Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть вторая.

На далеких рубежах

Глава первая

За синей далью - снега и снега.

Внизу едва улавливается взглядом очертания материка. Слева по курсу стелется скованное льдом море, а справа простирается бесконечная гряда гор. Издалека она похожа на айсберг, постепенно сползающий в воду.

Солнце, поднимаясь над горизонтом, рассеивает свои холодные лучи по обветренным прибрежным торосам, и они вспыхивают ослепительными огнями; кажется, что по самолетам ведет огонь вражеская зенитная батарея.

Такая картина представилась летчикам, когда они, снявшись с последнего промежуточного аэродрома, завершили свое далекое воздушное путешествие.

- Внимание! Приближаемся к аэродрому посадки, - послышался в наушниках шлемофонов голос подполковника Поддубного.

Он летел в паре с замполитом майором Горбуновым, возглавляя полковую колонну. Его голос, как всегда, звучал ровно, спокойно и совсем не соответствовал тому возбужденному состоянию, в котором находились летчики на последнем этапе маршрута. Ведь какой прыжок совершили они - от дышащих зноем Каракумов до берегов студеного моря! Летели не в одиночку и не по освоенное воздушной трассе, а от одного незнакомого аэродрома к другому. Сядут, отдохнут, пока инженеры и техники осмотрят и дозаправят самолеты, и вновь подымаются в воздух.

Вместе с опытными, закаленными в боях и в полетах воздушными воинами уверенно вели свои боевые машины молодые авиаторы лейтенанты Григорий Байрачный, Петр Скиба и Геннадий Калашников. Капитан Телюков даже не ожидал, что его гвардейцы, как в шутку называл он своих подчиненных, с честью выдержат столь серьезное испытание. Думал, наберется с ними беды во время перебазирования полка. А получилось иное. Не плетутся ребята в строю - орлами летят! Орлами, да продлит аллах их дни!

В успехах подчиненных он видел свой командирский успех и мысленно обращался к самому себе: "А ты, Филипп Кондратьевич, не только сам умеешь летать, но и других можешь учить! Быть тебе в ближайшее время командиром эскадры". (Телюков считал, что слово "эскадра" звучит гораздо солиднее, чем слово "эскадрилья", поэтому часто употреблял этот морской термин, особенно тогда, когда дело касалось собственной персоны).

Если же кто-нибудь из лейтенантов, случалось, зазевается, нарушит заданные интервалы и дистанции и получит замечание командира эскадрильи, Телюков отчитывал виновного на земле. Насупит свои рыжеватые брови и, подражая бывшему командиру полка, полковнику Сливе, распекает недовольным тоном:

- Что ж это вы, лейтенант, петляете в воздухе, как подстреленная ворона? Запамятовали, выходит, правило: строй, батенька, святое место летчика?

Если это касалось Петра Скибы, то командир звена добавлял с подковыркой, задевая самолюбие подчиненного:

- А еще старший летчик, ведущий пары! Да вам бы мешок на плечи и слепых водить, а не боевую пару истребителей!

Добродушный безропотный здоровяк Скиба послушно вытягивался перед командиром, заливался румянцем от стыда и позора.

- Простите, товарищ капитан. Учту ваши замечания. Больше со мной такого не повторится, - говорил летчик, не замечая того, что командир звена нисколько не сердится.

Что касается Байрачного, то этот хитрец насквозь видел своего командира и безошибочно определял, когда тот в самом деле был недоволен и сердит, а когда только напускал на себя личину недовольства. И если Байрачный замечал, что брови командира ползут к переносице, чтобы сильнее воздействовать на подчиненного, то позволял себе мягкие, осторожные возражения:

- Ну, зазевался маленько, товарищ капитан, ну, отклонился в сторону. Сознаю: плохо сделал. Но лошадь о четырех ногах и то спотыкается. А у самолета две ноги, да и те убраны... А вы, вероятно, заметили, товарищ капитан, если, конечно, сами не дремали в кабине...

- Дремал в кабине? Да как вы смеете так разговаривать со мной!

- Простите, товарищ капитан, я хотел сказать: вы, вероятно, заметили, как быстро и точно выполнил я требование командира эскадрильи. Чуток газку, чуток ручки - и уже на своем месте. Поступал именно так, как вы меня учили...

Байрачный моргал зеленоватыми, красивыми, как у девушки, глазами, улыбался и в то же время внимательно наблюдал, как реагирует на его шутки командир, не начинает ли тот в самом деле распаляться? При благоприятных условиях он продолжал свои разглагольствования, а при неблагоприятных - замолкал.

Случалось, что и Телюков не прочь был пошутить и, когда Байрачный не в меру начинал расписывать свои пилотажные способности, спрашивал:

- Может, прикажете, лейтенант, благодарность вам объявить?

- А почему бы и нет? Ведь это и уставом предусмотрено. Если подчиненный проявляет усердие...

- Да будет вам, Байрачный, ведь я серьезно требую от вас пристального внимания и четкости в полете. Лошадь споткнется - поднимется, а летчик - головой в землю! Это понимать надо.

Третий летчик молодежного звена - лейтенант Калашников - по своему характеру стоял ближе к Скибе, чем к Байрачному. Молча выслушивал он замечания старших, краснел, когда его укоряли за допущенную в полете ошибку. Но иногда в разговоре с товарищами становился на дыбы и решительно протестовал против явных, как он считал, передержек и соленых шуток друзей, чего почти никогда не замечалось за Скибой, который обладал нравом мягким и покладистым.

У Калашникова характер только-только складывался. Отсюда и эта несколько неожиданная резкость, и желание настоять на своем. Часто вместо того, чтобы после какой-нибудь ошибки в технике пилотирования сесть в кабину тренажера, он брал свой мольберт, краски и уходил писать с натуры. За мольбертом отводил душу.

Поддаваясь минутному разочарованию, Калашников иной раз начинал роптать на свою судьбу, завидовал тем летчикам, которые служили под Москвой или под Киевом, а не "прозябали, - по его выражению, - у черта на куличках". Это разочарование больше всего злило Телюкова, и он начинал сомневаться: получится ли из Калашникова настоящий летчик-истребитель?

Впрочем, по летной подготовке пока что лейтенанты находились на одном уровне. Они уже летали ночью в простых метеоусловиях и днем в сложных, то есть в облаках. И если в свое время Телюков высказывался за назначение ведущим второй пары звена лейтенанта Скибы, то это, во-первых, потому, что Скиба слыл наиболее серьезным среди своих однокашников и обладал безупречной дисциплинированностью, а во-вторых, Телюков, чувствуя личную симпатию к Байрачному, не хотел, чтобы эта симпатия играла какую-то роль при решении сугубо служебных вопросов. К тому же Байрачного минувшей осенью избрали секретарем комитета комсомола. Теперь он вожак молодежи полка, и если возьмет себя в руки, станет более серьезным, то пойдет, как говорится, по партийной линии, пожалуй, еще и замполитом будет.

Таким образом, вторую пару звена вел лейтенант Скиба, имея у себя ведомым лейтенанта Калашникова, а Байрачный летал в паре с Телюковым.

Внизу проплывали мысы и заливы. Общий вид береговой черты напоминал летчикам гигантскую пилу, которая врезалась в ледяные торосы и остановилась. Горная цепь все ближе и ближе подступала к морю, как бы отталкивая его. На горных шпилях отчетливо проступала темно-зеленая щетина хвойного леса. Местами в долинах виднелись заваленные снегами таежные села, над которыми вздымались в небо причудливо извивающиеся столбы дыма.

И где-то за этими горами и долинами, мысами и заливами отзывался аэродромная радиостанция "Тайфун", отчетливо слышался голос старшего лейтенанта Фокина - штурмана наведения. Он вылетел сюда несколькими днями раньше на Ли-2 вместе с командой авиационных специалистов, возглавляемой инженер-подполковником Жбановым.

Впереди в искристой морозной дымке рассыпалась зеленая ракета.

- Внимание! Выходим на точку посадки, - предупредил экипажи командир полка подполковник Поддубный.

Но и без того уже летчики первой эскадрильи, которую вел заместитель командира полка майор Дроздов, увидели очертания аэродрома с его взлетно-посадочной полосой, рулежными дорожками и "карманами" для стоянки самолетов. Одним концом взлетно-посадочная полоса тянулась к тайге, а другим взбегала на дугообразный мыс.

На летном поле было пусто. Один лишь самолет - вероятно, Як-12 - крестиком чернел на снегу. Рядом со стандартной, расписанной шахматными клетками будкой СКП стояло несколько спецмашин, возле которых копошились крохотные фигурки людей.

Дикие горы. Дремучая тайга. Голый мыс. Скованное льдами море. Живописно, аллах его побери! Теперь, пожалуй, и каракумская Кизыл-Кала покажется столицей...

"Тайфун" информировал летчиков о посадочном курсе аэродрома, о подступах к нему.

Лидирующая пара, круто развернувшись влево, пошла на посадку. Вслед за ней, пройдя над стартом, веером разошлась первая эскадрилья.

Принимай, родная земля, своих крылатых воинов, своих гостей из далекой Средней Азии!

Этот аэродром носил поэтическое название - Холодный перевал. И что он был не теплый, а холодный - в этом каждый летчик убедился, что называется, на собственной шкуре. Григорий Байрачный едва не задохнулся, когда, закончив пробег, откинул назад фонарь кабины. В лицо ударило тяжелым ледяным воздухом. Дыхание сковало, будто летчик хватил глоток спирту. Слиплись ноздри и стянуло рот, распаренный под кислородной маской.

- Ов-ва! - только и сказал Байрачный и поспешно захлопнул кабину. Так и порулил свой самолет к противоположному концу аэродрома, где выстраивался полк, и не вылезал из кабины до тех пор, пока к нему не поднялся по стремянке приземистый техник в белом смушковатом кожухе и в валенках.

Ба, да ведь это техник-лейтенант Максим Гречка!

- Здорово, старина! - Байрачный высунул голову из кабины. - Сколько же тут у вас мороза, а? Небось градусов пятьдесят будет?

- Что вы! - ухмыльнулся речка. - Всего-навсего восемнадцать. Проходит антициклон, потому и похолодало. А вчера было теплее.

- Однако вас переобмундировали в кожухи и валенки. Значит, холодно все-таки!

- Да уж, конечно, не то что в Каракумах.

Байрачный нехотя вылез из кабины, а Гречка, установив наземный предохранитель, поспешил встретить самолет лейтенанта Скибы.

Скиба рулил с открытой кабиной. Его черное от загара лицо было сейчас багровым, как очищенная свекла, и сияло от удовольствия. Ничего не скажешь - здоровяк! Такому и Северный полюс нипочем.

Телюков, сняв рукавицы, натирал руки снегом, хорохорился: вот, мол, какой я герой! Задорно окликнул Байрачного:

- Эй, молодежный руководитель! Носа не вешать! А ну-ка, по-молодецки! А ну! Эх, люблю матушку-зиму!

- Не понимаю: зачем нас пригнали сюда? Что мы здесь будем охранять? - ежась, недовольно проворчал Байрачный.

- Как что? Вот эту землю, - топнул Телюков ногой о бетонку. - Далекая, но нашенская, родная земля. Да ты не горюй, чудило! А ну, давай в снежки - кто кого? - Он сгреб пригоршню снега и швырнул в лицо Байрачному. Тот отскочил в сторону, поднял ворот куртки, втянул голову в плечи.

-Мерзляк! Вот мерзляк! И не стыдно? - кричал Телюков.

Посадкой полка руководил генерал-лейтенант авиации Ракитский. Никого из прибывших не удивило его присутствие на этом далеком аэродроме. Дважды Герой Советского Союза, первоклассный летчик, он не очень-то засиживался в своем московском кабинете, денно и нощно носился по аэродромам противовоздушной обороны страны.

То прилетит на истребителе, то на бомбардировщике, то вдруг нежданно-негаданно объявит тревогу, лично желая удостовериться в боеготовности и боеспособности полка; сам проведет занятия, покажет, как нужно летать, а то еще, бывало, бросит вызов:

- А ну, орлы, поймайте меня в воздухе!

Перехватят "орлы" генерала - благодарности удостоятся. А прозевают, не поймают - выговор заработают виновные. На то и другое не скупился непоседливый генерал.

Многих летчиков он знал лично, безошибочно мог назвать каждого по фамилии, имени и отчеству.

Познакомился с генералом и капитан Телюков. Это было необычное знакомство, и произошло оно на аэродроме в Кизыл-Кале за месяц до перебазирования полка.

Телюков, дежуря на старте, получил извещение о том, что через несколько минут прилетит и запросит посадку МиГ-17. А о том, кто именно летит в этом самолете, штаб не сообщил. И когда незнакомый летчик приземлился, Телюков подошел к нему.

- А вы, коллега, как я погляжу, не один пуд соли съели на посадках - прицелились аккурат в точку, -развязно сказал он, решив, что приземлился один из летчиков соседнего полка. Ему и в голову не приходило, что под обычным летным комбинезоном скрываются генеральские погоны.

- А вы кто будете, коллега? - спросил генерал и колюче прищурился, невольно задетый фамильярным тоном летчика.

- Начфин, - сострил Телюков и расплылся в улыбке: - Наши летчики пребывают в заоблачной выси, вот я и собирался в небесную канцелярию, чтобы денежное содержание выплатить ребятам...

- Ох и шутник же вы, коллега! Смотрите только, как бы не пришлось вам на попятную...

Генерал как бы невзначай завернул штанину комбинезона, и Телюков оторопел, увидев голубой лампас. Он вытянулся, козырнул, представился по всем уставным правилам.

- Капитан Телюков? - в свою очередь удивился генерал, услышав его фамилию. - Так это вы и есть тот самый летчик, который катапультировался в Каракумах на Ту-2? Про вас, коллега, в Москве шла речь как о герое пустыни.

- Так точно, товарищ генерал, я летал. Целую девятку Ту-2 пустил на автопилотах.

- Приятно. Но я представлял вас иным. А вы весельчак. Ну, будем знакомы. Генерал Ракитский. Слыхали о таком?

- Так точно!

Они пожали друг другу руки.

- Всего доброго, коллега! - усмехнулся генерал, усаживаясь в "Победу", присланную на аэродром командиром полка.

Таким было это знакомство. Не совсем обычным и не очень приятным. Но все же знакомство состоялось. И когда сегодня приземлился последний самолет и генерал вышел из СКП, Телюков сразу же узнал его среди других офицеров, хотя все они были одеты по-летному. Даже в кожаном костюме на меху и в мохнатых унтах - теплой спецодежде - генерал сохранял свойственные ему выправку и бодрый вид. Направляясь к летчикам, которых майор Дроздов выстроил в шеренгу перед самолетами, генерал чеканил шаг, как на параде.

И до чего же действовала сила личного примера начальника! Наблюдая за генералом, летчики в свою очередь старались выглядеть такими же подтянутыми и молодцеватыми. Даже Байрачный перестал зябко ежиться и, казалось, уже не чувствовал мороза, "колесом" выпячивая грудь, как учил некогда старшина...

- Здравствуйте, товарищи! - поздоровался генерал, остановившись со своей свитой перед строем.

- Здравия... желаем... товарищ генерал! - прокатилось над снежным полем.

Генерал поздравил летчиков с успешным перебазированием, объявил им благодарность, пожелал всего наилучшего в службе и личной жизни. Потом представил командира дивизии полковника Шувалова и, решив больше не задерживать летчиков на морозе, отпустил их.

О цели перебазирования и о задачах полка рассказал в подземелье дежурного домика.

...Неспокойно здесь, на далеких рубежах Отчизны. Чуть ли не каждую ночь вблизи государственной границы появляются чужие самолеты. Случалось, они пересекали границу с целью разведки. Были даже случаи высадки шпионов. Двух полков, которыми располагает дивизия, мало для надежной охраны границы. Возникла потребность в третьем.

- И отныне здесь, - генерал провел рукой по карте с севера на юг, - не должен пройти ни один чужой самолет. Слышите? Ни один! Либо посадить, либо сбить. Ясно? - генерал повернулся к подполковнику Поддубному.

- Ясно, товарищ генерал!

Вскоре генерал вместе с полковником Шумиловым и подполковником Поддубным вылетел на Як-12 в штаб дивизии, а летчики отправились в авиационный городок. Каждый из них чувствовал себя как на фронте.

Авиационный городок притаился в тайге. Внешне он походил на только что построенный санаторий. За двумя двухэтажными деревянными домами - ДОС-ами - тянулся ряд таких же двухэтажных коттеджей, сложенных из бревен. В стороне, среди могучих пихт, хмурых елей и желтокорых берез, выглядывало каменное сооружение казармы.

Глушь и тишина. Безлюдье. Пахнет сосной, свежесрубленным тесом, горелыми головешками и еще чем-то незнакомым для людей, прибывших с юга.

Но в то мгновение, когда автобусы, которые везли летчиков, прошли под шлагбаумом, неожиданно в медные трубы ударил духовой оркестр. Звуки эхом прокатились по тайге.

Высыпали из казарм солдаты, появились на улице ребятишки. Городок ожил, засуетился, разбуженный оркестром.

На трубах играло пятеро солдат, а шестой бил в барабан. Руководил этим творческим коллективом толстяк в шинели офицерского покроя с погонами старшины - сверхсрочник. Он неуклюже махал большими руками, выпячивая и без того солидное брюшко.

- Ого, как развезло маэстро на армейских харчах! - заметил Байрачный, заинтересовавшись оркестром.

Выпрыгнув из автобуса, он подошел к старшине:

- Любительский?

"Маэстро" уронил руки по швам, еще больше выпятил живот, напуская на себя вид бравого вояки. Ему было невдомек, что, чем сильнее он пыжился, тем смешнее выглядел. Таких "вояк" нередко можно встретить среди тыловиков, уже давно позабывших о строевой подготовке.

"Маэстро", очевидно, не расслышал или не понял вопроса и молча хлопал глазами.

- Я спрашиваю: любительский оркестр? - повторил Байрачный.

- Да, да, любительский, - закивал головой старшина.

- О, это неплохо, если здешняя база располагает собственным оркестром. Можно танцы устраивать для молодежи, а то здесь небось скучища?

- Так точно, скучища! - отрубил старшина, приняв летчика за одного из полкового начальника.

Это польстило Байрачному, и он, напустив на себя солидность, продолжал допытываться и делать замечания:

- Труб у вас маловато. Боритон один, а кларнета и вовсе нет. А что ж это за оркестр без кларнета? Нужно приобрести. Обязательно! Кларнет - это духовая скрипка, душа каждого музыкального коллектива.

- Разрешите доложить: инструмент имеется, кларнетиста нет. Был один, но он шофером работает, уехал куда-то. А баритонист - поваром на кухне; тоже при службе сейчас.

Доложил и снова замер в стойке "смирно".

- Вольно, вольно, - снисходительно улыбнулся Байрачный, увидя на лбу маэстро проступивший от волнения пот. - Я интересуюсь вашим оркестром потому, что сам являюсь руководителем полковой художественной самодеятельности.

- И только? - вырвалось у старшины. И сразу же куда только девалась его строевая выправка. - А я - начальник клуба старшина Бабаян. Собственно, клуба как такового еще нет, но оркестр имеется.

С выражением лица, в котором безошибочно можно было прочитать: "Ступай себе своей дорогой и не морочь мне голову", старшина повернулся к музыкантам и взмахнул руками, как заправский дирижер.

"Вот каналья, одних начальников признает", - подумал Байрачный, входя в столовую.

Ее зал вполне мог бы соперничать с хорошим рестораном - просторный, чистый, уютный. Столики, за которыми сидели летчики, обслуживали миловидные официантки. На каждом столике стояло по четыре бутылки с какими-то напитками, бросались в глаза яркие этикетки. Байрачный увидел обычный лимонад. Но, присмотревшись, обнаружил и наполненные стограммовые рюмки.

Майор Дроздов произнес тост за успешное перебазирование, и Байрачный поспешил к столу, где сидели его товарищи по звену. Чокнулись, выпили и принялись за маринованные грибы и соленые огурчики, поданные на закуску.

- Неплохо встречают нас - с музыкой и выпивкой, - заметил Байрачный. - И хотя, друзья мои, здесь холодно, но будет значительно лучше, чем в Каракумах. Тайга, море, свежий воздух - как на курорте.

- На курорте, говоришь? - поднял потухшие глаза Калашников. - К черту такой курорт! Это - дыра, волчья нора!

- Чудак человек! Да ведь здесь для тебя как для художника - раздолье! Богатейшая натура, девственная тайга. Знай пиши!

- Не мели языком, Гриша, - сердился Калашников. - Боком и тебе выйдет эта девственность. Лучше бы ты подумал, в чем будет ходить твоя Биби? Ведь ты сам говорил, что у нее нет ни зимней одежды, ни обуви.

Байрачный растерянно повел округленными зелеными глазами. Верно, об этом он не подумал. И пальто у Биби демисезонное, и теплого платка нет, и обувь курам на смех - лакированные туфельки да босоножки. Жила-то она на юге...

- Товарищ капитан, что же мне делать? - обратился он к Телюкову, как будто тот мог помочь беде. - Почему нам заранее не сказали, куда должен перебазироваться полк? Я бы поехал в город, купил что-нибудь для жены...

- "Поехал, купи", - передразнил Калашников. - А про военную тайну запамятовал? Ты бы по секрету сказал Биби, а та шепнула подруге, а подруга еще кому-нибудь. Вот и пошла бы гулять по свету военная тайна...

Телюков не вслушивался в разговор. Его не на шутку заинтересовала молодая официантка, которая как раз подавала борщ. Аллах бы окропил ее священной водой! Да ведь она словно родная сестра Лили, которую он до сих никак не может забыть. Стройная и юная, как береза весной, смуглая и гибкая. А глаза синие, задумчивые и брови черные. Только и разницы, что у Лили волосы светлые, а у этой - потемнее, каштановые.

Обратил внимание на хорошенькую официантку и лейтенант Калашников, хотя вообще-то он не очень засматривался на девушек: у него была знакомая студентка, от которой каждую неделю приходило из Москвы письмо.

- Эта девушка, - кивнул он в сторону официантки, - цены себе не знает.

- Это как понимать? - поднял брови Телюков.

- Ей бы натурщицей служить в академии художеств.

Телюков поморщился.

Калашников заговорил тише:

- Вы только посмотрите, какая стройная фигура, какие бедра! Да ведь это античная статуя! Высечь такую из мрамора - вот вам и богиня красоты! Подлинная, настоящая красота!

- До сих пор я полагал, что самое прекрасное в человеке - это его душа, а у вас, значит, на первом плане - бедра, - вмешался в разговор лейтенант Скиба, прихлебывая борщ.

- В человеке все должно быть прекрасным, - горячо возразил Калашников. - Красивая форма тела - это величайший дар природы. И не случайно теперь уделяют такое внимание физкультуре и спорту. Человека создал труд, а условия труда меняются. Дело идет к тому, что рабочий будет сидеть за пультом и нажимать на кнопки, управляя целым производственным процессом. Представляете себе, что стало бы с человеком, если бы он не занимался физкультурой и спортом? Превратился бы в какого-то головастика с клешней вместо руки. А гимнастика, атлетика, бокс, борьба сохраняют человеку форму, он станет еще более красивым, развитым, сильным.

Убедившись, что друзья с любопытством слушают его, Калашников продолжал:

- Вам известно о том, что в крупных городах строятся Дворцы спорта? Таких дворцов будет в нашей стране тысячи. Люди получат всестороннее физическое развитие. Не будет горбатых и косолапых, сутулых и несмелых, потому что за их развитием с самого детства будут следить специалисты.

- Интересно, - заметил Телюков. - Я бы вам посоветовал, лейтенант, выступить в полку на эту тему с лекцией.

- А что? И выступлю! Человек красив, когда он...

В это время к столу подошла официантка, и Калашников прервал себя на полуслове.

Телюков весело подмигнул товарищам и, резко повернувшись к девушке, тихо сказал:

- Простите, как вас зовут?

Девушка смутилась и как бы испугалась этого вопроса.

- Нина, - помолчав, ответила она.

Телюков подозвал ее ближе и приподнялся с места.

- А еще по сто не дадите, Нина? - спросил, чувствуя, как его уха коснулись крутые завитки ее волос.

Нина отрицательно покачала головой.

- А все-таки попросите.

Она пошла в кухню, грациозно лавируя между столиками, и вскоре вернулась. Склонившись к Телюкову, прошептала что-то ему на ухо.

- Э, нет! Передайте вашему шефу - нам это не подходит.

- На кухню приглашает? - догадался Калашников.

- Вот именно.

- Покорно благодарим.

Смущенная официантка стала прибирать со стола. Летчики съели пирожные, запили лимонадом. Телюков подождал, пока Нина снова подойдет к столу, и сказал ей:

- Не обижайтесь на нас, Нина. Не такие уж мы плохие, как можем показаться с первого раза.

Девушка пытливо поглядела на капитана.

Она впервые видела летчиков.

После обеда семейных офицеров развели по квартирам, а холостяков разместили в общежитии.

Капитану Телюкову, поскольку он принадлежал к руководящему составу офицеров полка и готовился в академию, досталась отдельная комната на втором этаже коттеджа, стоявшего на самой окраине авиационного городка. Комнатка небольшая - пять шагов в длину и столько же в ширину. Печка натоплена, и чьи-то заботливые руки тщательно заправили постель, сложив на подушке полотенце треугольником, как это делалось в казарме. В комнате кроме кровати стол, два стула, шифоньер, тумбочка - все, что требуется холостяку.

За окном высились нарядные от сверкающего инея деревья. По самые ветви завязли в снегу красавицы ели, высоко распластали могучие свои кроны густые пихты. То там, то здесь торчали хилые березки. А дальше, насколько хватало глаз, раскинулась на солнце тайга - дикая, суровая, величественная.

Не зная, чем заняться на первых порах, Телюков раскрыл миниатюрный русско-английский словарь - это была единственная вещь, которую он мог взять с собой в полет. Неожиданно из книжечки выпала фотография - давний подарок Лили с полустершейся надписью: "Искреннему моему другу - Филиппу Кондратьевичу Телюкову на память о Кизыл-Кале. Л.Слива".

"Слива, - подумал он. - А теперь она - Поддубная. Нет уже прежней Лили, девушки-студентки института иностранных языков. Есть супруга командира полка".

На фотографии Лиля сидела за пианино. Ее пальцы неподвижно лежали на клавишах, глаза мечтательно смотрели вдаль. Было в этом взгляде что-то недосягаемо пленительное. На раз собирался Телюков порвать карточку - не подымалась рука. А теперь вдруг он сделал это запросто. Белые и черные клочки бумаги легкими мотыльками опустились на пол. Стоит ли хранить то, что только причиняет боль? Если уж так случилось, то он будет продолжать беззаботную жизнь холостяка. Как видно, появился шанс приволокнуться за Ниной, за этой, по выражению Калашникова, "Античной богиней". Вот он и поухаживает за ней, если она, конечно, не замужем.

И он тихо замурлыкал себе под нос:

И вечным стал холостяком,

Чтобы не знать тревог...

После полета летчик должен отдыхать. Это закон. Хочется тебе спать, или не хочется - все равно ложись. И Телюков лег, подложив под ноги газету. Решил подремать немного, потому что его, конечно, скоро вызовут на аэродром для подготовки к ночному дежурству. Ведь генерал Ракитный ясно сказал, что уже сегодня на ночном старте должно находиться звено перехватчиков.

Телюков вполне серьезно считал себя в полку первым асом, поэтому не сомневался, что попадет в первую дежурную четверку. Он даже предполагал возглавить ее. Ведь командир полка улетел в штаб дивизии, его заместитель, по всей вероятности, будет на КП: замполит занимается своим делом, а комэски - своим. Как ни тасуй карты, а козырь в его, Телюкова, руках. И он покажет нарушителям границы, где раки зимуют...

Полтора часа отвел себе для сна - столько и спал. Проснулся минута в минуту. Уже пора и на подготовку к дежурству, ведь много, ох как много всяких данных - позывных, индексов, курсов нужно запомнить, прежде чем лететь на перехват цели.

Между тем нарочный почему-то не шел. Не то забыли там, на полковом КП, о первом асе, не то считают, что окосел после каких-то ста граммов... Но ничего! Он, Филипп Кондратьевич, человек не гордый, сам напомнит о себе.

Выйдя из дому, он сел на попутную машину и вскоре прибыл на аэродром. Забежал на СКП, заглянул в дежурный домик в поисках майора Дроздова. Оказалось, что он с группой летчиков только что отправился на КП. Очевидно, там проводится предварительная подготовка.

"Что это еще там за группа такая образовалась?" - недовольно подумал задетый за живое летчик.

Он поспешил на КП и наткнулся там на старшего летенанта Фокина, исполняющего обязанности начальника штаба, поскольку подполковник Асинов остался в Кизыл-Кале, чтобы сопровождать железнодорожный эшелон с семьями офицеров.

- Ага, тебя-то, голубчик, мне и надо! Приказ о боевом дежурстве есть?

- Здравия желаю, товарищ капитан. Мы, кажется, с вами еще не виделись в этих краях.

- Здорово! - небрежно протянул руку Телюков. - Я спрашиваю о приказе.

- Есть.

- А не знаешь, почему меня не вызвали?

- Знаю. Вы будете дежурить завтра, а сегодня останетесь в резерве.

- И график дежурства уже составлен?

- Составлен.

- А ну, покажи.

Фокин провел летчика к себе в комнату.

- Вот график. Распишитесь, пожалуйста, против своей фамилии.

Телюков насупил брови, губы его нервно задергались. "Право первой ночи", вопреки предположениям, забрало начальство. Майор горбунов - замполит, майор Дроздов - заместитель командира полка, капитан Марков - командир эскадрильи, капитан Махарадзе - стажер из академии. А он, Телюков, признанный ас, герой Каракумов, не вошел даже в первую четверку!

- Кто это сочинил? - указал Телюков на график.

Старший лейтенант Фокин был воспитанником подполковника Асинова, почтительно относился к штабным документам, и его покоробил тон Телюкова.

- График подписал заместитель командира полка, - как можно спокойнее промолвил он.

Телюков хлопнул дверью.

Такую вольность он, конечно, мог себе позволить только в обращении с низшим по чину. К майору Дроздову и войти не решился. Тот попросту выставил бы распоясавшегося капитана за дверь. Не бранным словом - строгим взглядом.

Майора Дроздова Телюков побаивался больше, чем командира полка и замполита. Те были более культурные, чуткие, а Дроздов - секира. Рубит сплеча. Железный человек, неумолимый. Он и внешне так выглядел - будто весь соткан из стальных жил.

Одним словом, Телюкову не оставалось ничего другого, как покориться судьбе.

"НУ, ладно. Пускай дежурят начальники и академики, поглядим, каковы будут результаты..." - с обидой подумал он, хотя в глубине души и осознавал, что каждый летчик из первой четверки - нисколько, пожалуй, не хуже его.

Возвратившись в авиационный городок, "резервист" раздобыл лыжи и отправился на прогулку.

На тайгу наплывали синие вечерние сумерки, изгоняя угасающий день. Было тихо как во сне. Под лыжами скрипел смерзшийся снег, мороз, словно иглами, колол щеки и подбородок.

Стараясь держаться кем-то проложенной лыжни, летчик вскоре очутился на крутом берегу речки, которая извивалась между елей и берез ледяной полоской. Неподалеку торчали перила моста, от него круто вверх бежала наезженная дорога. Очевидно, эта дорога вела к так называемому Холодному Перевалу, именем которого назвали аэродром и авиационный городок. За Перевалом лежало таежное село Каменка, единственное в районе аэродрома село.

Телюков решил добраться до Перевала, осмотреть местность с высоты, и он стал карабкаться вверх, оставляя позади себя "Ёлочку". С непривычки было трудно. Лыжи то проваливались в снег, то предательски скользили назад, то становились крест-накрест. Он падал, подымался, полз на четвереньках, хватаясь за колючие кустарники.

Неожиданно летчик заметил на противоположной стороне дороги фигуру девушки в красном лыжном костюме. Она стояла на каменной глыбе, опершись на палки, и не то любовалась красотой лиловых сумерек, не то не решалась спуститься вниз к реке.

- Эй, красавица! - крикнул Телюков, устремляясь к ней через дорогу. - Тебе что, жизнь надоела?

Незнакомка горделиво тряхнула головой, оттолкнулась палками и, пригнувшись, слетела с глыбы.

"Разобьется, ей-богу, разобьется, глупая" - с замиранием сердца подумал летчик.

Взобравшись на холм, он стал наблюдать за храброй лыжницей. Ее красный костюм мелькал между кустов, и казалось издали, что по склону горы катится подхваченный ветром красный цветок. Ловко лавируя среди деревьев, девушка то скрывалась из виду, то снова появлялась и наконец, круто описав полудугу, остановилась на берегу речки.

Любил Телюков людей смелых и отважных. Вздумалось и ему "прокатиться с ветерком", догнать девушку, познакомиться с ней да и себя показать. Правда, он давненько не ходил на лыжах, но тут стоило рискнуть. И он, не раздумывая, скользнул вниз.

Но, аллах возьми! Не то левой ногой зацепился за что-то, не то случайно палкой затормозил - кто знает, что вдруг приключилось, - но только Телюкова как-то резко отбросило в сторону. Пошел он юзом и еле-еле удержался на ногах.

"Держись, Филипп Кондратьевич!" - подбадривал он себя.

Скорость неудержимо росла. Справа и слева расступались стволы огромных пихт, мелькали колючие кустарники. Холодный воздух забивал дыхание. И все же лыжник держался на ногах. Казалось, победа полная! Пускай не задирает нос гордячка в красном костюме.

Но тут вдруг его подбросило вверх и отшвырнуло вправо. Еще раз подбросило. Хлестнули по лицу мерзлые ветки, запорошило снегом глаза. Что-то сильно ударило в бок.

Потеряв равновесие, Телюков с головой зарылся в сугроб...

...Вокруг жужжали шлеми и звенели комары... Прямо перед глазами покачивался на ветру алый цветок. А вдали, на окраине леса, как живые, бегали пихты, кувыркались, плясали. И сеялся снег - мерзлый, колючий...

- Эх вы, а еще летчик!

- Кто здесь?

Цветок наклонился над ним.

Телюков замигал ресницами.

- Нина, это вы? - спросил он.

- Не узнаете?

- Да, да... Мне кажется... Это в самом деле вы?

- Батюшки, вам плохо!

- Нет, нет, я чувствую себя превосходно.

Нина помогла незадачливому лыжнику подняться, взяла под руку.

- Ну, можно ли так бросаться очертя голову неведомо куда? Здесь валуны...

- Видите ли, Нина, - оправдывался Телюков. - Я несколько лет служил на юге и долгое время не ходил на лыжах. Меня занесло... Но почему вы здесь?

- Ходила в Каменку.

- Вы там живете?

- Нет, квартирую я в городке... Да у вас кровь на лице, - сказала она. Вынув из обшлага рукава платочек, вытерла ему щеку. - Видите?

- Пустяки. До свадьбы заживет.

- А вы в состоянии сами идти домой? А то мне нужно к ужину успеть.

- Конечно, в состоянии! Хотя, если говорить честно, меня не прельщает мысль о расставании с вами.

- О, если вы в состоянии шутить, значит, доберетесь!

- Серьезно, Нина!..

- Всего хорошего!

Она встала на лыжи, помахала ему рукой и стрелой понеслась к речке.

Кололо в левом плече и отдавалось глухой болью в левом колене.

Но больше всего донимал Телюкова стыд. Аллах возьми! Так опозориться перед девушкой!

Кое-как добрался он до своего коттеджа и заперся в комнате, чтобы прийти в себя.

Глава вторая

Завтра прилетают на Ли-2 авиационные специалисты, завтра (и не позднее) весь полк должен быть в полной боевой готовности.

Таков был приказ генерала Ракитного.

После совещания в штабе дивизии, которое продолжалось допоздна, генерал отбыл на аэродром бомбардировщиков, чтобы оттуда вылететь в Москву.

А подполковнику Поддубному пришлось заночевать в дивизии. Комдив не решился выпустить Як-12 в полет через горный хребет, который к вечеру окутался морозной мглой, слился с небом. Правда, была еще возможность выехать автомобилем, но дорога не близкая и не столбовая - три перевала, множество долин и ущелий.

- Чем плутать ночью в горах, лучше переночуйте у нас, - настаивал комдив. - Посетите КП, ознакомитесь с его работой. Кстати, там есть комната отдыха. Не гостиничный номер, разумеется, но все же...

Комдив производил на Поддубного самое приятное впечатление - простой, откровенный, скромный. А орденских ленточек на мундире - ладонью не прикроешь. Среди них пестрели и иностранные - английские, французские, польские, чехословацкие - почти вся Европа отмечала боевые заслуги советского воина-летчика, воина армии, освободившей народы Европы из-под фашистского рабства.

Над ярким ковриком орденских ленточек золотом отливала Звезда Героя - высшая награда Советского правительства.

Подполковник Поддубный с первой же беседы проникся к комдиву доверием, и, когда тот спросил, какую помощь хотел бы на первых порах получить полк от штаба дивизии, чтобы успешно выполнить приказ генерала, Поддубный чистосердечно признался:

- Лучше всего, если бы офицеры дивизии пока что не вмешивались в дела полка.

- И это все? - удивился полковник.

- Все. Руководящие указания я получил от генерала и от вас, теперь дело за тем, чтобы засучить рукава и своевременно выполнить на самолетах регламентные работы. А это мы сделаем и сами. Люди в нашем полку сознательные, работящие. В агитации не нуждаются. Будет приказ горы перевернуть - перевернут.

- Что ж, такими людьми можно только гордиться. Советские авиаторы - этим уже все сказано.

- Вы правы, товарищ полковник. Скажу, например, про свой полк. У нас что ни летчик, что ни авиационный специалист, то коммунист или комсомолец. Боевые ребята, настойчивые. Разумеется, некоторые не без греха. Но таких мы подтягиваем, воспитываем, убеждаем.

- Так, так. Это хорошо, когда командир доволен подчиненными, - заметил полковник. - Но меня, признаться, удивляет ваш ответ на вопрос о помощи. По-вашему выходит: не мешай, и это будет лучшей помощью, не так ли? Вы, очевидно, недолюбливаете штабных офицеров, а может быть, я неправильно понял вас?

