— С чего бы это?

— Я гидрометеорологический техникум закончил. Возвращаюсь к старой специальности...

Киркозов служил срочную на побережье, держал связь с Кильдином-Западным. Жизнь на острове показалась ему такой интересной, что он попросился сюда на сверхсрочную.

— Пять лет как один день пролетели... — И Киркозов замолчал.

Командир отделения сигнальщиков старшина 2-й статьи Богач высказался более определенно:

— Осенью увольнение, а я просто не представляю, как буду с ребятами расставаться. Только здесь поймешь, что к чему...

Я попросил рассказать, как встречали моряки Новый год.

Андрей оживился:

— Весело. Посылки — в общий котел, торт сделали. А потом пели под гитару, смотрели «Голубой огонек».

Тут же мне был выдан рецепт приготовления торта: нагреваются на плите банки со сгущенкой, содержимое намазывается на печенье — и торт готов!

— У нас после Нового года вот что произошло: попали двое парней в лазарет. Лазарет недалеко, возле пристани. Пришло время выписываться — а тут как задует пурга! И ветер номер раз, двадцать метров в секунду. Вездеходу не пробиться, и значит, им на пост не попасть. А парни знали: пока их нет, моряки вахту двенадцать через двенадцать стоят. И решили идти на пост пешком. Четыре часа шли. Когда Тужиков из сил выбился, его Сергей Калинин на себе нес.

Вот теперь я наконец понял, почему такая тяжелая на первый взгляд служба на отдаленном посту вовсе не кажется морякам тяжелой, почему находятся среди них такие, что, отслужив, остаются на островах. Они были одной семьей, матросы и командиры поста, а дружной семье мерзлота не страшна. Даже вечная.

Пора было уезжать, когда ко мне пришли комсомольские вожаки — старшина 2-й статьи Демидов и старший матрос Панченко.

— Поглядите, какое письмо мы получили!

И действительно, было чему удивляться. На конверте значилось: «Морякам-североморцам».

Вера Константиновна Хахаева писала, что ее муж во время войны служил на острове сигнальщиком, был очевидцем героического поединка сторожевого корабля «Туман» с тремя фашистскими миноносцами...

Ребята решили ответить Вере Константиновне. Им, морякам, было о чем написать в Вологду!

Дальше
Место для рекламы