Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава третья.

Бывало и такое

Чего только не случалось в годы Великой Отечественной войны. Приходилось не только сражаться с врагом, стрелять, атаковать и отражать атаки, но и выполнять подчас просто тяжелую работу. И именно это впоследствии обуславливало успех в выполнении боевой задачи. Бывали случаи, когда нужно было решать задание, на первый взгляд, невыполнимое. Но люди находили нужное решение и выходили, казалось бы, из безвыходного положения. Иногда в бою складывалась обстановка, требовавшая принятия решения, не укладывавшегося в рамки всей существовавшей в то время теории ведения боя. В таких ситуациях требовалось в считанные секунды выбрать способ боевых действий, подчас давно позабытый, давно ставший историей. Именно так следует рассматривать применение в морской практике таранного удара.

Случались и попросту необычные истории, в которых события и факты выстраивались в такой последовательности, что в них просто с трудом верится...

Можно ли рубить обычным топором корпусную корабельную сталь? Оказывается, можно, если это нужно. Именно такая необходимость возникла на эсминце «Беспощадный» 23 сентября 1941 года после получения им тяжелого повреждения от попадания авиационной бомбы. Нос корабля был почти оторван, но висел, удерживаясь на стальных листах обшивки корпуса. В условиях усилившегося волнения он грозил эсминцу гибелью, расшатывая весь корпус. Требовалось освободиться от него. Но как это сделать? Вокруг темень сентябрьской ночи и крутые, раскачивающие корабль волны. И помощи ждать было неоткуда. Тогда старшина 2-й статьи В. Сихнешвили предложил отрубить нос корабля... топором. Командир дал на это разрешение, не слишком веря в успех. Но старшина и помогавший ему матрос В. Никифоров, каждую минуту рискуя разбиться при ударе о борт корабля, совершили чудо: они обрубили удерживавшие нос корабля стальные листы обшивки, и он ушел под воду. А «Беспощадный» благополучно добрался до Севастополя, где встал на ремонт и вскоре вновь вступил в строй боевых кораблей Черноморского флота...

Зенитчики периода войны хорошо знают, как нелегко сбить из пулемета самолет. Немногим это удавалось. В боях с самолетами врага радовались и тому, что огнем всей артиллерии корабля удавалось отразить их атаку, не дать прицельно сбросить бомбы. А вот в августе 1943 года семнадцатилетний юнга торпедного катера Краснознаменного Балтийского флота Л. Галле, хотя и не был пулеметчиком, первой очередью из крупнокалиберного пулемета сбил атаковавший катер самолет... Такие события военных лет необычны по своей сути и поистине заслуживают того, чтобы о них сказать: «Бывало и такое...»

Как в давние времена — волоком

В первых числах июля 1944 года командующий Днепровской флотилией контр-адмирал В. Григорьев получил информацию от начальника Главного штаба ВМФ о необходимости подготовки флотилии к перебазированию с Днепра в бассейн реки Висла. Поэтому как только войска 1-го Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза К. Рокоссовского начали продвижение вперед и вышли к границе Польши, следом за ними двинулись и рекогносцировочные группы штаба флотилии для выбора участков рек, где можно было бы спускать корабли с железнодорожных платформ на воду. Одна группа обследовала реку Западный Буг вблизи Бреста, другая вышла к реке Висла у польского города Демблина. Результаты обследования обеих групп были неутешительны: и в Западном Буге, и в Висле уровень воды оказался очень низким. Несмотря на это по согласованию со штабом фронта на станциях Мозырь и Пинск началась погрузка кораблей флотилии на платформы. В середине августа первые эшелоны были готовы к отправке.

Маршал К. Рокоссовский поставил перед флотилией задачу: корабли должны быть готовы к совместным действиям с войсками фронта в бассейне реки Висла к середине октября.

Учитывая ряд факторов, командование флотилии приняло решение осуществить спуск кораблей на воду в районе станций Малкина Гурна и Тремблинка, хотя действовать в период наступления войск фронта им предстояло в пятидесяти — шестидесяти километрах ниже по течению реки. Гидрографы, обследовав путь, который требовалось пройти кораблям к будущим районам боевых действий, установили, что здесь насчитывается девяносто три переката с каменистым и песчаным дном, из которых около двадцати имеют глубину не более тридцати — сорока сантиметров. Это было слишком мало для прохода бронекатеров, особенно тех, которые имели две артиллерийские башни. Но другого пути не было.

В начале сентября первые эшелоны с катерами прибыли на станции выгрузки. От основной колеи железной дороги к берегу реки уже были проложены специальные железнодорожные ветки. Спуск бронекатеров особых затруднений не вызвал, и через несколько дней они закачались на бугской воде. Специалисты тыла и экипажи катеров начали готовить их к переходу вниз по реке.