- Я, пожалуй, неясно выразил свою мысль. С вашего разрешения, могу пояснить. Полк, в котором я служил прежде, дважды переходил из одной дивизии в другую. И каждый раз было так: не успеет полк сесть на аэродроме, как налетают руководящие офицеры различных штабов. Одного - скажем об инженерах - интересует вооружение самолетов, другого - приборы, третьего - хвостовое оперение. И каждый требует, чтобы ему показывали, и каждый все что-то записывают, а то еще роется в формулярах. И это тогда, когда работы в полку по горло. А разве недостаточно того, что доложит командир? Вот я вам доложил о состоянии полка, о его людях и технике. Завтра доложу о боеготовности. Вы должны верить мне. А если я солгал - гоните меня из полка в три шеи. Где-где, а в армии очковтирателям не место.

Полковник хотел что-то возразить, но смолчал, заметив, что его собеседник не высказался до конца.

- Разумеется, - продолжал Поддубный, - я отнюдь не против контроля и проверки - этих испытанных методов руководства. Наоборот, я за! Но я решительно против тягучей процедуры, называемой приемом полка. Принимайте нас, проверяйте, но дайте же время привести себя в надлежащий порядок!

Подумав, полковник сказал:

- А что, Иван Васильевич! Ваши доводы не лишены логики. Обещаю: два дня нога моего штабного офицера не ступит на ваш аэродром. Приводите себя в порядок, но потом проверим и вооружение самолетов, и приборы, и хвостовые оперения, и даже портянки у солдат и сержантов - все! - Добродушно улыбнувшись, комдив добавил шутливо: - А вскроем недостатки - не взыщите! По головке не погладим, и на прежние заслуги скидки не будет...

Оба рассмеялись.

Должно быть, и командир полка понравился комдиву. Последний любезно пригласил гостя к себе отужинать, а после ужина отвез на КП дивизии.

Недолго петляла "Победа" в горах, не более получаса, и вот Поддубный - в просторном подземном помещении, освещенном лампами дневного света. Тишина и спокойствие царили в нем; не только в данном районе - ни в одном уголке страны не наблюдалось ничего подозрительного. Антенны радиолокаторов, эти неусыпные наэлектризованные разведчики небесных просторов, пока что не обнаруживали никаких нарушений государственной границы.

Штурманы наведения, операторы, планшетисты, радисты, телеграфисты - офицеры и солдаты ночной смены развлекались кто чем; одни играли в шахматы, другие читали книги, некоторые листали иллюстрированные журналы. Лишь изредка слышались голоса направленцев; они сидели в отдельных застекленных кабинах, поддерживая связь с аэродромами истребителей и радиолокационными постами "Краб", "Водолаз" и "Волна".

На дверях одной из кабин висела табличка с надписью: "Тайфун". Как приятно было Поддубному увидеть эту свеженаписанную табличку. Сегодня прибыл полк на новое место базирования, и сегодня же летчики заступили на почетную вахту по охране воздушных рубежей Отчизны!

Табличку вывесили час назад, после того как майор Дроздов доложил, что звено истребителей-перехватчиков на старте.

Ответственным дежурным на КП был в эту ночь начштаба дивизии полковник Вознесенский, солидный не только по рангу, но и по внешнему виду человек. Высокий, широкоплечий, полный. На носу - очки в золотой оправе. В штабе, где Поддубный впервые встретился и познакомился с полковником Вознесенским, тот произвел на него впечатление делового и строгого офицера, перед которым с опаской вытягивались подчиненные. Говорил он кратко, как бы стреляя словами, и в каждом его движении чувствовалась уверенность и твердость воли. Теперь же, сидя за столом боевого управления, начштаба нервно похрустывал суставами пальцев, неуверенно пробегая взглядом по вертикальным планшетам.

Ответственный дежурный заметно волновался, словно предчувствуя что-то недоброе. Он то снимал очки и протирал стекла, то шел в курилку, но, не докурив папиросу, возвращался назад. Снова без нужды протирал стекла, бросал отрывистые взгляды на планшеты, на доску характеристики воздушных целей, еще пустую, перед которой наготове стоял солдат, вооружившись наушниками и держа в руке мелок.

Иногда, словно очнувшись, полковник напускал на себя кажущуюся невозмутимость: небрежно откидывался на спинку кресла, брал в руки газету. Но шли минуты, нервы опять сдавали, он оглядывался вокруг, беспокойно ерзал на месте, то и дело проводя рукой по своему коротко подстриженному серебристому бобрику.

Все это не могло не привлечь внимания командира полка, и он подошел к начальнику штаба. Тот оказался не из разговорчивых. Поддубному пришлось приложить немало усилий и даже прибегнуть к дипломатической изобретательности, чтобы вызвать полковника на откровенность. Наконец после получасового разговора с длинными паузами начштаба как бы уронил:

- Не везет мне на дежурстве.

- Были нарушения границы и не удалось перехватить? - сочувственно спросил Поддубный, ухватившись за неосторожно оброненную собеседником фразу.

- Были.

- А в чем причина? Ведь и мне придется здесь дежурить ответственным...

- Разные причины. Вы разве не знаете всей этой сложной механики перехвата? - уклонился от прямого ответа начштаба. И после долгой и многозначительной паузы продолжал, как бы размышляя вслух: - Американцы не настолько наивны, чтобы начать против нас войну. Ведь они знают, что мы сотрем их в порошок своими ракетами. И если мы достигли Луны, если наши ракеты попадают в Тихом океане точно в назначенную заранее точку, то даже глупцу понятно, что ракеты упадут и на Нью-Йорк, и на Вашингтон... Куда пошлем, туда и попадут.

Полковник замолчал, так и не ответив на вопрос, почему ему не везло на дежурстве.

- Я тоже не склонен думать, что американцы глупы, - попытался Поддубный поддержать разговор. - Но это смотря по тому, о каких именно американцах идет речь. Кроме дураков есть еще шальные головы - с этим нельзя не считаться. Если эта шальная голова принадлежит, скажем, фермеру, то это полбеды, а если генералу?

Начштаба явно уклонялся от начатого разговора. А Поддубного так и подмывало спросить: "Выходит, значит, что мы напрасно коротаем ночи в подземелье, а летчики и ракетчики - на аэродромах и стартовых площадках? Так, что ли?" Но, подумав, решил, что полковник обязательно уловил бы нотки иронии, и вместо этого сказал:

- Современность представляется мне в таком виде: два лагеря застыли, как дуэлянты, наведя друг на друга оружие и пристально следя за каждым движением противника. И тут уж зевать не приходится.

- Вероятно, историки, когда будут описывать худшие времена "холодной войны", так и напишут, - согласился начштаба.

- А теперь представьте такую картину: что произойдет, если одному из дуэлянтов померещится вдруг, что его противник занес руку? Может прогреметь выстрел, даже если просто от испуга дрогнет рука и невольно нажмет на спусковой крючок. Вот вам и война.

Они помолчали.

- А ведь мерещилось, - продолжал Поддубный. - Был случай, когда американские радары приняли летящих гусей за наши самолеты? Был. А так называемые "летающие блюдца"? А изображения на экранах локаторов Луны, столь испугавшие американцев? Они - очевидно, вы тоже читали об этом - привели уже к бою свои ракеты и бомбардировщики. К счастью, в тот момент вышла из строя связь со штабом, а не то на обоих полушариях клубились бы уже зловещие грибовидные тучи...

У Поддубного едва не сорвалось с языка: вот о чем следует помнить, сидя за столом боевого управления КП. Но полковник и без этого сообразил, куда гнет его собеседник, и спросил с плохо скрытым раздражением:

- Вы, часом, не с политработы пришли в полк?

- Нет. К сожалению. Потому что политработа в армии ого какое дело! Привить солдату умение обращаться с оружием - это не бог весть как сложно. Куда сложнее привить чувство личной ответственности за судьбу Отчизны. А это чувство - первооснова основ. Она как почва, питающая растение. Собственно говоря, я вообще не вижу существенной разницы между командиром и политработником. Каждый командир должен быть политработником и, наоборот, политработник - командиром. Вот у меня сидит сейчас на старте замполит. Между прочим, первоклассный летчик. И секретарь комсомольского комитета летчик, хотя и молодой, малоопытный. Я считаю так: кто бы ни был по должности воин, но ему прежде всего следует уметь стрелять по врагу. Лишь тогда эта штатная полковая единица чего-то стоит. И еще - это уже мое личное соображение - я заменил бы в полках всех нелетающих начальников штабов летающими.

- Ну да, это если бы вы занимали должность министра, - начштаба бесцеремонно поднялся с места, давая понять, что аудиенция окончена.

Сам он не был ни летчиком, ни штурманом, ни инженером, ни общевойсковым командиром. Его вынесла наверх волна войны. Однако на его мундире красовалась "птица" не то летчика, не то штурмана - трудно угадать, так как только одно крыло этой "птицы" выглядывало из-под лацкана тужурки...

С разрешения полковника Поддубный просмотрел кальки, на которые нанесены были планшетистами маршруты полетов самолетов - нарушителей границы. Анализ показал: экипажи этих самолетов неплохо знали места базирования наших истребителей, держались на приличном отдалении от аэродромов. Последнее нарушение границы произошло в районе аэродрома Холодный Перевал. Очевидно, это была какая-то специальная разведка.

Поддубный связался по телефону с майором Дроздовым и, убедившись в том, что на аэродроме все благополучно, пошел в комнату отдыха. Сняв с себя куртку, прилег на первую попавшую кровать и глубоко задумался.

...Начштаба дивизии - не фигура. Это ясно. Противоречит сам себе: не верит в возможность возникновения войны и в то же время дрожит на боевом посту как осиновый лист. Не верит в успех перехвата и в то же время служит в авиации! Дрожит за собственную шкуру, боится испортить карьеру...

Поддубный мог снисходительно относиться к неучу - его можно научить. Мог мириться с недисциплинированным - его можно перевоспитать. Мог даже терпеть некоторое время и в определенной обстановке труса - его тоже возможно перевоспитать, закалить - не все же рождаются готовыми героями. А карьериста он ненавидел всеми фибрами души. Для карьериста нет ничего святого. Он печется лишь о себе, карабкается вверх, подобно жулику, черным ходом. Он трутень, тунеядец, подлец. Он только там герой, где не приходится рисковать собственной жизнью.

Карьерист - родной брат подхалима. Не случайно ведь, когда генерал Ракитский собирался улетать, полковник Вознесенский с неуклюже скрытым лицемерием пытался уговорить его отложить свой вылет до утра. Дал понять генералу, как, дескать, он, начштаба дивизии, печется и беспокоится о своем начальстве. И вероятно, искренне был удивлен тем, что генерал, который мог бы преспокойно сидеть в кабинете, улетел ночью... Непонятен был этот риск начальнику штаба.

Да, Вознесенский не фигура. И также не случайно, должно быть, что во время его дежурства нарушители границы безнаказанно возвращались на свою базу. Что ж, он, Поддубный, приглядится к полковнику Вознесенскому, и если тот действительно уселся не в свои сани, то поможет ему пересесть в другие... Можно будет, например, выступить на партийной конференции. Критикуй и выкладывай свои соображения без оглядки на ранги. Разумное решение принял октябрьский Пленум. Что и говорить! Мудрое решение...

Долго еще размышлял Поддубный под однообразный гул вытяжного вентилятора. Не заметил, как оборвалась нить мысли, как им овладел сон.

...Стены подземелья слегка дрожали. Вибрировала кровать. Над головой что-то шумело, будто ливень разразился над тайгой. Это вращалась антенна радиолокатора и действовала вся многочисленная аппаратура, которой до отказа начинено подземелье КП.

Проснувшись, Поддубный сразу сообразил: в воздухе - нарушитель границы, а может быть, и не один...

В коридорах пусто. Офицеры и солдаты - на своих боевых постах. Осуществляется наведение. Напряженная тишина в комнате боевого управления. Люди работают молча, сосредоточенно.

Планшетисты прокладывают маршруты, штурманы производят расчеты, вертя в руках штурманские принадлежности.

Полковник Вознесенский стоит, опершись на стол, и не отрывает взгляда от вертикального планшета, по которому ползут из-под руки планшетиста две линии: черная - маршрут полета цели и красная - маршрут полета истребителя-перехватчика.

Поддубный переводит взгляд на доску характеристики воздушного противника. Цель одиночная. Высота - 11.700. Скорость - 900. Позывной летчика-перехватчика - "615". Это - майор Дроздов. "Вот уж действительно - с корабля на бал", - невольно подумал Поддубный.

Увидев командира полка, полковник Вознесенский нетерпеливо махнул рукой на дверь - выйдите, мол, не мешайте.

Это обидело Поддубного. Он подумал: "Почему я должен выйти? Разве я кому-нибудь мешаю? Разве я посторонний здесь человек?"

Но таков был приказ начальника, которому в эту ночь подчинялись все солдаты и офицеры дивизии, где б они ни находились - на земле или в воздухе, и Поддубному не оставалось ничего другого, как безоговорочно подчиниться.

На КП имелась комната-кабина дублирующего индикатора кругового обзора. Тут тренировались молодые операторы, собирались техники, механики, водители автомашин - все, кто имел доступ на КП. Вошел в эту комнату-кабину и Поддубный. Он поднялся на цыпочки и через головы людей начал наблюдать за искристым валком развертки. Зная приблизительно, в каком секторе летел нарушитель границы, он быстро засек на экране обе белые точки - бомбардировщика и истребителя.

- Разворот правый - девяносто, - передал штурман-оператор.

- Вас понял, - долетел из громкоговорителя голос майора Дроздова.

Прошла развертка, и одна точка перескочила на экране вправо.

- Увеличить скорость!

- Понял, - снова донеслось из эфира.

И вот уже перехватчик на догоне.

- Впереди - тридцать! - выдал данные штурман-оператор.

- Понял.

Еще какое-то мгновение, и Дроздов передаст сообщение о захвате: самолетная радиолокационная станция перейдет на режим прицеливания, и нарушитель границы наверняка будет сбит. Дроздов не промахнется! Неплохое начало для полка!

Но совершенно неожиданно послышался голос полковника Вознесенского:

- Атаку прекратить. Разворот сто восемьдесят!

Вокруг зашумели: послышались недоумевающие голоса:

- Почему прекратить?

- Что произошло?

- Эх!..

Поддубный до боли закусил губу. Он решительно ничего не понимал. Выпустить нарушителя границы почти из рук истребителя - это преступление! Это черт знает что такое!

Майор Дроздов вышел из атаки левым разворотом и получил приказ идти курсом на свой аэродром.

Кто-то высказал предположение, что в воздухе якобы не чужой, а свой бомбардировщик, оператор, мол, обознался. Кто-то упомянул генерала Ракитского - не он ли это летел?..

Чепуха! Самолет пришел из-за границы - это видно на планшете. Но почему же полковник Вознесенский завернул перехватчика?

Несмотря на то, что Поддубного один раз уже выставили из комнаты боевого управления, он снова вошел туда. Посмотрел на планшет и невольно стиснул зубы.

Черная линия ползла по направлению к островам, где находилась американская военно-воздушная база.

Полковник Вознесенский, откинувшись на спинку кресла, протирал стекла очков. Поддубный попросил разрешения обратиться к нему.

- Ну, ну? - сказал начштаба после многозначительной паузы и оседлал свой нос очками.

- Мне непонятно, почему вы завернули перехватчик? Я обязан знать, ведь это мой летчик.

- Посмотрите, - полковник лаконично указал на планшет.

- Я вижу: нарушитель границы пошел на свою базу.

- И только?

- А что еще?

Полковник не спеша вышел из-за стола, повел тупым концом карандаша по планшету:

- Дело в следующем, - принялся объяснять он. - Истребитель приблизился к бомбардировщику в тот момент, когда тот уже начал удирать. До границы оставалось... сколько здесь? Ну, двадцать, от силы двадцать пять километров. Таким образом, сбитый самолет определенно упал бы в нейтральные воды. Вот и попробуйте доказать, что мы сбили его над своей территорией. Нас обвинили бы в агрессивных действиях, а это было бы отнюдь не на пользу миролюбивой политике.

- А перед кем мы должны отчитываться в своих действиях у себя дома? - спросил Поддубный, с трудом сдерживая накипевшее возмущение. - И что нам до того, куда упадет сбитый самолет?

- То есть как же это?

- Да очень просто! Есть приказ сбивать - бей. Получат по морде, в другой раз не повадно будет...

Начштаба выпрямился и принял официальный тон:

- Я попросил бы вас, подполковник, оставить свой жаргон при себе. Вы не на улице и не на базаре.

- Но ведь и этот стол, - Поддубный указал на стол боевого управления, - поставлен здесь не для дипломата, а для солдата!

- Вы что, учить меня пришли? - Полковник побледнел. - Я сегодня же доложу о вашем бестактном поведении и буду требовать, чтобы вас наказали.

- Благодарю за откровенность и прошу прощения, товарищ полковник. Я действительно порой бываю грубым. Каюсь, но ничего не могу с собой поделать. Понимаю: в таком тоне не разговаривают. Очевидно, комдив взыщет с меня, и это будет справедливо. Но позвольте и мне сказать вам правду в глаза. Можно? Ведь вы решительно ничего не потеряете от этого. Наоборот, лучше поймете, что за птица залетела к вам в дивизию. Посторонние не слышат, - Поддубный огляделся вокруг, - мы одни.

Слова эти заинтриговали полковник. Подумав, он сказал:

- Ну-ну, выкладывайте!

- Разрешаете?

- Давайте, давайте!

- За время существования Советской власти на нас дважды нападали иноземцы, если не принимать во внимание мелкие инциденты. И каждый раз враг считал нас слабыми, иначе не решился бы развязать войну. Свою силу нам приходилось доказывать на полях ожесточенных битв. И вот вы снова дали повод американской военщине считать, что наша противовоздушная оборона, по крайней мере в данном районе, дырява как решето, а наши летчики-истребители ни черта не стоят вообще. А знаете ли вы, кто такой майор Дроздов? Он, простите, черта догонит и общиплет в воздухе. Я даже представить не могу лучшего летчика! А вы завернули его. Поэтому я, как командир полка, буду в свою очередь , товарищ полковник, добиваться, чтобы вам не доверяли стол боевого управления. Разрешите мне быть свободным?

Полковник весь побагровел.

- Вы... Да как вы смеете?!

- Я возмущен! - почти крикнул Поддубный.

Трудно сказать, чем бы окончилась эта перепалка, если бы в подземелье КП внезапно не вошел комдив Шувалов. Он выслушал соображения и претензии обоих подчиненных, решения начштаба о прекращении атаки не одобрил, на Поддубного взыскания не наложил.

Стали сообща анализировать процесс наведения. Выяснилось, что истребитель подняли с аэродрома с опозданием, цель дважды "проваливалась" - штурман-оператор терял ее на экране радиолокатора. Поддубный свежим и опытным глазом сразу обнаружил существенный недостаток в организации радиолокационного наведения. Командные пункты дивизии и полка располагались на большом расстоянии от рубежей перехвата. Отсюда "провалы" и значительные осложнения. А между полком и дивизией лежал выдвинутый далеко в море остров Туманный.

- Вот бы где оборудовать, скажем, пункт наведения, а?

- У меня на него давно руки чешутся... - заметил комдив. - К сожалению, там засел Жук.

- Какой жук? - не понял Поддубный.

- Полковник, командир бомбардировочного полка. Он оборудовал не острове для себя полигон и бросает бомбы.

- Так согнать его, этого Жука!

- Не так легко, - сказал комдив. - Пробовал выкуривать - ничего не вышло. Как черт в грешную душу вцепился Жук в остров. Не далее как вчера беседовал я по этому вопросу с генералом Ракитским. Обещал поставить вопрос перед главнокомандующим. Посмотрим, может быть, и удастся выкурить. Но как теперь добраться до острова? Он ведь лежит по ту сторону границы замерзания. Чтобы перевезти локатор и радиостанцию, надо ждать лето или просить у моряков ледокол.

- Да, дело сложное, - согласился Поддубный, посмотрев на карту.

- Вот именно.

Подполковник Поддубный вылетел к себе на аэродром, когда мутный рассвет едва забрезжил. С востока наползали густые облака, предвещая перемену погоды. Это плохо. Поднимется метель - тяжело будет выполнять регламентные работы на самолетах в открытом поле.

Монотонно гудел мотор, навевая сладкий предутренний сон, и чуть ли не впервые за свою службу в авиации Поддубный, будучи пассажиром, задремал в кабине.

Он дремал, опустив голову на грудь, и не заметил, как самолет перевалил через горный кряж. Интуицией летчика уловил разворот. Пилот уже заходил на посадку.

На старте, возле дежурных самолетов, маячила высокая фигура майора Дроздова. Ему, по всей вероятности, не терпелось узнать, что произошло прошедшей ночью, почему ему не разрешили атаковать нарушителя границы?

И действительно, не успел Поддубный вылезти из кабины, Дроздов засыпал его вопросами.

- Потерпите, Степан Михайлович, потом расскажу, - ответил Поддубный. - Телеграмма о прибытии Ли-2 пришла?

- Так точно! Прибудут в половине десятого.

- Отлично.

Созвав руководящих офицеров полка, Поддубный поставил задачи на день: - После посадки Ли-2 - завтрак, а после завтрака всех инженеров,

техников, младших авиационных специалистов - на регламентные работы. Летчики облетают на Ли-2 район полетов, после чего тоже отправляются на регламентные работы, за исключением тех, кто дежурит днем и должен дежурить ночью. Инженер-подполковнику Жбанову явиться ко мне с рапортом об окончании регламентных работ в двадцать ноль-ноль. У меня все. Вопросы будут?

Жбанов только руками развел - вот так новость! Один день на регламентные работы. Разве командиру полка неизвестно, что есть самолеты, на которых полагается выполнять многочасовые регламентные работы? И ТЭЧ еще не развернута как следует, и заявка на запасные части и расходные материалы не составлена и на базу не послана. Да и люди ведь не привыкли к таким морозам. "О нет, рапорта в двадцать ноль-ноль не будет".

Но это он только так подумал, а возразить не решился.

Потому что знал своего командира. Знал и то, что при правильной организации работы можно выполнить сполна и в срок.

Глава третья

Боль в плече унялась, но колено за ночь распухло и посинело. Чуть ступишь на ногу - колет так, будто под чашечкой заноза застряла. Заметит врач или кто-нибудь из начальства, что он, Телюков, прихрамывает, - к боевому дежурству не допустят.

И он принялся врачевать себя всеми способами, которые только приходили в голову. Растирал горевшее колено снегом, растирал и водкой, выпросив стопку у соседки, - никакого облегчения. Тогда, примостившись возле печки, он начал прогревать опухшее колено горячим воздухом. Посидит, погреет, пройдется по комнате и снова сядет, закатив штанину.

И понесла же его нелегкая вслед за официанткой! Вот дурак, так дурак! Но Нина, как на грех, не выходила из головы. Красивая девушка -

смелая, бедовая!

И только он подумал о ней, как в дверь постучали.

- Войдите!

В комнату вошла Нина с кастрюлями и тарелками на подносе. Смутившись, она остановилась у порога, перевела дыхание:

- Заведующий столовой прислал... Я рассказала ему о вчерашнем случае, вот он и прислал. А вы вчера не ужинали и сегодня не завтракали.

Телюков в свою очередь растерялся и смутился при виде девушки и, чтобы скрыть свое смущение, сказал, напустив на себя развязный тон:

- Ваш заведующий, Ниночка, видимо, добродушный человек, но недальновидный. Посылать такую девушку к закоренелому холостяку - это все равно что впустить цыпленка в лисью нору.

- Вы что ж, съедите меня? - засмеялась Нина.

- Нет, я съем то, что вы принесли. Но знаете что? Я определенно начинаю в вас влюбляться. Скажите, между прочим, где вы научились так здорово на лыжах ходить?

- Дома. Но, между прочим, разве влюбленные так разговаривают?

- А как?

- Становятся на колени, - шутила девушка, расставляя на столе тарелки.

- Э, нет! Во-первых, у меня синяк на колене. Во-вторых, вы неправильно поняли меня, Нина. Пока что я пребываю, так сказать, в начальной стадии. А на колени становятся уже влюбленные по уши.

- А в-третьих? - Девушка выжидательно улыбнулась.

- По-моему, я сказал все.

- Не кривите душой, капитан.

- А что еще?

- Сказать?

- Скажите.

- А то, что перед официанткой вы на колени не встанете. Ни в этой стадии, ни в какой другой. Скажете - неправда?

Телюков покраснел, почесал за ухом - вот так отбрила! И продолжал в прежнем тоне, высказывая совершенно не свойственные ему взгляды, лишь бы скрыть свое смущение и казаться бывалым малым:

- Прежде всего, Ниночка, меня в человеке привлекает его внешний облик, фигура, лицо. Чем эта фигура совершеннее - тем более привлекательна, и тем человек ближе стоит к современности и дальше от своих предков - обезьян. Видите ли, я преклоняюсь перед гармонией человеческого тела. Вам приходилось видеть античные статуи богинь, ну, скажем, Венеры? Так знайте: их создавали разум, воображение, гений великих художников и ваятелей. Да, да, именно воображение и гений. Ведь ни один художник не видел, да и не мог видеть, никакой богини. И в этом отношении художники античного мира были мечтателями-реалистами. Они не делали копий, заглядывали далеко вперед, предвидя неустанное и постоянное усовершенствование людской фигуры в процессе труда и физкультуры. Я тоже люблю физкультуру и спорт... И часто думаю вот о чем: каждая девушка хочет выглядеть красивой, почти каждая подводит брови, красит губы, а то еще и ресницы, чтобы они трепетали, как крылышки мотылька. Это все ненужное занятие, в крайнем случае - второстепенное дело. Спортом надо заниматься - вот в чем красота!

- О, да вы философ! - насмешливо заметила Нина. - Не пойму только, куда вы гнете и куда ведете свою философию? Кого вы имеете в виду?

- Вас, Ниночка! Посмотрите на себя! - он протянул руку, чтобы обнять девушку за талию, и неожиданно получил такую оплеуху, что в глазах потемнело.

- Та-ак! - протянул он и потер щеку.

Нина прислонилась спиной к двери, готовая в любую минуту выскочить из комнаты. Пристыженный Телюков сел за стол, склонился над тарелкой. Некоторое время молча жевал, затем поднял на девушку виноватые глаза.

- Простите, Нина, - сказал он тихо. - А рука у вас не очень легкая. Сразу меня на место поставили. - Он улыбнулся и еще раз потер ладонью щеку. - Садитесь-ка лучше к столу, выпейте стакан чаю. От чистого сердца прошу.

- Да вы разве признаете сердце? Ведь вы только что доказывали, что прежде всего для вас - фигура, внешний облик человека.

- Это все чепуха. Оставим это! Садитесь, Ниночка. Запросто.

Она неуверенно подошла к столу, примостилась на краешке стула - очень взволнованная, побледневшая. В окно ударил солнечный луч, серебром разлился по комнате. Телюков вдруг заметил в ее глазах затаенную грусть, тяжкую задумчивость. Ноздри ее прямого носика нервно вздрагивали, и казалось, она того и гляди заплачет.

- Я вас обидел, Нина. Простите!

Она резко отвернулась, и он понял этот жест как нежелание обнаружить свои слезы.

Он допил чай, поблагодарил девушку за завтрак. Нина прибрала посуду и быстро вышла из комнаты.

- Подлец ты, Филипп Кондратьевич! - выругал себя Телюков и быстро зашагал по комнате, решив лечить ушибленное колено комплексом физических упражнений.

Он шагал взад и вперед и все думал о Нине. Кто она? Как очутилась здесь? Девушка серьезная, образованная - это ясно. Одинокая - квартирует в городке. Не пустышка. Полна достоинства и высоких чувств - это тоже - увы - факт.

Он прилег, отдохнул немного и снова начал вышагивать от стены до стены. Спустя некоторое время пришел солдат-связист устанавливать на квартире телефон. Обычно связистам бывает известно все, что делается в полку. И этот солдат, как бы между прочим, рассказал о полете майора Дроздова и о том, что тот не перехватил чужой бомбардировщик, а только прогнал его.

- Не перехватил? - поразился капитан. - Дроздов - и не перехватил? - Нет, этому никак не мог поверить Телюков. Здесь что-то не так.

Телюков заставил связиста еще раз рассказать о том, что произошло ночью на рубежах перехвата, и тотчас же, несмотря на боль в колене, решил идти в штаб. Его одолевал боевой азарт.

Но в штаб Телюков не попал. По дороге его встретил замполит.

- Почему, капитан, вы не были на облете района полетов? Что с вами? Говорят, ногу сломали?

- Нет, просто ушиб. Пустяки, пройдет, - выкручивался Телюков. - Я вот собрался на предварительную подготовку.

- Не болтайте вздора! - резко оборвал его замполит. - Идите к врачу...

- Да я здоров...

- Идите!

И Телюков послушно заковылял в сторону медпункта.

А замполит отправился на аэродром, на стоянку самолетов. Там сегодня решалась важнейшая задача дня: выполнялись регламентные работы. Именно туда должен был переместиться центр партийно-политической работы.

Авиационные специалисты брали на себя социалистические обязательства, вызывали друг друга на соревнование, чтобы как можно скорее ввести самолеты в строй. Нужно было проверить, как освещается в наглядной агитации ход соревнования, что сделано, а что упущено.

И как же досадно стало замполиту, когда он, обойдя все стоянки, не нашел ни малейших следов хоть какой-нибудь партийно-массовой работы. Ни одного лозунга, ни одного плаката, ни боевого листка! Не говоря уже о доске показателей, о традиционных красных вымпелах. Да и самого секретаря партийного комитета он не встретил. Кого ни спросит - никто не видел.

Майор Гришин заглянул в будку, поставленную здесь для того, чтобы авиационным специалистам было где погреться и передохнуть. Печь давно остыла, от нее несло запахом холодного пепла. Бланки боевых листков валялись на полу вместе с окурками. На стене висел кусок фанеры с надписью: "Задута еще одна домна". Вылинялые буквы почти стерлись. Пожалуй, этот лозунг висел здесь с послевоенных лет, когда восстанавливался Донбасс.

В конце концов секретарь партийного комитета капитан технической службы Донцов был обнаружен на площадке ТЭЧ. Он ползал на коленях под самолетом, сгребал ладонями снег и просеивал его между пальцев.

- Что это вы делаете, капитан? - удивился Горбунов.

Донцов устало поднялся, подул на озябшие руки.

- Да вот беда... Снимали крышку коробки герметизации кабины и нечаянно уронили гайку. А она не больше горошины. И вот неизвестно, куда запропастилась: упала на землю или застряла где-нибудь за обшивкой самолета.

- Гм... секретарь партийного комитета в поисках гайки...

- Приходится. Ведь если она застряла где-нибудь в самолете, это может привести к аварии во время полета! - Донцов не уловил иронии в словах замполита.

...Не повезло полку с секретарем партийного комитета. Осенью, в период отчетно-выборных собраний, политотдел рекомендовал на эту должность некоего подполковника Порожняка. Майор Горбунов обрадовался, услышав об этой кандидатуре. Подполковник - значит, опытный политработник, да и возраста, очевидно, солидного, а раз так, то и большим авторитетом будет пользоваться. У такого секретаря и молодому замполиту будет чему поучиться.

К сожалению, Порожняк разочаровал замполита с первой же встречи.

Стало ясно: кто-то из кадровиков допустил ошибку, не раскусил человека... Приехав в полк и увидя молодого майора-замполита, Порожняк бесцеремонно развалился на мягком диване.

- Тут, братец, дело такое, - начал он, закурив сигарету. - Не хватает года до выслуги. Вот и пришлось ехать к вам в пустыню. А на шее, - он похлопал себя по затылку, - три дочери, как три горлицы. И все обучаются балетному искусству, и каждая требует расходов. Вот такие, братец, дела! Да ты не волнуйся, майор. Жалеть не будешь. Я уже не одного волка съел на политработе. И секретарствовал, и замполитом был, правда, не в полку, а в базе, и инструктором по оргпартработе некоторое время состоял. Знаю, что и как нужно делать, чтобы начальство на тебя не смотрело косо. Выполняй три заповеди и будешь как святой. Первая - держи в ажуре партийное хозяйство, ибо представители политотдела и прессы любят прежде всего копаться в планах, протоколах и резолюциях. Вторая заповедь - своевременно собирай членские взносы и не запускай руку в партийную кассу. Третья - постоянно пекись о наглядной агитации, чтобы вокруг все расцветало плакатами и, как мы в шутку говорим, "лозгунами". А вообще, - махнул рукой Порожняк, - качество политработы - понятие довольно-таки неопределенное. Нет в полку чепе, аварий, выполняется план боевой учебы, - значит, политработа на уровне. А произойдет чепе - все летит вверх тормашками. Тут уж как кому повезет...

У майора Горбунова голова закружилась от этих слов. Ему хотелось схватить этого человека за шиворот и выгнать вон. Еле сдержал себя.

- Не могу разделить ваших взглядов на политработу, - сказал он только.

Порожняк снисходительно улыбнулся. Ему не о чем было тревожиться. Ведь его рекомендует политотдел. Все решено заранее, остается лишь формальная процедура - проголосовать на собрании.

Горбунов посоветовался с командиром полка, собрал членов партийного бюро и рассказал им, что за птица Порожняк со своими "заповедями" и "лозгунами". Члены бюро оказались в тупике. С одной стороны - рекомендация солидного и уважаемого политоргана, а с другой - явный перерожденец.

- Нет, за такого я голосовать не буду, - решительно заявил майор Дроздов.

- И я не буду, - поддержал его капитан Марков.

- И я, - присоединился третий член бюро.

Так и вышли из тупика. Членов бюро поддержали рядовые коммунисты. Порожняка, как говорится, прокатили на вороных.

- В нашем полку вам не место, - сказал Дроздов уже на собрании, как бы подводя черту под выступлениями коммунистов.

Отца трех балерин только и видели в полку.

А капитана Донцова снова выбрали, теперь уже в состав партийного комитета, а потом и секретарем. И хотя его по-прежнему влекли к себе приборы, зато он был честным, порядочным человеком. Ему недоставало лишь умения работать с людьми. Вот и теперь Донцов вместо того, чтобы возглавить партийную работу на стоянках, ползает в снегу в поисках гайки.

- С людьми, с людьми вам нужно работать, - с горечью говорил замполит.

- А чего с ними работать, если они и без того прекрасно разбираются в своих обязанностях? - недоумевал Донцов. - Возьмите, к примеру, техник-лейтенанта Гречку. Завершив работы на своем самолете, он помогает товарищу. А ефрейтор Баклуша взялся голой рукой снаряд и содрал кожу на ладони. Однако в медпункт не пошел, перевязал руку и продолжает работать.

- А сколько самолетов уже введено в строй?

Об этом Донцов не знал. Он не замечал и того, что некоторые авиаспециалисты нарушали правила безопасности при работе с вооружением самолетов, что далеко не все техники следовали примеру Гречки - многие из них слонялись без дела, закончив работы на своих самолетах. А лейтенант Калашников, вместо того, чтобы помогать авиаспециалистам, сидел за капониром и писал пейзаж. Да и некоторые другие летчики строили из себя белоручек.

Получалось так: одни работали до седьмого пота, а другие, попросту говоря, валяли дурака.

Майор Горбунов рьяно взялся за исправление создавшегося положения. Он поручил Калашникову собрать факты и выпустить сатирический листок-"молнию", а сам созвал летчиков на беседу накоротке. Такую же беседу провел с авиационными специалистами Донцов. Была создана из техников-коммунистов группа, которая подготовила переносные лампы для работы после наступления темноты. Затопили будку обогрева личного состава.

Ходом регламентных работ все время интересовался командир полка. Закончив свои дела на КП, он тоже прибыл на аэродром. Это было еще в то время, когда работы шли полным ходом, и он никого не застал без дела.

Возле СКП Поддубный увидел человека с седой козлиной бородкой и хитроватым прищуром узких глаз. На нем был добротный белый кожух, валенки и рукавицы, висевшие на шнурке, перекинутом через шею.

Поддубный не сразу опознал в этом человеке командира здешнего тылового подразделения, который вчера отрекомендовался ему подполковником Сидором Павловичем Рожновым. Встреча состоялась в присутствии генерала, и командир полка, будучи очень занят, не уделил тогда должного внимания своему тыловому коллеге.

Поздоровавшись с козлиной бородой, Поддубный невольно подумал: как же это тебя, дедушка, до сих пор не демобилизовали?

- Здравствуйте, здравствуйте, Иван Васильевич. Кажется, так вас величают? Память-то у меня уже того... - С этими словами Сидор Павлович отвернул полу кожуха, порылся в кармане штанов и вынул старый засаленный кисет.

- Махорочки не желаете? - спросил он, явно разыгрывая из себя простачка. - Или вы к "Казбеку" пристрастились? А я все по-фронтовому. С кисетом никак не расстанусь... Отличный кисет!

Рожнов скрутил цигарку, послюнявил ее и вставил в мундштук. Потом все так же неторопливо снова отвернул полу кожуха, достал зажигалку.

- Вы уж не взыщите, Иван Васильевич, что дымлю махоркой. Оно, конечно, не к лицу офицеру, но я по-фронтовому.

Поддубный наливался неприязнью к старому - уж больно он какой-то невоенный! Ему бы сторожем в колхозе служить, а не тылами заправлять.

Разговаривая, Сидор Павлович подергивал себя за бородку, ухмылялся в закоптелые от махорки усы и вдруг сказал неожиданно серьезно:

- У нас была запланирована учебная атомная тревога. Я собирался объявить ее, но ваши люди не подготовлены. Не годится так, Иван Васильевич. Люди полка прибыли на аэродром без противогазов, без накидок.

- Ну и что? - спросил Поддубный.

- Как это что? Разве вам не известно, что аэродром - это боевая позиция? Раз уж сели - присмотритесь, проверьте, есть ли здесь норы, куда можно укрыться. А вы - сразу за работу. Не положено так при современных условиях. Людей потеряете, технику загубите.

- Нам сейчас не до учебных тревог, - возразил Поддубный. Его раздражал назидательный тон старика, и он добавил: - И уж позвольте мне самому решать вопросы о тревогах.

Дал понять - хозяин аэродрома он, командир полка.

