Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава 4.

"Нам ничего не выгорает"

Рано утром, когда все еще спали, Зарембе приказали прибыть с группой на аэродром не в шестнадцать часов, как обговаривалось ранее, а ровно в девять. Вместе с Мариной, хотя подполковник по мобильному телефону и предупредил неизвестного Вениамина Витальевича об исключении Марины Милашевич из команды.

- Если поедешь с нами до аэродрома, захватишь ее обратно,- попросил меня Заремба, не став спорить в эфире.

- Что с Волонихиным? - Летит.

- По возвращении сразу позвони.

Не знаю как насчет сразу, но объявлюсь.

- Наверное, я ничем не смог тебе помочь...

- Со стороны виднее. Сделано максимум. Спасибо.

- Если честно, завидую.

- Не надо завидовать солдату на войне. Тем более что падаль, которая

сунула нас в чеченскую грязь, нас же ею потом и умоет. И мертвых, и живых.

Или не быть мне генералом.

Судя по его увольнению из армии, генералом теперь ему не стать никогда. И это потеря в первую очередь для армии и страны, а не для него лично. Профессионал не пропадет. Страна пропадет без профессионалов...

- Зачем тогда летишь? Брось все к чертовой матери.

Спенназовец обреченно усмехнулся и объяснил как маленькому:

- Сейчас, к сожалению, время руководителей, А они разучились принимать решения. Я, подполковник, еще заменим: если откажусь, найдут другого. И может получиться, что хуже меня.

Вот если бы начали отказываться от этой войны генералы... Или хотя бы потребовали раз- вязать им руки: воевать - так воевать! А то сегодня - вперед, а назавтра ты уже убийца. И - назад, да еще не стрелять. Мы некоторые села по пять - семь раз брали и отдавали обратно. От- да- ва- ли! И каждый раз - с новыми потерями. Не знаешь, кому это надо?

Нет, Зарембе нельзя лететь в Чечню. Это не Марина не готова к операции, а он сам. В нем болит сама война и то, как ее вела Россия. Как с ним самим обошлись там. Как профессионал- спецназовец Заремба свернет горы, а как человек - не переплывет и ручей. Что в нем возобладает? Поинтересуется ли хоть кто-либо когда-нибудь его психологическим состоянием, а не боевой выучкой?

Пока же в ожидании "рафика", высланного за труппой, каждый коротал время по-своему. Подполковник ушел колдовать над своим рюкзаком. Василий Туманов метал ножи в сосну, на свое не- счастье выросшую неподалеку от автостоянки. Всаживал капитан ножи безошибочно, с разного расстояния, но, присмотревшись, я заметил особенность - никогда с четного количества шагов. Видимо, лезвие достигает цели именно с трех, пяти, семи, девяти метров. А если судить по многочисленным зарубкам-шрамам на теле сосны, провожала она отсюда очень и очень многих. Куда? Сколько не вернулось?

Волонихин, став на руки вниз головой, отжимался от земли. Лицо его побагровело от усилия, хвостик волос, стянутых резинкой, окунался в пыль, но Марина, опершись на снайперскую винтовку, смотрела на доктора восхищенно. И тот готов был зарываться в пыль лицом, лишь бы не угас огонек в глазах девушки.

Появление в группе Волонихина для меня оставалось наибольшей психологической загадкой. Ну ладно командиры - те всегда рвутся в бой, если не трусы. Но когда врач, пусть даже в прошлом и военный, сам напрашивается на войну, и войну не за Отечество, а по сути братоубийственную, - это абсолютно непонятно, Тем более после скандального, прогремевшего на всю страну решения руководителей Первого медицинского института не принимать на учебу бывших солдат-контрактников. По их мнению, человек, который добровольно, за деньги шел убивать других, не может по своей сути стать врачом.

В чем-то начальство мединститута понять можно А вот Иван... Впрочем, какое мне дело до него? Человек, как правило, принимает только похвалу и награды. На остальное ощетинивается...

- Чем озабочен? Рядом вновь стоял Заремба. Грибы растут более шумно, чем он ходит.

- Озабочен? Жизнью. Ее раскладом. - И кому что выгорает?

- Боюсь, что нам,- я обвел взглядом группу, не отмежевывая себя,- ничего.

- Это ты брось,- не согласился подполковник.- Если еще и мы в этой жизни потеряемся, не найдем ориентиры, то кому выживать?

- Новым русским.

Это не так страшно. Среди них, насколько успел заметить за свою гражданскую жизнь, полно порядочных людей. Которые не зашмыгали носом и не загнусавили, а засучили рукава и вкальвают. А подлости хватает везде. Да мне ли тебе рассказывать? Среди вас, журналюг, сколько умничающих и поучающих, а сами палец о палец не ударили?