А в это время в штабе флотилии думали о том, как проводить корабли через перекаты. Рассматривался вариант углубления фарватера взрывами и размыва песчаного и глинистого грунта гидромониторами, два из которых уже подготовили к переброске из Пинска, а также возможность буксировки катеров тягачами, где позволяли берега. Предлагали приспособить для сплава катеров и войсковые понтоны.

За несколько дней до выхода первых катеров контр-адмирал В. Григорьев с начальником гидрографической службы флотилии капитан-лейтенантом В. Греком и начальником политотдела капитаном 1 ранга В. Семиным выехали к линии фронта, чтобы лично осмотреть всю трассу предстоящей проводки кораблей.

Уровень воды в реке нигде не поднимался. Стояло поистине бабье лето — ни одного дождя не пролилось за последние недели. Остановились у самого длинного переката вблизи разрушенного железнодорожного моста. Здесь даже обычная рыбацкая лодка все время касалась песчаного дна, а в некоторых местах и ударялась о крупные камни. А что же будет с бронекатерами? Местные жители тоже ничем не помогли. Они только разводили руками: «Что мол тут поделаешь?»

И вот головной отряд бронекатеров двинулся вниз по реке. Через первые перекаты с относительно мягким илистым и песчаным дном проходили на полном ходу: катер гнал перед собой волну и за счет нее уровень воды под ним увеличивался. Но после нескольких сильных ударов о покрытые илом камни от такого способа прохода перекатов пришлось отказаться. Начали углублять путь движения взрывами, оттаскивать крупные камни руками. Но песок и мелкие камни очень быстро вновь засыпали образовавшиеся углубления. Пытались приподнимать катера кольями-рычагами, тащить их через перекаты машинами и тягачами. Но все это не решало вопроса: скорость движения была очень мала. За первые дни проходили по одному — два километра.

Во время беседы командующего флотилией с экипажами катеров один из матросов предложил перетаскивать катера волоком. Ведь перетаскивали же тяжелые ладьи русские воины в дальних походах? Решили проверить предложение на практике.

В близлежащих лесах заготовили сотни катков, длинных лесин-полозьев, смастерили вороты, крепко закрепив их на берегу около перекатов. Приготовили блоки и тросы, сделали полиспасты, на дно переката настелили деревянные бревенчатые «рельсы», под днищами катеров закрепили лесины-полозья, и... первый бронекатер пошел по перекату. Каждый ворот крутили двадцать человек, а экипаж подкладывал под днище катки, удерживая на них катер. Иногда бревна уходили в грунт, выскальзывали из-под днища. Тогда катер полз по каменистому грунту со скрежетом, обдирая краску, прогибая шпангоуты. По ходу движения буксировочный трос переносили с одного ворота на другой.

Первый катер тащили через перекат четыре часа, следующий — три. Но больше увеличить скорость не смогли, хотя люди работали на пределе своих сил. Через некоторое время появились сноровка и опыт, и в день катерам удавалось пройти уже по пять — шесть километров. Вскоре прибыл мостопонтонный батальон, и проводка пошла быстрее. Тем не менее воины флотилии не успевали провести все катера в срок.

Именно в эти дни в газете «Звезда», уже выпускаемой в Минске, была напечатана заметка о старом пинском речнике И. Малявине и его опыте по применению струенаправляющих запруд — временных сооружений, позволяющих за счет использования быстрого течения реки и искусственных препятствий смывать грунт с одного участка дна и намывать его на другом.

Прочитав заметку, контр-адмирал Григорьев немедленно отдал в Пинск распоряжение найти Малявина и доставить его на Южный Буг. Через день он уже беседовал с кряжистым, живым и бодрым стариком. Выслушав командующего, Иван Петрович сразу же согласился не только помочь лично, но и научить специалистов флотилии использовать струенаправляющие запруды.

Для начала в его распоряжение выделили двадцать человек, которые сразу же начали рубить хворост и камыш, запасаться кольями, учиться плести прутяные и камышовые маты-плетенки. Сам же Иван Петрович долго ходил по ближайшему перекату, внимательно наблюдал за течением, делал промеры, что-то бормоча про себя, а потом садился на берегу, глядел на реку и о чем-то размышлял. Через некоторое время он показал, где ставить первые прутяные щиты, потом распорядился несколько переместить их. Затем подозвал своих помощников и перешел на другой участок реки, где все началось сначала.

Уже на следующий день стали видны результаты дедова «колдовства». Там, где намечал Иван Петрович, река сама смыла песок и ил, углубила дно. Морякам осталось только убрать из образовавшегося котлована крупные камни. Река сама стала помогать морякам!