- Я понимаю, Иван Васильевич, но времена теперь такие, что действуй как на фронте, иначе вылетишь в трубу. Я вот, - указал он на грузовик, - привез для вас и противогазы, и накидки, и чулки. Берите пожалуйста. Хватит для всех и бомбоубежищ. Мы здесь не сидели сложа руки. Зарылись в землю как кроты. А как же иначе! Давно прошли те времена, когда землю рыли только для мертвых... Да... Были времена... Сражались мечами, тогда окопы никому и не снились. Но после того уже, как вам известно, появилось огнестрельное оружие. А за ним - пулеметы, танки, самолеты. Куда от них скроешься, как не в землю? А от атомной и водородной бомбы? Конечно, было бы лучше, если б это оружие вообще запретили. Но тут уж ничего не поделаешь! Оно существует, и мы, воины, должны овладевать им. И главное - без паники!

Не желая обидеть старика, Поддубный поблагодарил его за заботу и внимание.

- Правильно, Сидор Павлович, - сказал он. - Паника - страшнее любого оружия, пусть даже самого новейшего. Но если уж зашла речь о бомбоубежищах, то вам придется мне их показать. А то я могу подумать: задается здешний тыловик, а ничего такого нет.

- О, сделайте одолжение, - охотно согласился подполковник Рожнов. Он, казалось, только этого и ждал.

Оба командира пошли в направлении дежурного домика.

Там оказалось капитальное, добротное бомбоубежище для летчиков и авиационных специалистов дежурных экипажей.

- Такое же бомбоубежище оборудовано у нас и на противоположном конце аэродрома, - сообщил Сидор Павлович, довольный тем, что приятно удивил командира полка.

...Подполковник Рожнов был старым авиационным тыловиком. В годы Великой отечественной войны он провел свой батальон аэродромного обслуживания со всеми его складами, бытовыми мастерскими, канцеляриями и столовыми от Днестра до Волги и от Волги до Эльбы, обслуживая преимущественно истребительные полки, которые всегда выдвигались ближе к передовой.

Доставалось БАО не только от бомбардировочной авиации противника, но также и от его дальнобойной артиллерии. Однако за всю войну Сидор Павлович подписал лишь пять похоронных.

Пять похоронных за четыре года! И все потому, что даже официанток, санитарок и прачек приучил рыть окопы и щели, стрелять из карабинов, метать гранаты, маскировать объекты и технику.

Что касается техники, то к концу войны батальон имел, например, автомашин втрое больше, чем в начале, несмотря на то, что от государства не получил ни одной машины по наряду. Водители подбирали на фронтовых дорогах брошенные и испорченные автомобили, ремонтировали их, частенько из десяти разбитых и искореженных ЗИСов или ГАЗов собирали одну и вводили в строй.

Много было и трофейных. "Круппы", "мерседесы", "фиаты" - вся Европа, как любил говорить Сидор Павлович, двигалась у него на колесах, возила топливо, патроны, обмундирование, консервы, картошку, капусту - все необходимое для летного полка. Среди водителей, между прочим, был один румын - пленный солдат Петре Чернеску. Он не только добровольно сдался в плен, но и прихватил с собой в "оппель" полковника немецко-фашистских военно-воздушных сил, связав ему руки и забив портянкой рот...

После проверки румына, как вполне надежного, Сидор Павлович оставил при батальоне. Вскоре солдат волею писарей превратился из Петре Чернеску в Петра Черненко и совсем своим человеком стал в батальоне. 23 февраля 1945 года он получил медаль "За боевые заслуги". Когда завершилась война и началась демобилизация, призадумались: как быть с пленным, получившим награду Советского правительства? Дело дошло до штаба фронта, а потом и до Москвы. А там вопрос разрешили просто: демобилизовать румынского гражданина Петре Чернеску, как воина Советской Армии, оставить ему медаль, поскольку он ее заслужил, выдать соответствующие документы, деньги и продукты на дорогу. Молодой румын, который пришел к нам вражеским солдатом, а возвращался на родину другом, прямо-таки заплакал на радостях.

Во время молниеносного наступления войск фронта, когда БАО оседал на том или ином аэродроме лишь на несколько суток, после чего снова двигался вперед, торопясь на запад, Сидор Павлович носился над фронтовыми дорогами на По-2, подгоняя свои автоколонны и присматривая за порядком. А чтобы отличить автомобили своего батальона от автомобилей других частей, распорядился нанести на кабинах эмблемы - белые треугольники. Увидит, бывало, Сидор Павлович где-нибудь такой блуждающий треугольник - прикажет пилоту посадить самолет возле дороги и всыплет шоферу за отставание от колонны.

Закаленный на войне, Сидор Павлович и теперь сохранял черты боевого фронтовика, хотя внешне уже выглядел стариком. Он был необычайно строгим и взыскательным начальником.

Показывая командиру полка бомбоубежище, Сидор Павлович, как бы между делом, но с определенной целью завел разговор о снабжении, о том, чем богато и чем бедно тыловое подразделение и, в конце концов, сказал без обиняков:

- Наше подразделение - это не дойная корова. Своего молока она не дает. Все, что у нас есть на складах, получено от государства и принадлежит государству. Поэтому давайте, Иван Васильевич, сразу так и условимся: требуйте от нас только то, что вам положено, и не больше!

- Мне известно, что представляет собой тыл, - заметил Поддубный, постепенно меняя первоначальное мнение о Рожнове. - Известно также, что у некоторых тыловиков среди зимы и снега не выпросишь...

- О! - Сидор Павлович нацелился указательным пальцем на своего собеседника. - Вы, Иван Васильевич, типичный представитель летного полка. Вам только подавай! Подавай и давай. Вот именно такие, как вы, привыкли хватать со склада все, что нужно и не нужно, - может, когда-нибудь пригодится... Нужен, скажем, один моток контровочной проволоки - техник или механик тянет два, три, набивает карманы всякими винтиками, пружинками, лампочками, предохранителями, а потом все это портится, разбазаривается. Не так ли, а?

- Плюшкины в полку есть, - заметил Поддубный. - Но имейте в виду, Сидор Павлович, для нас с вами самое главное - это боевая готовность полка, а она во многом зависит и от контровочной проволоки, и от лампочек, и от всего прочего...

- Так о чем же я и толкую, - цеплялся за свое Рожнов. - Если оно, это имущество, есть на складе, то будет и на аэродроме, а если распылится по карманам да ящикам, то там и пропадет. И прошу вас предупредить всех инженеров и начальников групп: здешний командир базы скуп как черт, сверх лимита не выдаст ничего, хоть умри!

- Хорошо, предупрежу, - усмехнулся Поддубный.

Они спустились еще в одно подземелье. Сидор Павлович, покряхтывая, отворил одну дверь, затем другую - тяжелую, массивную. Неширокий коридор вел в круглой железобетонной яме. Вдоль стен стояли скамейки. Чуть слышно щелкнул выключатель, и под потолком вспыхнула крохотная лампочка.

- Разве что прямое попадание, а так никакая бомба не причинит здесь беды, - сказал Сидор Павлович.

- Да, это действительно роскошь, - Поддубный с нескрываемым восхищением осматривал добротное бомбоубежище.

- Соорудили мы это без всякой помощи - своими силами. Где ковш экскаватора не брал, там толовые шашки закладывали. А как же! Положение такое: хочешь не хочешь, а зарывайся в землю. Уже мы биты и научены, Иван Васильевич... - ухмыльнулся Рожнов. - Здорово-таки досталось нам в начале войны. И нечего кивать на кого-то, обвинять только тех, кто выше сидел... Вот взять хотя бы меня. До войны я командовал аэродромной ротой. Так, вы думаете, хоть один окопчик вырыл? И за лопату не брался! Грянул гром, тогда и перекрестился. Да поздно было. Многие, в том числе и командир батальона, сложили голову при первом же налете "юнкерсов". Сыпят они бомбы, а мы не знаем, куда деваться. Сбились, как овцы. И хоть бы ямка какая-нибудь попалась - нет. - Он выключил лампочку и продолжал в темноте: - А почему я лопаты в руки не брал? Вот спросите, так и не отвечу. Сказать бы, не знал, что в случае войны бомбы будут сыпаться на аэродром, - не скажешь. Знал, потому что сыпались они на аэродромы республиканской Испании и героической Абиссинии. Все думалось: "Вот мы их, фашистов!.." А если и приходила мысль в голову об окопах и щелях, то все выжидали, что по этому поводу скажет командир батальона. А командир батальона тоже, вероятно, ждал, что скажет старший начальник. А тот старший начальник ждал указаний от кого-то еще постарше... Так и сидели. Некоторые вообще не верили в возможность возникновения войны. А чего там думать да гадать, грянет гром или не грянет? Дело ясное как день: если б не было угрозы войны, то не было б и армии. На какого черта держал бы ее народ на своих плечах? А уж если армия есть, если партия, правительство говорят нам: будьте бдительны, то не зевай! И ты, военный человек, не сиди, сложа руки, не жди, пока какой-нибудь генерал прибудет к тебе в подразделение и скажет: "Вот тут, военные ребятки, выройте окопчик для себя, а то, сохрани вас господь, еще прилетит вражеский самолетик да скинет вражескую бомбочку и перебьет вас..."

Поддубный чувствовал, что за каждым словом этого внешне флегматичного и в то же время многословного старика, за лукавыми интонациями его голоса летел камешек в огород полка и его командира. Но он не обижался на него: это, безусловно, был человек интересный, хитрющий и умный. Пожалуй, любит немного прихвастнуть, но, говоря правду, хвастать есть чем...

Большое впечатление произвели на Поддубного перекрытые и открытые траншеи, щели капониры. Все они были очищены от снега, подметены, прибраны, как перед инспекторским смотром.

- Порядок у вас, Сидор Павлович! - не скрывая удовольствия, признался Поддубный.

Одобренный столь лестным отзывом, видя, что он покоряет командира полка, Сидор Павлович продолжал еще более словоохотливо:

- Потому что старались, как же! Повторяю: аэродром - это наша боевая позиция, и она должна быть оборудована по всем требованиям современного боя. На войне всякое бывает: то ты погонишь противника, то он на тебя насядет - обороняйся тогда! А где наиболее надежная оборона? Не в чистом поле, а в окопе... А попутно давайте, Иван Васильевич, договоримся вот о чем: до сих пор мы сами смотрели за всеми укрытиями, а теперь разделим их между собой. Чья нора - тот и хозяин. Вместе с тем хотелось бы поделиться с вами своим опытом: что и как надлежит делать, чтобы окопы, щели, капониры не заметало снегом, а весной не заливало водой. Согласны, а?

- Я вас слушаю.

- Конечно, вы напишете инструкцию, побеспокоитесь, чтобы подчиненные выучили ее, - все это понятно. Но не думайте, что так все сразу и побегут в укрытия, услышав сигнал учебной атомной тревоги и соответствующую команду. Одни будут прятаться в помещениях, где теплее и уютнее, и прятаться, конечно, не от условной атомной бомбы, а от реального начальника... Желающих укрыться в щель будет очень мало, особенно если она забита снегом. Но вы настаивайте и требуйте, чтобы прыгали обязательно. И вот представьте себе: один раз, второй, третий нырнет летчик или механик головой в снег, а уж на четвертый раз сам, без приказа возьмется за лопату, расчистит свою щель, еще и ветками сосновыми вымостит дно.

А допустим, что какой-нибудь экипаж не завел свой самолет в капонир, хотя и имел соответствующее указание. Мокрую паклю ему в руки и пускай до десятого пота дезактивирует боевую машину на морозе. Будьте уверены - второй раз не захочет. Именно так воспитывали мы шоферов, и теперь они у нас сознательные. А то еще у нас санитары и химики вылавливают "героев", пренебрегающих бомбоубежищами, и отправляют их... Нет, не в санитарную часть языки чесать с сестрами да санитарками. Есть тут у нас помещеньице - без окон и без дверей, - так мы их туда, этих героев.

- Пустяки себе, опыт! - заметил Поддубный.

- Вы хотели сказать - варварский? - подхватил его мысль Сидор Павлович. - Ну что ж... Только я думаю так: главное - и об этом сказал даже Кутузов - сохранить армию, людей. Ьребовательный, строгий командир - лучший друг солдата.

Каким-то неуловимым движением руки Сидор Павлович вызвал к себе водителя и, когда подкатил "газик", сказал Поддубному:

- А теперь поедемте в городок. Если уж осматривать - так все хозяйство. А то скажете: на язык хозяин бедовый, а как до дела - то и поясница задубела...

Они сели в машину. Некоторое время ехали молча, думая каждый о своем. Первым нарушил молчание Рожнов.

- Во время летних тактических учений мы, имитируя взрыв атомной бомбы, применили радиоактивные вещества. И когда разведка взяла пробу грунта и прибор показал наличие радиоактивного заражения, некоторые из солдат бросились наутек, хотя уровень радиации был, разумеется, ничтожный. А о чем это говорит? Очень плохо, если солдат не запомнит, какой уровень радиации опасен для жизни. Вы это тоже имейте в виду, Иван Васильевич, не допускайте паники, заранее готовьте своих летчиков и техников к взлетам и посадкам на зараженном аэродроме. Так-то!

- К этому нам не привыкать! - ответил Поддубный.

- Тем лучше.

Командиры осмотрели казарму, учебные классы, медицинский пункт, баню. Всюду был идеальный порядок. Рожнов - и это на каждом шагу бросалось в глаза - не разрешил подчиненным распоясываться. Каждый военнослужащий, встречая командира, отдавал рапорт. В ответ на его замечания только и слышалось:

- Есть! Будет сделано!

Зашли на склад продснабжения, хотя этот объект менее всего мог интересовать командира авиационного полка.

- Да вы проходите, проходите, Иван Васильевич! - окликнул Поддубного Сидор Павлович, заметив, что тот задержался у порога. - Ведь вы будете начальником гарнизона, а значит, обязаны побывать везде.

Возле стеллажей стоял сухощавый паренек в белом халате, надетом поверх кожуха. На шапке - следы солдатской звездочки. Очевидно, паренек недавно ушел в запас и остался в подразделении служащим.

Сидор Павлович проверил весы. Они были как в аптеке. Но почему остатки рыбьей чешуи застряли в щелях прилавка? А это что такое? Мука? Просыпалась?!

Кладовщик поспешно начал вытирать прилавок, а Сидор Павлович неторопливо зашагал между стеллажей, ощупывая ящики, мешки, принюхиваясь и присматриваясь ко всякой всячине.

- А почему бочка протекает? - послышался его зычный голос откуда-то из-за груды ящиков. - Сбросили небось с машины как бревно! Так и портится народное добро.

Кладовщик стремглав побежал к командиру.

- Я уже начал опорожнять эту бочку с селедками.

- Но я спрашиваю, почему она потекла? А? По какой причине?

Молчание.

- Не интересует вас тара, вот что! - заключил Сидор Павлович. - Если еще раз замечу такое безобразие - накажу или удержу стоимость испорченной тары.

Не найдя, к чему бы еще можно было придраться, Сидор Павлович пригласил командира полка в овощехранилище. Тут пахло квашеной капустой, укропом, солеными огурцами. Идя впереди, командир базы вдруг исчез куда-то, словно провалился между рядами бочек. Но вот блеснул огонек, послышалось знакомое кряхтение, и Сидор Павлович вынырнул из темноты, держа на вилке огурец.

- А ну, дегустируйте, Иван Васильевич. Это собственного соления. У нас подсобное хозяйство. Да вы не брезгуйте, никакой нечисти здесь не водится. Бочки закрыты. За антисанитарию я по три шкуры спущу и с хозяйственников, и с медиков.

Поддубный отмахнулся:

- Я не очень разбираюсь в солениях.

- Э-э, не говорите так! Чтоб мужчина да не разбирался в закусочке! Не поверю!

Огурец действительно был очень вкусен - крепкий, ароматный, пропитанный запахом укропа и дубовых листьев, он приятно хрустел на зубах.

- А теперь идемте, я покажу вам еще не такое богатство! - с гордостью сказал Сидор Павлович. - Вы окончательно убедитесь в том, что попали к богатой теще. Вам явно повезло, Иван Васильевич! Никто не заболеет цингой. Огурцы есть. Морковка тоже. Свекла, лук - все витамины. И еще кое-что про запас!

Возле овощехранилища стоял бревенчатый сарайчик. И когда заведующий складом снял замок и отпер дверь, Поддубный увидел мерзлые туши, свисающие из-под потолка на железных крюках.

- Ну что? - хитровато прищурился Сидор Павлович, поглаживая от удовольствия козлиную бородку. - Это дикие козы. У нас немало отличных охотников. Но для чего им столько мяса? Вот мы и решили: каждую убитую голову актовать и - на продовольственный баланс. Вот и прикиньте, сколько мы мяса сэкономили! Эге, актуем! Оно хоть и дичина, а тоже принадлежит государству. Не где-либо охотимся, а в своих лесах... Да нет, мы не браконьеры. Все по закону!

Слушая Рожнова, Поддубный невольно сравнивал его с полковником Сливой, своим тестем. Оба офицера состарились на воинской службе. Однако Семен Петрович размяк на склоне лет, потерял былую энергию, превратился в добродушного деда.

И хотя он подстегивал себя, накручивал усы и говорил: "Есть еще порох в пороховницах", но пороховницы эти были уже насквозь дырявые. Поэтому и напомнили ему о рыбной ловле...

А Сидора Павловича годы не брали. Он еще был, так сказать, в боевой форме. Поэтому его и не демобилизовали до сих пор: разумный командир и заботливый хозяин!

Сидор Павлович еще куда-то тащил Поддубного, но тот решительно отказался - некогда. Приближался вечер - морозный и неспокойный. Нужно было ехать на аэродром, еще раз проверить, как там обстоят дела с регламентными работами.

Ровно в двадцать часов по местному времени он был уже в дежурном домике. Минута в минуту прибыл с рапортом инженер-подполковник Жбанов. Вошел усталый, вымазанный маслом, вяло козырнул:

- Регламентные работы выполнены! Все самолеты, за исключением двух, введены в строй. Но вы можете доложить комдиву, что все самолеты готовы, - добавил Жбанов. - На одном гайку потеряли - найдем утром. На втором возникла необходимость заменить двигатель. Завтра в десять утра работы будут завершены.

- Нет, Кондрат Кондратьевич, так не годится, - возразил Поддубный. - Сегодня я солку своему командиру, а завтра меня обманут мои подчиненные. Нет, нет, так не годится. Это было бы чистейшим очковтирательством.

- Я отвечаю за свои слова! Сказал - будет сделано, значит, будет! - настаивал инженер.

- Вот когда сделаем, тогда и доложим: все самолеты в полной боевой готовности. А пока что готовы не все.

- Мы сделали сегодня почти невозможное! - с досадой воскликнул инженер.

- Знаю, Кондрат Кондратьевич! Вы и ваши подчиненные поработали на славу. Благодарю за службу. А неправды говорить не стану и вам не рекомендую. Дело скользкое и никому не нужное. Помните, как сказано у Козьмы Пруткова? "Единожды солгавши, кто тебе поверит?"

- Какая же это неправда? - пожал плечами инженер. - Ведь завтра с утра... Никто и знать не будет... Это просто формализм!

Но, увидя строгий взгляд командира, инженер замолчал.

Глава четвертая

Врач был неумолим.

Только на пятую ночь капитана Телюкова допустили к боевому дежурству.

И как раз этой ночью над аэродромом разгулялась пурга. Растревоженная ледяными ветрами тайга глухо шумела и стонала. Гудели моторы автомобилей и тракторов, что ползали по летному полю, подметая его и срезая свежие наметы снега. Вздымались в небо ослепительные лучи прожекторов - это метеорологи определяли высоту облаков. А они все ниже и ниже опускались к земле...

250... 200... 150... и наконец 100 метров.

Подполковник Поддубный связался по телефону с КП дивизии. Оттуда сообщили: погода испортилась на всем побережье, ни у одного аэродрома нет посадочного минимума.

- Плохи наши дела, товарищи, - обратился Поддубный к летчикам. - Садиться негде. Но не исключена возможность, что именно в такую погоду, идя выше облаков, к нам пожалуют непрошеные гости. Надо, следовательно, быть начеку.

Командиру не оставалось ничего другого, как напомнить подчиненным, где находится зона вынужденного катапультирования.

- На катапульте, так на катапульте, мне не привыкать! - спокойно согласился Телюков.

В душе он даже хотел, чтобы именно в эту ночь ему посчастливилось один на один встретиться с нарушителем. Если уж лезут провокаторы, то пускай лезут в его, Телюкова, дежурство. Он уж даст наглецам прикурить! Так даст, что неповадно будет. Второй раз не захочется рисковать...

Заручившись согласием командира полка на первый вылет по сигналу КП, Телюков пребывал в отличном настроении, шутил с товарищами, сыпал остротами.

- Ты, Вано, - говорил он стажеру академии капитану Махарадзе, - ложись спать. Можешь преспокойно храпеть до утра; после меня тебе все равно нечего будет делать в воздухе.

- Знаешь, слепой сказал - увидим! - ответил Махарадзе, который тоже был не менее опытным и боевым летчиком-истребителем.

- Ложись, князь, ложись! Кстати, почему это тебя князем величают? Ты что, действительно голубой крови?

- Голубой.

- Не болтай!

- Серьезно.

- А как же тебя в партию приняли?

- Так и приняли. И в академию взяли.

- Странно. Осколок именитого рода и вдруг - в партию.

- А вот так, брат, получилось...

Завязался тот досужий разговор, который, пожалуй, можно услышать только в дежурном домике, где летчики-перехватчики днюют и ночуют, иногда месяцами сидя без дела, но не имея права никуда отлучаться. Каждую минуту, каждое мгновение любого из них, а быть может, и всех вместе могут поднять в воздух. Летчикам разрешается спать, но одетыми, держа при себе шлемофон и сумку с кислородной маской; разрешается играть в шахматы, в домино, читать книги, слушать радио. Одним словом, развлекайся, но никуда не отлучайся.

Этой ночью подполковник Поддубный тоже дежурил в роли рядового летчика, и его тоже заинтересовало, почему в самом деле Махарадзе называют князем. Шутят, что ли?

- Да нет, есть в этом доля правды, - смутился Махарадзе, когда командир спросил его об этом. - Познакомился я с одной девушкой, - начал он неторопливо, - а вскоре и свадьбу сыграли. Месяц спустя ко мне в авиационный городок приехала теща в гости. Посмотрела, как мы живем-поживаем, а потом шепчет мне доверительно: "Ты, Вано, - говорит, - не забывай, что ты теперь не какой-нибудь простолюдин... Ты забудь, что отец твой пастухом был. Ты теперь князь". Я подумал, что она маленько того... Нет, гляжу, вынимает теща из-за пазухи какие-то засаленные бумаги. А на тех бумагах - черным по белому - гербы старинные... Читаю. Оказывается, все правильно. Моя теща - княжеская дочь, а моя, значит, жена, выходит - княжеская внучка. Так получается.

Обидно мне стало и как-то не по себе... Схватил я те бумаги и хотел в печку сунуть. Сословия, говорю, давно отменены и не позорьте, мамаша, доброго моего имени. Ох и взялась же она за меня и давай отчитывать! И негодяй я, и плебей, и простолюдин, кем только на обзывала! Слушал я, слушал да и указал теще на дверь. Заодно и жену хотел туда же спровадить. Но оказалось, она за меня. Говорит: господи, как мне осточертела эта возня с гербами!

Ну, теща ушла, а я призадумался. Что ж теперь делать? Только-только в кандидаты партии вступил, и отец у меня коммунист, а тут такая петрушка... Обратился за советом к секретарю партийного бюро. Так, мол, и так, говорю. Женился, а жена, говорю, оказалась осколком титулованного рода - внучка князя. Секретарь выслушал и пальцем мне грозит: не крути, говорит, Вано, хвостом! Женился - живи!

Не поверил, значит. Я - к замполиту полка. Так и так - и опять за свое. Жена, мол, с прошлым, внучка князя, как быть?

Поглядел на меня замполит, усмехнулся, а потом сказал с досадой: "Всяких субчиков, охотников разводиться, встречал, а с такими еще дела не имел!" Я ему твержу: серьезно, мол, докладываю.

Не поверил и замполит.

Тогда обратился я к начальнику политотдела, взял рангом выше. Выслушал он меня очень внимательно и говорит: "Ума у тебя палата, а разума маловато. Обед сама готовит? - спрашивает. "Сама", - говорю. "И белье сама стирает?" - "Сама", - говорю. "И полы моет или служанку нанимает?" - "Моет, - отвечаю, - сама, да еще иной раз пуговицы на мундире асидолом чистит, штаны гладит". - "Так какая же она княжна? Трудящийся человек - это уже наш человек. Живите себе, товарищ Махарадзе, ведь вы любите свою жену?" Я признался, что люблю. Так и живем. И сын у нас есть.

Капитан Махарадзе рассказывал эту историю с грузинским акцентом, с добрым народным юмором. Поддубный и Телюков хохотали от души.

- Ну, ты артист, Вано, ей-богу, артист! - восхищался Телюков.

В определенное время к дежурному домику подкатил грузовик, за окном сверкнули фары. У Телюкова екнуло сердце. Привезли ужин.

Нина вошла не то в собачьей, не то в волчьей дохе и в таком же сером меховом капюшоне. Ее можно было принять за эскимоску.

С той поры как Телюков получил пощечину, он больше не заигрывал с девушкой. И злился на нее, и стыдно ему было. "Аллах вас всех возьми! - рассуждал он. - Что же это получается? Какая-то девчонка залепила пощечину офицеру-летчику!"

И сейчас, увидя ее, он отвернулся, даже не поздоровался.

А сердце все же екнуло. С чего бы это?..

Девушка сгружала ящики с продуктами и посудой и переносила в комнату, где обычно ужинали дежурные экипажи. Ей никто не помогал.

Украдкой Телюков наблюдал за ней, когда отворялась дверь. Она казалась ему в своем наряде просто очаровательной. Нина, очевидно, чувствовала на себе его взгляд и заметно волновалась.

Взвалив на плечи тяжелый ящик, она неожиданно споткнулась на скользких ступеньках и съехала вниз. Послышался грохот бьющейся посуды. Телюков поспешил на помощь, помог девушке подняться.

- Ушиблись? Сильно?

- Спина... ой... - простонала официантка.

Ее губы искривились, как у ребенка, готового расплакаться. И таким нежным-нежным показалось Телюкову лицо девушки. Взял бы и расцеловал...

- Спасибо, капитан, - она с трудом выпрямилась, замирая от боли.

Телюков отвел ее в комнату и, возвратившись к злополучному ящику, поднял его.

- Э-э, да тут, кажется, одни черепки остались.

- Правда? - испуганно спросила Нина.

- Ей-ей!

Осмотрели ящик. Из десяти тарелок уцелело только четыре.

- Я уже имела предупреждение по поводу этой посуды. Теперь меня уволят.

- За разбитые тарелки?

Нина чуть не плакала.

- У меня уже не хватит зарплаты, чтобы расплатиться.

Телюков поспешно сунул руку в карман тужурки.

- Вот, возьмите, - протянул он девушке десять рублей.

- Нет, нет, спасибо, не нужно! Вы-то здесь ни при чем!

- Ну так что, что ни при чем. Возьмите, прошу вас!

Но Нина упорно не соглашалась взять деньги.

- Ну, как хотите, - сказал Телюков и вышел во двор. То, что он предлагал официантке деньги, кое-кто мог бы истолковать превратно, не следовало этого делать при всех.

Пурга усилилась. Помигивая карманным фонариком, техник-лейтенант Гречка ползал под фюзеляжем самолета с деревянной лопатой, выгребая из-под шасси снег. Увидев летчика, он начал чертыхаться на чем свет стоит, кляня погоду и незавидную судьбу "технаря".

- Вот служба так служба, - ворчал техник, орудуя лопатой. - За ночь намаешься, как сукин сын, а утром придешь домой, а жена и говорит: "От тебя керосином несет, электропроводкой ахнет, как конским потом от цыгана..." И отворачивается, каналья, вместо того чтобы приласкать да согреть мужа!

- Это ваша-то жена? - усомнился Телюков. - Такая заботливая, такая простая и добрая женщина! Не поверю!

- Все они со стороны простыми кажутся, - ответил Гречка. - Впрочем, я не обвиняю свою женушку. Как-никак и чаем горячим напоит, и блинов напечет, а я страсть люблю блины, да еще маслом политые!

- Да, а тут, брат, иной раз придешь домой - холодно, пусто, хоть собак гоняй... Неуютно, грязно...

- А вы женитесь.

- На ком?

Гречка лукаво прищурился:

- А хоть бы и на Нине. Вы не смотрите, что она официантка. Ого! Такую днем с огнем не сыщешь! У-ух, девка! Знаете, лицо у нее - ну, чисто артистка! А загляните в глаза - синие, чистые, как вода в кринице... Это понимать надо! У плохого человека таких глаз не бывает! Да и не избалованная, видать...

Никак не ожидал Телюков таких советов от Гречки. Он был уверен, что техник-лейтенант и в мыслях далек от девушек... В он глаза расписывает... Вишь ты, пригляделся, стало быть...

Бросив лопату, Гречка пошел ужинать, а Телюков зашагал взад и вперед между самолетом и дежурным домиком, неотвязно думая о Нине. Она, как тень, следовала за ним, не оставляя его ни на минуту. Он вспоминал каждый ее жест, улыбку, выражение глаз, излучавших столько тепла... "Вот возьму да и женюсь на ней, - взволнованно думал он. - Разве это так сложно? Где здесь лучшую найдешь? Да и есть ли лучше? Вот и Гречка такого же мнения..." Он потирал руки от радости, охватившей его всего. "А что, если она не согласится? - вдруг закралось в душу сомнение. - Как не согласилась Лиля... Что тогда, а?"

Этот вопрос раскаленным гвоздем застрял у него в голове. Страшно было даже подумать, что еще раз он получит отказ, как получил от Лили.

Дождавшись, пока все поужинали, Телюков набрался храбрости и решительно вошел в столовую.

- Ну как, Ниночка, осталось там что-нибудь для меня? Или, может быть, вы обо мне забыли? А я, правду говоря, проголодался. Вола съел бы! Кстати, был такой обжора, только, конечно, не в нашем полку; это было еще в старое время, в царской армии. Хотите, я расскажу вам об этом случае?

Раздавая ужин, Нина сбросила с себя свое меховое убранство и осталась в своем белом халате, резко оттенявшем смуглость ее кожи и синеву глаз.

- Ужин вас ждет. Садитесь пожалуйста.

- Вот спасибо. Так рассказать про обжору? Это очень интересная история! (Телюков придумал ее для того, чтобы задержать Нину).

Девушка поставила перед летчиком тарелку с гуляшом.

- Ешьте, а то остынет.

- Садитесь возле меня, - Телюков указал на стоящий рядом стул. - Ну, пожалуйста!

Нина, подумав немного, примостилась возле него, сморщившись от боли.

- Так вот, слушайте. Звали обжору Петром. Служил он денщиком у одного офицера. Этот офицер сказал однажды другому офицеру, своему приятелю:

"А мой Петр и вола съест!" - "Врешь!" - "Нет, говорит, не вру". Офицеры были навеселе, томились от безделья и обрадовались случаю заключить интересное пари. "Съест Петр вола!" - "Не съест!" Ударили по рукам. Офицер подозвал к себе денщика, строго спросил: "Съешь, Петр, вола?" - "Так точно, ваше благородие! Съем". - "Ну, - говорит офицер, - смотри, каналья! А то я все имение на кон поставил. Не съешь - с сумой пустишь меня по миру. Но перед тем три шкуры с тебя сдеру!" - "Да чего ж это я не съем!" - даже обиделся денщик. "Ну, гляди, каналья!"

Купили и зарезали вола. Собрались со всего полка куховары и давай бифштексы жарить да к столу подавать. Принесут порцию - Петр съест, принесут вторую - съест. И так все ест да ест. Вот уже от вола осталось только одно бедро. Петр подходит к своему барину...

- Ой, жаль! - сочувственно воскликнула Нина. - Так и не съел?..

- Минуточку, Нина, слушайте дальше. Подходит Петр к своему барину и шепчет ему на ухо: "Ваше благородие, а когда ж они мне целого вола подадут? А то все дразнят и дразнят этими бифштексами, или как их там называют..."

Нина расхохоталась:

- Это - анекдот!

Телюков рассказал еще пару смешных историй, а о чувствах своих и намерениях не промолвил и слова. Даже не заикнулся. Не хватило смелости. Да и серьезны ли эти намерения?.. Об этом следует еще подумать.

Он помог девушке сложить в ящик посуду и отнести их в машину.

- Спасибо вам, капитан, за смешные истории.

Нина явно не торопилась в кабину, хотя шофер уже завел двигатель. Телюков поймал ее за руку, слегка пожал... Нина не отняла руки. Какое-то время они стояли молча.

- А как вы сядете, если придется подняться в небо? Ведь темно, да и буран... можно заблудиться.

- О, нет! Локаторы приведут на аэродром. Как-нибудь да сяду, а не то на парашюте выброшусь.

- Не боитесь?

- Нет. Самолет - это ведь не лыжи, - многозначительно сказал он.

- Ну, счастливо вам!

Телюков почувствовал на своем лице ее дыхание - горячее, взволнованное.

- Счастливо вам! - повторила Нина, стремительно повернулась и побежала к машине...

В дежурном домике продолжалась обычная ночная жизнь. Подполковник Поддубный и капитан Махарадзе сражались за шахматной доской. В соседней комнате техники и механики играли в домино - слышались азартные удары костяшек о стол. Под завывание бури за окном дремал за своим столом радист-телефонист - смуглый, скуластый солдат-казах, по фамилии Исимбаев. Но это только казалось, что он дремал. Третий год дежурит солдат за этим столиком, и не было случая, чтобы пропустил какой-нибудь сигнал.

Телюков примостился к приемнику "Балтика". Часами мог он просиживать за приемником, вылавливая в эфире "интересные передачи". А интересовала его преимущественно легкая музыка. Иногда она настолько заражала его, что, когда не было начальства, он вскакивал с места и начинал изгибаться в танце с воображаемой партнершей.

Надрывались скрипки, ритмично ухал контрабас. И сквозь эти невесть откуда доносившиеся звуки Телюков слышал только одно - слова Нины, звенящие в его ушах: "Счастливо вам".

Обыкновенные слова, а как согревают они душу! И до чего приятно сознавать, что тебя любят! А что он не безразличен Нине, Телюков уже не сомневался, безошибочно угадывая охватившее Нину чувство. Ему хотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью, и он окликнул капитана Махарадзе, как только тот вышел из-за шахматного столика, проиграв очередную партию командиру.

- Послушай, Вано, тебе нравится Нина?

- Официантка?

- Да, только ты потише.

- Влюбился?

- Ну, ты прямо в лоб. Я просто... спрашиваю.

- О, бедный мальчик! Ты определенно влюблен!

- Допустим. Только - молчок. Иначе я тебе ребра переломаю.

- Вай-вай, это не так-то просто, друг мой!

- Однако имей это в виду. Впрочем, я считаю тебя порядочным человеком.

- Между прочим, моя жена обо мне такого же мнения.

- Брось шутки. Я спрашиваю серьезно. Не будут надо мной подтрунивать? Ведь она - официантка...

- Так ты серьезно увлечен?

- Кажется, да.

- Ну, молодец! Ей-богу, молодец! Очаровательная девушка. А ты - пребольшая дрянь. Официантка! Ну и что с того?

- Вано, дай я тебя поцелую!

- Пожалуйста, если это доставит тебе удовольствие. - Вано выпятил губы, ощетинив колючие усики.

Телюков крепко сжал друга в объятиях. Он был счастлив.

Ночь миновала спокойно, без тревоги.

С восходом солнца на аэродром прибыли летчики дневной смены. Среди них - лейтенанты Байрачный и Скиба. Им повезло: вьюга под утро улеглась, облачность поднялась. В небе появились голубые просветы.

Пожелав товарищам успешного дежурства, Телюков направился к своему самолету, чтобы помочь технику загнать его на стоянку. Злой, колючий утренний мороз неприятно стягивал кожу на лице. Телюков снял рукавицы, чтобы натереть щеки снегом, как вдруг услышал за спиной чьи-то торопливые шаги. Оглянувшись, он увидел командира полка.

- За мной, в полет! - крикнул он на ходу.

- Пара, в воздух! - послышалось из громкоговорителя.

Техники и механики срывали с самолетов заглушки, чехлы и чехольчики, открывали кабины.

Скорее, скорее! В воздухе нарушитель границы!

И вот пара перехватчиков с бешеным ревом и шумом снялась со старта, понеслась по бетонке, взметая позади себя тучи снежной пыли, в которой потонули и дежурный домик, и автомобили, и люди.

Такова она, служба истребителя-перехватчика. Только что был на земле - и уже в воздухе! Только что Телюков мечтал о встрече с Ниной, а теперь летит на встречу с вражеским самолетом. Не знаешь, когда взлетишь, куда заведет тебя штурман наведения, где сядешь и что вообще случится с тобой через несколько минут...

Вырвавшись в заоблачные дали, Поддубный и Телюков в паре пошли дальше, набирая высоту. Летели молча, чтобы не обнаружить себя. Окрашенные солнцем пурпурные облака простирались над морем ярко-розовой дымкой. Прямо по курсу висел холодный хрустальный полумесяц - на нем только и можно было остановить свой взгляд в безграничной и однообразной лазури небесного свода.

Наведение осуществлял майор Гришин. Он бросал в эфир кодом: высота нарушителя границы - 11.200 метров, скорость - 900 километров, цель одиночная.

Ничего особенного. Обыкновенный самолет-нарушитель. Очередной разведчик, а то и просто тренировка экипажа.

Цель не маневрирует, идет по прямой. Очевидно, какой-нибудь штаб проинформировал экипаж самолета о том, что на морском побережье всю ночь бесновалась пурга, а если так, то незачем остерегаться советских истребителей, которые преспокойно стоят на заметенных снегом аэродромах.

Наивное представление о боевой готовности советской авиации!

Первым заметил нарушителя границы капитан Телюков - далеко видел он в воздухе! Но то, что он обнаружил, не было еще самолетом. Еле уловимая глазом точечка. Конечно, никто, кроме летчика-перехватчика, не обратил бы на нее внимания. А в Телюкове уже закипала кровь. Он выдел в небе своей Родины чужой самолет, который должен был быть посажен или сбит.

Точечка постепенно превращалась в стрелу, а стрела - в двухмоторный реактивный бомбардировщик.

Опознавательных знаков на нем не было. Чей самолет? Кто послал его сюда? Об этом можно было только догадываться...

