Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава шестая

I.

Похоже - не мог найти сапог по ноге и потому бегал босиком. Ступни у лисолицего были огромные, как лыжи, а тело, как у овцы - маленькое и слабое.

Бегал лисолицый торопливо и кричал, глядя себе под ноги, словно сгоняя цыплят:

- Шавялись. Шавялись. Ждут...

И, для чего-то зажмурившись, спрашивал проходившие отряды:

- Сколько народу?

Открывая глаза, залихватски выкрикивал стоявшему на холме Вершинину:

- Гришатински, Никита Егорыч!

У подола горы редел лес, и на россыпях цвел голый камень. За камнем, на восток, на полверсты - реденький кустарник, за кустарником - желтая насыпь железной дороги, похожая на одну бесконечную могилу без крестов.

- Мутьевка, Никита Егорыч! - кричал лисолицый.

Темный, в желтеющих, измятых травах, стоял Вершинин. Было у него лохмоволосое, звериное лицо, иссушенный долгими переходами взгляд и изнуренные руки. Привыкшему к машинам Пентефлию Знобову было спокойно и весело стоять близ него. Знобов сказал:

- Народу идет много.

И протянул вперед руку, словно хватаясь за рычаг исправной и готовой к ходу машины.

- Анисимовски! Сосновски!

Васька Окорок, рыжеголовый на золото-шерстном коротконогом иноходце подскакал к холму и, щекоча сапогами шею у лошади, заорал:

- Иду-ут! Тыщ, поди, пять будет!

- Боле, - отозвался уверенно лисолицый с россыпи. - Кабы я грамотной, я бы тебе усю риестру разложил. Мильен!

Он яростно закричал проходившим:

- А ты каких волостей?..

У низкорослых монгольских лошадок и людей были приторочены длинные крестьянские мешки с сухарями. В гривах лошадей и людей торчали спелые осенние травы, и голоса были протяжные, но жесткие, как у перелетных осенних птиц.

- Открывать, что-ля? - закричал лисолиций. - Жду-ут...

И хотя знали все - в городе восстание, на помощь белым идет бронепоезд N 1469. Если не задержать, восстание подавят японцы. Все же нужно было собраться, и чтоб один сказал и все подтвердили:

- Итти...

- Японец больше воевать не хочет, - добавил Вершинин, слезая с ходка.

Син-Бин-У влез на ходок и долго, будто выпуская изо рта цветную и непонятно шебурчащую бумажную ленту, говорил: почему нужно сегодня задержать бронепоезд.

Между выкрашенных под золото и красную медь осенних деревьев натянулось грязное, пахнущее землей, полотно из мужицких тел. Полотно гудело. И было непонятно - не то сердито, не то радостно гудит оно от слов человечков, говорящих с телеги.

- Голосовать, что ли? - спросил толстый секретарь штаба.

Вершинин ответил:

- Обожди. Не орали еще.

Зеленобородый старик с выцветшими, распаренными глазами, расправляя рубаху на животе, словно к его животу хотели прикладываться, шипел исступленно Вершинину:

- А ты от Бога куда идешь, а?

- Окстись ты, дед!

- Бога ведь рушишь. Я знаю! Никола угодник являлся - больше, грит, рыбы в море не будет. Не даст. А ты пошто народ бунтуешь?.. Мне избу надо ладить, а ты у меня всех работников забрал.

- Сожгет японец избу-то!

- Японца я знаю, - торопливо, обливая слюной бороду, бормотал старик, - японец хочет, чтоб в его веру перешли. Ну, а народ-то - пень: не понимат. А нам от греха дальше, взять да согласиться, чорт с ним - втишь-то можно... свому Богу... Никола-то свому не простит, а японца завсегда надуть можна...

Старик тряс головой, будто пробивая какую-то темную стену, и слова, которые он говорил, видно было, тяжело рождены им, а Вершинину они были не нужны.

А он, выливая через слабые губы, как через проржавленное ведро влагу, опять начал бормотать свое.

- Уйди! - сказал грубо Вершинин. - Чего лезешь в ноздрю с богами своими? Подумаешь... Абы жизнь была - богов выдумают...

- Ты не хулись, ирод, не хулись!..

Окорок сказал со злобою:

- Дай ему, Егорыч, стерве, в зубы! Провокатеры тиковые!

Вскочив на ходок, Окорок закричал, разглаживая слова:

- Ну, так вы как, товарищи?.. галисовать, что ли?..