После проверки эффективности первых запруд на их изготовление направили весь личный состав мостопонтонного батальона. Малявин с раннего утра до позднего вечера проводил на реке. На предоставленном в его распоряжение глиссере Иван Петрович делал в день сотни промеров, исхаживал по воде десятки километров, удивляя всех своей энергией и работоспособностью. За несколько дней под его руководством были поставлены сотни струенаправляющих запруд, общая протяженность которых превысила тринадцать километров. Уже ни у кого не было сомнений, что все бронекатера флотилии прибудут в район предстоящих боев вовремя.

Обеспечив проводку последнего из боевых катеров, Малявин самолетом был отправлен к себе на родину. За оказанную помощь по переводу катеров вниз по Южному Бугу он был награжден орденом Красной Звезды. А опыт, приобретенный на Южном Буге, еще не раз помогал морякам флотилии преодолевать мелководные и труднопроходимые участки рек.

И парус помогал...

Подводная лодка Северного флота Щ-421 вышла в свой восьмой боевой поход 20 марта 1942 года под командованием нового командира капитана 3 ранга Ф. Видяева. На лодке находился также командир дивизиона подводных лодок капитан 2 ранга И. Колышкин, который впоследствии стал одним из первых североморских подводников, удостоенных звания Героя Советского Союза.

28 марта, ведя поиск вражеских судов в Порсангер-фьорде, Щ-421 обнаружила конвой. В 14.02 командир объявил боевую тревогу. Вражеские корабли шли зигзагом. Трижды лодка была готова торпедировать транспорт, но каждый раз в последний момент перед выпуском торпед конвой сворачивал на новый курс и приходилось начинать маневрирование заново. Наконец удалось понять принцип движения противника и вычислить точку, в которой тот должен был рано или поздно появиться. Примерно через час конвой пришел именно в то место, где его уже ждала «щука». Почувствовав опасность или просто для страховки, корабли охранения крупного транспорта начали сбрасывать впереди по курсу глубинные бомбы. Это было в то время, когда Щ-421 уже легла на боевой курс. Несколько бомб разорвалось в непосредственной близости от нее. Случайность или противник обнаружил подводную лодку? Видяев не свернул с боевого курса. И в 15.38 лодка выстрелила четыре торпеды. Две из них попали в цель. Транспорт переломился пополам и стал погружаться...

Командир лодки изменил курс, направив ее в открытое море. Но корабли противника, вероятно, сумели установить с лодкой гидроакустический контакт. Акустик доложил об их приближении и уже через несколько минут рядом с лодкой взорвалась серия глубинных бомб. Было 15.45... Лодку сильно тряхнуло, кое-где через ослабшие заклепки и швы в корпус начала сочиться вода...

Враг преследовал лодку более двух часов, сбросив сорок четыре глубинные бомбы, но Видяеву все же удалось оторваться от противника.

Прошло несколько суток. Днем лодка продолжала поиск у побережья, а ночью отходила на зарядку аккумуляторной батареи. Монотонность боевого похода нарушила поступившая 4 апреля радиограмма, в которой сообщалось, что за боевые успехи в предыдущих походах Щ-421 награждена орденом Красного Знамени.

Наступил вечер 8 апреля 1942 года.

В подводном положении лодка отходила от берега. Ничто не предвещало беды. Она пришла неожиданно. В 20.58 огромной силы взрыв сотряс лодку. В отсеках погас свет, остановились многие механизмы. В седьмой кормовой отсек с шумом и свистом через сальники и трещины в корпусе ворвалась забортная вода. Быстро рос дифферент на корму... Благодаря мгновенно поданным командам и четким безошибочным действиям всех находившихся в тот момент на вахте, подводной лодке удалось всплыть в трех-четырех километрах от вражеского берега.

А в это время в седьмом отсеке шла беспримерная по своему драматизму борьба шести человек с морем. В полной темноте, в потоках ледяной воды старшина 1-й статьи К. Дряпиков, краснофлотцы В. Качура, Н. Митин, И. Жаворонков, старшины 2-й статьи А. Новиков и П. Февралев боролись за спасение своего корабля, изолированные намертво заклиненной стальной переборкой от остальных членов экипажа. Они успели вовремя дать в отсек воздух высокого давления, сравнять давление с забортным и, используя деревянные брусья и клинья, матрасы и подушки, ватники и шапки, прекратить поступление воды в отсек...

Осмотр полученных повреждений показал, что взрывом мины, за которую лодка задела кормой, сорвало оба винта, повредило кормовые рули, деформировало надстройку, ослабило крепление торпедных аппаратов. Состояние Щ-421 красноречиво характеризует радиограмма, поданная в тот момент командующему флотом: «Подорвался на мине. Хода не имею. Погружаться не могу. Широта... Долгота... Колышкин».