Когда-то, в пору далекого средневековья, просторы морей бороздили пиратские корабли. На их палубах тоже не было опознавательных знаков - ни названий, ни флагов. Разбойники не выдавали себя. То были грабители и головорезы. И вот в двадцатом веке появились потомки этих разбойников - воздушные пираты. Только это не просто грабители, которых интересует золото, драгоценности. Это разбойники, действующие по указаниям своего правительства, заинтересованного в развязывании войны. Не сундуки в трюмах, а целые страны и народы интересуют этих новоявленных пиратов.

Лжет, нагло лжет то правительство, которое заявляет, будто оно не желает войны, а вместе с тем засылает в воздушное пространство чужого государства свои самолеты.

Давно уже служит в авиации капитан Телюков, но не помнит случая, чтобы советский самолет пересек границу какого-либо сопредельного государства, тем более преднамеренно. Кто по-настоящему не хочет войны, тот доказывает это на деле.

Уничтожение пирата всегда считалось благородным поступком. Вот и он, Телюков, идет сейчас на святое задание. Идет во имя своей Родины, во имя всего человечества. Не сдастся воздушный пират, откажется сесть на аэродром - рухнет в море, пойдет туда, где покоятся кости его предков, которых побеждали в море люди сильные и мужественные, верные защитники родной земли.

Перехватчики приближались к бомбардировщику со стороны опускающегося солнца, прячась в его лучах. Телюков следовал за командиром на определенной дистанции, сохраняя выдержку и хладнокровие. Это было его первое боевое крещение, и он старался не ударить лицом в грязь. Он ясно представлял себе схему перехвата: истребители заходят в заднюю полусферу, берут бомбардировщик в "клещи" и ведут на свой аэродром.

Да, замысел командира был именно таков. Однако эта схема вскоре нарушилась.

В момент, когда подполковник Поддубный начал описывать дугу, бомбардировщик неожиданно развернулся вправо и, не реагируя на предупредительные сигналы, открыл огонь. Трассирующие пунктиры прошли над кабиной МиГа, и Поддубный невольно пригнулся, повинуясь инстинкту самосохранения. Одновременно он бросил свой самолет в пике и, выходя боевым разворотом, скомандовал Телюкову:

- Бей его!

И добавил такое слово, которого Телюков никогда прежде не слышал от командира полка, хотя тот не всегда был сдержан.

Поддубный, все время наблюдая за бомбардировщиком, не видел Телюкова. Наконец он заметил его истребитель над бомбардировщиком. МиГ как-то необычно вел себя, будто падал на левое крыло. Но вот блеснул огонь, МиГ резко взмыл вверх, а над бомбардировщиком заклубился черный дым.

Вскоре бомбардировщик начал разваливаться на отдельные части. Похоже было на то, что снаряды Телюкова угодили в перекрестье лонжеронов.

- Как чувствуете себя, 777? - вызывал Поддубный Телюкова, самолет которого, выйдя из атаки, описывал в небе дугу.

- Как бог! - долетело в ответ.

- Самолет не поврежден?

- Нет, все в порядке!

Так полк Поддубного открыл свой боевой счет.

Телюкова, как только он вернулся на аэродром и вылез из кабины, однополчане встретили оглушительным "ура" и на руках принесли к дежурному домику.

Зная, что в подобных случаях победителю следует держать себя скромно, Телюков пытался возражать:

- Да что вы, товарищи! Каждый ведь на моем месте ... что вы, право... - Но вскоре, однако, он забыл о скромности и заговорил другим языком: - А кому не известно, что я никогда не давал промаха? Чего ж вы в самом деле! Коль уж прицелюсь - значит, все. Как же иначе!

На розыски обломков сбитого самолета и его экипажа были посланы вертолеты. До позднего вечера кружились они над морем, чайками припадая к волнам, - все было напрасно.

Морская пучина надежно хранила тайну воздушной схватки.

На фронте существовала традиция: летчику, сбившему вражеский самолет, пекли в столовой БАО пирог и торжественно преподносили его летчику.

Придерживаясь этой традиции, Сидор Павлович приказал кондитерам испечь торт, на котором было выложено кремом: "Герою-перехватчику".

Во время ужина Нина внесла торт. Подойдя к столу, за которым сидел Телюков, она, по старинному русскому обычаю, отвесила ему поясной поклон и произнесла заранее приготовленную фразу: "Наше вам уважение, капитан! Пусть это будет не последний ваш героический подвиг во имя славы, свободы и независимости Отчизны!"

- Спасибо! - взволнованно ответил летчик, принимая "хлеб-соль".

- Э, нет, не так! - возразил майор Дроздов. - Сразу видно, что человек не был на фронте. Вы должны поцеловать девушку - таков обычай, и так именно водилось на фронте.

- Поцеловать! Поцеловать! - донеслись со всех сторон веселые возгласы.

Телюков посмотрел на Нину, словно спрашивая ее согласия, и не то ему показалось, не то и в самом деле Нина одобряюще улыбнулась ему. Он наклонился к девушке и коснулся губами ее горячей щеки.

- Не так, не так целуешь! Ай-ай-ай! Вай-вай! - громче всех кричал Вано Махарадзе.

- А ну покажи ему, Вано, как надо! - предложил кто-то.

Вспыхнув, Нина убежала на кухню и не появлялась до конца ужина. Торт съели, и Телюков пошел домой, ощущая на губах тепло поцелуя. Возле коттеджа его догнал Вано.

- Ну что ты Филипп, право! Рогом - козел, а родом - осел! Дурной какой-то... Вай-вай! Такая девушка, а ты поцеловать и то не смог! Гляди, перехватят ее у тебя! Это, брат, тебе не в воздухе, а на земле!

- Не перехватят! - убежденно сказал Телюков.

- О, глупец ты! Осел, настоящий осел...

- Иди ты к черту, Вано! - Телюков оттолкнул от себя не в меру расходившегося друга.

- Ах, так? Защищайся же, каналья!

Они схватились. Вано был намного сильнее Телюкова, но зато уступал ему в ловкости. Летчики попадали в снег. В пылу борьбы они не заметили, как подошел майор горбунов и осветил их карманным фонариком.

- С ума посходили, что ли? - искренне удивился замполит.

- Да это мы так, - смутился Телюков.

- Вечерняя разминка, - отшучивался Махарадзе.

- С февралем в мозгах! - замполит покачал головой и пошел к себе.

- шутки шутками, - отряхиваясь от снега, сказал Махарадзе, - но я тебе говорю серьезно - не зевай. Нина - вай-вай! И не век же тебе бобылем ходить. Я уже написал домой письмо с просьбой выслать лимоны и мандарины к свадебному столу.

- Иди к аллаху!

Но все же совет друга сыграл большую роль в последующем поведении Телюкова. Поразмыслив хорошенько, он решил возвратиться к Нине и поговорить с ней.

Когда он вошел в столовую, там уже никого не было. Нина одевалась, собираясь домой. Чтобы скрыть охватившее его волнение, Телюков начал все в том же шутливом тоне:

- Только что Вано чуть не сломал мне ребра. И все из-за вас, Ниночка. Говорит, что я осел, и заладил одно: "Иди к ней". Вот я и пришел.

- Мило, - улыбнулась девушка. - А если б не Вано, то не пришли бы?

- Все равно пришел бы, Нина... Ведь я ваш должник. Поцелуй остался за мною...

Нина без тени кокетства сказала спокойно и серьезно:

- А ведь вы совсем не такой, каким прикидываетесь. Я думала... думала, что вы...

- Нахал? - договорил Телюков.

- Ну да. А вы... смущаетесь...

Он тихонько привлек ее к себе.

- Нина, помните, я говорил вам, что нахожусь в стадии влюбленности. Тогда, конечно, это была шутка... А вот теперь... Ну как вам сказать, не умею я красиво говорить... Я люблю вас, Нина. Я полюбил тебя, вероятно, в первый же день, в первую встречу. И сегодня такой радостный вечер для меня. Мне так хочется, чтобы ты пришла ко мне...

- Куда?

- Ко мне. Навсегда.

- Это невозможно.

- Почему?

- не нужно так спешить... Ведь вы меня совсем не знаете...

- Я люблю тебя, Нина! Хочешь - завтра и распишемся...

- Ох, как быстро!

- А что же в этом плохого? И разве так не бывает в жизни?

- Нет, нет... Уходите. Я должна запереть столовую.

- Нина! - взмолился Телюков.

- Нет, нет! - упрямо повторяла девушка.

На крыльце она неожиданно повернулась к Телюкову, припала к нему и поцеловала его. Потом быстро убежала и скрылась в темноте.

Над городком проплывали тучи, заслоняя луну. По запорошенным снегом кровлям проносились густые тени.

"Нет, не умею я обращаться с девушками, - с досадой и горечью думал Телюков, - "Пойдем распишемся!" Разве так говорят?"

Он готов был провалиться сквозь землю от охватившего его стыда.

Глава пятая

Майор Гришин давно уже, еще с той поры, как потерпел полное поражение в борьбе с Поддубным и получил два взыскания - одно по партийной линии и другое по служебной, - вынашивал мечту о работе на КП.

Летная служба явно была не по нем. Не так это просто пробивать облака, особенно вниз, вести скоростной самолет на посадку, когда не видно земли и приходится вверять свою жизнь стрелкам приборов. Для этого надо иметь холодную голову, железные нервы и стальное сердце!

Между тем, не овладев слепыми полетами, не сдав зачеты на первый класс, невозможно оставаться даже в должности штурмана полка, тем более такого полка, где рядовые летчики носят на груди "единицы". Рано или поздно кто-нибудь из начальства скажет: "Либо сдавайте зачеты на первый класс, либо уступайте место другому". И крыть тут нечем. Что это за учитель, если его опередили ученики? А что могут означать слова "уступайте место"? Только одно: "Иди-ка ты, человек добрый, в запас, снимай погоны". Но ведь ему, Гришину, не хватает еще более двух лет выслуги для пенсии...

Иногда Гришин просто недоумевал, как это подполковник Поддубный, его недруг, до сих пор не поставил вопрос об его увольнении в запас. Но ведь поставит! И Гришин втайне проклинал Поддубного, который вихрем ворвался в тихую жизнь полка, разбудил его, растормошил, выжил бывшего командира полковника Сливу -добродушного, податливого старика...

По мнению Гришина, только благодаря Поддубному, только благодаря его "козням" загнали полк на край света! А здесь, на Холодном Перевале, условия куда хуже, чем даже в Каракумах. Там хоть подходы к аэродрому более или менее открыты, по обе стороны бетонки лежала степь. А тут горная гряда, море, тайга. Дальняя приводная радиостанция ютится на прибрежной скале, как орлиное гнездо. Достаточно во время захода на посадку допустить малейшую ошибку - и поминай, летчик, как тебя звали!

А рубежи перехвата? Они дугой выпирают над открытым морем. Подстрелит тебя какой-нибудь нарушитель границы, и тогда - пиши пропало...

Таким образом, подземелье КП было единственным местом, где Гришин мог чувствовать себя офицером авиации, продолжать свою службу. Но он понимал, что в полковом КП много не высидишь. Здесь о погонах подполковника можно только мечтать. Вот если бы перемахнуть на КП дивизии, а еще лучше - повыше.

Для этого нужна была рекомендация. Нужно было как-то отличиться. И вот совсем неожиданно он отличился на боевом посту. Телюков сбил нарушителя границы. А кто навел перехватчиков на реальную цель? Он, Гришин! Пусть днем, но все же навел...

И еще один огонек надежды затеплился: это услышанная Гришиным фамилия полковника Вознесенского. Очень знакомая фамилия. В свое время капитан Вознесенский возглавлял в летной школе строевую подготовку. И если начштаба дивизии тот самый "строевик", то ведь это готовая протекция!

Гришин знал, что подполковник Поддубный успел уже "вцепиться Вознесенскому в петельки" и теперь довольно потирал руки: пускай грызутся. Пускай! А он еще подольет масла в огонь. И полетит Поддубный, аж дым пойдет. Полководец! Видал он, Гришин, таких полководцев!

Чувство неприязни, которое до сих пор отравляло душу Гришина, перерастало в жажду мести. Безусловно, полковник Вознесенский уже точит зубы на Поддубного, и главное теперь заключается в том, чтобы их столкнуть. И конечно же, не командир полка, а начштаба дивизии одержит верх. Только бы этот Вознесенский оказался именно тем самым бывшим строевиком Вознесенским, а не просто однофамильцем.

Чтобы не испортить дела, Гришин не решился напомнить о себе по телефону, терпеливо ожидая, пока его вызовут в штаб дивизии, - гораздо лучше, когда поговоришь с глазу на глаз...

Ждать пришлось недолго.

Однажды серым, пасмурным утром Як-12 высадил майора Гришина на посадочной площадке штаба дивизии. Нужно было получить для полка навигационные карты. Не дожидаясь попутной машины, Гришин отправился в штаб пешком. Узенькая, глубоко протоптанная в снегу тропинка вывела его на грейдерную дорогу. Скрипел под ногами свежий сухой снежок, гудели туго натянутые февральским морозом провода.

Точно так же были натянуты у Гришина нервы. Что встретит он в кабинете начштаба? Узнает ли тот бывшего курсанта? Имеется ли на КП дивизии какая-нибудь подходящая вакансия?

Неожиданно позади просигналил автомобиль. Гришин посторонился. Мимо, позванивая цепью на задних колесах, промчалась "Победа". Рядом с шапкой солдата-водителя торчала сивая папаха. "Генерал поехал, либо полковник..." - подумал Гришин, и ему стало очень обидно - разве эта папаха не видела офицера, направляющегося с посадочной площадки в штаб дивизии? Ведь элементарная вежливость требует подвезти человека...

"Победа" с папахой на какое-то мгновение скрылась в ложбине, затем, одолев бугор, повернула к дощатому бараку, крыша которого ощетинилась мачтами антенн.

Это и был штаб дивизии.

У настежь отворенных ворот маячила фигура часового в кожухе и валенках. Приблизившись к часовому, Гришин спросил:

- Кто это только что проехал на "Победе"?

Солдат пытливо поглядел на незнакомого офицера в летной форме, молча нажал рукавицей на кнопку сигнализации. В ту же секунду на крыльцо выскочил офицер с красной повязкой на рукаве. Увидев летчика, распорядился пропустить его.

Дежурный офицер проверил документы прибывшего, спросил, к кому у него дело.

- К штурману и к начштаба. Он у себя?

- Начштаба? Да вот приехал давеча.

- На "Победе"? - Гришина бросило в жар.

- На ней.

- А... скажите, пожалуйста, полковник Вознесенский не служил прежде в летной школе?

- Кажется, служил, - неуверенно ответил офицер. - Вы его знали?

- Да, немного...

Помещение штаба разделялось на две половины длинным коридором. На дверях пестрели таблички с фамилиями офицеров. За стеной стучала пишущая машинка. Увидя на двери, обитой дерматином, табличку с фамилией "Вознесенский", Гришин ускорил шаги, как бы боясь встречи с начальником, и остановился у окна на противоположной стороне коридора. Нужно было собраться с мыслями, в одиночестве оценить и взвесить новую ситуацию.

Совершенно ясно, что начштаба тот самый "строевик", который в свое время надрывал горло на школьном плацу: "Шире шаг!", "Раз-зговорчики в строю!" Но, как видно, он уже далеко не тот, каким был прежде. Сегодняшний Вознесенский не встанет навстречу, не пожмет руку младшему по званию, не скажет, как доброму старому знакомому: "Здоров, здоров, друг, сколько лет, сколько зим!" Чего доброго, еще скомандует "Кругом"...

За окном, у которого остановился Гришин со своими невеселыми мыслями, росло чахлое деревцо. На его ветках пушистыми комочками громоздились воробьи, пугливо поглядывая на землю, где лежала поклеванная корочка хлеба. А в стороне, скрытый кустами, притаился большой пушистый кот.

Охота с приманкой. Кто же кого?

Кот лежал неподвижно, навострив уши, готовый в любую секунду броситься на свою жертву. Глаза его были устремлены в одну точку, усы плотоядно вздрагивали. До чего же вкусным представлялся ему воробышек!

В конце концов решив, что засада его обнаружена птицами, кот поднялся и подчеркнуто небрежно поплелся вдоль забора. Охота явно не удалась. Но это был лишь хитрый маневр. Вскоре четвероногий охотник появился снова, только уже с другой стороны, где замаскировался тщательнее прежнего.

Но и этот маневр не помог. Воробьи забеспокоились, зачирикали, потом вспорхнули и были таковы.

"Хочешь жить - будь осторожным", - сделал вывод Гришин и мысленно похвалил себя за то, что не ввалился сразу в кабинет начштаба. Надо все хорошенько обдумать, взвесить, осмотреть со всех сторон. А прежде всего найти убедительную мотивировку для своего намерения - перейти на КП дивизии. Намерение это связано с нежеланием летать. Такое нежелание возникает обычно у трусов... Но разве Гришин трус? Просто-напросто не ужился с командиром полка. Да, да, именно не ужился. Ведь и начальник штаба уже имел случай убедиться, что за птица Поддубный. Строит из себя полководца, а на самом деле карьерист, выскочка! И любимчиками себя окружил, и замполита водит за собой на поводу, как цыган медведя.

"Так все ему и выложу!" - решил Гришин и смело зашагал к обитой дерматином двери.

Начштаба разговаривал с кем-то по телефону. На вопрос майора, можно ли войти, небрежно махнул рукой. Жест этот можно было истолковать двояко: либо заходите, либо закройте дверь с той стороны. Гришин понял так, как ему желательно было понять: вошел в кабинет, осторожно притворив за собой дверь.

Да, это был тот самый Вознесенский - "строевик", бывший капитан. Только тот, что гоголем красовался на плацу, был подтянут и строен, а этот, сидящий в кресле, обрюзг, ожирел. Водянистые глаза брюзгливо щурились под стеклами очков.

Не отрываясь от трубки, полковник сделал новый жест рукой, при желании означающий - садитесь.

Гришин примостился на первом от двери стуле и начал осматривать кабинет. За спиной у начштаба во всю стену развернулась карта-пятикилометровка, разлинованная на квадраты. В правом углу поблескивал лаком радиоприемник "Балтика"; в противоположном углу стоял сейф с дощечкой на шнурке - для печати. Рядом - шкаф с книгами и брошюрами. Столы покрыты зеленым сукном. Над чернильным прибором застыл в пикировании отлитый из дюралюминия МиГ-17.

Чисто, тепло, уютно.

А в полковых штабах совсем не то. В кабинетах командира и начштаба кое-какой уют еще соблюдается: и столы накрыты, и диваны стоят. А в остальных комнатах - как в захудалых канцеляриях. Зимой всегда холодно. Зайдешь, скажем, к инженеру - сидит над формулярами или над какими-нибудь другими бумагами в куртке и шапке. Заглянешь в комнату парткомитета - тоже все одеты.

Там, в полках, офицеры большую часть своего служебного времени проводят на аэродромах и в учебных классах. Смотришь, тот же инженер, который полчаса назад держал в непослушных от холода пальцах карандаш или авторучку, уже шагает по бетону, заглядывает в открытые люки самолетов, ощупывает трубопроводы или же сидит, скорчившись, возле спущенного лафета, проверяет оружие.

Полковник изредка бросал отрывистые слова в трубку, больше слушал, и казалось, что он дремал. Наконец сказал:

- Вы меня не убедили. Поступайте так, как я сказал.

И бросил трубку на рычажок.

Гришин энергично поднялся с места, отрекомендовался.

- Ну-с? - начштаба прищурился сквозь стекла и выжидательно посмотрел на офицера.

- Да вот, товарищ полковник, зашел к вам, как к нынешнему и бывшему своему начальнику. Вы, должно быть, помните курсанта Гришина?

Нет, не помнил Гришина полковник. По крайней мере, живого интереса к гостю не высказал. Слушал как-то нехотя, перебирая на столе бумаги. И напрасно Гришин припоминал кое-какие подробности школьной жизни. Они явно не интересовали начштаба.

- Так вы, собственно, по какому делу ко мне, майор? - официальным тоном произнес Вознесенский.

- Простите, товарищ полковник, - смущенно пробормотал Гришин, вытягиваясь. - Я просто так... узнал, что вы здесь...

Майор никак не ожидал столь холодной встречи. "Сановник, - неприязненно думал он. - Недаром Поддубный сцепился с ним, - сделал он неожиданный для себя вывод. - О, тот сразу видит человека насквозь!"

- Ну, спасибо, что наведались, - несколько мягче произнес начштаба, не скрывая, однако, своего желания поскорее избавиться от непрошеного посетителя.

Да, для него это был не только непрошеный, но и нежелательный посетитель. Полковник Вознесенский принадлежал к тем начальникам, которые терпеть не могли, когда им напоминали, что некогда и они были простыми смертными. Особенно не любит он встреч с людьми, которые знали, что он никогда не летал и не был даже штурманом, а все-таки носил на мундире "птицу" с мечами.

Так, несолоно хлебавши, майор Гришин повернулся, чтобы выйти из кабинета, но неожиданно передумал, вспомнив маневр кота, и решил попробовать с другой стороны:

- Не ужился я, товарищ полковник, с командиром полка Поддубным, - выпалил он. - Тяжелый человек. Очень уж много на себя берет...

Услышав фамилию Поддубного, начштаба живо повернулся к посетителю:

- Не ужились? С Поддубным, говорите?

- А кто с ним уживется? Разве что подхалимы, - Гришин осмелел, чувствуя, что начштаба наконец "клюнул". - Прибыл к нам в Каракумы и сразу же выжил полковника Сливу, заслуженного боевого летчика и командира. В довершение всего на дочери его женился, с целью, конечно. На мое место назначил своего любимчика майора Дроздова. Пьянствовали вдвоем: жена Дроздова сшила ему год назад белый китель... Я говорю о том Дроздове, который не перехватил нарушителя границы, помните? А теперь на вас ссылается, вы, мол, не навели своевременно, сидели на КП в роли дипломата. Не могу я больше оставаться в полку и просил бы вас... Да, да, я просил бы вас, товарищ полковник, оградить меня от издевательств и взять меня, ну, допустим, штурманом КП дивизии. Конечно, если есть вакансия... Я уже доказал, что наводить умею... Ведь только благодаря тому, что я сидел за индикатором радиолокатора...

- Постойте, постойте, - перебил его начштаба. Он не спеша снял очки и стал их протирать. - Вам должно быть известно, что я не ведаю кадрами. А вот о том, что Поддубный безобразничает, окружил себя подхалимами и пьянствует с ними, непременно напишите жалобу согласно уставу. Письменную жалобу подайте, а мы уж тут разберемся. Итак, на этих днях жалоба должна лежать у меня на столе, ясно? - уже не советовал, а требовал начштаба. - Кстати, а как на это смотрит ваш замполит?

- Такой же подхалим, как и Дроздов! - вырвалось у Гришина. - Замполиту абсолютно безразлично, что командир злоупотребляет принципом единоначалия.

- Во-во! Обо всем этом и напишите. А пока всего доброго, майор, - и полковник протянул Гришину руку.

- А насчет перевода меня как же?..

- Это уже вопрос иного порядка, майор. Об этом мы потолкуем, когда разберемся, что там у вас в полку творится. А жалоба чтобы лежала у меня вот здесь, - повторил начштаба и положил свою широкую ладонь на стол.

"Вот дьявол побери! - раздраженно подумал Гришин, выйдя в коридор. - Каких глупостей наговорил сгоряча... Допустим, я напишу требуемую жалобу, допустим... Ну и что же получится? Поклеп возведу на командира и замполита, поклеп, за который придется отвечать, и не перед кем иным, как перед партийной комиссией... Допустим также, - размышлял он далее, - я не напишу жалобу, допустим... Начштаба вызовет, будет добиваться своего, ведь и у него появились свои счеты с командиром полка. Так или иначе, а за поклеп придется держать ответ".

Гришина охватило лихорадочное волнение, и он чуть не забыл получить карты, за которыми, собственно, и прилетел. А получив их, поспешил к посадочной площадке, чтобы больше и на глаза не попадаться начальству.

Как на грех, все самолеты звена управления дивизии куда-то поразлетались, и Гришину пришлось долго ждать их.

Только под вечер вылетел он в Холодный Перевал.

В полк пришло указание - усилить ночное боевое дежурство. Чем вызывалась эта необходимость, не объяснялось. Но и без того все было понятно: прошлой ночью в районе аэродрома радисты запеленговали неизвестный радиопередатчик.

Шпион, очевидно, передавал какие-то важные сведения, ибо трижды вызывал приемный центр, каждый раз меняя свое место в горах и каждый раз повторяя шифр.

- Атакуют нас и с воздуха, и с земли, - сказал подполковник Поддубный, разъясняя летчикам и боевому расчету КП сложившуюся обстановку.

На ночном старте село два звена отборных асов, возглавляемых майором Дроздовым. Замполит Горбунов занял на СКП место руководителя полетов, а Поддубный поехал на КП полка и оттуда давал указания, касающиеся усиления наземной охраны аэродрома и складов с горючим, а также приводных радиостанций и пеленгаторов.

Поддубного немало удивило поведение майора Гришина. Вернувшись из штаба дивизии, он, ничего никому не говоря, уехал в городок и заперся у себя в квартире. В ответ на предложение занять место за индикатором радиолокатора заявил, что ему нездоровится и он не сможет выполнять обязанности наведенца.

Это значительно ухудшало дело. Старший лейтенант Фокин и его напарник вряд ли справятся с наведением, если придется поднять в воздух всех или большую часть перехватчиков.

Ночь стояла безоблачная, морозная и на диво тихая. Глубоко в подземелье ушел КП, но и сквозь многометровую толщу насыпи глухо отдавались шаги часового. Замерли на своих постах операторы, радисты, планшетисты, готовые в любую минуту приступить к работе. Время от времени тишину КП нарушали телефонные звонки. Это КП дивизии проверял связь и передавал информацию о погоде.

Приблизительно около часу ночи подал голос замполит Горбунов. Он советовал Поддубному ехать домой и отдохнуть. По его предположению, вряд ли какой-нибудь нарушитель границы осмелится появиться в безоблачную ночь, а если и произойдет что-либо, то и без командира справятся дежурные.

Чтобы не будить базовского шофера, который, вероятно, сладко спал в казарме, Поддубный решил пройтись пешком.

Он шел тайгою напрямик, освещая тропинку карманным фонариком. Пучок бледно-желтого света подпрыгивал по сугробам, путался в заснеженных кустах, упирался в стволы деревьев.

На редколесье под горой луч фонарика выхватил из тьмы деревянный забор. Это был гараж автороты. Здесь, как и везде в эту ночь, были погашены наружные огни, чтобы не демаскировать объекты, и царила полнейшая тишина. Вдруг зарычал двигатель автомобиля и заработал на малых оборотах. Вскоре к нему присоединился еще один, и наконец гараж оглушил тайгу ревом десятков моторов. Ревели мощные МАЗы, гудели ГАЗы и "Москвичи".

"Не тревога ли?" - подумал Поддубный.

Несколько минут спустя внезапно поднятый гул прекратился столь же неожиданно, как возник. Но почему среди ночи? Ведь автотранспорт, обслуживающий дежурные звенья перехватчиков, находился на аэродроме?

Ускорив шаг, Поддубный вышел на дорогу, ведущую с аэродрома в городок. Расчищенная бульдозерами и хорошо укатанная дорога звенела под ногами, как деревянные мостики. Изредка хрустнет промерзшая ветка, и снова немая тишина вокруг, и только четко слышатся собственные шаги.

Неожиданно что-то зашуршало в кустах. Отчетливо щелкнул затвор автомата. Поддубный выхватил из кобуры пистолет. В это мгновение в глаза ему ударил луч фонарика.

- Кто там?

Фонарик погас. Послышались шаги. Вблизи дороги колыхнулись две фигуры.

- Это мы, товарищ подполковник, патруль.

Говоривший осветил себя фонариком. В неровном свете обрисовалось худощавое лицо солдата, одетого в белый маскировочный халат.

- Мы увидели, что кто-то идет, вот и залегли, - пояснил солдат.

- Молодцы! Только действовать надо бесшумно и более осторожно, а то враг услышит вас и скроется.

- Не скроется! - убежденно сказал солдат. Помолчав, он спросил: - Может быть, вас проводить, товарищ подполковник?

- Спасибо. Пойду один.

- Разрешите выполнять задание?

- Выполняйте.

Патрульные свернули в сторону аэродрома. Поддубный увидел между деревьев синие квадраты окон казармы. Будто в деревне, залаяли собаки. Их здесь, в городке, собралось десятка с полтора, если не больше. И все приблудные. Днем они вертелись возле кухонь и офицерских домов в поисках пищи, а ночью гоняли по городку, охраняя его. И верховодил этими непрошеными четвероногими сторожами здоровенный кудлатый пес, по кличке Рыцарь. Эту кличку дал ему капитан Телюков, и она весьма ему подходила. Не иначе как Рыцарь побывал в неравном поединке с волком, а то и медведем, о чем красноречиво говорило отсутствие у собаки левого глаза и правого уха. Да и нос был разорван пополам.

Телюков с уважением относился к старому псу-вояке, угощал его остатками пищи, и тот охотно посещал его квартиру, ложился у дверей, нежась в непривычном тепле.

Собаки быстро привыкли к военным и решительно не признавали штатских. Однажды Рыцарь набросился на прачку, которая шла из села Каменка, и разорвал на ней юбку. Подполковник Поддубный, как начальник гарнизона, распорядился перестрелять собак, чтобы они не бросались на людей и не разносили по городку кости и всякие отбросы. Но приказ этот встретил решительный отпор со стороны жен офицеров. Они незамедлительно послали к начальнику гарнизона свою делегацию, и в кабинете поднялся невообразимый шум.

- Живем тут, в тайге, как дикари. И медведи, и волки бродят, а вы собак хотите перестрелять, чтобы наши дети и носа не могли высунуть из дому!

И Поддубный уступил. Собаки остались в городке, их стая постепенно пополнялась новыми приблудными собратьями. И вот сейчас, услышав шаги неизвестного, они неслись навстречу с лаем и визгом. Впереди летел Рыцарь, сверкая единственным глазом, свирепым и налитым кровью, как у волка.

- Рыцарь, свои! - окликнул собаку Поддубный.

Вожак, узнав голос главного хозяина, виновато завилял хвостом, и вся свора, как по команде, остановилась и рассыпалась кругом.

Часто возвращался Поддубный с аэродрома в городок после двенадцати. По пути заглянет, бывало, в казарму, проверит, хорошо ли вытоплены печи, в порядке ли сушилка, на своих ли местах дежурный и дневальный. И в этот раз не прошел мимо казармы. Дежурного - это был ефрейтор Баклуша - он встретил у входа в помещение.

- Ну, как у вас, не холодно? - спросил, не дав дежурному доложить по всем правилам устава, подполковник.

- Порядок, товарищ подполковник!

Поддубный вошел в помещение и остолбенел. В казарме, кроме дневального, не было ни души.

- А где же люди?

Баклуша вытянулся:

- Они, товарищ подполковник... Они попрятались.

- То есть как попрятались? От кого?

- От вас, - с наивной откровенностью чистосердечно ответил ефрейтор. - Кто - в комнате бытового обслуживания, а кто - в умывальной комнате.

Командир полка ничего не понимал. Что за чертовщина! В автороте не спят, здесь тоже не спят...

- А разве не будет тревоги? - спросил Баклуша. - Тут слух прошел о боевой тревоге, вот и не спят люди. Сидят наготове, чтобы скорее добежать до аэродрома, к самолетам. И я тут ни при чем...

Как же это он, дежурный, и "ни при чем"? Поддубный собрался было дать Баклуше наряда два вне очереди, а заодно и дежурному по полку наказать, но сразу же остыл. Не спят солдаты - значит, не безразлично относятся к боеготовности полка. Каждый готов променять казарменное тепло и уют на место у боевого самолета. Разве это не священное чувство личной ответственности солдата за судьбу своей Родины? И разве не это же чувство водит его, Поддубного, по гарнизону в эту морозную ночь?

Однако командиру положено в таких случаях быть строгим, непримиримым к нарушению воинских порядков, и он сказал:

- Вызовите всех сюда.

Баклуша подал команду.

Распахнулись двери ленинской комнаты, комнаты бытового обслуживания, умывальника, и оттуда повалили авиационные специалисты в куртках и в шапках. Смотрел на них командир полка, и душу его распирала глубокая радость. По зову сердца и совести поднялись эти люди, воины славной Советской Армии. Скомандуй, и они пойдут за своими командирами в огонь и в воду, будут дни и ночи без передышки, без отдыха работать у своих боевых машин. И нечего их подгонять, они - славные ребята, знают, где находятся и какое ответственное задание возложено на них народом, строящим коммунизм.

Баклуша подал команду строиться, и две шеренги вытянулись между кроватей.

- Не спите, значит? - спросил Поддубный, на зная, с чего начать. - Вроде и не существует в полку распорядка дня. Сию минуту чтобы все были в постелях и отдыхали. Те, кто на аэродроме, справятся и без вас. А если нужно будет, то и вас подымем, дадим команду. - Подполковник Поддубный взглянул на часы. - Чтобы через десять минут все легли. Командуйте, - обратился он к дежурному.

- Разойдись! - крикнул Баклуша.

Шумно, но без суматохи авиационные специалисты бросились к вешалкам и начали раздеваться.

Не спали и некоторые офицеры; то там, то здесь в ДОСах горел свет. Поддубный на минуту остановился под окнами майора Гришина, который жил на первом этаже. Окна были небрежно завешены газетами, и сквозь них отчетливо виднелась фигура хозяина дома. Он как маятник ходил взад и вперед по комнате, ероша шевелюру и перебирая на тужурке пуговицы. Так всегда делал Гришин, когда его одолевали какие-то невеселые или тревожные мысли.

Как все офицеры полка, Гришин пока жил один (третий, то есть железнодорожный, эшелон полка находился в пути), и Поддубный решил зайти к нему, узнать, в чем дело, почему майор не спит, а заодно поговорить об острове Туманном, с которого, в конце концов, удалось убрать цепкого и неподатливого полковника Жука.

- Это я, Алексей Александрович, - отозвался Поддубный на голос Гришина. - Смотрю, вы не спите, вот и зашел на огонек. Вы не возражаете?

Гришин напоминал драчливого петуха - волосы взъерошены, глаза красные, острый подбородок, казалось, заострился еще больше, лицо бледное до синевы.

- Вам действительно нездоровится, Алексей Александрович?

На вопрос Гришин ответил вопросом:

- Вы желаете, чтобы я шел на КП? Так знайте: я уже свое отходил. Хватит! Кто я? Летчик? Нет, я не летчик. Наведенец? Нет! - Я пятое колесо в телеге, вот кто я! И это еще не все! - Гришин нацелил указательный палец на командира. - Я - мерзавец! Да, да, мерзавец! Я поклеп на вас возвел. На вас, на замполита, на Дроздова, на всех! Сказал полковнику Вознесенскому, что вы убрали из полка полковника Сливу, с намерением женились не его дочери, злоупотребляете единоначалием, окружили себя подхалимами, а замполита водите на поводу, как цыган медведя. Я утопить вас хотел, слышите? На дно! Туда!..

Не владея собой, Гришин мелкими шажками забегал по комнате.

Поддубный подошел к столу, налил из графина стакан воды.

- Выпейте и прежде всего успокойтесь.

Дрожащей рукой Гришин взял стакан, поднес к губам, но не выпил, поставил на стол.

- Однако не думайте, что я пропаду. Я поеду в колхоз, сяду на самолет и буду травить саранчу и долгоносиков. Только вот за поклеп мне больно. Дурак я, негодяй!.. О, если б вы только знали! - Он сжал пальцами виски и снова, как одержимый, забегал по комнате.

- Да, глупостей вы, Алексей Александрович, натворили, видимо, немало, - хладнокровно заметил Поддубный. - Доля правды, может быть, и есть в том, что я злоупотребляю единоначалием, тут надо мне оглянуться и пристальнее посмотреть на себя. А вот что касается замполита, то это сущая бессмыслица. И Дроздова вы напрасно зацепили. Правда, я должен признаться, люблю его. Да ведь летчик-то какой, а?

Поддубный замолчал. Молчал и Гришин. Каждый думал о своем.

Первым нарушил паузу Поддубный.

- Алексей Александрович, ни вам, ни полковнику Вознесенскому меня не утопить. Вот мы сбили одного нарушителя границы, собьем и второго, и третьего. Сколько будет их - столько и собьем. Вы осознали свою ошибку, каетесь - это уже хорошо. И благодарю вас за откровенность. Камень за пазуху я не положу. А зашел к вам вот по какому поводу: нам с комдивом удалось отвоевать у полковника Жука остров Туманный. Помните? Тот самый остров, что лежит вдали от берега. Оборудуем там пункт наведения. Пожелаете - пошлем вас туда начальником. На днях ледокол поведет к острову баржу с радиолокатором, радиостанцией и прочим оборудованием. Вы станете как бы "губернатором" острова, - заставил себя улыбнуться Поддубный. - А о саранче и долгоносике нам с вами думать рановато. Есть у нас похлеще саранча, та, которая летит через границу. А когда согласятся американцы на всеобщее и полное разоружение, вот тогда и мы - кто куда: одни - на саранчу, другие - в космос. Работа летчику всегда найдется. А пока мы нужны здесь. И вы тоже. Ответ жду утром.

- Как это понимать? Как ссылку? Ссылку на остров?

- Как доверие, Алексей Александрович.

- После всего вы еще мне доверяете?

- Вы способный штурман-оператор, - коротко сказал Поддубный и вышел.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он сам удивился своему хладнокровию и выдержке. И только когда отпирал ключом дверь, заметил, что руки у него дрожат от чрезмерного волнения.

"Убрал полковника Сливу... Намеренно женился... Злоупотребляю единоначалием... Окружил себя подхалимами... Фу, чертовщина какая..."

В комнате было холодно. Воздух пропитался запахом табака, всюду валялись газеты и журналы. Плохо, когда в доме нет хозяйки...

Поддубный снял трубку и попросил телефонистку соединить его с СКП.

- Вы, Андрей Федорович? Как там у вас?.. Спокойно? Прошу зайти ко мне утром. Дело есть.

"Окружил себя подхалимами... - не выходило у него из головы. - Вот чертовщина!"

Поддубный опустил на рычаг трубку, разделся и быстро забрался под одеяло.

Над тайгой взошел месяц. В начале горные вершины, а затем и равнина мыса покрылись как бы застывшим на морозе молоком. Переливалась и мерцала в лунном свете взлетно-посадочная полоса, покрытая алмазной изморозью. Вызвездило. Большая Медведица висела ковшом вниз - близился рассвет. Мороз крепчал, градусник показывал двадцать ниже нуля.