- Голосуй! - отвечал кто-то робко из толпы.

Мужики загудели:

- Валяй!..

- Чаво мыслить-то!..

- Жарь, Васька!

Когда проголосовали уже, решив итти на броневик, влево, далеко над лесом послышался неровный гул, похожий на срыв в падь скалы. Мохнатым, громадным веником выбросило в небо дым.

Толстый секретарь снял шапку и по протокольному сказал мужикам:

- Это штаб постановил - через Мукленку мост наши взорвали. Поезд, значит, все равно не выскочит к городу. Наши-то сгибли, поди, - пятеро...

Мужики сняли шапки, перекрестились за упокой. Пошли через лес к железнодорожной насыпи, окапываться.

Вершинин прошел по кустарнику к насыпи, поднялся кверху и, крепко поставив, будто пришив ноги между шпал на землю, долго глядел в даль блестящих стальных полос, на запад.

- Чего ты? - спросил Знобов.

Вершинин отвернулся и, спускаясь с насыпи, сказал:

- Будут же после нас люди хорошо жить?

- Ну?

- Вот и все.

Знобов развел пальцами усы и сказал с удовольствием:

- Это - их дело.

II.

Бритый, коротконогий человек лег грудью на стол, - похоже, что ноги его не держат, - и хрипло говорил:

- Нельзя так, товарищ Пеклеванов: ваш ревком совершенно не считается с мнением Совета Союзов. Выступление преждевременно.

Один из сидевших в углу на стуле рабочий сказал желчно:

- Японцы объявили о сохранении ими нейтралитета. Не будем же мы ждать, когда они на острова уберутся. Власть должна быть в наших руках, тогда они скорее уйдут.

Коротконогий человек доказывал:

- Совет Союзов, товарищи, зла не желает, можно бы обождать...

- Когда японцы выдвинут еще кого-нибудь.

- Пойдут опять усмирять мужиков?

- Ждали достаточно!

Собрание волновалось. Пеклеванов, отхлебывая чай, успокаивал:

- А вы тише, товарищи.

Коротконогий представитель Совета Союзов протестовал:

- Вы не считаетесь с моментом. Правда, крестьяне настроены фанатично, но... Вы уже послали агитаторов по уезду, крестьяне идут на город, японцы нейтралитетствуют... Правда!.. Вершинин пусть даже бронепоезд задержит, и все же восстания у вас не будет.

- Покажите ему!

- Это - демагогия!..

- Прошу слова!..

- Товарищи!

Пеклеванов поднялся, вытащил из портфеля бумажду и, краснея, прочитал:

- Разрешите огласить следующее: "По постановлению Совета Народных Комиссаров Сибири - восстание назначено на 12 часов дня 16-го сентября 1919 года. Начальный пункт восстания - казармы Артиллерийского дивизиона... По сигналу... Совет Народных..."

Уходя, коротконогий человек сказал Пеклеванову:

- За нами следят! Вы осторожнее... И матроса напрасно в уезд командировали.

- А что?

- Взболтанный человек: бог знает чего может наговорить! Надо людей сейчас осмотрительно выбирать.

- Мужиков он знает хорошо, - сказал Пеклеванов.

- Мужиков никто не знает. Человек он воздушный, а воздушность на них, правда, действует здорово. Все же... На митинг поедете?

- Куда?

- Судостроительный завод. Рабочие хотят вас видеть.

Пеклеванов покраснел.

Коротконогий подошел к нему вплотную и тихо в лицо сказал:

- Мне вас жалко. А без вас они выступать не хотят. Не верят они словам, в человека уверить хотят. Следят... контр-разведка... Расстреляют при поимке - а видеть хотят. Дескать, с нами ли? Напрасно затеваете.

Пеклеванов вытер потный, веснущатый лоб, сунул маленькие руки в карманы короткополого пиджака и прошелся по комнате. Коротконогий следил за ним из-под выпуклых очков.

- Сентиментальность, - сказал Пеклеванов, - ничего не будет!

Коротконогий вздохнул:

- Как хотите. Значит заехать за вами?

- Когда?

Пеклеванов покраснел сильнее и подумал:

"А он за себя трусит".

И от этой мысли совсем растерялся, даже руки задрожали.

- А хотя мне все равно. Когда хотите!

Вечером коротконогий подъехал к палисаднику и ждал... Через кустарник видна была его соломенная шляпа и усы, желтоватые, подстриженные, похожие на зубную щеточку. Фыркала лошадь.