Сразу после взрыва противник не обнаружил лодку, всплывшую в аварийном состоянии. Определив по береговым мысам местоположение, штурман лейтенант С. Маринкин доложил командиру, что течением лодку несет в сторону берега. Вот в этих условиях и пришла Колышкину мысль попытаться применить для отхода от берега древний способ передвижения на воде — парус, используя то обстоятельство, что ветер тянул в сторону моря. Свою идею он высказал Ф. Видяеву и помощнику командира капитан-лейтенанту А. Каутскому. И в ответ услышал, что они тоже подумали именно об этом.

— Раз об одном и том же подумали несколько человек, значит, мысль верная. Действуйте, старпом! — приказал Колышкин.

Каутский вызвал боцмана, выделил ему в помощь нескольких матросов и работа закипела: распарывали чехлы дизелей, сшивали куски брезента в одно большое полотнище, из швартовых готовили шкоты. Завели их за кнехты и ограждение мостика. На головке перископа смастерили крепление, на котором закрепили брезент.

С нетерпением все ждали результата: сможет ли импровизированный парус двигать лодку?

И вот раздалась команда:

— Парус поднять!

Пошел вверх перископ, на легком ветру заполоскалось брезентовое полотнище. Один порыв ветра, другой... Парус надулся, и через некоторое время все увидели у носа лодки расходящиеся от форштевня небольшие волны. Лодка начала двигаться! Более того, когда с трудом переложили вертикальный руль, который хотя и получил повреждение, но не был сорван взрывом, лодка его почувствовала. Ветер к тому времени усилился, налетел снежный заряд и укрыл лодку от наблюдения с берега.

9 апреля в 5.00 радист принял радиограмму командующего флотом контр-адмирала А. Головко, сообщавшего, что на помощь Щ-421 из соседнего района идет подводная лодка К-22, которой командовал опытный командир капитан 2 ранга В. Котельников. Появилась надежда, что все обойдется для экипажа благополучно. Но вскоре снежный заряд прошел, ветер утих, стал виден далекий горизонт и темная полоска берега. Парус пришлось убрать. И вновь течение неумолимо потянуло лодку к берегу.

Артиллерийским расчетам было приказано находиться у пушек и быть готовыми открыть огонь по любому противнику. На всякий случай приготовили к взрыву артпогреб. Около него был поставлен с гранатой матрос П. Приходченко, который должен был взорвать погреб по приказу командира или старпома. Командир отделения радистов В. Рыбин был готов передать радиограмму: «Погибаю, но не сдаюсь! Щ-421».

Медленно текли томительные минуты ожидания. И вот в 10.50 в северо-западной части горизонта показалась чуть заметная точка. Точка росла, приближалась... Скоро в ней стало возможным различить подходившую К-22. Приблизившись к «щуке», Котельников передал, что у него есть приказ комфлота взять Щ-421 на буксир, а если это не удастся, то снять с нее экипаж, а лодку потопить...

Трижды заводили швартовые концы вместо буксиров, трижды «впрягалась» К-22 в стальную упряжку, но сильная зыбь рвала крепкие стальные тросы. Решили завести в качестве буксира якорную цепь. Но в это время показался вражеский самолет. Летчик не рискнул сблизиться с лодками и улетел в сторону берега. Стало очевидным, что скрытность потеряна, и следует ждать удара противника. Тогда было решено экипажу Щ-421 оставить корабль...

Последними лодку покидали Колышкин и Видяев. Перед этим они решили лично осмотреть ее. Каково же было их удивление, когда под стальной палубой центрального поста у артпогреба они увидели Приходченко..

— Что вы здесь делаете? — крикнул ему Видяев. — Почему до сих пор не покинули корабль?

— Старпом приказал мне здесь сидеть и ждать, а по команде взорвать артпогреб. — И Приходченно поднял руку с гранатой.

— Вы что, не слышали приказа перейти на двадцать вторую? — обратился к нему Колышкин.

— Да разве здесь услышишь? И потом приказ я лично от старпома получил. А разве можно уйти без приказа?..

Торжественно и спокойно командир лодки произнес:

— Благодарю вас за службу, товарищ Приходченко! А теперь мигом на «катюшу»!

Когда Приходченко исчез в люке, Колышкин с Видяевым молча переглянулись: вот он, наш советский матрос...

Окончив осмотр, командиры перескочили на борт К-22. Раздалась команда Котельникова, забурлили винты за кормой. Когда расстояние между лодками увеличилось до шестисот метров, Котельников скомандовал: «Пли»! Офицеры, стоявшие на мостике, взяли под козырек, матросы встали по стойке «смирно». Взметнулся взрыв. Когда столб воды осел, над водой уже ничего не было...