Пожалуй, столько же было и в будке СКП; она не отапливалась, чтобы не замерзали окна. Замполит Горбунов все сильнее и острее ощущал, как за ворот куртки проникает пронзительный холод, электрическим током пробегая по телу. Слипались веки - нестерпимо хотелось спать.

Он с грустью думал о том, что в двенадцать дня ему уже нужно проводить семинар агитаторов. А тут еще по какому-то делу вызывает к себе командир полка. Сколько же остается времени на отдых? А там опять подготовка к боевому дежурству, а может быть, придется и на старте сидеть, ведь в полку каждый летчик на учете.

Размышляя над своими неотложными делами, замполит вспомнил вдруг о том, что два механика из технико-эксплуатационной части лежат в лазарете с обмороженными руками. Надо и к ним наведаться, узнать, как здоровье. И чем дольше он думал, тем больше возникало всяких неотложных дел. Хоть разорвись.

И он, склонившись к настольной лампе, начал набрасывать план на день. Времени явно не хватало. Многие вопросы пришлось из плана вычеркнуть, перенести на следующий день или же перепоручить Донцову и Байрачному.

Сменившись утром с дежурства, майор Горбунов прямо с аэродрома поехал в лазарет. Солдат с обмороженными руками он застал в столовой. Хлопцы - это были рядовые русский Терехин и узбек Мухтаров - завтракали. С Терехина повязки уже были сняты, и он поил чаем своего друга, руки которого были еще забинтованы.

- Да пей же, пей, Мухтарчик! - ласково приговаривал Терехин, поглаживая друга по черному ершику. - Экой ты непослушный.

Мухтарова смешили эти слова, он хохотал, обливая чаем рубашку. Завидев замполита, оба солдата смущенно поднялись с мест.

- Сидите, сидите, - сказал замполит и обратился к Мухтарову:

- Ну, что у вас? Как самочувствие?

- Отличное, товарищ майор. Еще немного, и кожа заживет.

- А у вас? - повернулся замполит к Терехину.

- У меня уже все в порядке, - показал солдат на руки в красных пятнах свежей кожи.

- Как же это вас, друзья, угораздило?

- Да пушку сняли с самолета и несли в мастерские. Руки в масле были - рукавиц не надели, - пояснил Терехин. - Вот оно и прихватило морозцем. Меня-то еще не так сильно, а вот Мухтарова дюже.

- И не дюже, зачем говоришь так майору? - обиделся Мухтаров. - Врач сказал, что с меня тоже повязки снимут сегодня.

Пожелав солдатам быстрейшего выздоровления, майор Горбунов пошел к выходу. У двери он задержался на минутку, наблюдая, как нежно ухаживает за своим больным товарищем Терехин. Кажется, и не ахти какое событие, а ведь Мухтаров определенно на всю жизнь запомнит своего русского однополчанина, поившего его чаем в лазарете. Вот оно, проявление искренней дружбы народов нашей страны!

Из лазарета майор Горбунов направился к командиру полка. Тот собирался вылетать по какому-то срочному вызову в штаб дивизии. Разговор был коротким, но весьма щекотливым и неприятным. Речь шла о поклепе Гришина, который назвал его, замполита, медведем, слепо идущим на поводу у командира.

- Чепуха какая! - брезгливо заметил замполит.

- Конечно, глупости.

Но это был яд, а каждый яд действует. Неприятно, обидно как-то стало замполиту. Не разберутся в политотделе дивизии - вот тебе и подмоченная репутация. И призадумался он, придя домой, над своим положением в полку, о своих взаимоотношениях с командиром. Все думал и думал, вместо того чтобы спокойно отдыхать после ночного дежурства на аэродроме.

Лежал и перебирал в памяти свои дела и поступки, как бы со стороны вглядываясь в полк, в его людей. Все как будто хорошо. Полк боевой. Летчики готовы драться с врагом как львы. Это без всякого преувеличения и сомнения. Авиационные специалисты проявляют подлинный трудовой героизм. Чего ж еще желать? Почему Гришин бросает тень на командование?.. Поддубный... Нет, для него все равны в полку. И сам он - боевой, энергичный, строгий и справедливый. Иногда, правда, горяч чрезмерно... А Гришин? Это человек с затхлым душком. Но все идет к тому, что Поддубный выветрит из него этот душок. Освежит. И все будет хорошо.

Подремав с часок, замполит направился в казарму, где должен был состояться семинар руководителей политических занятий.

Во дворе на него неожиданно налетела Капитолина Никифоровна Жбанова - жена инженера. Свалилась буквально как снег на голову!

- Так я и знала! Так я и знала! Как летчикам - так все, а как инженеру - то наше дело сторона!

Горбунов смотрел на расшумевшуюся женщину, ничего не понимая. Откуда она вдруг появилась и о чем кричит? Ведь о прибытии железнодорожного эшелона не было известно.

- Но я вам покажу! Не будет по-вашему! Не будет! Я до самого министра доберусь! Я в Москву... Я не стану ютиться в коридоре. Нет, нет и еще раз нет! - истерически кричала Жбанова, размахивая руками. В полосатой шубе, со сбитым на затылок мохнатым рыжим платком, она смахивала на разъяренную тигрицу.

- Вы меня еще не знаете! Если вы летчик, то думаете, что только летчики люди, а остальные - это так себе... Вы.. Вы...

Майор Горбунов терпеливо ожидал, пока инженерша выдохнется и умолкнет. Кое-что уже прояснилось. У штаба стояла полковая "Победа". Вероятно, на станцию прибыл эшелон, машину сняли с платформы, и шофер, очевидно, привез ее, взяв с собой Капитолину Никифоровну.

Но почему начальник эшелона подполковник Асинов не сообщил о своем прибытии телеграммой, Горбунов не понимал.

Капитолина Никифоровна, нахватавшись холодного воздуха, зашлась кашлем. - А теперь расскажите толком, что случилось? - спокойно спросил

замполит.

- Квартиру... - кашель душил ее. - Какую вы нам... дали квартиру?

- Понятно: вам не понравилась квартира. А эшелон давно прибыл? И почему не дали телеграммы?

- У меня... У меня взрослая дочь... Вы подумали об этом? Нет, не подумали!..

Убедившись, что от этой женщины толку не добьешься, майор Горбунов поспешил в штаб, где увидел у машины шофера Челматкина. Тот рассказал, что эшелон прибыл на станцию назначения три часа назад. Собственно, это даже не станция, а глухой полустанок. Телефонная связь с авиагородком испортилась. Подполковник Асинов отстучал телеграмму, а где она ходит, эта телеграмма, никто не знает. Чтобы напрасно не терять времени, он и прибыл сюда своим ходом. А жена старшего инженера села в машину самочинно, боясь, чтобы ее не обошли квартирой.

- Больных в эшелоне нет?

- Не слыхать будто.

- В вагонах тепло?

- Уж ушам жарко.

Майор Гришин пошел в штаб, чтобы связаться по телефону с Рожновым, но там на него снова насела Капитолина Никифоровна.

- Я в такую квартиру не пойду! Слышите? Не пойду!

- А какую бы вы хотели?

- Хотя бы такую, как у вас.

- Да ведь и у меня тоже две комнаты.

- Зато отдельные, мне же дали проходные. А у меня дочь взрослая.

- Когда же вы успели посмотреть?

- Что ж, по-вашему, я слепая? Да ведь и вы не слепой!

- Ладно. Меняюсь с вами. Согласны? У меня, кажется, и площадь чуть больше. Правда, и семья больше, но я согласен на обмен.

Капитолина Никифоровна никак не рассчитывала на такой поворот дела и недоверчиво спросила:

- А где ваша квартира? Покажите, я посмотрю, - она явно боялась прогадать.

- Второй ДОС, второй этаж, квартира шесть. Вот вам ключ. Смотрите, пожалуйста.

Схватив ключи, Капитолина Никифоровна хлопнула дверью и помчалась осматривать новую квартиру. Минут через десять она вернулась.

- Э, нет, не хитрите! У вас несолнечная сторона, да и коридорчик узковат. А вот командир полка - вон какие хоромы отхватил! Ничего удивительного... своя рубашка...

Горбунов прервал ее с нарочитой сокрушенностью:

- Хоромами командира не ведаю. Скажу только: у него точно такие же хоромы, как у меня. Одно лишь преимущество, что окна выходят на солнечную сторону.

Капитолина Никифоровна завертелась, не зная, что делать, что предпринять.

- Не пойду! - упрямо повторила она. - Сказала, не пойду - и все!

Она устало опустилась на диван и всхлипнула, прижимая к глазам платок. - У меня взрослая дочь. Ей нужна отдельная комната. Не век же ее

прятаться за ширмами от отца... Ванны нет. Ничего нет. И так всю жизнь... Вот у меня сестра... И муж у нее не инженер вовсе, а простой рабочий. Приедешь к ним - любо-дорого посмотреть: ванна, все удобства. Живут, как люди!.. А тут шатаешься по белу свету как неприкаянная...

Замполит хорошо знал, что собой представляет жена инженера. Однако, вслушиваясь в ее слова, невольно проникался к ней сочувствием. Ведь это правда - не сладко живется военным, особенно тем, кто странствует, часто переезжает с места на место. Хотелось как-то утешить Жбанову.

- Не огорчайтесь, Капитолина Никифоровна, вот придет весна, мы заживем здесь, как на даче. Тайга, можно сказать, просто повезло. А что касается вашей Лизы, то я сказал бы: не век ее возле родителей сидеть. Пора уже горлицу в свет выпускать, к какой-нибудь работе пристраивать.

- К работе? - Капитолина Никифоровна подняла на Горбунова заплаканные глаза. - К какой работе? Уж не коров ли доить?

- Хотя бы и так...

- Вот подрастет ваша дочь - вы ее и посылайте. А моя дояркой не будет!

Замполит промолчал. Он знал: легче пуд соли съесть, чем переубедить жену инженера.

Весть о прибытии эшелона с быстротой молнии облетела гарнизон, всколыхнула людей. Все с нетерпением ожидали распоряжений. Ведь полк занимал боевую позицию в системе ПВО страны, и даже на короткое время никто не имел права отлучаться, оставить свой пост, ослабить эту позицию.

Замполит обратился в штаб дивизии. В конце концов пришло распоряжение: ограничиться двумя дежурными парами - дневной и ночной; дежурят преимущественно несемейные летчики и техники, остальные имею право ехать встречать свои семьи.

- Разумное решение! - комментировал приказ лейтенант Байрачный. Его уже нисколько не волновал вопрос, как Биби в босоножках и демисезонном пальто доберется до Холодного Перевала. Этот вопрос был разрешен.

Подмазавшись к кладовщику вещевого склада, он раздобыл у него на временное пользование кожух, валенки и солдатскую шапку-ушанку. Уложив все это имущество в мешок, взвалил его себе на плечи и поспешил к автоколонне, которая выстраивалась на дороге за шлагбаумом.

По примеру Байрачного и другие офицеры бросились к вещевому складу, но оказалось, что Рожнов их опередил. По его распоряжению снарядили грузовик с кожухами и валенками для семей офицеров.

Колонну возглавлял майор Дроздов. Замполит Горбунов остался в гарнизоне и просил Дроздова присмотреть в дороге за его семьей.

Наконец колонна тронулась в путь. Не близко было до станции - сто двадцать пять километров по тайге и горам.

Офицеры ехали в двух автобусах. Это было прекрасное путешествие. Пели песни, шутили, сыпали остротами. Особенно доставалось от остряков предприимчивому Байрачному. В пути он вдруг обратил внимание на то, что в мешке что-то шевелится.

- Товарищи! - воскликнул он, похлопывая по мешку. - Тут какая-то чертовщина!

- Ой, и вправду шевелится, - заметил Максим Гречка, ощупывая мешок.

Кто-то весьма кстати вспомнил кузнеца Вакулу, который таскал на спине черта, и пошло, и пошло...

- А ну-ка, развязывай!

- Ой, ребята, рожки торчат, ей-богу!

- Слышите? Пищит!

Мешок поволокли по автобусу, развязали и не успели вытряхнуть его, как из вещей выскочила мышь и скрылась где-то под сиденьями.

- Обыщите карманы, лейтенант. А вдруг там еще крыса, - озабоченным тоном посоветовал капитан Марков.

- И то верно! - не уловил иронии Григорий. Он начал шарить по карманам и наткнулся на смятый клочок бумаги, на котором было что-то написано. Поднявшись к фонарю, прочитал вслух: "Любимая моя! Сегодня нечистая сила приносит жену, прийти к тебе не смогу..."

В автобусе поднялся неимоверный хохот.

Нетрудно было догадаться, что эту записку кто-то незаметно подсунул в карман Байрачному. Но шутка явно ему не понравилась - мало ли что могла подумать Биби, попадись ей в руки эта записка. Он внимательно осмотрел кожух, валенки и шапку, снова запихал их в мешок и сел на него.

- Шутники доморощенные! - обиделся он.

Дорога была хорошая, колонна двигалась быстро, но в одном месте наткнулась на снежный обвал и застряла. Битых два часа расчищали путь и на станцию добрались уже в сумерках. Эшелон стоял на запасном пути. Неподалеку пыхал паром паровоз. У вагонов - ни души. Мороз и холод. Тем не менее начштаба подполковник Асинов, соблюдая свой офицерский этикет, вышел навстречу Дроздову в шинели и хромовых сапожках. Даже шапку не спустил на уши.

Отдав Дроздову рапорт, начштаба распорядился немедленно приступить к разгрузке эшелона. Офицеры бросились по вагонам, каждый разыскивал свою семью.

- Мы здесь!

- Сюда! Сюда! - раздавались женские и детские голоса.

Среди этого многоголосного шума Дроздов услышал голос своего Вовки. Мальчик стоял в тамбуре и, как только отец приблизился, бросился к нему на шею, вцепился ручонками в воротник куртки.

- А я слушался маму в дороге. И ел все, что она давала. И в тамбур не выбегал. И чай не разливал, - скороговоркой сыпал мальчик.

Чтобы Вовка ничего не натворил в дороге - этому, конечно, отец не мог поверить, но тем приятнее было слушать любимого сынка.

- И холодной воды не пил, чтобы не простудиться, и... - вдруг Вовка осекся, увидя рядом мать.

- Может быть, соврешь папе, что и чулки мои не порезал ножом для обшивки самолета, и одеколон не вылил в молоко? - ехидно спросила Вера Иосифовна.

Вовка смутился.

- Не ябедничай, Вера, - Дроздов подмигнул жене. - Вы собирайтесь, а я разыщу семью замполита. Они здесь? Тем лучше.

Григорий Байрачный бегал со своим мешком вдоль эшелона, разыскивая Биби. Кого ни спросит, никто не знает, в каком она вагоне. И наконец услышал знакомый голос:

- Я здесь, Гришенька!

Он не узнал свою жену. Черная под котик шуба, теплая красная шапочка, валенки.

- Где ж это ты так принарядилась? - спросил он.

- Еще на старом месте.

- Вот молодчина! А я для тебя кожух привез, - он сбросил с плеч мешок. - Видишь, какой заботливый у тебя муж?

- Вижу, Гришенька! - сияла Биби.

Ей хотелось прильнуть к нему, еще раз поцеловать, но она стеснялась людей.

Не у всех, однако, встреча была радостной. Максима Гречку жена встретила сообщением, что Петрусь заболел. Врач признал ангину. У мальчика высокая температура.

- Вот беда! - сокрушался Гречка. - Как же быть?

Об этом побеспокоился врач: семью техник-лейтенанта поместили в командирскую "Победу".

Начали грузить вещи на машины. Офицерам помогали солдаты. Чемоданы, ящики, узлы - все это переносилось из вагонов на грузовики, крытые и некрытые. А мебели - никакой. Одни семьи распродали свой скарб, другие бросили, чтобы не возиться.

Вот она, жизнь военных людей! Чемодан - и в нем все твое добро. В городке дадут пару кроватей, стол да тумбочку - и готов домашний уют. О мало-мальски приличной мебели и мечтать не приходится.

Исключением оказалась семья инженера - подполковника Жбанова. Капитолина Никифоровна забрала все, что у нее было, вплоть до последней табуретки. Даже с холодильником не рассталась, хотя такую дефицитную вещь каждый охотно купил бы в Средней Азии.

- И на какого черта приволокла ты холодильник, если здесь и без того холодно? - ворчал Жбанов, надрываясь над грузом.

- Тебе не нужно - мне пригодится, - огрызалась жена, внимательно наблюдая за тем, чтобы кто-нибудь не оцарапал дорогую мебель.

- Осторожнее, слышите! - покрикивала она на мужа и солдат. - Поаккуратнее давайте!

- Людей бы постыдилась, - урезонивал ее инженер.

- А ты не учи меня, я уже ученая!

Капитолина Никифоровна нераздельно господствовала в семье, держа мужа под башмаком. Она была непоколебимо убеждена, что только благодаря ей муж дослужился до старшего инженера полка, и будь он чуточку ловчее, давно б уже заправлял где-нибудь в штабе дивизии.

Дружбу она водила лишь с теми женщинами, мужья которых занимали солидное служебное положение, мелких чинов не признавала, относилась к ним с явным пренебрежением. А своей единственной дочери еще с детства вбивала в голову, что ее мужем должен стать не кто-нибудь, а только генерал. И Лиза по примеру матери тоже водила дружбу только с дочерьми "обеспеченных" родителей.

Когда же Лиза подросла и познала вкус высоких каблуков и модной прически, мать начала следить, чтобы дочь, упаси бог, не свихнулась, встретившись с каким-нибудь офицеришкой без высшего образования или, как она выражалась, без академического ромба.

- Ромба нет - в голове пусто и на погонах не густо, - поучала она дочь.

Лиза, искренне уверенная в своем превосходстве над подругами, жеманилась, напускала на себя чванливую спесь, сторонилась молодых офицеров.

Закончив с грехом пополам десять классов, она отправилась в институт сдавать экзамен, наполнив по совету матери свой чемодан дорогими и модными платьями. Не помогло. Не попала Лиза в храм науки; на первом же экзамене по русскому языку она срезалась, получив двойку.

Вернувшись домой, Лиза пуще прежнего увлеклась нарядами и танцами. На предостережения матери махнула рукой и начала водить компанию с молодыми офицерами, не обращая внимания на ромбы. Мать, опасаясь, чтобы "глупый ребенок" не сошел с пути истинного, бегала за дочерью по пятам. Как-то летом, отправляясь на Черноморское побережье, она взяла с собой дочь, чтобы не спускать с нее глаз. Но именно там, на курорте, в одной из укромных аллей парка, случилось такое, что бедная мать чуть ли не впервые в жизни схватилась за сердце и по-настоящему познала вкус валерьяновых капель. Она порвала на "лысом черте", как она окрестила учителя бальных танцев, галстук и плюнула ему в лицо. А "дочь-поганку" поволокла на вокзал, чтобы более никогда сюда не возвращаться...

Теперь Капитолине Никифоровне было не до ромбов. Она готова была выдать дочь за первого попавшегося офицера, хоть за вдовца, даже за "алиментщика". К сожалению, женихам словно черная кошка дорогу перебежала. Не идут и не идут! А приглашались на именины или еще по какому-нибудь поводу - закусят, выпьют - и с глаз долой! Только и видели проклятых!

Капитолина Никифоровна бесновалась. Начались семейные дрязги и раздоры. Иногда она доходила до того, что с кулаками набрасывалась на дочь, предварительно закрыв комнату на ключ. А еще чаще перепадало отцу: "Засел на периферии, как пень в болоте... Кроме своих самолетов, ничего не видишь. Что тебе семья!.. Другие отцы - об этом даже в газетах пишут - денег не щадят, только бы устроить сына или дочь в институт... Знакомства водят с ректорами и деканами, а тут, прости господи, такой отец, что и совета путного единственному ребенку не даст".

Кондрат Кондратьевич, почесывал затылок и помалкивал. Убедить в чем-нибудь жену было для него так же невозможно, как наполнить водой бочку без дна.

За Лизой Капитолина Никифоровна уже не шпионила - беречь, собственно говоря, было уже нечего, - но и надежд не теряла. Ведь и сама замуж шла не святой... Решила так: не всяк берет красотой, но зато все берут мошной... Вот везла дочери приданое - и холодильник и сервант, и шкафы. Пускай знают все в полку, какая богатая невеста у Жбановых!

- Поаккуратнее! Осторожнее! - то и дело раздавался ее зычный голос. Она бесцеремонно покрикивала на мужа и солдат, загружавших домашним скарбом уже второй грузовик.

Грузили медленно. Дважды уже посылал подполковник Асинов узнавать, скоро ли они управятся. Пора было сдавать эшелон и ехать домой.

- Скоро, скоро, - отмахивалась Капитолина Никифоровна и продолжала командовать разгрузкой.

Только спустя четыре часа колонна тронулась наконец в обратный путь.

В автобусах ехали семьи, у которых были дети. Григорий Байрачный и Биби получили место в крытом грузовике.

Им и здесь было хорошо. Расстелили кожух, сели рядышком, прижавшись друг к другу.

- Ой, Гришенька, куда ж это ты меня завез?

- Туда, куда ты клялась ехать со мной, когда я к тебе сватался: на край света. Помнишь свое обещание?

- Помню, Гриша, но я не предполагала, что этот край такой холодный.

- Сожалеешь?

- Нет, Гришенька. Просто страшновато немного. Я еще никогда не была на таком морозе.

- Не бойся. В комнате у нас тепло. А красота какая! Поглядишь в окно - тайга, а деревья - блестят, посыпанные сверкающим инеем, переливаются в солнечных лучах, будто хрустальные. Я научу тебя топить печь дровами. Еще научу ходить на лыжах. Ты видела лыжи?

- На фотографиях и в кино. А так - нет.

- И на коньках научу кататься. Мы знаешь что задумали? Оборудовать в городке каток. Площадку такую ледяную. Название даже придумали - "ледяная Венеция". На столбах будут электрические лампочки. Музыка будет играть. Я уже заказал для тебя и для себя коньки. Скоро их привезет из города здешний начальник клуба старшина Бабаян.

- А сумею ли я? - робко спрашивала Биби.

- Научишься!

- А если упаду и голову разобью?

- Не упадешь. У нас на Украине коровы и те катаются.

- Ну, Гришенька...

- Не сердись. Я сам не раз видел корову на льду...

- Будет тебе, Гришенька.

Биби прильнула к мужу и опустила голову ему на грудь.

- Гришенька, мне стыдно тебе признаться... но я очень хочу, чтобы у нас был сын... Такой же, как у Дроздовых Вовка. Вера Иосифовна говорит, что он до того шкодливый и вредный... Я и хочу такого шкодливого. А ты, Гришенька?

Байрачный молча обнял ее.

- Только я боюсь... что отец твой на это скажет? Ведь он называет меня в письмах туркеней... Все спрашивает, что у тебя там за туркеня завелась?

- Не беспокойся, Биби. Отец у нас чудесный. Да и не с отцом тебе жить, а со мной.

- А ты осторожно летаешь, Гришенька? И ночью тоже летаешь?

- Летаю.

- А я боюсь за тебя. Вот когда ты выбросился с парашютом в горах... помнишь, в Каракумах?.. Я ведь чуть с ума не сошла. И еще говорят, что здесь чужие самолеты летают. И что Телюков будто бы сбил одного. Это правда?

- Правда, Биби.

- Но ведь те, чужие самолеты, тоже стреляют?

- Бывает.

- Так ведь они могут тебя сбить, Гришенька?

- Меня не собьют! - уверенно сказал Байрачный, успокаивая жену. - Наш истребитель маленький, врагу в него не попасть. А я тем временем врага сам собью. Бомбардировщик - вон какой большой. Тут уж не промахнешься.

Какую-то секунду Биби думает, потом опять поднимает к мужу лицо.

- Говорят, Телюков научился так стрелять, что на большом расстоянии попадает. А ты, Гришенька?

- И я тоже.

- Ты не подпускай близко к себе вражеские самолеты, - советует Биби мужу, а тот счастливо улыбается в темноте.

- Эх, Биби, Биби, голубка моя сизокрылая!

На столе лежали два конверта, оставленные Челматкиным. На одном Поддубный узнал почерк Лили, а на другом - руку Семена Петровича.

Оба письма писались еще тогда, когда ни полковник Слива, ни его дочь не знали о перебазировании полка. Лиля обещала приехать на каникулы, а Семен Петрович все читал зятю наставления по поводу рощицы и особенно наказывал ухаживать за вербой, которую привез в Каракумы из далекой Украины.

"Если засохнет вербочка, - угрожал в письме Семен Петрович, - то я тебе, щучий сын, уши оторву. Дерево - это украшение земли, за ним надо ухаживать, как за ребенком".

Поддубный умилялся, читая эти наставления человеку, живущему в тайге.

Лиля половину письма написала по-английски, чтобы скрыть от посторонних глаз свое намерение. А намерение было таково - написать о капитане Телюкове документальную повесть. "Знаешь, Ваня, меня увлекает его жизнь, его подвиги, - писала она. - Мне кажется, что Телюков, несмотря на все свои недостатки, подлинный герой нашего времени. Так бы я и назвала свою будущую повесть, но, к сожалению, меня опередил Лермонтов...

Придется придумать другое название. А повесть я напишу непременно. И не ухмыляйся, пожалуйста. Я знаю, вы, мужчины, думаете о своих женах, что они ни на что не способны, что их удел - возиться на кухне и ухаживать за детьми. Но это не так. Я уже показывала здесь одному литератору свои заметки, он похвалил. Я окрылена и прошу тебя: собирай для меня все интересное, что касается Телюкова и его сослуживцев".

Читая письмо, Поддубный действительно посмеивался.

Лиля хочет стать писательницей! Милая... Ей и невдомек, что это, скорее всего, заманчивое увлечение молодости. Ведь и он некогда мечтал о Парнасе, наводняя своими стихами редакции. Их иногда даже печатали, эти корявые стихи. Но вскоре он понял, что хороших не напишет, а плохих произведений и так достаточно.

Но Лиля мечтает не о поэзии, а о прозе, о документальной повести. Пожалуй, она напишет. Письма ее всегда интересны, язык образный. Взгляды на жизнь, правда, несколько романтичны... Но разве это так уж плохо?.. Определенно напишет...

И задумался Поддубный над этим письмом. Мало он знает свою жену. Прожили они вместе, что называется, без году неделю. И если она увлечена образом Телюкова, то, верно, что-нибудь думает о своем благоверном. "Интересно, какой же я в ее воображении?" - подумал Поддубный и вздохнул. Ему так хотелось, чтобы Лиля была с ним сейчас... Он бы рассказал ей о своем полете в паре с Телюковым, рассказал бы, как Телюков сбил нарушителя и как распался в небе самолет над морем. Выстрел Телюкова - это удар молнии. Это что-то страшное! Горе врагу, если он встретится с ним в небе!

В штабе соединения, откуда Поддубный только что возвратился, он услышал о космонавтах - людях, которые первыми подымутся в просторы Вселенной, полетят вокруг Земли, а потом поведут свои корабли к далеким планетам. Об этом Телюков еще не знает. А когда узнает - обязательно подаст рапорт. Такой ничего не убоится, смело будет путешествовать по сухим морям Луны, поплывет по безбрежным океанам Венеры, по каналам Марса...

Удаль... Но ведь это лишь внешний признак летчика... А загляни поглубже, и ты увидишь в Телюкове революционную романтику нашего народа, угадаешь в нем достойного потомка Павки Корчагина.

Правда, бывает, что споткнется он (и не столь уж редко), оступится, сваляет дурака... Не избежал в свое время Телюков и гауптвахты... Но нельзя за всем этим не видеть в человеке хорошее, тем более в молодом. А если видишь это хорошее, легче наставить и вывести его на правильный путь.

Невольно Поддубный подумал о Телюкове так, будто сам собирался писать о нем повесть. Он любил его любовью командира, старшего товарища, боевого друга.

Вложив письмо в конверт, Поддубный подошел к замерзшему окну. К стеклам приник мрак. Стояла темная и холодная ночь.

Вдруг у подъезда кто-то посветил фонариком, хлопнула входная дверь, раздались неторопливые шаги. Вошел Рожнов.

- Хоть бы вы, Иван Васильевич, как следует отругали меня, старого дурака, - закивал бородой Сидор Павлович.

- Скажите, за что, может быть, и отругаю.

- Нам бы послать с колонной радиостанцию, так мы теперь знали бы, где плутает эта колонна. Говорят, в горах произошел снежный обвал, завалило дорогу. Так мы женщин и детей обморозим...

- Обвал? Где именно? Далеко отсюда?

- Приблизительно на полпути.

- Это плохо! - Поддубный зашагал по комнате. - Пошлите немедленно бульдозер или что-нибудь...

- Бульдозер послал, как только услышал про обвал. Но до сих пор ни слуху ни духу. По моим расчетам колонна уже должна прибыть. А ее нет как нет.

Поспешно одевшись, Поддубный с Рожновым вышли во двор.

Залаяли собаки и мгновенно устремились туда, где находились склады.

- Волка учуяли, - предположил Сидор Павлович. - Частенько, разбойник, наведывается... Медведи залегли, а волки бродят, мясо чуют. Вот Рыцарь и повел свою четвероногую братию.

Оба командира поспешили к штабу, где стоял "газик". И внезапно остановились: ночную тишину распорол грохот самолета. Затарахтело и засвистело над тайгой, загремело в горах, будто гром ударил. Постепенно грохот начал затихать, и уже совсем издалека, со стороны моря, доносился только тяжелый металлический гул.

Самолет-перехватчик набирал высоту.

- Встречайте колонну, а я узнаю, что там такое, - сказал Поддубный Сидору Павловичу и вошел в штаб.

С КП доложили: вблизи государственной границы "Краб" засек чужой самолет. На рубеж перехвата пошел 777-й - капитан Телюков.

Несколько минут спустя КП дивизии поднял в воздух капитана Махарадзе. Поддубный сел в дежурную машину, помчался на аэродром. Там уже сидела

вторая пара истребителей в готовности номер один.

И вдруг - отбой. Телюков и Махарадзе получили распоряжение возвращаться на аэродром. Чужой самолет, пройдя вблизи границы, повернул назад. Обычное явление. Одно лишь было необычным: в горах снова подавал сигналы неведомый радиопередатчик. По данным последнего пеленгования, он находился на расстоянии шестидесяти километров от аэродрома. На таком расстоянии радист-шпион мог и не слышать взлетающего перехватчика и, таким образом, не предупредил, очевидно, экипаж чужого самолета.

Было во всем этом что-то загадочное. Тем более что в районе, где действовал радиопередатчик, на карте не значилось ни одного населенного пункта.

Тем временем в городок прибыла колонна.

Расторопный и ловкий Челматкин "организовал" шоферов и с их помощью тащил Лилино пианино на второй этаж. Всю дорогу от Кизыл-Калы до Холодного Перевала он наблюдал за вещами командира полка, сам ведал их погрузкой и разгрузкой. Эта работа нисколько не утруждала солдата. Он считал себя своим человеком в семье командира полка, а на Лилю смотрел как на старшую сестру. Он мог когда угодно зайти в квартиру командира и чувствовал себя там как дома. И Поддубный знал: Челматкин - честнейший человек; не полезет туда, куда не следует, не возьмет того, чего нельзя брать.

Одно лишь не нравилось Поддубному в Челматкине - это его стремление угодить начальнику. Боясь, что ему привьются дурные навыки, командир полка часто заводил с ним разговор о человеческом достоинстве, о взаимоотношениях в армии между начальником и подчиненным. И если он и возложил на шофера заботы о своих вещах, то лишь потому, что иного выхода не было. Командир авиационного полка - это прежде всего летчик. Даже зубную щетку не разрешается летчику брать с собой в кабину. Следовательно, если у командира нет жены, то кто-нибудь же должен присматривать за его хозяйством во время перебазирования! Тут уж ничего не поделаешь!

Убедившись в том, что Челматкин действует по-хозяйски и в указаниях не нуждается, Поддубный решил проведать семейных офицеров, посмотреть, как они устраиваются, и узнать, все ли довольны жильем. Посещение квартир офицеров он считал своим служебным долгом. Ведь летчик живет в семье, и от того, какие у него отношения с семьей, во многом зависит успех по службе. И не одну офицерскую семью сохранил он от распада своим вмешательством.

Прежде всего командир полка решил зайти к капитану Маркову - отцу четырех малолетних дочерей и мужу больной жены.

Капитан Марков занимал квартиру на втором этаже первого подъезда. В тот момент, когда Поддубный поднимался по лестнице, его неожиданно перехватила Вера Иосифовна.

- Обходите нас, командир? - в шутливом тоне, но с ноткой обиды в голосе спросила она. На лестнице было темно. Вера Иосифовна неожиданно обняла Поддубного за шею, прижалась к нему и осыпала горячими поцелуями.

- Ох, соскучилась! - трепетно вздохнула она.

- Вы что, Вера Иосифовна, не ошиблись часом? - пробормотал он.

- Чш-ш...

- А где Степан Михайлович?

- С Вовкой возится. Сын для него - это все. Да зайдите же к нам хоть на минутку! - Она крепко схватила его за руку и потащила к себе в квартиру.

"Вот сумасшедшая!" - Поддубному вся кровь бросилась к голову, так ему было неловко и неприятно.

Вера Иосифовна тем временем окликнула мужа:

- Погляди, Степа, кого я поймала на лестнице. Чурается нас, ни за что идти не хотел. Приглашаю на новоселье, а он упирается, как некое животное...

Дроздов, играя с сыном, ползал по полу, подбрасывая на спине Вовку и изображая из себя лошадь. Увидев командира, поднялся, извинился.

- Кто это там дразнит наших? - спросил он, имея в виду вылет двух перехватчиков.

- Известно кто. Тот, кого вы из рук выпустили.

- Было нарушение границы?

- Нет, до этого не дошло.

Поддубный, разговаривая с Дроздовым, старался не смотреть на Веру Иосифовну. А той хоть бы что! Юлой крутилась перед ним, пышная ее прическа так и мелькала... "Ой, Степан Михайлович, не зевай, а то наставит тебе женушка рога..." - подумал Поддубный.

- Вы, Иван Васильевич, как будто помолодели и посвежели здесь, - не унималась Вера Иосифовна, бросая на Поддубного кокетливые дразнящие взгляды. - Да, похорошели и помолодели. Видно, на пользу вам холостяцкое житье!

- Да и ты, мамочка, не того... - заметил Дроздов и повернулся к Поддубному. - Посмотрите только, что делают чудеса химии...

Только сейчас командир обратил внимание на то, что Вера Иосифовна уже не светловолосая блондинка, какой была раньше, а самая настоящая Кармен.

- О, да вы обновились! Прямо как чудотворная икона... А я и не заметил, - сказал он насмешливо, скрывая свое смущение, и провел ладонью по щеке - не осталось ли на ней следов помады...

- Прическа "фантазия"! - с артистическим жестом воскликнул Дроздов. - Последний крик моды. А ля Париж.

- Смейтесь, черти языкатые! - Вера Иосифовна схватила швабру и ринулась в атаку на мужчин. - Не для себя же мы, женщины, стараемся красоту наводить, а для вас, черти полосатые! А ну спасайтесь!

Вовка сперва не разобрал, в чем дело, а потом, сообразив, рассыпался звонким смехом.

- Чудотворная икона! Ха-ха! Чудотворная икона!

- А тебе чего, сорванец ты этакий! - напустилась на мальчика Вера Иосифовна. - Если бы вы знали, Иван Васильевич, до чего он вредный, этот мальчишка! Что он вытворял в дороге - трудно себе даже вообразить! Ох, намучилась я с ним, не приведи бог! - и Вера Иосифовна, жеманясь, закатила глаза и глубоко вздохнула.

Дроздовы были простые, веселые люди. С ними шути сколько угодно, никто не обидится. И Поддубный любил проводить свой досуг в этой семье. Но сегодня он никак не мог отделаться от неприятного ощущения, вызванного нелепыми поцелуями Веры Иосифовны и этим ее "ох, соскучилась!", сказанным столь недвусмысленным шепотом. Он очень неловко чувствовал себя перед Дроздовым, будто виноват был в чем-то, и поспешил ретироваться:

- Простите, добрые люди, но мне еще нужно кое к кому зайти.

- Убегаете? - съязвила Вера Иосифовна.

- Приходится, - многозначительно ответил командир, затворяя за собой дверь.

- Ну, раз вы уходите, - крикнула ему вдогонку Вера Иосифовна, - то можете и не возвращаться. Я обиделась. Понятно?

Поддубный ничего не ответил.

Капитан Марков все еще возился с багажом, проталкивая в дверь какой-то тяжелый, обшитый мешковиной ящик. Поддубный подсобил ему, затем помог внести швейную машину.

- Ну, как будто все, - капитан провел рукавом тужурки по взмокшему лбу. - Спасибо за помощь, товарищ подполковник.

Его маленькие дочери уже спали. Жена была в спальне. Но, услышав в передней голоса, выглянула из-за двери, прикрывая полами халата округлый живот.

- С приездом, Лина Трофимовна! - поздоровался Поддубный. - Как вы себя чувствуете? Как дочери?

- Ничего, спасибо, - ответила женщина. - Но объясните мне, за какие грехи привезли нас сюда? Мало мы наглотались в пустыне песка, что нас сюда на трескучий мороз...

Она напряженно смотрела на Поддубного сквозь очки, одно из стекол которого пересекала трещина. Казалось, вот-вот женщина заплачет.

- Успокойтесь, Лина Трофимовна. Не так уж тут плохо, как вы думаете, а если уж нас послали сюда, то, значит, мы здесь нужны.

Лина Трофимовна была миловидная женщина, но характером нервная и злая. - Лучше бы отправили сюда тех, кто вдоволь насладился театрами,

концертами, телевизорами. А то - нет! Из песчаной пустыни да в снежную! Хорошо?!

- Лина, перестань, - прервал ее Марков.

- А ты молчи! - напустилась она на мужа. - Тебе что? Сел на свой самолет и полетел. Тебя и накормят, и оденут, и спать уложат. А я?.. Ну где, скажи пожалуйста, я возьму молоко для детей? Опять сухим или сгущенным пусть питаются?

- Будет молоко, Лина Трофимовна, - сказал Поддубный. - Здесь есть свое хозяйство, коровы. Все семьи, у которых маленькие дети, будут получать молоко. Овощи тоже есть. Поднажмем на военторг - все будет.