Жена Пеклеванова плакала. У ней были острые зубы и очень румяное лицо. Слезы на нем были не нужны, неприятно их было видеть на розовых щеках и мягком подбородке.

- Измотал ты меня. Каждый день жду - арестуют... Бог знает потом... Хоть бы одно!.. Не ходи!..

Она бегала по комнате, потом подскочила к двери и ухватилась за ручку, просила:

- Не пущу... Кто мне потом тебя возвратит, когда расстреляют? Партия? Ревком? Наплевать мне на их всех, идиотов!

- Маня! Ждет же Семенов.

- Мерзавец он, и больше никто. Не пущу, тебе говорят, не хочу! Ну-у?..

Пеклеванов оглянулся, подошел к двери. Жена изогнулась туловищем, как тесина под ветром; на согнутой руке, под мокрой кожей, натянулись сухожилия.

Пеклеванов смущенно отошел к окну.

- Не понимаю я вас!..

- Не любишь ты никого... Ни меня, ни себя, Васенька?.. Не ходи!..

Коротконогий хрипло проговорил с пролетки:

- Василий Максимыч, скоро? А то стемнеет, магазины запрут.

Пеклеванов тихо сказал:

- Позор, Маня. Что мне, как Подколесину, в окошко выпрыгнуть? Не могу же я отказаться - струсил, скажут.

- На смерть ведь. Не пущу.

Пеклеванов пригладил низенькие, жидкие волосенки.

- Придется...

Пошарив в карманах короткополого пиджака и криво улыбаясь, стал залезать на подоконник.

- Ерунда какая... Нельзя же так...

Жена закрыла лицо руками и громко, будто нарочно плача, выбежала из комнаты.

- Поехали? - спросил коротконогий. Вздохнул.

Пеклеванов подумал, что он слушал плач в домишке. Неловко сунулся в карман, но портсигара не оказалось. Возвращаться же было стыдно.

- Папирос у вас нету? - спросил он.

III.

Никита Вершинин верхом на брюхастой, мохнатошерстой, как меделянская собака, лошади, объезжал кустарники у железнодорожной насыпи.

Мужики лежали в кустах, курили, приготовлялись ждать долго и спорно. Пестрые пятна рубах - десятками, сотнями росли с обеих сторон насыпи, между разъездами - почти на десять верст.

Лошадь - ленивая, вместо седла - мешок. Ноги Вершинина болтались и через плохо обернутю портянку сапог больно тер пятку.

- Баб чтоб не было, - говорил он.

Начальники отрядов вытягивались по-солдатски и бойко, точно успокаивая себя военной выправкой, спрашивали:

- Из городу, Никита Егорыч, ничего не слышно?

- Восстание там.

- А успехи-то как? Ваенны?

Вершинин бил каблуком лошадь в живот и, чувствуя в теле сонную усталость, отъезжал.

- Успехи, парень, хорошие. Главно, - нам не подгадить!

Мужики, как на покосе, выстроились вдоль насыпи. Ждали.

Непонятно - незнакомо пустела насыпь. Последние дни, один за другим уходили на восток эшелоны с беженцами, солдатами - японскими, американскими и русскими.

Где-то перервалась нить и людей отбросило в другую сторону. Говорили, что беженцев грабят приехавшие из сопок мужики, и было завидно. Бронепоезд N 14.69 носился один между станциями и не давал солдатам бросить все и бежать.

Партизанский штаб заседал в будке стрелочника. Стрелочник тоскливо стоял у трубки телефона и спрашивал станцию:

- Бронепоезд скоро?

Около него сидел со спокойным лицом партизан с револьвером, глядя в рот стрелочнику.

Васька Окорок подсмеивался над стрелочником:

- Мы тебя кашеваром сделаем. Ты не трусь!

И, указывая на телефон, сказал:

- С луной, бают, в Питере-то большевики учены переговаривают?

- Ничо не поделашь, коли правда.

Мужики вздохнули, поглядели на насыпь.

- Правда-то, она и на звезды влезет.

Штаб ждал бронепоезда. Направили к мосту пятьсот мужиков, к насыпи на длинных российских телегах привезли бревна, чтоб бронепоезд не ушел обратно. У шпал валялись лома - разобрать рельсы.

Знобов сказал недовольно:

- Все правда, да, правда! А к чему и сами не знам. Тебе с луною-то, Васька, для чего говорить?

- А все-таки, чудно! Может захочем на луне-то мужика не строить.