Так закончила свой славный путь подводная лодка Щ-421. А ее экипаж продолжал воевать на других подводных кораблях. Вступил в командование другой лодкой и Ф. Видяев.

...И таран был оружием

В те далекие времена, когда еще не было пороха, основным средством борьбы с вражескими кораблями считался таранный удар. Пользовались им как на гребных, так и на парусных судах. Позднее для нанесения такого удара на носу корабля стали устанавливать специальное бревно, окованное медью, — таран.

Шло время, постепенно весла и паруса уступили место паровым машинам, корабли подучили совершенное артиллерийское оружие, но и тогда не забывали о таране. И во времена броненосцев и крейсеров прошлого столетия в конструкции их корпусов предусматривалось создание специального подводного бивня на носу корабля, который являлся как бы продолжением киля и предназначался для нанесения удара в борт вражеского судна. Даже в известном труде выдающегося русского флотоводца вице-адмирала С. Макарова «Рассуждения по вопросам морской тактики» рассматривалась тактика нанесения таранного удара.

В начале нашего века таран, как средство борьбы на море, свое значение потерял. В годы Великой Отечественной войны этот термин встречался, как правило, в связи с боевыми действиями самолетов, реже — танков. Но, оказывается, и моряки не забывали о таране...

8 декабря 1944 года группа эскадренных миноносцев Северного флота, в которую входил эсминец «Живучий», производила поиск подводных лодок в районе мыса Святой Нос до Кольского залива. Во время поиска корабли шли парами. «Живучий» двигался в паре с эсминцем «Разумный». Расстояние между ними составляло три мили. Поиск осуществлялся в районе, где, по данным разведки, вражеские подводные лодки производили зарядку аккумуляторных батарей и находились в надводном положении. Наблюдение на мостиках вели сигнальщики и вахтенные офицеры с использованием биноклей, ночных визиров и прицелов, а также радиометристы с помощью радиолокационных станций, которые уже появились на кораблях.

В 22.45 радиометрист старшина 2-й статьи А. Любимкин доложил командиру «Живучего» капитану 3 ранга Н. Рябченко об обнаружении в дистанции сорок два кабельтовых малоразмерной цели. Рябченко приказал произвести в указанном направлении выстрел осветительным снарядом. В его свете была опознана подводная лодка в надводном положении.

«Живучий», передав на другие корабли сигнал об обнаружении подводной лодки, увеличил ход и начал маневрирование для ее атаки глубинными бомбами. Когда расстояние между лодкой и эсминцем сократилось до трех кабельтовых, были обнаружены следы двух торпед, идущих в направлении эсминца.

— Право на борт! На таран! — скомандовал Рябченко.

И эсминец, уклоняясь от торпед, лег курсом на подводную лодку.

Торпеды прошли в пяти метрах от борта, а через некоторое время «Живучий» ударил лодку форштевнем в борт и сразу же по команде командира дал самый полный ход назад. Лодка от удара получила большой крен на правый борт, но продолжала двигаться. По ней открыл огонь расчет носового орудия. Первый же снаряд попал в рубку, после чего подводная лодка с дифферентом на корму погрузилась. Эсминец прошел над местом ее погружения и сбросил серию глубинных бомб. Описав циркуляцию, он вернулся и в лучах прожектора обнаружил в воде куски дерева от палубы. В этом месте из глубины бурно выделялись воздух и соляр. Так была потоплена фашистская подводная лодка У-387.

Таранили вражеские подводные лодки наши корабли и на других флотах. Но был во время Великой Отечественной войны и эпизод, когда объектом тарана стал надводный корабль. Этот редкий случай произошел 13 июня 1944 года на Чудском озере.

Ночью два советских бронекатера БКА-322, которым командовал лейтенант В. Волкотруб, и БКА-213 под командованием лейтенанта А. Смирнова несли дозор в северной части озера. Над водой стелилась дымка, ограничивавшая видимость до двенадцати — пятнадцати кабельтовых. После полуночи были обнаружены четыре вражеских катера, шедшие в строю кильватера к югу, где сосредоточивались советские плавсредства для переправы войск через озеро. Наши катера начали сближение с врагом. В это время с головного корабля противника дали световой опознавательный сигнал. Не дожидаясь дальнейшего развертывания событий, наши катера открыли огонь из пушек и пулеметов, и сразу же были достигнуты попадания. На какое-то время гитлеровцы прекратили стрельбу. Пользуясь этим, командиры советских бронекатеров пошли на сближение, решив прорезать строй вражеских кораблей. БКА-322 выполнил этот маневр, а БКА-213 с хода ударил концевой катер противника форштевнем в борт. А затем, дав задний ход, отошел от него, продолжая стрельбу из пушки. Вражеский катер, корпус которого был деревянным, не выдержал тарана и через несколько минут пошел на дно. Другие катера противника, поставив дымовую завесу, скрылись в темноте.

