Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава третья

I.

Эта история длинная, как Син-Бин-У возненавидел японцев. У Син-Бин-У была жена из фамилии Е, крепкая манза{15}, в манзе крашеный теплый кан{16} и за манзой желтые поля гаоляна и чумизы{17}.

А в один день, когда гуси улетели на юг, все исчезло.

Только щека оказалась проколота штыком.

Син-Бин-У читал Ши-цзинь{18}, плел цыновки в город, но бросил Ши-цзинь в колодец, забыл цыновки и ушел с русскими по дороге Хуан-ци-цзе{19}.

Син-Бин-У отдыхал на песке, у моря. Снизу тепло, сверху тепло, словно сквозь тело прожигает и калит песок солнце.

Ноги плещутся в море и когда теплая, как парное молоко, волна лезет под рубаху и штаны, Син-Бин-У задирает ноги и ругается.

- Цхау-неа!..

Син-Бин-У не слушал, что говорит густоусый и высоконосый русский. Син-Бин-У убил трех японцев и пока китайцу ничего не надо, он доволен.

От солнца, от влажного ветра бороды мужиков желтовато-зеленые, спутанные, как болотная тина, и пахнут мужики скотом и травами.

У телег пулеметы со щитами, похожими на зеленые тарелки; пулеметные ленты, винтовки.

На телеге с низким передком, прикрытый рваным брезентом, метался раненый. Авдотья Сещенкова поила его из деревянной чашки и уговаривала:

- А ты не стони, пройдет!

Потная толпа плотно набилась между телег. И телеги, казалось, тоже вспотели, стиснутые бушующим человечьим мясом. Выросшие из бород мутно-красными полосками губы блестели на солнце слюной.

- О-о-о-у-у-у!..

Вершинин с болью во всем теле, точно его подкидывал на штыки этот бессловный рев, оглушая себя нутряным криком, орал:

- Не давай землю японсу-у!.. Все отымем! Не давай!..

И никак не мог закрыть глотку. Все ему казалось мало. Иные слова не приходили:

- Не да-ва-й!..

Толпа тянула за ним:

- А-а-а!..

И вот, на мгновенье, стихла. Вздохнула.

Ветер отнес кислый запах пота.

Партизаны митинговали.

Лицо Васьки Окорока рыжее, как подсолнечник, буйно металось в толпе и потрескавшиеся от жары губы шептали:

- На-ароду-то... Народу-то, милены товарищи!..

Высокий, мясистый, похожий на вздыбленную лошадь, Никита Вершинин орал с пня:

- Главна: не давай-й!.. Придет суда скора армия... советска, а ты не давай... старик!..

Как рыба, попавшая в невод, туго бросается в мотню, так кинулись все на одно слово:

- Не-е-да-а-авай!!.

И казалось, вот-вот обрушится слово, переломится и появится что-то непонятное, злобное, как тайфун.

В это время корявый мужичонко в шелковой малиновой рубахе, прижимая руки к животу, пронзительным голоском подтвердил:

- А верю, ведь, верна!..

- Потому за нас Питер... ници... пал!.. и все чужие земли! Бояться нечего... Японец - что, японец - легок... Кисея!..

- Верна, парень, верна! - визжал мужичонко.

Густая потная тысячная толпа топтала его визг:

- Верна-а...

- Не да-а-ай!..

- На-а!..

- О-о-о-у-у-у!!.

- О-о!!!

...............

II.

После митинга Никита Вершинин выпил ковш самогонки и пошел к морю. Он сел на камень подле китайца, сказал:

- Подбери ноги, штаны измочишь. Пошто на митингу не шел, Сенька?

- Нисиво, - проговорил китаец, - мне ни нада... Мне так зынаю - зынаю псе... шанго.

- Ноги-то подбери!

- Нисиво. Солнышко тепылу еси. Нисиво - а!..

Вершинин насупился и строго, глядя куда-то подле китайца, с расстановкой сказал:

- Беспорядку много. Народу сколь тратится, а все в туман... У меня, Сенька, душа пищит, как котенка на морозе бросили... да-а... Мост вот взорвем, строить придется.

Вершинин подобрал живот, так что ребра натянулись под рубахой, как ивняк под засохшим илом и, наклонившись к китайцу, с потемневшим лицом выпытывающе спросил:

- А ты... как думашь. А?.. Пошто эта, а?..

Син-Бин-У, торопливо натягивая петли на деревянные пуговицы кофты, оробело отполз.

- Ни зынаю, Кита. Гори-гори!.. Ни зынаю!..

Вершинин, склонившись над отползающим китайцем, глубоко оседая в песке тяжелыми сапогами, как у идола, тоскливо и не надеясь на ответ, спрашивал:

- Зря, что ль, молчишь-то?.. Ну?..

Китайцу показалось, что вставать никак нельзя, он залепетал:

- Нисиво!.. нисиво ни зынаю!..

Вершинин почувствовал ослабление тела, сел на камень.

- Ну вас к чорту!.. Никто не знат, не понимат... Разбудили, побежали, а дале что?..

И осев плотно на камне, как леший, устало сказал подходившему Окороку:

- Не то народ умом оскудел, не то я...

- Чего? - спросил тот.

- На смерть лезет народ.

- Куда?

- Броневик-то брать. Миру побьют много. И то в смерть, как снег в полынью, несет людей.