Эти слова заметно успокоили женщину, и она немного остыла.

- Ну, если так, тогда еще ничего.

- Так, Лина Трофимовна. Не беспокойтесь. Все будет в порядке. А пока будьте здоровы. Отдыхайте с дороги и не расстраивайтесь.

- Спасибо, что наведали.

Командиру полка сделалось как-то хорошо и легко. Вот ведь ничего особенного не сделал он, просто наведался по-дружески, а все же успокоил одну семью. Уже не нужно будет летчику что-то доказывать жене, убеждать ее и оправдываться перед ней.

Напротив, через площадку, была квартира начштаба полка. У этого офицера дети взрослые: сын учится в институте, а дочь - в техникуме. И командир полка прошел мимо этой квартиры. А если б вошел, то увидел бы довольно любопытную картину: подполковник Асинов сидел на стуле, закатав до колен штаны, а жена его - пожилая, элегантная дама - натирала снегом ноги своего мужа. Боком выходили хромовые сапожки...

Обходя квартиры, Поддубный вдруг услышал за одной из дверей шум, возгласы, смех. Чей-то тенорок силился вытянуть басом:

- П-о-стой, выпьем, ей-богу, еще...

А другой мужской голос подтягивал невпопад:

Без-е-здель-ник, кто с на-ми не пьет!

Очевидно, справляли новоселье. Поддубный вынул из кармана фонарик. Снопик света выхватил из тьмы цифру "29" на двери. Это была квартира лейтенанта Байрачного. Все ясно: собрались молодые летчики, они всегда держатся вместе. "Видать, уже набрались как следует! - зло подумал Поддубный. - А ведь завтра у них дневные учебные полеты... И где пьют! В квартире секретаря комсомольского комитета!"

Командир полка решительно постучал. На стук вышла Биби.

- О-о, товарищ подполковник! Входите, входите, пожалуйста! - пригласила она гостеприимно.

На столе стояли две бутылки вина и сковородка с поджаренным салом. Одна бутылка уже опорожнена, а во второй осталась половина. Застигнутые врасплох Байрачный захлопал глазами, как бы не узнавая командира. Скиба, смутившись, покраснел как рак. А Калашников, которому все было нипочем в этой "вонючей дыре", как он выражался, лениво ковырял вилкой в сковородке.

- Здравия желаю, товарищи офицеры! - отчеканил командир. - Это вы так к полетам готовитесь?

- Майор Дроздов отменил полеты по случаю того, что мы не прошли предварительной подготовки. - Байрачный поднялся со стула и стоял, мигая осоловевшими глазами.

- Так вы на радостях решили напиться до риз?

- Да нет... просто... просто маленькое новоселье. Друзья пришли проведать...

Метнувшись мотыльком, Биби пододвинула к столу стул, поставила рюмку и прибор.

- Товарищ подполковник, пожалуйста! - Биби добродушно улыбалась, искренне недоумевая, почему это ее Гришенька так вытянулся, стоя за столом, ведь он не в строю, а дома.

- Спасибо, Биби, - сказал Поддубный и пожалел, что зашел. Негоже читать офицеру мораль в присутствии его жены, негоже и отказываться от приглашения - хозяйка обидится.

- Так вы говорите, полетов не будет? - спросил командир Байрачного.

- Не будет.

- Садитесь.

- А вы?.. - Биби взглянула на командира жалобными глазами. - А вы... товарищ подполковник, не накажете за это Гришу? Я ведь говорила ребятам: пейте, только не шумите... так разве ж они соображают? - Она готова была заплакать.

Как ни был возмущен Поддубный, все же ему пришлось сесть за стол. Он отложил до завтрашнего дня разговор с этими легкомысленными юнцами...

Байрачный наполнил рюмку командира.

- Против обычая как пойдешь? - сказал он. - Новоселье - это новоселье. Никуда не денешься. А я, кроме того, промерз в дороге. Сам бог, как говорится, велел душу согреть. И товарищи мои... А как же иначе...

"Мели, мели, завтра я тебя согрею!" - мысленно посулил ему Поддубный. Выпив полрюмки, он закусил, посидел еще немного и, пожелав компании спокойной ночи, ушел.

Закрывая за собой дверь, он услышал обнадеживающий голосок Биби:

- Ну, ребята, если и командир выпил, то вам нечего бояться.

"Ишь ты! Наивная, наивная, а соображает, что к чему", - невольно усмехнувшись, подумал Поддубный.

На дворе все уже управились со своими грузами. Только Жбановы еще суетились возле грузовика. То и дело гремело зычное контральто Капитолины Никифоровны:

- Осторожнее, осторожнее, идолы!

Возле грузовика, подсвечивая фонариком, стояла толстая, неповоротливая Лиза.

Было поздно, и Поддубный пошел домой. Челматкин дремал возле печки на разостланном на полу кожухе. В казарме для него не оказалось свободной кровати.

- Вы б легли на диване, - сказал подполковник.

- Ничего. Я по-фронтовому приучаюсь.

Поддубный развязал узел, достал солдату подушку, простыню, одеяло.

- Ложитесь, Челматкин, на диване. И раздевайтесь без стеснения. Женщин тут нет.

- Спасибо, товарищ подполковник.

Совершив напрасную прогулку в воздухе, капитан Телюков приказал авиационным специалистам немедленно дозаправить самолет горючим, воздухом и кислородом и, попыхивая папиросой, отправился к дежурному домику. Там, на ступеньках, ведущих в подземелье, его дожидался капитан Махарадзе, приземлившийся несколькими минутами раньше.

- Ну, Филипп Кондратьевич, когда будем свадьбу справлять? - неожиданно спросил Махарадзе.

- Ты что? Сдурел?

- Давно. Четыре года как сдурел. А ты куда собираешься? Ведь она только что уехала. Понимаешь? Вылез я из кабины самолета, а она ко мне, взволнованная, взбудораженная. "Вернулся?" - спрашивает нежно. "Вернулся", - отвечаю. Тут только она поняла, что это не ты, а я, быстро убежала, села в машину и уехала. Ну, что ты теперь скажешь? Любит она тебя или не любит?

- Иди ты к черту, Вано!

- Нет, ты скажи, когда будет свадьба? Неужели ты действительно решил только приволокнуться? Так я тебе скажу, не голова у тебя, а котел. Такая девушка... Эх, Филипп, ничего ты не понимаешь...

- А ты не шутишь, Вано? - помолчав, серьезно спросил Телюков.

- И не думаю. Сегодня опять напишу своей жене, пускай готовит скорее посылку. И "Букет Абхазии" чтоб на забыла положить...

- Да погоди, я же серьезно...

- Эх ты, бестия! Такая девушка, а он еще спрашивает, он еще думает! Вай-вай! Была бы эта Нина моей сестрой, я, не думая, пересчитал бы тебе ребра!..

Телюков вошел в дежурный домик, дружески положил руку на плечо радисту-телефонисту Исимбаеву.

- Ну, что там слышно?

- Ничего, товарищ капитан. Чужой самолет ушел, в воздухе спокойно.

- Значит, и вздремнуть не возбраняется?

- Не возбраняется, товарищ капитан.

- Ну, если так... - Телюков навзничь повалился на кровать и закрыл глаза газетой. Услышав, что рядом на кровать лег Махарадзе, сказал ему:

- Пиши, Вано, жене. Пусть не забудет прислать "Букет Абхазии".

- Правда? Дай руку, друг!

Телюков молча протянул ему руку.

Глава шестая

Лейтенант Байрачный вертелся как белка в колесе. Бедняга даже осунулся за последнее время: щеки ввалились, а вздернутый нос заострился. Что говорить, нелегко быть летчиком, и секретарем комсомольской организации одновременно. В течение недели приходилось два дня дежурить и две ночи летать, овладевая слепыми полетами. Заседания комитета, собрания, совещания - все это большей частью падало на вечер. Даже собрать членов комитета и то было не так просто в условиях авиационного полка. Один дежурит днем, другой ночью, третий обслуживает полеты, четвертый летает, если не сидит где-нибудь на запасном аэродроме в плену у непогоды.

Много хлопот доставляла Байрачному затея с "Ледяной Венецией". Начальник клуба старшина Бабаян оказался человеком неповоротливым и безынициативным. Скажешь - сделает, а не скажешь - и так сойдет. Да и командование, к сожалению, равнодушно отнеслось к идее создания "Ледяной Венеции". Тыловики, старый скопидон, пожалел крайне необходимый для расчистки площадки бульдозер. Пришлось расчищать вручную.

Часто Байрачный, вернувшись с аэродрома или из учебного класса, бросал на лету клич: "А ну, комсомольцы, за лопаты!" - и сам первый выбегал на площадку. Таким путем работа хотя и медленно, но все же подвигалась вперед.

Официальное открытие "Ледяной Венеции" намечалось на 23 февраля - День Советской Армии. В этот праздничный день каток и открылся. Собралось очень много людей, главным образом молодежи.

К вечеру, после торжественного собрания, на площадке, освещенной догорающей вечерней зарей, вспыхнули вдруг разноцветные огни, загремели звуки духового оркестра, приглашая на каток жителей авиационного городка. И по свежему, блестящему как зеркало льду заскользили первые конькобежцы.

Байрачный был просто счастлив.

- Вот что такое комсомольская инициатива! - восклицал он радостно, обращаясь к товарищам. - Это же великое дело, друзья!

Нина обещала прийти сразу после ужина, и Телюков с волнением ждал ее, скользя по гладкому льду катка. Его душа была полна какого-то непостижимого ощущения - слияния радости с робостью, предчувствия чего-то очень важного, что обязательно должно произойти в этот неповторимо прекрасный вечер. Нина любила его, он чувствовал это душой. Любовь сломила и унесла ее гордость. Так весенний разлив сокрушает, ломает и уносит льдины. После некоторого колебания она согласилась взять от него подарок - ботинки с коньками. "Большое спасибо", - сказала она смущенно, завернула подарок в газету и прижала - это хорошо видел Телюков - сверток к сердцу.

Ему приятно было сознавать, что Нина избрала именно его, хотя в полку многие молодые офицеры засматривались на эту красивую, обаятельную девушку. Он уже не сомневался в том, что Нина рано или поздно станет его женой. И в то же время его радость омрачалась какой-то тайной, окружавшей эту таежную девушку. Кто она и откуда? Что привело ее в этот военный городок и заставило стать официанткой? Она упорно об этом не говорила ни слова.

Они встречались теперь не только в столовой и в дежурном домике, но и в других местах, большей частью в тайге, совершая дальние и короткие, смотря по обстоятельствам, лыжные прогулки. На лыжах Нина чувствовала себя как рыба в воде. Случалось, они забирались в такие дебри, куда, казалось, не ступала нога человека.

Во время этих прогулок Нина умела шутить и смеяться, позволяла обнять себя, но стоило Телюкову заикнуться о своем чувстве или что-либо спросить о ее житье-бытье или о семье, как она настораживалась, уходила в себя, становилась печальной и раздраженной. Боясь окончательно испортить девушке настроение, он умолкал и переводил разговор на другую тему.

Однажды они возвращались с прогулки поздно ночью. Над вершинами гор ярко сияла луна, было очень тихо, лес стоял сказочно-красивый. Телюков, грея Нине руки в своих руках, спросил:

- Ты веришь мне?

- Верю, - ответила Нина не раздумывая.

- Почему же ты не хочешь услышать от меня слово "люблю"? Разве это плохое слово? И разве парни не говорят его девушкам?

- Ты причиняешь мне этим словом ужасную боль.

- Но почему же, скажи?

Нина задумалась, помрачнела.

- Потому, - сказала она с трудом, - что пройдет очень мало времени и ты... уйдешь от меня.

Телюков остановился в искреннем недоумении.

- Я? - протянул он непонимающе.

- Да, ты. Ты уйдешь от меня, - повторила Нина упрямо.

- Это более чем странно.

- Бросишь, как только узнаешь обо мне все.

- Ты в этом так уверена...

- Безусловно.

- Но почему? Я... конечно, иногда бываю несдержан, груб... Вот и тогда ни с того ни с сего брякнул: "Идем ко мне". Вышло как-то оскорбительно для тебя. Я то все понимаю. Но и ты должна меня понять...

Нина неожиданно разрыдалась.

- Успокойся, перестань, - старался успокоить девушку Телюков.

Справившись с собой, она сказала:

- Ты повремени немного. Я подумаю. При следующей встрече обо всем расскажу.

- А ты успокойся и говори сейчас. Ну зачем так мучить себя и меня?

- Нет, нет, я потом...

Это "потом" должно было произойти сегодня. Вот почему с таким душевным трепетом и непостижимым внутренним волнением ждал Телюков встречи с иной.

Все более людей становилось на катке. Один вальс сменялся другим. Кружились пары - кто на коньках, а кто просто так. Посыпался снег, и вокруг стало как в сказке. Освещенные огнями деревья казались пышными и нарядными.

В стороне, неуклюже переставляя ноги, прошла на коньках Лиза Жбанова. Во избежание нежелательной встречи Телюков спрятался в тени густой пихты.

Оркестр замолчал. Из громкоговорителей, развешанных на деревьях, донесся голос лейтенанта Байрачного:

- Начинается аттракцион. Желающие могут выиграть духи, одеколон, губную помаду, лак для ногтей, крем и прочее, прикрывающее природные дефекты, если они, конечно, имеются.

На льду установили из двух кольев ворота, натянули между ними шнурок, а к шнурку привесили на нитках кульки с призами. Напротив "ворот" выстроились желающие участвовать в аттракционе. Предлагалось на определенном расстоянии въехать в ворота с завязанными глазами и сразу же срезать ножницами кулек.

- Ну, кто первый?

Вызвалась Лиза Жбанова. После нескольких поворотов на месте она потеряла ориентировку и заскользила в противоположную от ворот сторону.

- Не туда! - послышались голоса.

- Заворачивай вправо.

- Давай на сто восемьдесят!

Лиза, окончательно запутавшись, сорвала с глаз повязку под дружный хохот присутствующих.

- Номер не прошел. Кто следующий? - объявил Байрачный.

В этот момент к Телюкову подлетел Вовка Дроздов.

- Папа дежурит на аэродроме, - сказал он, подозрительно озираясь. - Вы, дяденька, спрячьте меня.

- От кого?

- Мама...

За мальчиком бежала Вера Иосифовна.

- Ну погоди, сорванец, вот я тебе задам...

О Вовкиных проказах по городку ходили легенды. Не было дня, чтобы он чего-нибудь не выкинул. Уже два раза чуть ли не всем полком искали его в тайге - ушел ловить белку.

- Ну, говори. Что ты напроказничал? - спросил Телюков как можно строже и взял мальчика на руки.

- Ничего. Прогоните маму.

- И тебе не совестно так говорить? - спросила подоспевшая Вера Иосифовна.

- А чего ты не пускаешь меня в Венецию?

- Спать пора, а не по каткам разгуливать. Марш!

- Да пускай мальчик погуляет, - попробовал заступиться Телюков.

- Поздно уже. Домой пора. - Вера Иосифовна схватила Вову за руку и потащила домой.

Игра продолжалась. А Нины все не было. Телюков собрался было идти на розыски, как вдруг - это было уже в одиннадцатом часу вечера - за деревьями мелькнул ее красный костюм. Она прошлась на коньках, стройная и гибкая. На какое-то мгновение затерялась в толпе, потом снова показалась уже в другом конце катка. Телюков подкатил к ней, поймал за руку.

- Добрый вечер, Нина.

Она повернулась к нему, ласково улыбаясь.

- Где ты так задержалась?

- А как ты думаешь?

Он почувствовал сквозь перчатку тепло ее руки, и это тепло волнами растекалось по всему телу.

- Ну а как там на аэродроме? - спросил Телюков, не находя других слов.

- Как всегда. Сидят в землянке. Дроздов и Махарадзе играют в шахматы, а командир полка письмо все читает да перечитывает... Жена прислала. Говорят, очень красивая у него жена, молодая, студентка...

Упоминание о Лиле неприятно отозвалось в сердце Телюкова.

- Говорят, что на вербе груши растут, - произнес он, стараясь скрыть невольное раздражение.

- Нет, нет, она действительно хороша. - Нина, словно нарочно, дразнила его. - Я видела ее фотографию. У подполковника. Сидит, ужинает, а сам на фото все посматривает. Очень, наверное, любит ее. Боже, а как я мечтала об институте, - вздохнула она. - Геологом хотела стать. А теперь, видишь, посуду мою...

- Пойдем, Нина, - прервал ее Телюков.

- Куда?

- Не бойся, не ко мне. Покатаемся.

Они взялись за руки, прошлись по площадке и, не сговариваясь, остановились под пихтой, где Телюков прятался от Лизы. В ветвях висела синяя лампочка, и в этом призрачном свете Нина выглядела очень бледной, резко обозначились черные тени под глазами.

- Плохое настроение, Ниночка?

Нина смахнула снежинку с ресницы.

- Да, неважное... Иногда думаешь... накинуть бы петлю на шею. Легкая смерть, говорят...

- Нина, опомнись, ну что ты говоришь, Нина...

- Ах, милый, если бы ты знал! - Она внезапно упала ему на грудь и заплакала.

- Ну вот, Ниночка... Ну что ты, успокойся...

Девушка подняла полные слез глаза и тоскливо посмотрела на Телюкова. Слезы и этот застывший взгляд Телюков понял по-своему.

- Успокойся, Ниночка... Я никогда ни одним словом не упрекну тебя... Никогда не коснусь твоего прошлого, слышишь? - Он поцеловал ее, почувствовав на губах солоноватый привкус слез.

Она печально улыбнулась:

- Ты добрый. Я тебе верю... Но это совсем не то, что ты думаешь...

- А что же, Нина?

Она промолчала.

Над городком ярко вспыхнуло небо. Рассыпаясь разноцветными огоньками, с шипением взвилась ракета. Это лейтенант Байрачный "делал световой эффект".

- Ой! До чего ж красиво! - с детским восхищением воскликнула Нина. - Сколько живу в тайге, а такого еще не видела. Чудесные вы люди, летчики!

- Ну, вот видишь, конечно же, чудесные! А ты почему-то боишься сказать мне... Но сегодня ты должна это сделать. Мне нужно знать о тебе все. Ты помни одно, твердо помни: разделенное горе - половина горя.

- Ого, ты уже заговорил тоном приказа... Я даже побаиваюсь тебя... Нет, нет... Ты не оставишь меня? Ну, говори, говори же! - Она снова всхлипнула и задрожала как в лихорадке.

"Ее гложет какая-то страшная тайна, которая заставляет ее страдать!" - подумал Телюков, чувствуя себя беспомощным и растерянным. Он что-то говорил, должно быть, наивное и глупое, в нем как бы смешались мысли и чувства. Но вот в голове начало проясняться. Он понял одно: перед ним девушка, мимо которой он уже не может пройти равнодушно. Она прочно вошла в его жизнь, с ним связаны ее надежды, ее будущее.

- Пойдем, Ниночка, домой, - сказал он просто. - Все равно это неизбежно.

- Ну что ж, пойдем, - неожиданно согласилась она.

Они пошли к коттеджу напрямик. Медленно поднялись по лестнице на второй этаж. Вошли в комнату, сняли ботинки с коньками. Телюков протянул Нине свои домашние туфли, а сам сунул ноги в унты.

- Ну, вот я и у тебя, - как-то болезненно улыбнулась Нина. - Пришла... Странно все это. Ты ведь, по сути, чужой мне человек. А я - дурочка... Нет, я сейчас уйду. Я не хочу причинять тебе боль... Прощай. - Она говорила отрывисто, возбужденно и, как была в туфлях, так и устремилась к двери.

- Нина! - Телюков обнял ее за плечи, повернул к себе лицом. - Нина, голубка моя, что с тобой? Я просто боюсь за тебя. Ты еще что-нибудь выкинешь... Не пущу я тебя никуда!

Она смотрела на него глазами, полными печали. По бледным щекам катились чистые как роса слезы.

- Пусти, - словно выдохнула она, не сводя с него глаз.

- Не пущу. Не пущу, потому, что... люблю. Люблю тебя, Нина, ты слышишь?

- А это для меня? - она перевела взгляд на стол, где приготовлена была бутылка шампанского.

- Да, для тебя.

- Значит, ты знал, что я приду?

- Знал.

- Спрячь. Я не хочу.

- А ты не убежишь?

- Нет.

- Это правда?

- Разве что сам прогонишь.

- Зачем ты так говоришь, Нина?

- Не прогонишь? Никогда?

- Глупая, - он привлек ее к себе. - Ты теперь моя. Навсегда, слышишь? А бутылку я спрячу. Я не думал, что она огорчит тебя. Мне казалось, так будет торжественнее. К тому же сегодня праздник. Я хочу, чтобы тебе было сегодня очень весело.

Телюков хотел убрать шампанское, но Нина остановила его.

- Пусть будет, как ты хотел. Оно хорошее, это шампанское? Я никогда не пробовала... А ну-ка, налей.

- Ну вот, давно бы так, - обрадовался Телюков, откупорил бутылку, наполнил бокалы.

- Ну, Нина!..

Дрожащей рукой она взяла бокал, подняла, потом снова поставила. Потом опять взяла, вздрогнула и, не чокнувшись, начала поспешно и неумело глотать шампанское.

- Ну, вот и все! - как-то неестественно улыбнулась Нина.

Телюков протянул ей плитку шоколада.

Щеки девушки слегка порозовели.

Утром Телюкова разбудил телефонный звонок. Он вскочил с постели, думая, что его срочно вызывают на аэродром. Но это звонил телефонист станции - проверял связь.

Нина не проснулась, только повернулась на другой бок. Густые волосы рассыпались по голым плечам.

В комнате было прохладно, и Телюков, поправив на Нине одеяло, начал растапливать печь, бесшумно ступая по холодному полу.

Он то и дело поглядывал на Нину, и какое-то удивительное чувство захлестывало его. Еще вчера он был один, а сегодня... Нина, Ниночка, вот кто оказался его суженой. Она будет провожать его на полеты и встречать после приземления, как делают другие жены летчиков. А если ему, Телюкову, посчастливится поступить в академию и они переедут в Москву, Нина тоже пойдет учиться. Лучше всего было бы для нее стать метеорологом. Такая специальность дала бы им возможность работать вместе.

Но это в будущем, а пока что он первым делом должен обязательно позаботиться о ее внешнем виде. Старя потертая волчья доха, стоптанные боты, в которых ежевечерне выезжала на аэродром, - все это надо немедленно выбросить!

Внезапно ему показалось, что он жестоко обидел ее, поступив по отношению к ней, как грубое животное, воспользовавшись тем тяжелым положением, в котором оказалась эта прелестная девушка. И быть может, вовсе не любовь, а трудные обстоятельства привели Нину в объятия летчика, у которого, конечно, карманы не пусты. Как же он не подумал об этом вчера, когда Нина плакала, вела себя так странно и непонятно? Почему он не выпытал у нее признания и объяснения столь странного ее поведения? А может быть, все девушки так...

Нина шевельнулась, подняла голову. Телюков подошел к кровати:

- Ты не спишь?

- Кажется, я опоздала на работу.

- Не беспокойся. Я скажу заведующему, чтобы он поискал кого-нибудь на твое место.

- Это правда? Ты, значит, твердо решил?..

- А как же иначе, Нина! Неужели ты не понимаешь, что с такими вещами не шутят?

Нина положила ему на плечи теплые руки.

- Боже мой! Но ведь ты еще ничего не знаешь, дорогой. Мне еще вчера следовало признаться тебе во всем... Не хватило силы воли. Но теперь я буду мужественной. Ты все должен узнать.

Сердце Телюкова сжалось в каком-то тягостном предчувствии.

- Дай мне воды, - попросила Нина. - Меня что-то жжет...

Она отпила глоток и попыталась взять себя в руки. Тяжело вздохнув, она сложила руки и повела свой рассказ спокойно, как будто рассказывала не о себе, припоминая подробнейшие детали, старалась говорить последовательно.

- ...Родилась я в семье бакенщика. Каждый вечер мой отец садился в лодку и уплывал зажигать огни. Часто он брал меня с собой. Еще маленькой я научилась плавать и, бывало, на середине реки прыгала в воду и плыла вслед за лодкой.

Я очень любила своего отца, бывшего моряка. Это был мужественный, честный и отважный человек. Он один ходил в тайгу с ружьем и никогда не возвращался без добычи. А однажды ушел и не вернулся. Неделю спустя нашли его растерзанное тело. Говорили - напоролся на медведя.

Из маленькой избушки, одиноко стоявшей на берегу реки, мы перебрались в село. Там мать вторично вышла замуж за немолодого уже вдовца. Я ходила в школу. Отчим пьянствовал, часто бросался на меня с кулаками. Бил меня, бил мать. Тяжелой и беспросветной была наша жизнь. В конце концов, мать умерла. Вот тут бы мне бросить отчима и найти пристанище в каком-нибудь детском доме, как советовали мне добрые люди. Но я уже перешла в восьмой класс и носилась с одной упорной мечтой: как можно скорее закончить десятилетку и попасть в институт. Да и отчим, который очень постарел к тому времени, снисходительнее и добрее стал относиться ко мне. А если иногда и пытался поднять на меня руку, то я уже умела урезонивать его...

Так судьба, может быть, и улыбнулась бы мне, не приглянись я одному вдовцу. Его звали Антоном. Это было мерзкое и распутное подобие человека. Подонок. Он преследовал меня, ходил за мной по пятам. То упадет на колени передо мной, то неожиданно выскочит из-за кустов и схватит меня, как зверь... Я отбивалась от него, а чаще спасалась бегством: ходила я в школу на лыжах, а на лыжах меня и ветер не догонит...

Убедившись в том, что меня не возьмешь ни добром, ни силой, Антон изменил тактику - начал подмазываться к отчиму, чтобы с его помощью сломить мое упорство. Он спаивал его, сулил заботиться и кормить до конца дней. Это было для отчима очень заманчиво, и он стал просить меня выйти за Антона замуж. Я, конечно, и слушать его не хотела... Но не подозревала, что он давно уже пропил меня Антону...

Однажды - это было в начале нынешней зимы, я училась уже в десятом классе - отчим предложил пойти с ним на охоту. "Пойдем, дочка, в тайгу, - сказал он. - Авось посчастливится дикую козу убить. Одному мне уже не под силу, хворь одолела... А ты поможешь мне добыть мяса".

Я согласилась. Ведь отчим все-таки кормил меня.

И вот мы, прихватив ружья и капканы, тронулись в путь. Далеко за горами, покрытыми хвойными лесами, стояла охотничья хижина; мы должны были переночевать в ней, а наутро отправиться дальше через непролазные чащобы. Там, по словам отчима, водились козы. По крайней мере, прежде он часто охотился в тех местах и всегда возвращался с добычей.

Шли мы целый день. Я - впереди, прокладывая лыжню, а отчим - за мной. Когда сгустились сумерки, повалил снег - густой, лапчатый. Небо, тайга, горы - все смешалось в сплошную белесоватую кашицу. Отчим, однако, уверенно направлял меня. В пути и ночь застала нас. Пробираясь меж деревьев, я вдруг уловила запах дыма.

Меня охватило смутное беспокойство. Дым в тайге - это признак присутствия человека. Кто же этот человек? Правда, там мог находиться и совсем посторонний. Но я почему-то подумала об Антоне. И хижина, которую мы вскоре увидели, показалась мне западней.

В маленьком оконце тускло теплился огонек. "Кто там? - спросила я отчима. - Не Антон ли?" - "Не бойся, доченька, не бойся", - спокойно сказал он. Переступив порог, я сразу увидела Антона. Первая же мысль, которая мелькнула в голове, была: бежать. Но метель, ночной мрак остановили меня. К тому же я невероятно устала.

Антон был пьян. Он остановился передо мной, качнулся на нетвердых ногах, дохнул перегаром настоянной на табаке самогонки, ухмыльнулся. Потом принялся угощать отчима. Они пили прямо из бутылки, закусывая салом и луком. Меня пока что не трогали. Я сидела в углу на поленнице, не выпуская из рук ружья. Меня душила обида. Я с трудом сдерживала слезы. Пусть не родную, но все же дочь продает отец за стакан самогонки...

Я хорошо знала, каков он, Антон, и твердо решила, если что, умереть. Опорожнив бутылку, Антон достал из мешка вторую, откупорил и протянул

мне. "Выпей, легче будет", - сказал он. Я резко оттолкнула его руку. "Чего кобенишься?" - нахмурился отчим. Я сказала, что отныне он мне не отец, и предупредила, что из того, что они задумали, ничего не выйдет. Антон громко расхохотался. "Ты что, бежать надумала? Далеченько, не убежишь! Ты лучше отца послушайся. На, выпей с дороги! Вот сало. Хочешь - поджарю на огне. Все для тебя сделаю. Ты у меня вон где сидишь, - он ударил себя кулаком в грудь. - Одна ты у меня. Королева! По медвежьим коврам ходить будешь! На пуховиках спать..."

Он поднялся, чтобы подойти ко мне. Я вскинула ружье, взвела курок. "Не лезь, гадина, застрелю", - предупредила я.

Как я тогда не нажала на спусковой крючок - сама не знаю. Только вижу: хоть и пьян он, но понял, что со мной шутки плохи. Уселся на свое место у огня и больше уже ко мне не приставал.

Молчал он, молчал и отчим. А я сидела, держа палец на спусковом крючке. И что бы в этот момент выскочить из хижины, встать на лыжи и помчаться куда глаза глядят... Так нет, струсила, испугалась ночи, подумала, что как-нибудь да выкручусь. Просижу до рассвета, а там - уйду...

Дым ел глаза. Хлопьями пушило оконце хижины, шумела тайга. Собрав в мешок свои пожитки, Антон отодвинулся от огня, расстелил кожух и улегся. Рядом примостился отчим. Я подождала немного, решила, что они заснули, и тихонько достала из своего мешка сухари - голод мучил меня. Сидела, грызла сухарь. Постепенно одолевала усталость. Веки мои начали смыкаться и, как я ни прогоняла сон, он все же сковал меня. Вдруг слышу, кто-то подбирается ко мне. В нос ударил запах самогонки и табака, отвратительный, нестерпимый. Я пыталась закричать, но потная ладонь зажала мне рот.

Смрад, рычание. Будто не человек, а дикий зверь напал на меня. Вырвавшись, шарю по полу и не могу найти ружье. Ползу к отчиму. "Отец!" - кричу. Не слышит или притворяется, что не слышит. Неожиданно натыкаюсь во тьме на его ружье. Взвожу курок.

В это мгновение в печурке вспыхнула сухая листва, и я увидела Антона. В руке у него был нож. "Моя или ничья", - прошипел он, приближаясь. Вот-вот ударит... "Ну?" - спрашивает. Не помню, как я нажала на спусковой крючок. Антон как стоял, так и рухнул навзничь. По лицу потекла кровь.

Я выскочила из хижины, встала на лыжи и понеслась, сама не зная куда. К счастью или к несчастью, я миновала горы, где, вероятно, так бы и погибла. Выбралась на равнину. Шла день, ночь, не встретив ни одного селения. Неожиданно вышла на дорогу. Присела отдохнуть. Показался грузовик. Попросилась в машину, и шофер привез меня в село Каменку. Там продала ружье - я ведь была без копейки денег. Вскоре я узнала, что за Холодным Перевалом есть аэродром, где можно устроиться на работу. Так я очутилась в авиационном городке. - Нина помолчала, потом подняла на Телюкова глаза: - Теперь ты знаешь все: я убила человека... Рано или поздно меня разыщут и арестуют. - И, не выдержав, она горько разрыдалась.

Нина плакала, уткнувшись головой в подушку, а Телюков, который в полете в самой сложной ситуации мог в любое мгновение найти правильное решение, теперь не находил его. Он успокаивал Нину, но не знал, что сказать, что посоветовать и как вообще отнестись ко всей этой истории. Конечно, Нина не могла не обороняться. Этот мерзкий тип, безусловно, ударил бы ее ножом. Но факт остается фактом: на ее совести смерть человека, каким бы подлым он ни был.

Невозможной и невероятной казалась ему мысль о том, что Нину будут допрашивать, вызывать в суд. Нину, которая стала для него родной, сберегла для него самое святое, чем владеет девушка, - свое достоинство и честь. А как бы он повел себя на ее месте? Вероятно, так же. Да и как может быть иначе?

- Успокойся, Нина, - наконец сказал Телюков. - Вдвоем мы что-нибудь придумаем. Твоя судьба - это теперь и моя судьба.

- Нет, нет, я не допущу, чтобы ты страдал из-за меня, не спал ночами, прислушиваясь к каждому шагу не лестнице... Я уйду.

- Куда? Ну куда ты уйдешь? Я не пущу тебя. Я буду за тебя бороться! Сегодня же, а если сегодня меня не отпустят, то завтра мы распишемся. У тебя будет моя фамилия, и пусть тогда ищут...

Он считал, что это наилучшее решение, которое только может прийти в голову здравомыслящему человеку. Ему и невдомек было, что Нина не имеет ни паспорта, ни метрики, что она устроилась на работу как местная жительница, представив прошлогоднюю справку из школы.

Кое-как успокоив Нину, он попросил ее остаться дома до его возвращения, собираясь вернуться к обеду.

- Мы это дело еще раз обмозгуем, обдумаем как следует. Не падай духом. Я уверен, что все будет хорошо.

Но Телюков был летчик. И не просто летчик-истребитель. Он был перехватчик. Неожиданно его подняли по тревоге в воздух, и штурман-оператор повел его вдоль границы на север. Далеко позади остался Холодны Перевал. Телюкова посадили на запасном аэродроме, где он должен был дозаправить самолет горючим, воздухом, кислородом.

Самолет дозаправили, но назад не выпустили. В районе аэродрома поднялась бешеная пурга. Закрутила, завертела, закрыла белый свет. Мело сверху, мело снизу. Самолет поставили на прикол, а летчика отправили в гарнизонную гостиницу.

Это был небольшой финский коттедж, один из тех домиков, которые можно встретить в каждом авиационном гарнизоне. Они и поставлены главным образом для летчиков-перехватчиков, чтобы те имели возможность отдохнуть после полета, а то и пересидеть непогоду. Гостиницами эти домики назывались, конечно, условно. Там от летчика не требовали платы, там не было номеров. Однако каждая такая гостиница имела свое название. В одном гарнизоне это был "Люкс" (считай, гостиница заброшенная и грязная), в другом - "Золотой рог" (не иначе кому-то попалась бутылка с этикеткой такого названия), а в третьем - еще как-нибудь в этом роде. Названия давали сами летчики, большей частью весельчаки, жизнерадостные, не лишенные чувства юмора люди.

Гостиница, в которой очутился Телюков, носила название "Белка". Летом, по рассказам летчиков, здесь жил этот хорошенький зверек. Ухаживала за ним заведующая - тетушка Прасковья. Белка была совсем ручной, садилась летчикам на плечи, брала из рук лакомства и любила спать в теплом шлемофоне... Однажды летчик-офицер купил ее для своего сына и взял с собой в самолет. На маршруте грозовая облачность загнала летчика в стратосферу, и бедное животное задохнулось от недостатка кислорода.

В честь этой белки, первой поднявшейся в стратосферу и ставшей жертвой техники двадцатого века, летчики и назвали гостиницу ее именем. Так она и значилась во всех списках квартирно-эксплуатационной части - "Белка".

Пурга свирепствовала несколько дней. Напрасно Телюков бунтовал, убеждая местное начальство, что он и не такие бури видел в Каракумах. Его не выпускали. Лишь спустя пять суток возвратился он домой.

Нина, как и прежде, работала в столовой - ничего страшного с ней за это время не произошло. Телюкова она встретила хотя и сдержанно, но с искренней радостью. Обещала сразу же после работы прийти. Казалось, за эти дни после своей исповеди она немного успокоилась, горькая складка возле губ исчезла, девушка похорошела, посвежела.

Поужинав, Телюков направился домой.

В городке ярко переливались вечерние огоньки. Неподвижно стояли запорошенные снегом деревья и строения. Из ДОСа долетала музыка. Звуки рояля среди дикой тайги - до чего ж они казались нежными и волнующими! Какие-то смутные воспоминания прошедшей юности так и брали за сердце. Кто ж это мог играть?

Вслушиваясь, Телюков вдруг понял, что музыка доносится из квартиры командира полка. Сердце его екнуло. "Полонез" Огинского... Тот самый полонез, который очаровал его в Каракумах в незабываемы дни, проведенные в уютном коттедже полковника Сливы...

Лиля... Ну, конечно, это она! Приехала к мужу на побывку...

Мелодия лилась широко и привольно, как морской прибой, бурлила, вздымалась к облакам, рассыпалась брызгами. И казалось, вся тайга, все вокруг замерло и вслушивается в эту мелодию, боясь шевельнуться, чтобы не нарушить ее волнующего звучания.

Перед ДОСом росла ель, простирая свои лохматые, отягощенные снегом ветви к балкону, где за окнами горел свет и откуда доносилась музыка. Телюкову вдруг непреодолимо захотелось взглянуть на Лилю, и он, осмотревшись вокруг и никого не обнаружив, уцепился руками за холодную и скользкую ветвь. Серпантином посыпался за воротник игольчатый, льдистый снежок, запорошил глаза. Еще одно усилие - и он на уровне балкона. Колотится сердце.

Ничего не замечая, Лиля продолжала играть. Та же горделивая осанка, тот же задумчивый взгляд, тот же нежный профиль. Золотистые волосы спадают на пестрый халатик. Пальцы энергично перебирают клавиши.

Она одна. Подполковник Поддубный на аэродроме. Дежурит. Осознав, что это нехорошо - заглядывать в чужие окна, - Телюков, хватаясь за ветки, как за ступеньки лестницы, спустился на землю. Нагнувшись, начал искать под елью свои рукавицы.

И вдруг словно гром среди ясного неба:

- А-а, голубчик сизокрылый! Скажите, пожалуйста! Ка-аков Ромео, а? Но что-то я не вижу Джульетты! Как же это не спустила она с балкона шелковую лестницу, а? А-а, у нее ведь свой Ромео... Как жаль, что канули в вечность те времена, когда подобных повес пронзали шпагами!

Эту тираду произнесла Лиза Жбанова.

- И та ваша официантка видела, - добавила она, злорадно хихикнув. - Такого стрекача дала, ого! Домой понеслась!..