Даже тогда, когда таран официально входил в арсенал боевых приемов, на него решались только самые отважные и решительные командиры. Какая же отвага требовалась от лейтенанта А. Смирнова, чтобы ринуться на таран современного корабля сквозь огонь скорострельных пушек и крупнокалиберных пулеметов.

Узнав об этом бое, командующий КБФ, которому подчинялась флотилия, издал приказ, где поставил действия лейтенантов В. Волкотруба и А. Смирнова в пример всем командирам кораблей. Оба они были награждены орденами Красного Знамени.

Тринадцатилетний капитан

К сентябрю 1943 года, когда наши войска готовились к разгрому противника на Таманском полуострове, гитлеровцы создали в районе Новороссийска мощный оборонительный рубеж, получивший название Голубая линия. Фашисты считали его неприступным. Вот тогда-то и родился у командования 18-й армией и Черноморским флотом замысел высадки морского десанта в самый центр вражеской обороны — Новороссийский порт.

В то время развалины города и побережье вокруг Цемесской бухты представляли собой сплошной укрепленный район. Подходы к порту простреливались многослойным артиллерийским и минометным огнем, берег был опоясан проволочными заграждениями и защищен минными полями. Поэтому необходимо было ворваться внутрь порта и высадить десантников прямо на полуразрушенные молы и причалы, хотя и на них противник установил многочисленные, хорошо защищенные огневые точки.

Первый бросок десанта, перед которым ставилась задача захватить участки высадки для основных сил и уничтожить вблизи них огневые точки и заграждения, было решено провести с торпедных катеров, как наиболее быстроходных и способных на большой скорости преодолеть простреливаемые участки. Одним из таких катеров был и ТКА-93, которым командовал лейтенант А. Черцов.

В экипаже этого катера был тринадцатилетний юнга В. Лялин. К этому времени он уже неплохо изучил устройство катера, подготовку к работе и запуск моторов. В море его брали только в тех случаях, когда катер выполнял относительно безопасные задания. Сейчас же катеру предстояло идти на серьезное и опасное дело. Потому, как ни просил юнга командира взять его в поход, Черцов категорически отказал ему.

В ночь на 11 сентября ТКА-93 вместе с другими катерами ворвался в захваченную врагом бухту. Под шквальным огнем он выстрелил торпеды по расположенным на причале огневым точкам. Мощным взрывом некоторые из них были буквально сметены в воду. По оставшимся в живых гитлеровцам бил из пулемета боцман катера старшина 2-й статьи И. Панин. И хотя над катером свистели пули и осколки снарядов, Черцов уверенно подошел к намеченному месту и высадил десантников первого броска.

Увидев, что они начали продвигаться в глубь порта, он развернул катер и, как это было предусмотрено планом, полным ходом вышел из бухты и помчался в Геленджик за второй партией десанта. Приняв на борт двадцать пять человек и погрузив несколько десятков ящиков с патронами и гранатами, командир повел катер обратно. Когда ТКА-93 подошел к порту, начало светать. К тому же противник подтянул к порту артиллерию, минометы и их огнем создал почти сплошную огневую завесу. Не мешкая, бросая катер из стороны в сторону, меняя скорость, Черцов пошел на прорыв. И почти сразу в катер попал снаряд, осколками которого вывело из строя один мотор. Скорость катера уменьшилась... И в это время командир увидел юнгу. Оказалось, что, когда катер принимал вторую группу десантников, Валерий вместе с ними проскользнул на корабль. Ощутив удар снаряда по катеру и снижение скорости, он оставил свое убежище, в котором просидел все время перехода из Геленджика.

Перекрикивая грохот стрельбы и рев работающего на предельных оборотах второго мотора, Черцов приказал юнге спуститься в моторный отсек и передал туда, чтобы его посадили на палубу между моторами. Это было сейчас наиболее безопасное место.

Катер уже входил в порт, когда по его корпусу застучали осколки разорвавшихся рядом снарядов. На этот раз появились раненые. Безжизненно повис на ограждении турели пулемета боцман Панин, упал, зажимая рану рукой, стоявший в рубке рядом с командиром механик катера главный старшина Н. Ченчик. Через мгновение обмяк и навалился на штурвал раненый Черцов. Начали падать обороты работавшего мотора.