Окорок, свистнув, оттопырил нижнюю губу.

- Жалко тебе?

Подошел Знобов; под мышкой у него была прижата шапка с бумагами.

- Подписать приказы!

Вершинин густо начертал на бумаге букву В, а подле нее длинную жирную черту.

- Ране то пыхтел-потел, еле-еле фамилию напишешь, спасибо, догать взяла, поставил одну букву с палкой и ладно... знают.

Окорок повторил:

- Жалко тебе?

- Чего? - спросил Знобов.

- Люди мрут.

Знобов сунул бумажки в папку и сказал:

- Пустяковину все мелешь. Чего народу жалеть? Новой вырастет.

Вершинин сипло ответил:

- Кабы настоящи ключи были. А вдруг, паре, не теми ключьми двери-то открыть надо.

- Зачем идешь?

- Землю жалко. Японец отымет.

Окорок беспутно захохотал:

- Эх, вы, землехранители, ядрена-зелена!

- Чего ржешь? - с тугой злостью проговорил Вершинин: - кому море, а кому земля. Земля-то, парень, тверже. Я сам рыбацкого роду...

- Ну, пророк!

- Рыбалку брошу теперь.

- Пошто?

- Зря я мучился, чтоб опять в море итти. Пахотой займусь. Город-от только омманыват, пузырь мыльнай, в карман не сунешь.

Знобов вспомнил город, председателя ревкома, яркие пятна на пристани - людей, трамвай, дома, - и сказал с неудовольствием:

- Земли твоей нам не надо. Мы, тюря, по всем планетам землю отымем и трудящимся массам - расписывайся!..

Окорок растянулся на песке рядом с китайцем и, взрывая ногами песок, сказал:

- Японскова мидако колды расстреливать будут, вот завизжит курва. Патеха а!.. Не ждет поди, а, Сенька? Как ты думашь, Егорыч?

- Им виднее, - нехотя ответил Вершинин.

Над песками - берега-скалы, дальше горы. Дуб. Лиственница.

Высоко на скале человечек, в желтом - как кусочек смолы на стволе сосны - часовой.

Вершинин, грузно ступая, пошел между телегами.

Син-Бин-У сказал:

- Серысе похудел-похудел немынога... а?

- Пройдет, - успокоил Окорок, закуривая папироску.

Син-Бин-У согласился:

- Нисиво.

III.

Корявый мужичонко в малиновой рубахе поймал Вершинина за полу пиджака и, отходя в сторону, таинственно зашептал:

- Я тебя понимаю. Ты полагашь, я балда-балдой. Ты им вбей в голову, поверют и пойдут!.. Само главно в человека поверить... А интернасынал-то?

Он подмигнул и еще тихо сказал:

- Я ведь знаю - там ничего нету. За таким мудреным словом никогда доброго не найдешь. Слово должно быть простое, скажем - пашня... Хорошее слово.

- Надоели мне хорошие слова.

- Брешешь. Только говорил, и говорить будешь. Ты вбей им в голову. А потом лишнее спрятать можно... Это завсегда так делается. Ведь которому человеку агромаднейшая мера надобна, такое племя... Он тебе вершком, стерва, мерить не хочет, а верста. И пусь, пусь, мерят... Ты-то свою меру знашь... Хе-хе-хе!..

Мужичонко по-свойски хлопнул Вершинина в плечо.

Тело у Вершинина сжималось и горело. Лег под телегу, пробовал уснуть и не мог.

Вскочил, туго перетянул живот ремнем, умылся из чугунного рукомойника согревшейся водой и пошел сбирать молодых парней.

- На ученье, айда. Жива-а!..

Парни с зыбкими и неясными, как студень, лицами, сбирались послушно.

Вершинин выстроил их в линию и скомандовал:

- Смирна-а!..

И от крика этого почувствовал себя солдатом и подвластным машинкам, похожим на людей.

- Равнение на-право-о...

Вершинин до позднего вечера гонял парней.

Парни потели, злобно проделывая упражнения, посматривая на солнце.

- Полу-оборот на-алева-а!.. Смотри. К японцу пойдем!

Один из парней жалостно улыбнулся.

- Чего ты?

Парень, моргая выцветшими от морской соли ресницами, сказал робко:

- Где к японсу? Свово-б не упустить. У японса-то, бают, мо-оря... А вода их горячая, хрисьянину пить нельзя.

- Таки же люди, колдобоина?

- А пошто они желты? С воды горячей, бают?

Парни захохотали.

Вершинин прошел по строю и строго скомандовал:

- Рота-а, пли-и!..

Парни щелкнули затворами.

Лежавший под телегой мужик поднял голову и сказал:

- Учит. Обстоятельный мужик. Вершинин-то...

Другой ответил ему полусонно:

- Камень, скаля... Бальшим камиссаром будет.

- Он-то? Обязатильна.

IV.

Через три дня в плетеной из тростника траншпанке примчался матрос из города.

Лицо у него горело, одна щека была покрыта ссадиной и на груди болтался красный бант.

- В городе, - кричал матрос с траншпанки, - восстанье, товарищи... Броневик приказано капитану Незеласову туда пригнать на усмиренье. Мы его вам вручим. Кройте... А я милицию организую...

И матрос уехал.

Дальше
Место для рекламы