Оторопев, Телюков стоял некоторое время не двигаясь. "Ваша официантка", "Ромео", "шелковая лестница" - звенело и путалось у него в ушах. Наконец он опомнился. В крайней досаде, негодуя на себя и проклиная Лизу, он пошел к коттеджу, в котором квартировала Нина. На его стук никто не ответил. За дверью было тихо.

Он долго и безрезультатно стучал. Постояв еще некоторое время на площадке, он спустился вниз и пошел домой, сгорая со стыда.

На улице к нему присоединился Рыцарь.

- Пошли дружок, - печально сказал Телюков, потрепав собаку по голове. - Вот уж как не повезет, так не повезет. Натворил глупостей, теперь оправдывайся как хочешь...

Лиля увидела, как за ведущей на балкон стеклянной дверью качнулись ветки и посыпался снег. Она знала о возвращении Телюкова, слышала гул самолета и сразу сообразила, кто заглянул к ней.

Ей стало как-то не по себе. Она захлопнула крышку пианино, забралась с ногами на диван, закуталась в одеяло.

...Что могло толкнуть Телюкова на столь нелепый, легкомысленный поступок? Безусловно, только одно: не остывшая в нем любовь. Если это так, то Лиле не следовало, пожалуй, показываться ему на глаза, не следовало бы приезжать сюда... Но, с другой стороны, ведь здесь ее муж, которого она любит и о встрече с которым столько мечтала. Телюкову невдомек, что ради него, Поддубного, она рассталась с родителями, оставила надолго, быть может навсегда, шумную и привлекательную городскую жизнь. И сейчас ей кажется, что вот эту глухую таежную даль, куда служба забросила ее Ивана, не променяет ни на какой город. Пускай там, в городах, кипит жизнь, пускай сверкают неоновые рекламы театров и кино, пусть манят нарядные витрины магазинов и ресторанов, зато здесь на каждом шагу - дыхание живой, девственно-чистой природы. Ее великолепие ни с чем не сравнимо. Это надо понимать и чувствовать. Чувствовать сердцем.

Вчера она ходила с Иваном в тайгу. Ни на картинке, какой бы крупный художник ее ни писал, ни в кино - нигде не увидишь того, что увидела она. Стоит ель, разлапистые ее ветви распластались на земле, пригнутые тяжестью искрящего снега. И под ней, под этой елью, - огромный, созданный природой снежный грот. Не успела Лиля залезть туда, как мимо нее прошмыгнула белка. Мгновение - и юркий зверек исчез в густых смолистых ветках.

И еще много чудесного видела Лиля. Словно в гостях у сказочной снежной королевы побывала. Видела причудливые ледяные дворцы под крутыми навесами берегов. Разбивались волны о мощные скалы, стекали назад ручейками, что тут же коченели и замерзали, громоздясь друг на друга, исподволь превращаясь в ледяные колонны. И когда Лиля вышла на берег и взгляду ее открылась сверкающая на солнце гряда торосов, то ей показалось, что она попала со своим милым на край белого света...

Лиля ходила на прогулку в солдатском кожухе и в валенках, взятых для этой цели на вещевом складе. Она выглядела в зеркале просто смешной. Но, очевидно, есть что-то неописуемо пленительное в простом наряде женщины, и Поддубный то и дело говорил: "Какая ты очаровательная у меня, Лилечка!" А как он был внимателен! Все время следил, чтобы его жена щеки себе на обморозила, натирал ей лицо снегом, заставлял бегать, целовал... Постороннему и в голову бы не пришло, что этот веселый, заботливый муж - командир полка, строгий и взыскательный подполковник Поддубный.

Домой вернулись они под вечер. Пили чай, любовались морозными узорами на окнах, а потом засели за перевод с английского.

Приятно было Лиле от этих воспоминаний о вчерашнем вечере, о прогулке по тайге.

В дверь кто-то постучал. "Уж не Телюков ли?" - насторожилась Лиля.

За дверью послышался голос Веры Иосифовны. Вчера она тоже забегала к Лиле с уймой всяких "новостей". Любит посплетничать... Ни капельки не изменилась за это время...

- Не спишь, Лилечка?

- Нет, нет, сейчас открою, - спохватилась Лиля.

Влетев со свойственным ее темпераментом в комнату, Вера Иосифовна сняла с головы платок и завертелась перед зеркалом, хвастаясь новой прической.

- Ох, Лилечка! - всплеснула она руками. - Сидишь здесь одна и ничего, верно, не знаешь. Всех летчиков и техников вызвали на аэродром. Мой Степан тоже помчался. Что случилось? Иван Васильевич не звонил? Я спрашивала своего, так он разве объяснит толком? "Служба!", "При-иказ!" - передразнила она мужа.

- Нет, не звонил, - обеспокоилась Лиля.

- И тревоги не было, а вызвали всех. Говорят, солдаты тоже уехали на аэродром, да не с пустыми руками, а с автоматами. Неужели война, а? Я постель на всякий случай собрала... Здесь есть бомбоубежище. И тебе советую, идем, пока не поздно.

- Да что вы, Вера Иосифовна, так уж и война! - с сомнением ответила Лиля.

Вера Иосифовна таинственно наклонилась к ее уху.

- Какой-то шпион все сигналы подает в горах. Ищут его, ищут и не находят. Словно невидимка. А наверное, о нашем аэродроме сообщает... Ну, я побежала, а то Вовка один дома. Зх, не будь Вовки, никакая война для меня не была бы страшна. Пошла бы к мужу на аэродром и помогала обслуживать самолет... Это мне не в новинку... Ну, я пойду.

Не дойдя до двери, Вера Иосифовна повернулась к Лиле, пойманила ее к себе и тоном заговорщика спросила:

- Ты ничего не заметила?

- Нет, а что? - спросила Лиля, и сердце ее учащенно забилось.

- Была у меня Лиза Жбанова, и знаешь, что она говорит? Будто бы своими глазами видела, как к тебе на балкон лез Телюков. А ведь он, говорят, связался тут с одной... официанта она... Из местных, таежная... И представь себе - прехорошенькая! Так ты, Лилечка, смотри, она еще глаза тебе выцарапает. Ну, пока! А если тревогу и для нас объявят - беги в бомбоубежище. Оно неподалеку - за нашим ДОСом.

И ее каблуки застучали по ступенькам.

Лиля с трудом сдерживала себя. Ей хотелось крикнуть Вере Иосифовне вдогонку, чтобы она больше не ходила к ней со своими дурацкими новостями.

Подойдя к телефону, Лиля позвонила мужу. Но на вопрос жены, скоро ли он приедет домой, он ответил: "Подожди, мне сейчас некогда..."

Это верно. Поддубному было не до семейных дел. Обычная жизнь дежурного домика в эту ночь нарушилась. Летчики не играли в шахматы, не стучали костяшками домино авиационные специалисты. Все находились у самолетов, боевую готовность объявили не для отдельных экипажей, как не раз случалось до этого, а для всего полка. На аэродром выехали химики, дозиметристы и санитары.

Около одиннадцати вечера приземлились сперва один, а затем еще три летчика соседнего, северного полка. Перехватчиков подняли по команде "Воздух" и вели вдоль границы. По одному этому можно было предположить, что по ту сторону границы шли чужие самолеты.

Находясь на СКП, Поддубный имел лишь смутное представление о том, что происходит в воздухе. Только значительно позднее комдив Шувалов коротко объяснил обстановку. Радиолокационный пост "Краб" засек две группы чужих самолетов. Приблизительно в двухстах километрах от государственной границы группы разделились - каждая на три подгруппы. Вплотную подойдя к границе и, очевидно, обнаружив бортовыми радиолокаторами наших перехватчиков, самолеты повернули и пошли обратным курсом.

Это походило на тренировочные полеты американцев. Шла опасная игра с огнем.

Поддубный созвал летчиков, проинформировал их о событиях в районе полетов, дал указания относительно дальнейшего пребывания на аэродроме. Всем находиться у самолетов нет необходимости. Летчики-перехватчики дневной смены должны занять в дежурном домике кровати и нары для отдыха. Летчики-ночники пребывают в состоянии готовности номер два, и только пара из них - к готовности номер один. Пока эта пара взлетит, времени хватит на то, чтобы поднять остальных.

А приземлившихся четырех летчиков соседнего полка Поддубный оставил при себе как резерв.

На КП, за индикатором радиолокатора, находился майор Гришин. После своего неудавшегося визита к начштаба Вознесенскому он уже не занимался даже тренировочными, то есть учебными, полетами и всецело посвятил себя работе наведенца. Требуемого Вознесенским рапорта он не написал и, чувствуя себя виноватым за поклеп, старался загладить свою вину отличной работой.

Так, собрав полк в единый кулак, сидел Поддубный на аэродроме, готовый в любое мгновение, по первому сигналу с КП дивизии обрушиться на врага.

Чтобы не демаскировать аэродром, все наружные огни были выключены. Только изредка то в одном, то в другом месте сверкнет лучик карманного фонаря. И даже с близкого расстояния нельзя было определить, что здесь, на окраине тайги, находится аэродром. Заснеженное поле, залитое тусклым лунным светом луны, да и только...

Руководящие офицеры полка собрались в будке СКП. Вскоре сюда, охая и покряхтывая, поднялся с противогазом через плечо подполковник Рожнов. Старик, видимо, немало набегался по аэродрому да накричался на подчиненных; он охрип, на его усах и бородке налипли сосульки.

- Порядок, Иван Васильевич, порядок, - сказал Сидор Павлович, протискиваясь в будку. - Сразу видно - не сорок первый год! Значит, правду говорят, что за одного битого двух небитых дают...

- Дался же вам этот сорок первый! Чуть ли не каждый день поминаете о нем, - заметил майор Дроздов, который сидел за планшетным столиком и курил.

Сидор Павлович вынул кисет.

- Полезно вспоминать, молодой человек. Будешь помнить начальный период Отечественной войны, тогда и нос задирать не станешь. А где, кстати, ваш противогаз, товарищ майор?

- У техника. А что?

- А то, что при вас ему быть надлежит. Инструкцию читали. Летчик должен носить противогаз при себе, а вылетая, передавать технику самолета. Иван Васильевич, - Рожнов повернулся к командиру полка, - да ведь это чистое безобразие! Сам заместитель командира полка нарушает вами же установленное правило. Что же нам тогда требовать от рядовых летчиков, тем более от солдат?

- Не волнуйтесь, Сидор Павлович, вот он! - Дроздов достал из-под стола сумку с противогазом. Ему просто вздумалось подразнить дотошного старика.

Через несколько минут послышался голос направленца КП дивизии:

- "Тайфун", приготовиться!

Командиры-летчики опрометью бросились к самолетам - только шаги зашуршали по снегу.

Поддубный отдавал распоряжения:

- Включить локатор!

- Включить стартовые огни!

- Ночная смена - на старт!

И началось. Один за другим, получая команды, в ночное небо взлетели перехватчики. Они уносились к рубежам перехвата. В кабины сели летчики дневной смены и резерва.

Прислушиваясь к эфиру, Поддубный старался разобраться в том, что творилось в ночном небе. Штурманы наведения вели перехватчиков четырьмя направлениями на разных высотах. Скорее всего, можно было предположить, что к границе приближались четыре группы чужих самолетов.

Майор Гришин получил распоряжение взять на себя последнюю пару перехватчиков и держать их в квадрате Н. на высоте десяти тысяч метров. Эта пара состояла из замполита майора Горбунова и командира эскадрильи капитана Маркова. Капитана Махарадзе и лейтенанта Скибу (Поддубный определял их по позывным номерам) КП дивизии передал в распоряжение КП соседнего, южного полка. Это немного обеспокоило Поддубного, ведь Скиба ни разу еще не садился ночью на южном аэродроме, и, конечно, ему придется туго, если именно этот аэродром укажут для посадки.

Зная наизусть позывные каждого своего летчика, а также позывные командных пунктов, Поддубный, прислушиваясь к командам, которые подавали штурманы наведения, вскоре до малейших подробностей смог представить обстановку. В воздухе было не четыре, а три группы чужих самолетов, идущих одна от другой приблизительно с интервалом в 75-100 километров.

.Для разгрома этих групп поднятых в воздух истребителей было недостаточно, и Поддубный посадил в кабины летчиков дневной смены и летчиков резерва. Но это оказалось излишним: произошло то же, что и в первом случае, - за несколько километров до границы группы развернулись и пошли назад.

- Прицеливаются, сволочи, тренируются, - выругался Сидор Павлович, который все это время сидел на СКП.

- Пожалуй, что так, - согласился Поддубный.

Перехватчики получили приказ возвращаться на свои базы, и КП полка перешел на так называемый радиолокационный контроль посадки.

Над морем лежала незначительная облачность, и майор Гришин, сидя за индикатором радиолокатора, отчетливо наблюдал все "свои" восемь точек, постепенно двигающихся в направлении материка. Летчики, настроившись на приводную радиостанцию, летели к аэродрому прямыми курсами. Справа тянулась пара Махарадзе - Скиба. Самолеты шли на расстоянии приблизительно около двадцати километров друг от друга, и подполковник Асинов, возглавивший работу КП, разрешил летчикам включить аэронавигационные огни, дабы избежать возможного столкновения при приближении к аэродрому. Как-никак, а Скиба все еще считался молодым летчиком.

Итак, перехватчики возвращались обратно. Но вот у экрана радиолокатора заметно засуетился майор Гришин. Он еще никому ничего не сказал, но сержанты-операторы и подполковник Асинов увидели, что штурман чем-то явно встревожен.

Да, он был встревожен, ибо его глаз, острый глаз наведенца, уловил на экране девятую точку. Она как бы каплей скатилась с "местников", которые освещали материковую полусферу экрана, и четко вырисовывалась над морем. Прокатился искристый валок развертки, и пятнышко поплыло дальше.

Не верилось, чтобы это был какой-нибудь чужой самолет: откуда бы он мог так близко появиться?

- Запрос! - бросил Гришин одному из своих помощников.

- Не отвечает, - доложил оператор, немного погодя.

Это могло значить одно из двух: либо летчик забыл включить бортовой ответчик, либо действительно летел чужой самолет, код которого экипажу был неизвестен.

О девятой точке на экране Гришин доложил начальнику штаба, а тот в свою очередь - командиру полка. Так перед Поддубным встал вопрос, который необходимо было разрешить немедленно, сию же секунду, иначе будет поздно. Вопрос стоял остро. Самолет мог принадлежать какому-нибудь соседнему полку; могло случиться, что летчик забыл включить бортовой ответчик, мог он, этот ответчик, и испортиться. Отказать могло и радио. Всякое могло случиться, и если Поддубный собьет свой самолет, то будет за это отвечать. Его также не помилуют, если это чужой самолет и он безнаказанно уйдет.

Как тут поступить?

Был еще один выход: обратиться к старшему - комдиву. Пусть он решает. Но это означало бы попытку свалить ответственность за порученное дело на старшего начальника.

Подполковник знал: майор Гришин вряд ли ошибется, находясь у экрана локатора, и скомандовал:

- Атаковать и сбить!

Приняв такое решение, он все внимание сосредоточил на действиях штурмана-оператора, внимательно вникая в его команды. Из восьми перехватчиков Гришин выбрал замполита Горбунова и повел его в атаку. Этот выбор был продиктован тактическими соображениями: самолет замполита в данное мгновение находился ближе всего к неопознанному самолету.

- Вас понял, - передал по радио Горбунов в ответ на выданные Гришиным данные.

Началось преследование.

Еще одного перехватчика завернул майор Гришин - в помощь замполиту.

- Что там у вас происходит? - обратился по радио комдив к Поддубному.

Тот коротко проинформировал его об обстановке и о своем решении.

- Правильное решение! - одобрил комдив.

У Поддубного отлегло от сердца. К сожалению, он не имел больше возможности следить за перехватом. Один за другим приближались самолеты, и надо было принимать их на аэродром.

Ни летчик, ни штурман-оператор - никто не мог сказать определенно, сбили этой ночью нарушителя границы или только спугнули его. После того как замполит Горбунов атаковал и открыл огонь, самолет - это был бомбардировщик - спикировал. Он мог упасть в море, но мог и скрыться на бреющем полете за горизонтом.

В официальном донесении командир с замполитом написали: "После открытия истребителем ответного огня самолет-нарушитель ушел в сторону моря".

"...Самолет ушел в сторону моря" - кто б мог предположить, что эти слова войдут в официальный дипломатический документ и станут известны всему миру? А именно так и случилось.

Позже выяснилось, что замполит Горбунов сбил американский военный самолет. Об этом стало известно из ноты американского правительства Советскому правительству.

В ней говорилось, что якобы самолет заблудился...

Капитана Телюков, который только накануне возвратился с запасного аэродрома, не поднимали в воздух. Но и для него эта ночь была достаточно напряженной. Трижды пулей вылетал он из дежурного домика к самолету и в общей сложности просидел в кабине более двух часов.

А ведь это нелегкое дело - сидеть в самолете, когда у тебя ноги на педалях, горло перехвачено ларингофонами, а плечи стянуты ремнями. Сидишь как на привязи, с минуты на минуту ожидая сигнала на взлет. К тому же каждый раз приходится осматривать кабину, проверять наличие горючего в баках, многочисленные приборы, связь, двигатель.

А разве можно быть спокойным, когда твои товарищи взмыли в ночное небо и пошли навстречу противнику? Даже учебный полет и то связан с определенным риском, а ведь здесь реальный противник, который может открыть по тебе огонь.

Не выходила из головы и Нина. Сколько дней и ночей ждала она его, и вот... Понесла же его нелегкая на эту злополучную ель! Как мог он поступить столь опрометчиво и глупо! И как огорчится Лиля, если узнает о его донжуанских выходках...

"Да возьми же ты себя в руки, Филипп Кондратьевич!" - корил себя и горько сокрушался Телюков.

Он надеялся встретить Нину в столовой во время завтрака, но на работу она не вышла. Стол обслуживала другая официантка. У Телюкова в тревоге екнуло сердце и сразу же пропал аппетит. Выпил чашку кофе и поспешил домой. У ДОСа ему повстречался лейтенант Байрачный, закутанный в теплый женский платок - Григорий часто болел ангиной, и несколько дней назад ему удалили гланды.

- Здорово! - на ходу бросил ему Телюков.

Байрачный откашлялся и сказал хриплым голосом:

- Товарищ капитан, вы разве ничего не знаете?

- Ты о чем?

- Нина в лазарете. Мне сообщила об этом по телефону Биби. Оказывается, выпила что-то... ну, одним словом, отравилась.

Телюков оцепенел от неожиданности:

- Вы... вы... шутите, лейтенант...

- Такими вещами не шутят, товарищ капитан. Вы же знаете, что Биби теперь работает медсестрой в медпункте. Она и передала.

- Да не может этого быть! - Телюков стал бледен как мел.

- Это правда, к сожалению.

Телюков побежал, увязая по колено в снегу, в медпункт. Опасаясь, как бы он чего-либо не натворил сгоряча, Байрачный поспешил вслед за ним. Войдя в палату, он увидел Телюкова возле койки, на которой лежала Нина. Байрачного поразило ее лицо: ни кровинки, ни малейшего признака жизни. Даже странно, как это живой человек - а Нина, несомненно, была жива - может так побледнеть! Посиневшие губы перекосила судорога, глаза полузакрыты, чуть поблескивают закатившиеся белки.

Неслышно подойдя к Телюкову сзади, Байрачный осторожно расстегнул кобуру и вынул пистолет.

- Оставь, Гриша, - обернулся Телюков. По щекам его текли слезы.

- Нет, нет, оружие я все же заберу, - сказал Байрачный и положил пистолет в свой карман.

Нина, вероятно, услышала его слова, сделала попытку пошевельнуться, губы ее дрогнули.

Тут же в палате стояли врач и Биби. Биби плакала, закрывая глаза рукавом халата. Врач молча смотрел на летчика, и в его взгляде можно было прочесть осуждение.

- Ну, достаточно, товарищи! Пора по домам! - распорядился он.

Телюков молча подчинился. Как пьяный, пошел он к двери, опираясь на Байрачного. В коридоре спросил доктора:

- Она будет жить?

Тот пожал плечами:

- Делаем все, что можно.

- Умоляю вас...

- Только без драм, - рассердился доктор. - Будет она жить или не будет, а я бы советовал вам, капитан, впредь с девушками не шутить...

- Я не шутил!

- Оно и видно! - все так же сердито сказал доктор и затворил за собой дверь.

- Вы гадкий человек! Вы... - накинулась на Телюкова Биби. - Нина такая хорошая, такая милая, а вы...

Байрачный схватил жену за руку.

- Ну, ты не очень...

Биби вырвалась из его рук.

- Тоже небось хорош... Ступайте отсюда!

- Биби...

- Ступайте, ступайте! - и своими маленькими ручками она вытолкнула обоих летчиков за дверь.

- Вот бессовестная! - сконфужено, заикаясь, пробормотал Байрачный, неудобно чувствуя себя перед командиром.

- Оставь, Гриша. - Телюков тяжело вздохнул. - Биби права. Относительно меня, конечно... Видишь, как получилось... Застрял я в этой "Белке". Вырвался только на пятые сутки. Прилетел, а тут... понимаешь, черт попутал... Понесло меня на эту ель, болвана! Эка невидаль - Лиля играла... А Нина как раз шла и увидела... Ну, конечно... Такое хоть кого бы заело... У Нины-то, у бедняжки, жизнь-то как сложилась, если б ты знал! Эх, да что говорить... - Телюков махнул рукой.

Байрачный еще не слышал об этой глупой истории и не мог решительно ничего понять, о чем он говорит. Знал только одно: допытываться сейчас бесполезно. Главное для него - успокоить друга. И, желая отвлечь капитана от мрачных мыслей, ободрить его, перевел беседу на то, что всегда было мило сердцу Телюкова:

- Я слышал, будто замполит атаковал этой ночью чужой бомбардировщик, правда ли это? Вот интересно было бы узнать: сбил или не сбил? Я думаю, что сбил, если уж атаковал. А вы какого мнения?

Телюков сел на скамейку и молча закурил. Не дождавшись ответа и видя, что на уме у командира отнюдь не полеты, Байрачный решил подойти с другой стороны.

- Сегодня утром, открывая форточку, я впервые ощутил весну, - сказал он, преодолевая хрипоту. - Вроде бы и мороз, а полное ощущение весны. Воробьи чирикают совсем по-весеннему. И ветром вроде соленым повеяло. А это - дыхание муссона. Первое дыхание, и я его уловил.

Сообразив, что несет чушь, Байрачный смущенно замолчал.

- Как вы думаете, поправится Нина? - спросил Телюков, словно размышляя вслух. (Беседуя с подчиненными, он часто переходил то на "ты", то на "вы".)

- Конечно поправится! - с уверенностью ответил Григорий. - В нашем селе тоже такой случай был. Представьте себе, одна девушка глотнула какого-то зелья. Ну, мертва и все! А тут случись бабка одна, посмотрела она на девушку, да и говорит: "Яд - дело такое: коль уж помирает человек, так сразу, а ежели она еще жива, значит, жить будет. И ничего с ней не станется". Не поверили старухе, а она, выходит, правду сказала. Давненько это было, а та девушка до сих пор жива. Бабка уже померла давно, а девушка живет и поныне.

- Живет?

Байрачный уловил в голосе Телюкова иронию, но был доволен хотя бы тем, что его командир улыбнулся.

- Живет, товарищ капитан. Как это в сказках говорится: "Живет, поживает и деточек наживает..."

- Вот и ты мне сказки рассказываешь.

- Да что вы! Я ни капельки не вру! А вам пора домой, надо отдохнуть. Ночью, пожалуй, опять разыграется завируха не рубежах.

- Да, ночью опять на аэродром, - механически повторил Телюков.

Наведавшись еще раз в медпункт и расспросив о состоянии Нины, Телюков побрел домой. Но спать не лег. Какой там сон! Сел и тяжело задумался.

Выживет Нина или не выживет? Положение создалось прямо-таки убийственное!.. Сколько сплетен пойдет теперь по городку! Заденут эти сплетни и командира, и его жену... Страшно неприятная история. В такой ситуации лучше всего было бы поскорее перевестись куда-нибудь в другой полк, а то и вовсе перемахнуть в другое соединение, забрав с собой Нину... если, конечно, она выживет... Подальше от позора и стыда. Все сгладит время, понемногу забудется эта история, и начнется новая жизнь, где каждый шаг будет заранее обдуман и взвешен им, Телюковым.

На том пока и порешил. Вырвал из тетради листок бумаги, достал авторучку, пододвинулся к столу и начал писать рапорт о переводе.

Пишет, а на сердце - камень. Полк... До чего ж тяжко представить себе разлуку с ним! Уйти из полка - все равно что бросить родную семью, братьев - старших и младших. Иное дело, когда офицера повышают в должности или он, скажем, уезжает в академию. Это явление понятное, естественное. А бежать, скомпрометировав себя, бежать из-за того, что наделал столько ошибок - это, аллах забери, последнее дело.

А что скажет он командиру, вручая рапорт? А замполиту? А начальнику штаба? Ни от командира, ни от замполита Телюков никогда слова плохого не слышал. Даже тогда, когда он явно этого заслуживал. Они не ругали его, они терпеливо переубеждали. На правильный путь наставляли. Перевоспитывали.

Несколько иначе обстояло дело с начштаба, воплощавшим в себе офицерский этикет. Случалось иногда, что он попросту выгонял Телюкова из кабинета. Но какой начштаба поступил бы иначе, если летчик врывается в кабинет, кричит, размахивает руками... Потакай сумасброду, он живо на голову сядет!

Нет, не чувствовал Телюков неприязни и к начштаба. А взять майора Дроздова. Пусть строг, предельно строг и прямолинеен по характеру, иной раз у него даже крепкое, соленое словцо может вырваться. Ну и что? Среди своих же! Полк ведь не институт благородных девиц... Да и Дроздов зря не накричит, не обидится без причины. А летчик, летчик-то какой! Воздушный волк! А кто не хочет быть таким волком, чтоб уметь перегрызть врагу горло? Многое почерпнул для себя Телюков из опыта Дроздова, многому научился у него.

А Байрачный! Скиба! Калашников! Эта "гвардейская тройка" начала летать ночью, овладела уже радиолокационным прицелом. Телюков отдал им часть своего сердца, своего разума. Это он вывел их за облака, он впервые поднял в ночное небо.

Как-то во время ночного маршрутного полета Телюков спросил Байрачного: "А ну-ка, определите, где мы сейчас находимся?" Летчик долго водил глазами по земным световым ориентирам, а потом покачал головой: "Хоть убейте - не скажу". Запутался, одним словом. А в другой раз в зоне пилотажа он перевернул самолет вверх ногами и уверял инструктора, что летит правильно, а что ошибается именно он Телюков. То же самое бывало и с Калашниковым, и со Скибой. Телюков до десятого пота вправлял, как он выражался, подчиненным "мозги" в кабинах тренажера и самолета. И добился своего. У летчиков окрепли крылья.

Тяжело, очень тяжело расставаться с боевыми друзьями-товарищами!

И все же летчик продолжал писать рапорт. Помимо воли. Так нужно. Придет время - он распрощается с товарищами, встанет на колени перед Боевым Знаменем полка, прижмет к губам багряное полотнище и - прощайте, друзья, не поминайте лихом! Хоть и извилистая была дорожка у летчика Филиппа Кондратьевича Телюкова, а все же не последним был он в полку. Вот и нарушителя границы утопил в море, а это большая честь всему коллективу крылатых воинов...

Сунув рапорт в карман, Телюков накинул на плечи куртку и опять отправился в лазарет. Однако доктор не впустил его в палату. "Пока что состояние больной плохое", - сказал он.

Постояв у крыльца, летчик побрел по тропинке, ведущей в штаб.

Сыпал легкий снежок. У дровяного склада визжала пила. В городке пахло сосной и дымом. Этот запах и визжание пилы напомнили Телюкову рабочий поселок, где прошло его детство. Он часто вспоминает родные места, а вот отныне столь же часто будет вспоминать этот городок.

Возле ДОСа Телюков встретил капитана Махарадзе. Тот стоял голый по пояс, натирая снегом свою могучую волосатую грудь.

- Чего это ты, Филипп, повесил голову, как ишак? - задорно воскликнул Вано.

- Сам ты ишак!

- Вай-вай, нехорошо. - Вано слепил снежок.

- Отвяжись, князь. Не до шуток мне.

- Сокрушаешься, что не подняли прошлой ночью? Но ведь надо совесть иметь. Ты же сбил одного, чего тебе еще надо?

- Не в том дело, Вано... С Ниной плохо. Выпила... одним словом, отравилась. Понятно?

- Брось! - Вано вытаращил свои добрые глаза. - Но она жива?

- Пока жива. Иду вот из лазарета. Жива, но врач не допустил меня к ней.

- Так, может быть, ее надо как можно скорее отправить в госпиталь? Чего же ты плетешься, словно ишак? Скорее беги к командиру! Эх ты, друг! Беги! Командир только что пошел в штаб. Рубай с плеча. Скажи, что Нина твоя жена, и пускай даст самолет. Ну, чего стоишь? Беги, говорю!

"В самом деле, - подумал Телюков. - Почему бы мне не обратиться к командиру?" И сказал растроганно:

- Спасибо тебе, Вано, за добрый совет. Бегу!

В кабинете командира полка кроме подполковника Поддубного находились замполит и Рожнов. "Не иначе, - подумал Телюков, - как козлиная борода предъявляет полку свои претензии... Еще бы! Повеса-летчик довел работницу столовой до такого состояния, что она отравилась... Так сказать, вышла из строя штатная единица..."

Не теряя времени, Телюков попросил разрешения войти, а войдя, некоторое время стоял молча под взглядами троих начальников. В горле пересохло, в ушах звенело от охватившего его волнения.

- Садитесь, пожалуйста, - сказал замполит, догадываясь, что привело сюда летчика.

- Спасибо. Мне хотелось бы обратиться к вам без посторонних, - Телюков метнул взгляд на Рожнова, ясно давая понять, что тот является посторонним.

Сидор Павлович молча сгреб со стола свою шапку и тотчас вышел из кабинета.

- Ну, прошу. Так что у вас произошло с официанткой? - спросил замполит.

- Ее зовут Нина, товарищ майор. Она моя жена.

Замполит смутился:

- Простите, капитан. Слышу об этом впервые. У нее нашли записку. Девушка никого не обвиняет, о вас и словом не упоминает. Но уже шумит весь городок... Прошлой ночью она была у вас дома?

- Точно не знаю. Во всяком случае, ключ у нее был.

- Вы, значит, не виделись с ней после возвращения с запасного аэродрома?

- Нет.

- Почему же?

Телюков перенес взгляд на командира полка. Тот сидел, низко опустив над столом голову, чувствуя себя довольно-таки неловко. Ведь он уже знал, что Телюкова, как перепела на дудку, понесло на звуки пианино... Как бы там ни было, считал Поддубный, а между ним и Телюковым все еще стояло имя Лили...

- Так почему? - повторил замполит свой вопрос.

- Оставьте, Андрей Федорович! - вздохнул Поддубный. - Это старая история.

- К сожалению, есть и новая, - угрюмо сказал Телюков и без обиняков начал рассказывать о том, что произошло в охотничьей хижине. Он подробно пересказал признание Нины и в заключение сказал, что любит ее, имеет по отношению к ней самые искренние и твердые намерения. Он извинился перед командиром за свой дурацкий, необдуманный поступок, объясняя его ничем не мотивированным желанием заглянуть в окно, и просил помочь Нине.

- Ее необходимо срочно отправить в госпиталь, - заключил он.

Поддубный снял телефонную трубку, попросил телефонистку соединить его с лазаретом.

- Лазарет? - сказал он в трубку. - Позовите врача. Это врач? Говорит командир полка. Как состояние больной Нины? Что? Почему же вы не докладываете... Вам разве неизвестно, что в гарнизоне имеется начальник?

Поддубный взял трубку прямого телефона полк - дивизия.

- Хозяина попросите. Товарищ полковник? Здравия желаю. Докладывает подполковник Поддубный. Мне срочно необходим санитарный самолет... Нету? Тогда вертолет. Что? При смерти жена летчика... Телюкова. Да. Того самого... В военный госпиталь. Сердечно благодарю, товарищ полковник. Есть!

Положив трубку, Поддубный сказал Телюкову:

- Вертолет вылетает. Немедленно. Можете лично сопровождать Нину. Даю вам краткосрочный отпуск на десять дней.

В том, что командир даст самолет, Телюков не сомневался. А вот на отпуск не рассчитывал. Даже не думал о нем. И столь заботливое отношение командира до глубины души тронуло летчика. Он забыл о своем рапорте и, душевно поблагодарив подполковника, поспешно вышел из кабинета и помчался в лазарет.

- Ну, что вы скажете на это Андрей Федорович? - спросил Поддубный, оставшись с замполитом наедине.

Майор Горбунов промолчал.

Еще год назад, когда Поддубный и Лиля поженились, он как-то высказал мысль о целесообразности перевода Телюкова в другой полк. Считал, что так было бы лучше. Капитана не терзала бы ревность при встрече с девушкой, которая не разделила его чувств. К сожалению, не настоял на своем, и вот теперь все эти любовные передряги вылезают боком. Да к тому же неизвестно, выживет ли Нина. Предположим, что выживет. Пускай даже Телюков искренне полюбил ее, и намерения у него вполне серьезные. Но получится ли у них семейная жизнь, если бедной девушке грозит тюремная решетка?

- Да, лучше было тогда перевести Телюкова куда-нибудь, - продолжал замполит вслух свою мысль.

Слова эти прозвучали для Поддубного горьким укором.

- Не мог я, Андрей Федорович, убрать из полка летчика только потому, что он любит мою жену! - сокрушенно воскликнул он. - И не в чужую я семью залез, поймите же меня наконец!

- Я отлично вас понимаю, - все в той же задумчивости ответил замполит. - Вполне понимаю. - И после некоторого молчания спросил: - А как вы полагаете, будут судить Нину?

Поддубный только руками развел.

- Не знаю, - сказал он. - Но за Телюкова я буду бороться! Обязательно. Я ему верю, понимаете? Верю этому человеку.

Замполит вздохнул:

- Все-таки очень сложная ситуация.

- А жизнь - это вам не ковровая дорожка, по которой идешь легким шагом. Всякое случается. И не всегда в жизни солнышко светит. Бывает, ни с того ни с сего ударит гром, налетит шквал... Корежит, валит тебя, а ты стой непоколебимо. Стой, как дуб... И выстоишь, ежели нутро у тебя не трухлявое. А если трухлявое - то и без шквала рухнешь.

- Вот об этом я и думаю: за последнее время мы слишком редко заглядываем в души людей. Трухлявости не замечаем.

- Какой трухлявости? В ком? В Телюкове? Да у него душа здоровая и чистая, как вода в роднике! Эх, Андрей Федорович, почему это вы, друг мой, так раскисли?

- Раскис? - невесело улыбнулся замполит. - Спасибо за откровенность. Может быть, я вообще плохой замполит? Почему вы, Иван Васильевич, никогда не скажете мне об этом? Почему упорно не хотите замечать моих недостатков? Я ведь простой смертный. Могу ошибаться. Могу испортиться, зазнайством заболеть...

- Замечаю, что вы маленько раскисли, об этом я и сказал. Вам кажется, что Телюков натворил бог знает что, спутался бог знает с кем. Ничего подобного! Он просто споткнулся. А коли так, мы обязаны поддержать его. История с Ниной весьма неприятная. Я с вами согласен. Но влюбленные в анкеты не заглядывают. Имел Телюков право полюбить девушку, которая работает в воинском подразделении, а не бог весть откуда появилась? Имел. Кстати, она весьма неглупа и очень красива. Вы согласны? А что касается истории в таежной избушке... Тут, знаете, надо все хорошенько взвесить. Представьте себя, Андрей Федорович, на минуту девушкой и возьмите этого негодяя... как его... Антона этого. Так вот он посягнул на ее честь... Как бы вы поступили, дорогой Андрей Федорович! Непротивлением злу ответили бы? Нет, это не наша мораль! И будь я судьей, обязательно оправдал бы девушку. Да и как может быть иначе! Ведь она защищалась от бандита с ножом, от подонка. Честь свою, душу защищала чистую. Я уверен - Телюков все отлично понял и оценил... Случись это не в глухомани, а где-нибудь в городе, девушка спаслась бы криком. А в тайге кого ей было звать на помощь? Подлеца отчима? Конечно, все это надо выяснить, проверить. Но так же, как Телюкову, я верю и в правдивость этой девушки. Я убедил вас, Андрей Федорович?

- Почти, - слегка улыбнулся замполит. - Я, конечно, понимаю ее отчаяние. Но все же...

Приближалось время обеда. Зная, что Лиля приготовила обед, Поддубный пригласил к себе Горбунова. Но тот вежливо отказался.

"Дуется на меня", - решил Поддубный и счел нужным начатый разговор довести до конца.

- Может быть, вы, Андрей Федорович, имеете что-нибудь против меня? Давайте, выкладывайте все начистоту, я не обижусь. Прямо давайте, по-партийному. Я считаю так: командир и замполит - это, простите за несколько примитивное сравнение, пара волов, которые тянут плуг. А плуг этот - полк. Дружно тянут - работа спорится; никуда не годится, если один вол дуется на другого, если подручный тянет вправо, а бороздинный - влево. Мой дед, бывало, в таких случаях распаровывал несогласную чету волов. За налычаг - и обоих на ярмарку!

Замполит от души рассмеялся.

- Нет, Иван Васильевич, - возразил он. - Я еще не хочу на ярмарку. И мне кажется, что оба мы тянем дружно...

- А что? - Поддубный оживился. - Ей-богу, тянем! Подсыпали перцу нарушителям границы? Подсыпали! И еще подсыплем. Вот только бы скорее оседлать злополучный остров. Нива наша пашется неплохо. Аварий нет, гауптвахта пустует... Хорошо, право же, хорошо! И напрасно Вознесенский намеревается свернуть мне шею. Не выйдет!

- Вы оптимист, Иван Васильевич!

- Это совсем не плохо, если в норме. Ну, ладно. Идемте обедать. Лиля там, наверное, постаралась. Она сегодня сдает экзамен на звание домашней хозяйки. Ей приятно будет принять гостя.

- Вы в этом уверены?

- Можете не сомневаться.

- Ну, если так - пошли, - сказал Горбунов, поднимаясь с места.

Бедняжка Лиля только руками всплеснула, когда увидела, что муж ведет гостя. Ее в этот день преследовали неудачи: борщ был пересолен; котлеты подгорели; дрова попались сырые - до сих пор дым не выветрился из комнаты.