Снова рядом с бортом взорвалось несколько мин, выпущенных из многоствольного миномета. Мотор заглох... Катер безжизненно закачался на расходящихся от взрывов волнах, продолжая медленно по инерции двигаться к защитному молу. «Дойдет или нет?» — думал, едва не теряя сознание от боли и потери крови, Черцов. Прошла минута, две или пять?.. И вдруг он услышал из открытого в моторный отсек люка мальчишеский голос:

— Товарищ командир! Починили правый мотор! Разрешите заводить?...

— Давай, юнга, — почти прошептал Черцов.

Раздался хлопок из выхлопной трубы, и катер задрожал от работы мотора. Черцов включил скорость. Катер понемногу набирал ход. Вскоре он ударился обо что-то днищем и остановился. Десантники спрыгнули в воду и, поднимая над головами автоматы, ящики с патронами и гранатами, двинулись к берегу.

А в это время мотористы матросы Н. Кузнецов и И. Шаманский, стоя по колено в воде, заделывали пробоины в моторном отсеке. Когда на катере не осталось ни одного десантника, Черцов дал задний ход. Облегченный катер сошел с мели. Черцов развернул его, стремясь скорее отойти от берега. В это время рядом с катером раздался взрыв, Черцова сильно ударило в спину, и он упал рядом со штурвалом, потеряв сознание. Повинуясь переложенному при падении командира рулю, катер начал описывать циркуляцию, а вокруг него вставали всплески от взрывов снарядов и мин, прорезали воздух пули, посвистывали осколки. Скорость падала. Чувствуя неладное, раненый Кузнецов, борясь с поступавшей в моторный отсек водой, крикнул Лялину:

— Юнга, быстро в рубку, посмотри, что там!

Валерий выбрался из моторного отсека, перебрался через искореженную взрывами обшивку ограждения и втиснулся в рубку. Здесь он увидел лежащих в крови командира катера и механика. Юнга потянулся к штурвалу. Встав на ящик с боцманским имуществом, он увидел в ветровое стекло и защитный мол, от которого они только что отошли, и освещаемую взрывами и прожекторами бухту, и всполохи стрельбы на берегу. Увидел развороченный взрывом нос катера и молчавшие пулеметы. Катер казался мертвым... Валерий сжал обеими руками штурвал и, напрягаясь всем телом, начал его вращать, стремясь прекратить циркуляцию и лечь на курс в море. Полузалитый водой катер с трудом подчинялся детским рукам. И все же юнге удалось увести катер от берега.

В море качка усилилась. Через пробоину в носу захлестывала вода. Катер кренило. В носовой отсек бросился радист матрос В. Полич, стремясь хоть чем-то заделать пробоину. Но вода продолжала заливать катер. Все тяжелее, с надрывами работал мотор, постепенно падали его обороты. Руки Валерия дрожали от усталости. Управлять катером становилось все труднее. Когда впереди показался мыс, за которым был вход в Геленджикскую бухту, из моторного отсека высунулся Кузнецов и хрипло выдохнул:

— Давай, юнга, правь к берегу, мотор заливает, не дойдем!

Лялин и сам чувствовал, что катер все глубже садится в воду, что вот-вот он может пойти ко дну. И он направил его к ближайшему мыску.

Мотор остановился, когда берег был совсем рядом. Через несколько минут волнами прибоя катер выбросило на каменистую отмель. В рубку протиснулся Полич и со словами «Ну все, кажется, дошли!» бросился к лежавшему без сознания командиру. Из моторного отсека вылез Шаманский, помогая выбраться на палубу Кузнецову. Оставив штурвал, Валерий стал трясти за плечи Черцова.

— Где мы? — спросил очнувшийся командир.

— Рядом с базой, товарищ командир, все в порядке, — ответил Полич.

— Кто вывел катер из-под огня?

— Он, товарищ командир, Валерий! — Полич обернулся к Лялину и подозвал его. Увидев юнгу, Черцов попытался улыбнуться и тихо произнес:

— Спасибо, тринадцатилетний капитан!

Случайная встреча

23 сентября 1942 года подводная лодка Щ-310 Краснознаменного Балтийского флота, которой в то время командовал капитан 3 ранга Д. Ярошевский, вышла с острова Лавенсари (сейчас остров Мощный), являвшегося передовой базой наших сил в Финском заливе, и начала прорыв вражеских противолодочных рубежей для выхода в Балтийское море. Штурманом на Щ-310 в том походе был лейтенант Г. Егоров.

В Финском заливе фашисты создали несколько противолодочных рубежей, включавших многочисленные линии минных заграждений из якорных, антенных и донных неконтактных мин, сетевые заграждения, развернули линии дозоров противолодочных кораблей, а на островах и мысах в районе финских шхер оборудовали наблюдательные посты.