Мужики захохотали.

- Ботало.

- Окурок!

- Надо, чтоб народу лишнего не расходовать, а он тут про луну. Как бронепоезд возьмем, дьявол?

- Возьмем!

- Это тебе не белка, с сосны снять!

В это время приехал Вершинин. Вошел, тяжело дыша, грузно положил фуражку на стол и сказал Знобову.

- Скоро ль?

Стрелочник сказал у телефона:

- Не отвечают.

Мужики сидели молча. Один начал рассказывать про охоту. Знобов вспомнил про председателя ревкома в городе.

- Этот, белобрысый-то? - спросил мужик, рассказывавший про охоту, и тут же начал врать про Пеклеванова, что у него лицо белее крупчатки и что бабы за ним, как лягушки за болотом, и что американский министр предлагал семьсот мильярдов за то, чтоб Пеклеванов перешел в американскую веру, а Пеклеванов гордо ответил: "Мы вас в свою - даром не возьмем".

- Вот стерва, - восторгались мужики.

Знобову было почему-то приятно слушать это вранье и хотелось рассказать самому. Вершинин снял сапоги и начал переобуваться. Стрелочник вдруг робко спросил:

- Во сколько? Пять двадцать?

Обернувшись к мужикам, сказал:

- Идет!

И точно, поезд был уже у будки, - все выбежали и, вскинув ружья, залезли на телеги и поехали на восток к взорванному мосту.

- Успем! - говорил Окорок.

Вперед послали нарочного.

Глядели на рельсы, тускло блестевшие среди деревьев.

- Разобрать бы и только.

С соседней телеги отвечали:

- Нельзя. А кто собирать будет.

- Мы, брат, прямо на поезде!

- В город вкатим!

- А тут собирай.

Окорок крикнул:

- Братцы, а ведь у них люди-то есть!

- Где?

- У Незеласовых-то? Которые рельсы ремонтируют - есть-то люди?

- Дурной, Васьша, а как мы их перебьем? Всех?

И, разохотившись на работу, согласились:

- Все можна... Перебьем!..

- Нет, шпалы некому собирать.

Все время оглядывались назад - не идет ли бронепоезд. Прятались в лес, потому - люди теперь по линии необычны, - поезд несется и стреляет в них.

Стучали боязливо сердца, били по лошадям, гнали, точно у моста их ждало прикрытие.

Верстах в двух от домика стрелочника, на насыпи увидали верхового человека.

- Свой! - закричал Знобов.

Васька взял на прицел.

- Снять ево?

- Какой чорт свой, кабы свой - не цеплялся б!

Син-Бин-У, сидевший рядом с Васькой, удержал:

- Пасытой, Васика-а!..

- Обождь! - закричал Знобов.

Человек на лошади подогнал ближе. Это был мужик с перевязанной щекой, приведший американца.

- Никита Егорыч здеся?

- Ну?

Мужик, радуясь, закричал:

- Пришли мы туда, а там - казаки. Около мосту-то! Постреляли мы, да и обратно.

- Откуда?

Вершинин подъехал к мужику и, оглядывая его, спросил:

- Всех убили?

- Усех, Никита Егорыч. Пятеро - царство небесное!..

- А казаки откуда?

Мужик хлопнул лошадь по гриве.

- Да ведь мост-от, Никита Егорыч, не подняли.

Мужики заорали:

- Чего там?..

- Правокатер!

- Дай ему в харю!

Мужиченко торопливо закрестился.

- Вот те крест - не подняли. У камня, саженях в триста, сами себя взорвали. Должно, динамит пробовать удумали. Только штанину одну с мясом нашли, а все остальное... Пропали...

Мужики молчали. Поехали вперед. Но вдруг остановились. Васька с перекосившимся лицом закричал:

- Братцы, а ведь уйдет броневик-то! В город! Братцы!..

Из лесу ввалилась посланная вперед толпа мужиков.

Один из них сказал:

- Там бревна, Никита Егорыч, у моста навалены, на насыпь-то. Отстреливаются от казаков. Ну, их немного.

- Туда к мосту итти? - спросил Знобов.

Здесь все разом почему-то оглянулись. Над лесом тонко стлался дымок.

- Идет! - сказал Окорок.

Знобов повторил, ударяя яростно лошадь кнутом:

- Идет...

Мужики повторили:

- Идет!..

- Товарищи! - звенел Окорок, - остановит надо!..