Надеюсь, я к таким не отношусь?

- Такие у меня бы не стояли здесь.- Подполковник помолчал, но, наверное, когда-то журналисты достали его, и он продолжил тему сам: - У вашего брата всегда преимущество первого выстрела. И выбора оружия. Не замечал, что вы расстреливаете людей из любых удобных вам положений? Потому вас и не любят.

- Ну не все же такие,- продолжал защищать я хотя бы себя. Хотя правду оставлял за Зарембой. Журналисты любят налететь, отыскать самые поганые дыры и сунуть туда свой нос. Потом сделать глубокомысленное лицо и, ни за что не отвечая, пожурить, поучить, походя похлопать по щекам кого бы то ни было. Ах, какие мы умные! Смелые! Принципиальные!

А на самом деле, собрав гонорары на чужих проблемах, оставляем человека одного. А сами летим дальше, вынюхивая сенсацию и делая на ней себе имя и состояние.

Трутни!

Сам журналист, но порой не просто стыжусь, а уже ненавижу эту продажную в большинстве своем профессию, людей, подстраивающихся под главного редактора, политическую власть, рекламных агентов, но на всех перекрестках орущих о своей независимости.

Независим спецназ. Вот они захотят - полетят, а нет - и никто их не сдвинет с места. Потому как в чеченской войне понятия долга и совести, на чем зиждется офицерство, не совпадают. Работы в ней - да, под завязку. Риска - сколько угодно. Нервов, отчаяния, неразберихи - тоже хлебай из корыта. И именно на эту часть бойни бросают Зарембу с группой. Если выйдет удача, мгновенно присосутся комментаторы, оценщики, провожающие, встречающие, сопровождающие, подписывающие: "Мы пахали"... Провал - отдуваться подполковнику одному.

- Извини. Я, наверное, перегибаю палку, но это потому, что немного дергаюсь,- откровенно признался Заремба, думая, что я умолк из-за журналистики.- Срок мал, люди не мои, задание темное...

- Ты, главное, не забудь объявиться, когда вернетесь,- повторил я просьбу.

- Успокаивай, успокаивай. Благое занятие, особенно в отношении меня,- распознал мою по- спешность подполковник.

- Кремень?

- Не жалуюсь. Иначе не быть мне...- он впервые запнулся на любимой присказке, но закончил: - ...пенсионером.

Насчет пенсионерства не знаю, а вот на военном аэродроме в Чкаловском от руководства группой его практически отстранили. Полненький, с капельками пота на глубоких залысинах Вениамин Витальевич сам стал приглашать спецназовцев по одному в комнату, на двери которой красовалась зеленая табличка "Таможня".

Ее успешно проходил каждый, потому что назад не вернулся никто. Даже вызванная вслед за Волонихиным Марина.

- Ох, влезаю я куда-то по самые уши,- оставшись последним, прищурил глаз Заремба. Словно пытался просмотреть через дверь, как оценивают его команду и какова роль его самого в закручивающемся действе.

- Пожалуйста,- в тот же момент пригласили на "таможню" и его. Подполковник протянул мне руку, но расстаться нам не дали.

- Извините, а это кто? - озабоченно спросил спортивного вида парень, работавший дверной ручкой.

- Мой товарищ,- даже не стараясь казаться дружелюбным, ответил Заремба. Обратил свой взор снова на меня.- Давай, до встречи. И будь поосторожнее, мало ли что,- последнюю фразу он произнес шепотом, показав глазами себе за спину.

Никогда не относил себя к паникерам, но тут сердце почему-то екнуло в нехорошем предчувствии. А ведь в самом деле: я невольно соприкоснулся с тайной, о которой скорее всего не должен был знать. О том, как нынче убирают свидетелей, пусть даже и случайных, газеты пишут через день. Сам пишу. И уже порой нет разницы, мафия этим занимается или власть...

- Возвращайтесь,- отметая свои, еще только предполагаемые проблемы, ответил спецназовцу.

За ним захлопнулась дверь. Какая к черту " таможня". Здесь должна висеть табличка "Война".

...Частник, согласившийся подбросить до метро, в прошлой, доразвальной жизни наверняка имел отношение к органам, потому что сразу от- метил мою нервозность. Присмотрелся и неожиданно кивнул на зеркальце заднего вида: - Что, догоняет кто-то?

Мне зеркала показалось мало, я обернулся.

Несколько машин, вылупившись блестящими на солнце глазами-фарами, угрюмо плелись за нами. Какая из них могла принадлежать "наружке", определить оказалось не под силу, и сосед подсказал:

- Посмотри во второй "строчке" бежевую "вольво" За "прокладочкой" из микроавтобуса. Машина как машина.