Для прорыва первого Гогландекого рубежа командир направил лодку севернее находившегося в руках противника острова Гогланд. В подводном положении Щ-310 вышла на западный Гогландский плес. Здесь требовалось произвести зарядку аккумуляторной батареи. Для этого выбрали район, расположенный между известными, по данным разведки, минными полями противника. Когда над морем опустились сумерки, всплыли в надводное положение и начали заряжать батарею, маневрируя по замкнутому маршруту. Прошло несколько часов, когда на горизонте появились силуэты двух вражеских кораблей. Едва командир подлодки успел дать команду «Срочное погружение!» и лодка начала уходить под воду, темноту прорезали огненные трассы малокалиберных пушек и пулеметов. Лодке удалось уйти на глубину, но вскоре вокруг нее загрохотали взрывы глубинных бомб. Зазвенело битое стекло, сорвало некоторые приборы, в отсеках погас свет. Через несколько минут почти над лодкой прошумели винты вражеского катера, и опять недалеко от нее взорвались глубинные бомбы.

Ярошевский дал полный ход, приказал увеличить глубину, резко изменил курс. Маневр оказался удачным, и следующие глубинные бомбы разорвались уже в стороне. Пользуясь этим, командир решил лечь на грунт. Лодка плавно коснулась дна. Выключили механизмы. В отсеках наступила тишина. Излишне громкими казались удары капель воды, периодически срывавшихся с отпотевшего подволока на листы стальной палубы. Через некоторое время вражеские корабли, сбросив вдалеке еще несколько глубинных бомб, ушли.

После того как акустик еще несколько раз прослушал горизонт и не обнаружил присутствия кораблей противника, Ярошевский приказал всплывать на перископную глубину. Подняв перископ и не заметив ничего подозрительного, он распорядился всплыть в надводное положение. Пользуясь отсутствием противника и темнотой, продолжили зарядку аккумуляторной батареи. Перед рассветом погрузились и ушли на запад. Через сутки Щ-310 вышла в Балтийское море. В том походе она потопила крупный транспорт с войсками, а затем опять, прорвавшись через заслоны Финского залива, благополучно возвратилась в Кронштадт.

Прошло два года. Летом 1944 года советские войска разгромили гитлеровцев на Карельском перешейке, форсировали реку Свирь, после чего Финляндия вышла из войны. К этому времени бывший штурман Щ-310 Г. Егоров стал капитан-лейтенантом и командиром подводной лодки М-90. Она входила в состав группы подводных лодок, которая была перебазирована в финский порт Турку, откуда лодки и выходили на выполнение боевых заданий в Балтийском море.

Однажды, когда М-90 стояла в базе, капитан-лейтенант Г. Егоров получил приказ выйти старшим в группе финских сторожевых катеров, которые должны были встретить в море на подходах к шхерам возвращавшуюся из боевого похода подводную лодку К-51 и провести ее в Турку. Когда Егоров поднялся на ходовой мостик флагманского катера, ему подчеркнуто сухо представился командир катера. Через некоторое время он почти демонстративно показал висевший у него на груди орден. Для чего он это сделал, трудно сказать, но на мостике после этого установилась несколько неловкая и напряженная обстановка. Желая смягчить ее, что было необходимо для дела, для выполнения задания, Егоров спросил финского офицера, за что тот получил орден.

— За потопление русской подводной лодки, — прозвучал ответ.

Егоров спокойно поинтересовался, когда и при каких обстоятельствах это произошло. Но когда финский офицер с достаточными подробностями начал рассказывать о преследовании советской подводной лодки осенью 1942 года недалеко от острова Гогланд, он как бы еще раз пережил ту темную ненастную ночь, томительно тянувшиеся минуты опасности во время зарядки аккумуляторной батареи среди минных полей противника, как бы заново ощутил пружинистые вздрагивания корпуса подводной лодки от взрывов глубинных бомб и напряженное ожидание очередных взрывов. Сначала Егоров почувствовал растущую по ходу рассказа неприязнь к этому человеку, который участвовал в смертельном поединке с экипажем его лодки, им самим и который играл в этом преследовании не последнюю роль, раз был награжден орденом. Был момент, когда чувство неприязни стало перерастать в ненависть. А потом эти чувства растаяли и сменились торжеством и гордостью: «Не вы, а мы победили тогда! Хотя нам было во много раз тяжелее». И Егоров, посмотрев на финского офицера с чувством неоспоримого превосходства, прервал его рассказ:

— Награду вы получили зря. Я был штурманом на той подводной лодке. И раз я жив, значит, вы не потопили ее...

Дальше
Место для рекламы