Сорвались с телеги. Схватив винтовки, кинулись на насыпь. Лошади ушли в травы и, помахивая уздечками, щипали.

Мужики добежали до насыпи. Легли на шпалы. Вставили обоймы. Приготовились.

Тихо стонали рельсы - шел бронепоезд.

Знобов тихо сказал:

- Перережет - и все. Стрелять не будет даже зря!

И вдруг, почувствовав это, тихо сползли все в кустарники, опять обнажив насыпь.

Дым густел, его рвал ветер, но он упорно полз над лесом.

- Идет!.. идет!.. - с криком бежали к Вершинину мужики.

Вершинин и весь штаб, мокрые, стыдливо лежали в кустарниках. Васька Окорок злобно бил кулаком по земле. Китаец сидел на корточках и срывал траву.

Знобов торопливо, испуганно сказал:

- Кабы мертвой!

- Для чего?

- А вишь по закону - как мертвого перережут, поезд-то останавливатся. Чтоб протокол составить... свидетельство и все там!..

- Ну?

- Вот кабы трупу. Положил бы ево. Перережут и остановятся, а тут машиниста, когда он выйдет - пристрелить. Можно взять...

Дым густел. Раздался гудок.

Вершинин вскочил и закричал:

- Кто хочет, товарищи... на рельсы чтоб и перережет!.. Все равно подыхать-то. Ну?.. А мы тут машиниста с поезда снимем! А только вернее, что остановится, не дойдет до человека.

Мужики подняли тела, взглянули на насыпь, похожую на могильный холм.

- Товарищи! - закричал Вершинин.

Мужики молчали.

Васька отбросил ружье и полез на насыпь.

- Куда? - крикнул Знобов.

Васька злобно огрызнулся:

- А ну вас к..! Стервы...

И, вытянув руки вдоль тела, лег поперек рельс.

Уже дышали, гукая, деревья и, как пена, над ними оторвался и прыгал по верхушкам желто-багровый дым.

Васька повернулся вниз животом. Смолисто пахли шпалы. Васька насыпал на шпалу горсть песка и лег на него щекой.

Неразборчиво, как ветер по листве, говорили в кустах мужики. Гудела в лесу земля...

Васька поднял голову и тихо бросил в кусты:

- Самогонки нету?.. горит!..

Палевобородый мужик, на четвереньках, приполз с ковшом самогонки. Васька выпил и положил ковш рядом.

Потом поднял голову и, стряхивая рукой со щеки песок, посмотрел на гул: голубые гудели деревья, голубые звенели шпалы.

Приподнялся на локтях. Лицо стянулось в одну желтую морщину, глаза как две алые слезы...

- Не могу-у!.. душа-а!..

Мужики молчали.

Китаец откинул винтовку и пополз вверх:

- Куда? - спросил Знобов.

Син-Бин-У, не оборачиваясь, сказал:

- Сыкмуучна-а!.. Васикьа!

И лег с Васькой рядом.

Морщилось, темнело, как осенний лист, лицо желтое. Шпала плакала. Человек ли отползал вниз по откосу, кусты ли кого принимали - не знал, не видел Син-Бин-У...

- Не могу-у!.. братани-и!.. - плакал Васька, отползая вниз.

Слюнявилась трава, слюнявилось небо...

Син-Бин-У был один.

Плоская изумрудноглазая, как у кобры, голова пощупала шпалы, оторвалась от них и, качаясь, поднялась над рельсами... Оглянулась.

Подняли кусты молчаливые мужицкие головы со ждущими голодными глазами.

Син-Бин-У опять лег.

И еще потянулась изумрудноглазая кобра - вверх, и еще несколько сот голов зашевелили кустами и взглянули на него.

Китаец лег опять.

Корявый палевобородый мужичонко крикнул ему:

- Ковш тот брось суды, манза!.. Да и ливорвер-то бы оставил. Куды тебе ево?.. Ей!.. А мне сгодится!..

Син-Бин-У вынул револьвер, не поднимая головы, махнул рукой, будто желая кинуть в кусты, и вдруг выстрелил себе в затылок.

Тело китайца тесно прижалось к рельсам.

Сосны выкинули бронепоезд. Был он серый, квадратный, и злобно багрово блестели зрачки паровоза. Серой плесенью подернулось небо, как голубое сукно были деревья...

И труп китайца Син-Бин-У, плотно прижавшийся к земле, слушал гулкий перезвон рельс...

Дальше
Место для рекламы