- Проверимся,- вошел в непонятный мне раж частник. Впрочем, почему непонятный? Если он в самом деле служил в контрразведке, то в нем сейчас проснется азарт профессионала.

И тогда - держись. Держался за скобу над дверцей, потому что помчались с такой скоростью и такими перестроениями, что сомневаться, кем был водитель, больше не приходилось. После развала Союза у нас, к

сожалению, полстраны оказалось в "бывших". И в первую очередь из тех, кто служил Отечеству, а не заготавливал себе соломку для подстилки. Проснется ли когда-нибудь совесть у нынешних демократов, чтобы хоть на миг забыть о собственном кармане и подумать о России? Откуда свалилась на нас эта свора, где ее взрастили и кто воспитывал? Почему оказались у власти и при деньгах? Как долго планируют жировать? Что станут потом мямлить в свое оправдание? Да и станут ли? Что им мнение других...

- "Наружку" сбросишь в метро,- продолжал получать я инструктаж от парня, неизвестно почему сразу принявшего мою сторону. А вдруг я враг? Или в сегодняшней России тот, кто борется с властью - изначально друг простого народа? - Сделаешь два-три выхода из вагона перед закрытием дверей, пару пересадок - и останешься чист, как кошелек пенсионера. Будь.

Я продолжал не верить в слежку за собой. В честь чего она? Заремба выполняет хоть и деликатное, но правительственное задание, я - военный журналист, а не шалава из бульварной газетенки, способная растявкать любое слово по белу свету. Зачем "наружка"? Если у кого-то возникли ко мне вопросы - задавайте откровенно, мне скрывать нечего.

Убеждал себя так, а сам ввинчивался в толпу у турникетов. Бежал по эскалатору, несколько раз принимая вправо и пропуская текущий следом поток вперед. Потом понял, что внизу меня ждать еще удобнее и прекратил попытки пере- хитрить собственную тень. А вдруг меня захотят убрать?

Чушь. Мелькнувшая мысль показалась настолько нелепой, что усмехнулся сам. Но сам и почувствовал, что улыбочка-то вышла настороженной. А тут еще на глаза попалась неестественная парочка в переходе: парень в инвалидной коляске без ног просит милостыню, а рядом старушка продает пензу, которой оттирают мозоли на пятках. И это не парадоксы московского метро. Это сегодняшняя жизнь России. Где молодым парням отрывает ноги в непонятных разборках, а матерей заставляют торговать, чтобы выжить. Это Россия, где законы и нравственность - разные вещи. Где власть и народ - совсем не одно и то же. Где не в чести честь и единство слова и дела...

Нет, в такой России могут убить свои. Могут. Поэтому, не забывая советы водителя, несколько раз выскакивал из вагонов через закрывающуюся дверь. Пропускал электрички, переходил на противоположные пути, словно проехал свою станцию. И старался увидеть тех, кто станет дергаться вслед за мной.

Но или я был дилетант в шпионских штучках, или никакой слежки не велось: ничего не увидел.

С тем и приехал домой. Зато дома младшая дочь наябедничала на старшую:

- А Таня днем не хотела идти со мной играть.- Таня... В эти дни очень часто вспоминал ту, в честь кого это имя появилось в нашей семье.

- А что ты ищешь? - не отступала младшая, когда полез в самые дальние шкафы за самыми дальними блокнотами. Телефон "коммуналки" сохранился. Пока жена не пришла с работы, торопливо набрал код и номер.

Алло, кого вам надоть? - послышался старческий голос.

- Баба Степанида?

Щас мущинский голос позову, а то ничего не слышу. Петь, подойди, возьми трубку.

Быстрее Петра пришла моя жена. Она завозилась с замком, и я торопливо спросил:

Дядь Петя, Таня дома?

А кто говорит?

- Квартирант ваш стародавний. Она дома?

- Сейчас нету. Как мужа убили, так уехала домой. Но скоро обещалась вернуться. Хочешь увидеть, бери бутылку и приезжай. Но только вот кто ты, не припомню.

Кто я такой? Трус и бездарь.

- Ну что, лентяи,- добавила с порога эпитетов и жена.- За хлебом-то хоть сходили?

- Ты приедешь? Ждать? - не желал расставаться с надеждой на халявную выпивку дядя Петя.

Вряд ли. Жизнь всегда приземленнее мечтаний - это уже понято и пройдено. Хотя кто нас постепенно отучает от поэзии? Только потому, что в ней, несмотря на легкость, все намного строже - ритм, рифма...

Какая рифма к слову Таня? Любовь? Медленно положил трубку на пузатый серый телефон. Надо идти за хлебом...

Дальше
Место для рекламы