Она еле уловимым знаком вызвала мужа на кухню:

- Ваня, пойди в столовую и принеси обед.

- Но почему?..

- Пойми. Не получилось у меня... Борщ пересолила...

- Тс... - Поддубный приложил палец к губам.

- А что же делать?

- Давай что есть.

- Так ведь стыдно!

- Глупости! - Поддубный вошел в комнату: - Андрей Федорович, моя жена пересолила борщ, она в отчаянии. Но мы все-таки съедим его, а?

- Конечно, я даже люблю пересоленное.

- Слышала, Лиля? Андрей Федорович любит все пересоленное.

- Да станете ли вы есть? - покраснев, спросила Лиля с сомнением.

- Станем! - в один голос ответили мужчины, перемигнувшись.

Лиля наполнила тарелки и встала у стола.

Некоторое время мужчины ели молча. Затем начали наперебой восхвалять хозяйку. Это уже совсем вывело Лилю из себя.

- Ах вы, черти! Да ведь вы водой обопьетесь! А ну, давайте-ка сюда тарелки!

Она забрала у мужчин тарелки с борщом, отнесла на кухню, и, наскоро одевшись, побежала за обедом в столовую.

Глава седьмая

Тем же вертолетом, которым Телюков отправил Нину в госпиталь, только на неделю позже, майор Гришин вылетел на остров Туманный. Там, как сообщили из штаба дивизии, инженеры установили и уже испытали радиолокатор и радиостанцию, а хозяйственники оборудовали жилье.

Гришин пока числился штурманом полка, но сознавал, что его летная карьера оборвалась окончательно. От этого сознания на душе было печально. Пройдет какое-то время, бывшего штурмана вычеркнут из списков полка и занесут в списки радиотехнического подразделения. И неизвестно еще, какой назначат оклад и как долго просидит майор на этом острове, оторванный от семьи, от всего мира.

Неохотно летел он на новое место службы, но деваться было некуда.. Утешался надеждой, что на острове он покажет себя, завоюет славу, а с

нею, как на крыльях, перелетит на КП дивизии, а то и выше.

Собираясь к новому месту службы, он захватил с собой ружье и запасы патронов, чтобы коротать на охоте часы досуга. Новый пункт наведения получил позывной "Робинзон", и Гришину представлялось, что это такой же живописный остров, как тот, на котором много лет прожил знаменитый герой романа Даниэля Дефо...

День стоял пасмурный, серый. За линией прибрежных торосов открывалась снежная равнина, которой, казалось, не было ни конца ни края. Навстречу из-за горизонта клубились тяжелые свинцовые тучи, волоча за собой серые свинцовые гривы снегопада. И чем дальше от материка отходил вертолет, тем больше суживался горизонт, сгущалась мгла.

В пассажирской кабине вместе с Гришиным находился солдат-радист, паренек лет двадцати, живой и непоседливый. Он то и дело припадал к окошечкам, разглядывая однообразную ледяную поверхность моря. Его, видимо, захватила романтика полета на далекий безлюдный остров, затерянный в безбрежности моря.

- А посмотрите-ка, товарищ майор, что под нами! - вдруг воскликнул радист.

Гришин равнодушно поглядел вниз. Вертолет пересекал границу замерзания. Колыхались разорванные волнами обломки льдин, толкались, терлись, наползая одна на другую. Вода выглядела на диво черной, растекалась рукавами, образуя озерца причудливых очертаний. Вся эта картина напоминала большую реку во время весеннего ледохода.

И вот среди этого беспорядочного нагромождения льдов, среди всего, что шевелилось, качалось, покрывалось мелким снегом и утопало во мгле, вертолет вдруг остановился и начал постепенно приседать, словно прощупывая колесами прочность почвы. За окнами промелькнули темно-зеленые квадратики автофургонов и казавшихся хаотическими сплетения антенн.

- Ур-р-а! Земля-я! - с буйным восторгом воскликнул солдат. Не иначе как этому юноше в военной форме мерещилось его перевоплощение в сына капитана Гранта или в какого-нибудь героя приключенческого романа...

Но вскоре, выйдя не землю, оба пассажира - и офицер и солдат - испытали досадное разочарование. Остров, вдоль и поперек исклеванный бомбами, можно было проскакать на одной ноге. И нигде и намека на лес. Голо, как на пустой тарелке.

"Богом проклятая земля", - заключил Гришин, глубже пряча в вещевой мешок свое ружье, чтобы людей не смешить.

Высадив пассажиров, экипаж вертолета снялся и, не теряя ни минуты, ушел назад, так как близился вечер, а погода с каждой минутой ухудшалась.

Прибывших обступили с десяток солдат в белых полушубках и серых валенках. Это были операторы, планшетисты, радисты, дизелисты. Гарнизон острова возглавлял начальник радиолокационной станции, краснощекий, пышущий здоровьем старший техник-лейтенант Левада. Отдав майору рапорт, он застыл в стойке "смирно", как бы подчеркивая этим, что и здесь люди знают и уважают военные порядки.

- Вольно, вольно, - равнодушно махнул рукой Гришин, назвав себя по фамилии.

- Слыхали - командиром к нам? - сказал техник. - Прошу в казарму.

- А где ж она? - не понял майор.

- Вон там, - техник махнул рукой на баржу, покачивающуюся под обрывистым высоким берегом.

- Как, на барже?

- Ага. Там. Пока, товарищ майор, комфорта, конечно, маловато, прямо сказать, никакого. С непривычки, пожалуй, и не заснешь. Качает, будто в люльке. Волна бьет о борт, баржа хлюпает, скрипит. Но это на первых порах. А дальше - приобвыкните. А лето настанет - выроем землянку. Тогда нас отсюда и атомной бомбой не выкуришь.

- Вы, однако, весельчак, техник.

Левада сконфузился.

Солдаты молча поглядывали на майора. Их, вероятно, немало удивляло то, что он был в летном - в унтах и шлемофоне.

- Ну что ж, ведите меня в вашу казарму, - распорядился Гришин, обращаясь к технику и беря в руки свои вещи.

Баржа - неуклюжее старое корыто, обитое железом и со всех сторон покрытое ледяной коркой, - стояло, наглухо пришвартованная стальными тросами к скалистому берегу.

На палубу вел деревянный трап с поручнями. Пробегая по нему, солдаты спускались крутыми ступеньками в люк, словно ныряя в прорубь.

Спустился в люк Гришин. Узкий темный коридорчик вывел его в помещение, освещенное двумя маленькими лампочками, питающимися от аккумуляторов. Посредине стоял длинный стол с разбросанными на нем костяшками домино и газетами. В железной печурке догорал уголь. Пахло дымом, водорослями и еще чем-то весьма неприятным. Вместо кроватей - деревянные нары, покрытые тощими матрацами.

- Это и есть казарма, - сказал техник. - В кормовой части баржи - за перегородкой - склад топлива и продуктов. Комфорта, конечно, маловато, - повторил он, - но жить можно.

- Гм... - невыразительно гмыкнул Гришин, недобрым словом помянувши Поддубного. - А у вас семья есть?

- Как вам сказать, товарищ майор, - замялся техник. - Я почитай, что соломенный вдовец: несознательная попалась жена. Не пожелала кочевать со мной, уехала к родителям. Может, она и права, не знаю... Поскольку я локаторщик, так и кочую по безлюдным местам. До сих пор служил в так называемом заоблачном гарнизоне - в горах стояла наша радиотехническая рота. Глухо, дико, вот она, жена-то, и взбунтовалась. К цивилизации, так сказать, потянуло. Да я, собственно говоря, и не сожалею. Туда ей дорога, коль уж такая несознательная она. Хоть бы развод скорее получить...

- Дети есть?

- В том-то и штука, что нет. Будь у нас дети - сидела бы как миленькая, не рыпалась. Боюсь, чтобы не нагуляла дома да не записала на меня...

- Так, так, - невесело усмехнулся Гришин. - Такое бывает, молодой человек, да вы не вешайте нос!

- А чего б я его вешал? - приосанился техник. - Найду себе и такую, что сюда приедет. Мне уже пишет одна из родных мест... Давнишняя знакомая... Да я решил так: пока не закончится эта проклятая "холодная война", пока мы не завоюем мира, ну ее к лешему, всякую женитьбу!

- Что ж, по-вашему, выходит и ЗАГСы следует закрыть?

- По мне - хоть и так, - ответил техник.

- Ну нет, ошибаетесь, молодой человек! Жизнь, она идет своим чередом. Вот мы строим и защищаем коммунизм. Делаем это не только для себя, а и для будущих поколений.

- Все это я понимаю, товарищ майор, но достаточно того, что я уже однажды обжегся. Повременить не грех. Не качаться же мне с семьей в той старой галоше? А качаться нужно. И вероятно, чья-то смекалистая голова угнала нас на этот остров - вон куда достигает наш локатор!

- Да, голова смекалистая! - задумчиво согласился Гришин, снова вспомнив Поддубного.

Два солдата выволокли из чулана мешок и принялись чистить картофель, а третий принес кастрюлю со снегом и поставил на горячую плиту. Приближалось время ужина.

Офицеры поднялись на палубу, сошли по трапу на берег и остановились над каменным обрывом. Серое, неприветливое небо хлестало в лицо колючей крупой. Ветры гнали к острову каскады тяжелых волн, и при каждом ударе волны о берег содрогалась земля.

- Ночью здесь и ходить опасно, - заметил Гришин. - Поскользнешься, и поминай как звали! Так что здесь надо быть осторожным.

- Правильно, - подтвердил техник. - Но я строго предупредил солдат.

- Этого мало. Нужно от баржи ко всем объектам натянуть веревки. Видали, как это делают на севере, где гуляют снежные бураны?

- Видал. В кино.

- Ну, вот. Объявят тревогу - хватайся рукой за веревку и беги.

- Веревки у нас нет, а кабель имеется. Завтра протянем.

- Обязательно. А сейчас запускай двигатель. Я испытаю локатор, ознакомлюсь с "местниками" и проверю связь по радио.

- Есть, запустить двигатель! - козырнул техник и побежал выполнять приказание.

А Гришин все стоял и стоял, хмуро глядя в мутную морскую даль. Словно в ссылке, чувствовал он себя. "И все же, - думал он, - лучше с земли созерцать это море, чем с воздуха..."

Из гнетущего оцепенения его вывел характерный шум антенны радиолокатора, стоявшей на бугорке неподалеку от берега.

Антенна крутилась, оглядывая простор, и сразу у Гришина стало как-то легче и спокойнее на душе. И не таким уже забытым людьми и богом показался ему этот крошечный островок.

Прежде чем сесть к экрану, Гришин вошел в будку радиостанции. Радисты проверяли связь.

- "Водолаз", я "Робинзон", как слышите меня? Прием.

И чуть повременив:

- "Краб", я "Робинзон", как слышите меня?

Наконец радист связался с "Тайфуном". Гришин потянулся было к микрофону. Ведь "Тайфун" - это аэродром Холодный Перевал. Но передумал. Его остановила неожиданно уколовшая неприязнь к Поддубному. Ведь это из-за него очутился Гришин на этом жалком островке.

И не Поддубному, а комдиву доложил Гришин о своем прибытии на точку "Робинзон".

Даже в эфире не пожелал он встретиться с Поддубным. Но встреча все равно не состоялась бы. В это самое время подполковник Поддубный сидел за рулем "Победы" - отвозил Лилю на станцию. Машина то ныряла с разгону в глубокие долины, то, будто на крыльях, взлетала на крутые перевалы. От быстрой езды и резких поворотов у Лили слегка кружилась голова. Молодую женщину тошнило, и она знала, что это значит. Когда ей становилось невмоготу, она доставала из банки соленые огурцы...

Вскоре ей стало совсем плохо, машину пришлось остановить.

- Боже, чего только не натерпится мать! Начинаются мои муки.

Она стояла бледная и расстроенная. Поддубный платком вытер ей рот, поцеловал в холодные губы.

- Ну, давай вернемся.

- А институт?

- Потом закончишь.

- О нет, дорогой. Как-нибудь я уже дотяну. Осталось немного. А вернусь - буду преподавать офицерам английский язык и заодно писать. И полку польза, и хлеб свой...

- Дался тебе этот хлеб!..

- А как же? Разве это специальность - быть женой офицера? - слабо улыбнулась Лиля. - Ты вот мечтаешь о должности командира дивизии. Ведь правда? А с какой стати я должна останавливаться? Недаром говорят, что мужья эгоисты. Ты тоже эгоист.

- Но я еще мечтаю о сыне, Лиля.

- А о дочери?

- Ну, и о дочери. А командиром дивизии мне стать просто необходимо. Покомандую некоторое время, а там снова в академию - Генерального штаба. Ох, как хочется учиться!

- А мне - нет. Надоело уже. Ты смеешься, а я тебе заявляю серьезно: буду писательницей. Или в крайнем случае - журналисткой. Пойду в газету или журнал. Хоть переводчицей, а пойду. Конечно, мечты осуществляются не сразу. Может быть, не один год придется поработать. Что, не нравятся тебе мои планы? - спросила Лиля, уловив в глазах мужа тень недовольства.

- Мне хочется сына, Лиля, - повторил Поддубный. - Без детей скучно. Пора уже иметь в семье босячка!

- Будет у нас сын, теперь уже никуда не денешься, - сказала Лиля и ласково улыбнулась мужу. Посмотрев на часы, сказала озабоченно: - Поедем скорее, а то опоздаем!

- Тебе лучше?

- Мне совсем хорошо, милый!

Они приехали на станцию за полчаса до прихода поезда. Купив билет, Поддубный повел жену в буфет выпить стакан чаю. Вдруг Лиля остановилась, слегка тронув мужа за рукав куртки.

- Боже, он здесь! - шепнула она.

- Кто?

- Телюков.

Летчик разрезал на тарелке жареную курицу и, поглощенный своим занятием, не замечал вошедших. А заметив, сразу же вскочил с места.

- Здравия желаю, товарищ подполковник. Мое почтение, Лиля Семеновна! - Он слегка наклонил голову и заметно покраснел.

- Здравствуйте, - подошел к нему Поддубный. - Возвращаетесь? А Нина? Все, надеюсь, благополучно с ней?

В глазах Телюкова заиграли искорки душевной радости.

- Поправляется, выздоравливает. Спасибо вам, товарищ подполковник, за вертолет. Сколько жить буду... Да вы присаживайтесь к моему столу. И вы, Лиля Семеновна. Что вам принести из буфета?

Поддубный не успел ответить, как Телюков уже был у стойки, взял бутылку портвейна.

- Не нужно, Филипп Кондратьевич, - сказал Поддубный. - Нам только два стакана чаю.

- Есть, два стакана чаю.

А принес и портвейн, и печенье, и конфет, и яблок, и колбасу. На столе появились рюмки, ножи, вилки...

- Пожалуйста, прошу вас! Это я, так сказать, заглаживаю вину свою перед Лилией Семеновной. Вы уж простите меня великодушно, товарищ подполковник. Нелегкая попутала... Сам не знаю, как это понесло меня на эту злополучную ель! Иду, вдруг слышу - музыка! "Кто же это там играет?" - была первая мысль. Я ведь не видел, когда Лиля Семеновна приехала. А тут любопытство одолело. Вот и влез на дерево. Такого дурака свалял, что до сих пор в жар от стыда бросает, как только вспомню. Я даже толком объяснить не могу, как это случилось...

- А я, заметив, как закачалась ель, сразу угадала, чьих это рук дело, - лукаво сказала Лиля. Ей было очень приятно видеть Телюкова веселым и счастливым.

- Боюсь, что я испортил вам отпуск, Лиля Семеновна, - грустно заметил Телюков, вновь заливаясь краской. - Но на этом я ставлю точку. Нет больше беззаботного холостяка, а есть вполне добропорядочный семьянин. Ведь вы, надеюсь, разрешите, товарищ подполковник, расписаться с Ниной? - И, не ожидая ответа, продолжал: - А то плохо получается. Привез я Нину в авиационный госпиталь, а там сразу: "Кем эта гражданка приходится вам?" - "Женой", - отвечаю. Требуют документы. Сверяют мое удостоверение личности с предписанием медпункта - фамилии разные. "Нет, - говорят, - везите в городскую больницу". Я - на дыбы. "Так и так, - говорю, - бездушные вы формалисты! Человек при смерти, а вам бумажки подавай!" Помогло - приняли. День миновал - не пускают к больной. Второй на исходе - не пускают. А на третий - пустили. Воскресенье как раз. Вхожу в палату - Нина улыбнулась мне. Первый раз улыбнулась... Эх, Лиля Семеновна, как жаль, что не пришлось вам познакомиться с Ниной! Она - ваша копия, ведь правда, товарищ подполковник? Вот только не знаю, как дальше будет. Неужели ее станут судить? Почему-то думается, что до суда дело не дойдет. Ведь она защищалась...

Разговаривая, он раскупорил бутылку, наполнил две рюмки. Одну протянул Лиле, другую - командиру. Себе же не налил ни капли.

- Запретили, - сказал с каким-то подчеркнутым чувством гордости.

- Кто?

Телюков предусмотрительно оглянулся вокруг, не подслушивает ли его кто-нибудь из посторонних.

- Врачи. Видите, дело какое... Нет, только не здесь... Вот поедем, тогда я вам расскажу, товарищ подполковник. И курить бросил... Но поскольку мы пьем за здоровье Нины, то капельку, я думаю, можно пропустить. - Он налил себе граммов пятьдесят. - только ради Нины, - сказал он и с сияющей улыбкой поднял рюмку.

Лиля отпила немного, а командир и не притронулся к своей стопке. Ведь ему за руль садиться.

Телюков, обрадованный столь неожиданной и приятной встречей, почти ничего не ел. Только когда за окнами зафыркал паровоз и прошумел прибывший поезд, он взялся за курицу, умышленно оставаясь за столом, чтобы не мешать Поддубному проститься с Лилей. В таких случаях и самые близкие друзья бывают лишними...

Поезд стоял всего минуту и тронулся дальше, увозя с собой тусклые огоньки фонарей. Сразу стало тихо, опустел перрон.

Вершины гор сизым крылом окутал вечер.

...Когда Телюков подошел к "Победе", командир сидел уже в кабине, прогревая мотор. Сразу же и поехали.

- Проводили, значит, - сказал Телюков, лишь бы нарушить молчание.

- Проводил.

- А я, товарищ подполковник, побывал в штабе. Там я узнал, что майор Горбунов все-таки сбил нарушителя границы. Положительные отзывы слышал в штабе о нашем полку, особенно о вас. И еще одна новость: я дал согласие пойти в школу космонавтов. Завтра подам рапорт по команде. Ведь я уже прошел медицинский осмотр. Врачи признали меня вполне годным, только потребовали, чтобы я бросил курить. Я и бросил. Да и пить - не приведи бог! Конечно, будет еще немало медицинских комиссий, учтут служебные характеристики и всякое такое прочее, но я твердо решил пойти в космонавты. Полечу, куда пошлют, - то ли на орбиту Земли, то ли на Луну, а может быть, и на Марс. Дело, кажется, вполне надежное...

- На Марс, говорите? - перебил его Поддубный, для которого набор в космонавты не был новостью, - Но вам, товарищ капитан, прежде чем уходить в космос, надо как-то устроить ваши земные дела.

- Какие именно? - насторожился летчик, прикидываясь недогадливым.

- Я имею в виду семейные.

Телюков повел рыжеватыми бровями:

- Вот вернется Нина - распишусь... Ведь вы разрешите...

- Ну что ж... если вы решили окончательно... Смотрите, а то вас по головке не погладят. И вообще... Ну, вот взять хотя бы этот последний случай... Какой позор! Где ваше чувство офицерского достоинства? Да как вы решились заглянуть в окно замужней женщине? Не миновать бы вам суда офицерской чести, если бы вы к кому-нибудь другому полезли!.. А то еще, чего доброго, взбредет вам в голову, что командир мстит за личную обиду... Уж не думаете ли вы, что раз вы отличный летчик, то на все ваши грехи будут смотреть сквозь пальцы? Нет, дорогой, ошибаетесь! И вот что: расписаться с Ниной мы вам пока не разрешим. Выяснится дело, признают ее невиновной - тогда пожалуйста... А пока...

- Если даже Нину посадят в тюрьму, она и в таком случае будет моей женой, - упрямо возразил Телюков. - Но я уверен, что до суда дело не дойдет. Я обращусь к Председателю Президиума Верховного Совета...

- Не забегайте вперед. Перед законом у нас все равны. Юристы разберутся на месте...

- Пусть даже на десять лет осудят Нину - так или иначе, я буду ждать ее. Я ее не оставлю. Это мое последнее слово!

Поддубный пристально посмотрел на Телюкова. Его решительность пришлась командиру по душе, и он проникся к летчику чувством теплой благожелательности, сразу подобрел и смягчился.

- Понимаю вас, Филипп Кондратьевич, и сочувствую вам. Только не порите горячку. Если Нина окажется действительно достойной этого, мы сделаем все для того, чтобы облегчить ее судьбу.

- Достойна, товарищ подполковник! Ведь она защищала свою честь, свою жизнь, разве так трудно понять? И разве это человек, который бросается на девушку с ножом? Это просто скот. Да, да, скот, пренебрегающий элементарными законами людей. Такому нет и не может быть места в обществе! И достойна презрения была бы девушка, если б она уступила ему. А Нина боролась. Вы только представьте себе, какой это подвиг! Какой благородный подвиг! Одна против двух мерзавцев! Она храбро защищала себя и вышла победительницей! За что же ее карать? Нет, нет, в это надо как следует вникнуть, и тогда вы убедитесь, что я прав.

Телюков говорил с горячностью и азартом адвоката, глубоко убежденного в правоте того дела, которое он защищает.

- Если вы так выступите на суде, то, пожалуй, все будет хорошо, - не то серьезно, не то шутя сказал Поддубный, не отрываясь от руля.

- Выступлю. Конечно выступлю!

Некоторое время они ехали молча. Дорога змейкой вползала в горы. Лучи фар двумя желтоватыми кругами отсвечивали на придорожных сугробах, а на перевалах горизонтальными лучами уходили вдаль, выхватывали из темноты зубцы хвойного леса, росшего в долинах. В окно секла редкая снежная крупа.

- Так вы, товарищ подполковник, может быть, против того, чтобы я стал космонавтом? - осторожно спросил Телюков.

- Нет, не против. Как только утрясем ваши земные дела, можете заниматься космосом. Ведите свой корабль хоть на Марс, хоть на Венеру. Буду даже сам вас рекомендовать, так как уверен - гайка у вас подвинчена туго, в космосе не раскрутится. Но ведь вы, кажется, собирались поступать в академию?

- И собираюсь. Но уже после того, как слетаю.

- А если не вернетесь? Об этом подумали?

- Собаки ведь возвращаются, чем я хуже? - засмеялся Телюков и продолжал в веселом, шутливом тоне: - А слетаешь в космос, слава тебе на веки вечные. Пройдет лет сто, а то и тысяча, спросит учитель ученика: "Кто был первым в мире космонавтом?" И ученик ответит: "Офицер Советской Армии Филипп Кондратьевич Телюков". Я то есть. Ну, пускай и не я буду. Но первым космонавтом обязательно должен быть наш соотечественник. Откровенно говоря, я был бы очень опечален, если бы в космос первым слетал кто-нибудь из капиталистического мира, тем паче из Америки. Тут, знаете, у меня свои соображения. Разрешите высказать?

- Высказывайте, только покороче, - согласился Поддубный, которого Телюков не раз развлекал на досуге своими веселыми "соображениями".

- Мир на нашей планете разделился на два лагеря - капиталистический и социалистический.

- Это уже известно.

- Нет, товарищ подполковник, поскольку вы уже дали мне слово, так теперь выслушайте до конца, - сказал Телюков. - Итак, значит, два лагеря. А который из них самый новый, самый передовой? Наш, социалистический! Так разве было бы справедливо посылать, скажем, на Марс представителя старого, обреченного историей, лагеря? Известно ведь, что на Марсе жизнь возникла куда раньше, чем на Земле. А вдруг там люди живут уже в коммунизме. И вот представьте себе, что к ним прилетает какой-то капиталистический тип. Да марсиане определенно возмутились бы: "Смотрите, какой пережиток прошлого прибыл к нам с Земли!" И позор тогда всему земному человечеству! Нет уж, если посылать человека на Марс, то такого, чтобы этот космический гость был достоин тамошних жителей.

- Это одно соображение, - продолжал Телюков. - Но следует ведь подумать и о судьбе марсиан. Они, быть может, внешне и не похожи на людей, но все-таки люди. Для них, как для нас, дорога свобода, независимость... Они, быть может, еще больше нашего ненавидят войну. Ведь на Марсе немало крови пролилось. Не случайно ведь эта планета красного цвета. Возможно, что во время капиталистического строя не такие еще войны обрушивались на марсиан. И вот представьте себе, что на Марсе приземлился, вернее, примарсианился тип, вооруженный бесшумными пистолетами и ядовитыми булавками. Он сразу же начинает действовать, как заправский бандит... А что, если на этой планете появятся десятки таких бандитов? Начнут устанавливать там свои, капиталистические, порядки, начнут внедрять американский образ жизни, строить военные базы, ковать атомное и водородное оружие, душить налогами, линчевать марсиан. А то еще, подражая далеким своим предкам, построят пиратские корабли и будут возить марсианскими каналами невольников и продавать их, как продавали негров. Подумайте, какая это была бы величайшая трагедия для целой планеты. Колониализм в масштабе Солнечной системы!

Фантазии Телюкова не было предела. С Марса он неожиданно переключился на Венеру, склоняясь к гипотезе, что Венера - это сплошной океан. И по его представлению, люди там живут на огромных плотах, едят рыбу и раков и гонят из водорослей самогон. Что касается женщин, то они плавают, как русалки, и украшают себя бриллиантами, которые тамошние мужчины добывают со дна морского.

И пусть это была шутливая болтовня, но Поддубный понял: летчик всерьез увлекся романтикой космических полетов. Подведи его сейчас, сию минуту, к ракете, готовой взмыть в небо, - он без раздумья сядет и полетит.

Ну что ж, он, Поддубный, не станет возражать. Пусть Телюков будет космонавтом. Полеты - его стихия. Кто-кто, а такой, как Телюков, не растеряется в полете и, не раздумывая, ступит ногой на какую угодно планету.

Глава восьмая

В конце марта на материк обрушился циклон и разразился снежным шквалом. Пурга не прекращалась несколько дней. Позаметало дороги и рулежные дорожки, в снежные сугробы превратились капониры, в которых стояли самолеты. Бетонная взлетно-посадочная полоса, по которой дни и ночи ползали бульдозеры и скреперы, бурлила поземкой и походила на взбаламученную речку. Ночью, когда загорались стартовые огни, эта снежная река дымилась, сверкала и переливалась всеми цветами радуги.

Без устали носился Сидор Павлович Рожнов по аэродрому, всеми имеющимися в его распоряжении средствами стараясь поддерживать боевую готовность полка. То на СКП замаячит его козлиная бородка, то вынырнет за углом какого-нибудь строения.

Расчисткой аэродрома занимались не только солдаты тыла и авиационные специалисты, но и все летчики, свободные от дежурства. И все же Сидору Павловичу казалось, что работают они из рук вон плохо. Он без конца пререкался с летчиками, называя их безнадежными лодырями и барчуками. Особенно доставалось тем из них, которых старик заставал за шахматами или играющими в домино. Тут он не скупился на самые соленые словечки. Ухитрившись, он выкрал шахматные фигуры, и летчики, узнав об этом, грозились оборвать старику полы кожуха и в свою очередь запрятали его рукавицы.

- Сколько лет служу в авиации, а таких белоручек сроду не видывал, - сокрушался Сидор Павлович, ища сочувствия и поддержки у командира полка. Он просил наказать капитана Телюкова, глубоко уверенный, что именно он похитил рукавицы.

Поддубный не мог не заметить, что Рожнов напрасно упрекает летчиков в безделье, и относился к воркотне своего тылового коллеги без должного внимания. Только и сделал, что приказал летчикам возвратить рукавицы. Они немедленно оказались в кабине его "газика".

В эти дни и ночи капитан Телюков дневал и ночевал на аэродроме. Ему, как будущему космонавту, пурга была нипочем. Он соответственно и к полетам подготовился: носил при себе, как некогда в Каракумах во время полетов на Ту-2, баклажку со спиртом, сумку с ракетницей и ракетами; в этой же сумке лежали сухари и сало. При нем был также компас, карта-двухкилометровка и все то, что может пригодиться перехватчику при вынужденном катапультировании. Он придерживался правила: "Идешь на лисицу - готовься к встрече с тигром".

И однажды ночью - это случилось на третьи сутки бушевавшей метели - его подняли по сигналу с КП дивизии.

Самолет выпускал в воздух техник-лейтенант Максим Гречка. Сняв с сопла фанерный куржок-заглушку, он не устоял против ветра, повалился на землю.

- Вот это дует, дьявол его забери! Ну, куда вас несет нечистая сила? - ворчал он, снаряжая летчика в полет.

У Телюкова не было времени на лишние разговоры.

- Заглушки и чехлы сняли?

- А как же.

- Проверьте подогрев трубки...

- Проверю, проверю, - ворчал техник, помогая летчику привязываться ремнями. - Ну, а если придется спускаться на парашюте в такой пурге? Занесет кто знает куда, а не то об землю ударит.

- Не каркайте! - рассердился Телюков.

- Я и не каркаю, - не унимался Гречка. - Только на душе у меня неспокойно.

- К запуску!

- Есть, к запуску!

Запуская двигатель, Телюков услышал характерное урчание. Это возник так называемый помпаж. Двигатель не набрал нужного числа оборотов. Но летчик знал, как бороться с этим злом. Быстрым движением перевел он рычаг управления стоп-крана в положение пускового упора - сделал отсечку. Урчание прекратилось. Тогда летчик плавно перевел рычаг в положение полного открытия. Двигатель заработал нормально.

- Отключить аэродромное питание! - подал сигнал капитан и проверил генератор. Работает - красная лампочка тут же погасла. Включил авиагоризонт, подождал две-три минуты и, как только линия горизонта сферической шкалы установилась в горизонтальное положение, передал на СКП:

- 777 к вылету готов!

Через минуту самолет, освободившись от цепких объятий тормозов, тронулся с места.

Работяга и труженик, Максим Гречка отличался одним существенным недостатком: он был немного суеверен. Внезапно возникший помпаж (да еще в такую ночь!) показался ему недобрым предзнаменованием, и он, бедняга, не без тревоги в душе наблюдал за самолетом, едва мерцавшим вдали аэронавигационными огнями.

Самолет нырнул в облачность, уже и грохота не доносилось, а Гречка все стоял у заглушки и на чем свет стоит проклинал тех, кто придумал "эту дурацкую "холодную войну".

А Телюков тем временем преспокойно набирал высоту, не спуская глаз с многочисленных приборов и лампочек сигнализации. Он сидел в кабине, словно читая раскрытую книгу: "Шасси убраны", "Обороты двигателя - нормальны", "Скороподъемность - заданная". Достигнув определенной высоты, включил радиолокационный прицел. Отрегулировал на экране яркость. Потом потянулся к рукоятке "Фокус". "Достаточно - изображение линий электронного авиагоризонта четкое".

Он готовился к бою спокойно, методично, последовательно. Это была работа летчика - необычная, своеобразная. Она поглощает человека всего без остатка. Ноги у него заняты педалями, руки - ручками управления, рычагами и тумблерами, уши прислушиваются к эфиру, глаза следят за приборами и лампочками сигнализации.

Летчик как бы срастается с машиной, превращаясь в ее мозг и нерв.

Тяжела его работа, ни с чем не сравнишь!

Самолет пробил облачность - над кабиной горохом рассыпались мерцающие звезды. И в то мгновение, как Телюков увидел звезды, самолет неожиданно вздрогнул, подпрыгнул, будто попал в безвоздушное пространство.

"Что это значит?" - недоумевал летчик. Он бросил беглый взгляд на вариометр - скороподъемность как будто увеличилась, хотя обороты двигателя оставались прежними. И тут его осенило: баки... Баки с горючим сорвались... Отсутствие подвесных баков подтвердили и лампочки сигнализации... Сорвался, собственно говоря, один бак, другой слетел автоматически...

Облегченный самолет стрелой понесся к созвездиям. Неудержимо подвигалась вперед стрелка барометрического высотомера. Наконец прибор показал десять тысяч метров. Это уже была заданная штурманом наведения высота.

Об аварии с подвесными баками Телюкову надлежало доложить на КП. И он уже нажал было на кнопку радиопередатчика, но неожиданно передумал и решил промолчать. "Еще завернут назад и подымут кого-нибудь другого, - подумал он. - Хватит и того горючего, которое находится в основных баках".

До сих пор он шел взлетным курсом, выполняя команды штурмана-оператора "Валуна", то есть КП дивизии. Потом "Вулкан" передал перехватчик "Робинзону". Сквозь шум и трескотню в наушниках Телюков услышал голос майора Гришина:

- Я - "Робинзон". Слушай мою команду, 777!

- Вас понял, - ответил Телюков. Он уже перезарядил пушки и был готов к атаке.

- Я - "Робинзон". Цель одиночная, реальная.

- Ясно.

- Разворот вправо, девяносто.

- Понял.

Минуты через три:

- Разворот влево, девяносто.

- Понял.

И не только команду, но и схему наведения понял Телюков. Было ясно: нарушитель границы держит курс на материк. Еще один разворот влево, и перехватчик очутится в задней полусфере самолета-нарушителя, то есть на догоне.

Однако схема наведения, что так четко отложилась в представлении летчика, вскоре спуталась. "Робинзон" начал "крутить" летчика то в одну, то в другую сторону, требовал увеличить высоту, затем уменьшить. Два раза он надрывал горло: "Цель впереди!" - но на экране ничего не появлялось, хотя Телюков шарил носом самолета во все стороны.

Цель маневрировала по курсу и высоте. Это означало: вражеский экипаж, располагая мощным бортовым локатором, засек перехватчика и сейчас стремится во что бы то ни стало оторваться от него, уйти в пределы нейтральных вод.

На какое-то мгновение Гришин утратил веру в успех наведения. Он не знал, что делать, как поступить. Если он отведет перехватчик в сторону километров на 40-50, нарушитель, который уже развернулся, определенно успеет уйти. Не было также смысла держать перехватчик в радиусе действия бортового локатора, ибо фактор внезапности потерян.

Что же остается делать? Кто ответит на этот вопрос?

Но вот Гришин заметил на экране, как метка от нарушителя границы начала перемещаться "змейкой" с разворотами, равными приблизительно десяти градусам. Прикинув мысленно, в какой именно точке очутится бомбардировщик через пять минут, он направил в избранную точку перехватчик.

И не ошибся! Точно через пять минут обе отметки - от бомбардировщика и перехватчика - очутились в десяти километрах друг от друга по прямой.

- Я - "Робинзон"! Цель впереди!

И вдруг в ответ:

- Вижу! - Это означало, что Телюков взял бомбардировщик на экран своего локатора.

- Бей! Бей! Бей! - исступленно шептал Гришин, вглядываясь в экран до боли в глазах.

Прокатилась по экрану искристая развертка. Метки слились воедино. Оба самолета как бы застыли в смертельной схватке. Теперь все зависело от того, кто первым откроет огонь и кто лучше прицелится. Возможно также, что один из самолетов в это мгновение уже объят пламенем и идет вниз.

"Так что же там?" - Гришин страшно нервничал, ломал пальцы, хрустел суставами. Ему захотелось крикнуть во всю мощь своих легких: "Бей, Телюков!" Но после того как штурман свел самолеты, он не имеет права вмешиваться в бой.

Прошла очередная развертка, и Гришин недоуменно развел руками. Метка до сих пор не раздвоилась. Либо радиолокационная станция перехватчика все еще пребывала в режиме прицеливания, либо Телюков пошел на таран и теперь истребитель-перехватчик и бомбардировщик стремительно падают в море.

- Высоту! - Гришин повернулся к оператору индикатора высоты.

- Есть, высоту!

В это мгновение послышался голос Телюкова:

- "Робинзон", я - 777, атаку выполнил, что там наблюдается?

Гришин уставился в зеркало индикатора. Метка раздвоилась. Одна светлая точечка отскочила в сторону, а другая стояла на месте.

- Бомбардировщик падает! - сообщил оператор индикатора высоты.

- Наблюдайте!

- Есть, наблюдать!

Метка, стоявшая на месте, исчезла. И снова встало это злополучное "либо". Либо бомбардировщик упал в море, либо ушел на малой высоте и скрылся за горизонтом, то есть за кривизной земного шара.

Так ничего определенного и не смог штурман сообщить летчику.

А Телюков, выходя из атаки, заметил в небе огненный шар, который перемещался неподалеку от него. Ему показалось, что это недобитый им самолет, и, войдя в азарт, он погнался за ним, включив форсаж

Он гнался минут пять. Шар катился с бешеной скоростью, оставляя позади себя сверкающие созвездия. И тут только летчик сообразил, что в небе перед ним - искусственный спутник Земли. Однажды, в такую же точно звездную ночь, за ним уже гонялся майор Дроздов.

Стало обидно за столь досадную оплошность.

Гришин же, ничего не понимая, яростно бранился:

- 777, куда вас черт несет?! Поворачивайте назад! Ваш курс...

Если бы тотчас после атаки Телюков настроился на приводную радиостанцию аэродрома, то горючего хватило бы для возвращения домой. К сожалению, он погнался за спутником, включив форсаж, и теперь сознавал, что до своего аэродрома не дотянет. А тут еще в кабине зажглась вдруг лампочка сигнализации. Горючего оставалось лишь для немедленной посадки, а до аэродрома было добрых сто километров, если не больше.

- "Робинзон", я - 777, нет горючего, горит лампочка сигнализации. Давайте самый краткий путь к материку. Прием.

За полетом перехватчика все время следил КП дивизии, в данном случае полковник Шумилов. Не зная об аварии с подвесными баками, комдив решил: перехватчик подбит в бою, горючее вытекло. Придя к такому выводу, комдив сам начал командовать летчиком, повел его в направлении зоны вынужденного катапультирования.

В таких случаях важно не только дать летчику ценный совет, но и поддержать его морально.

- Не волнуйтесь, 777, - передавал в эфир полковник. - У вас есть запас высоты и скорости. Не теряйте их. Когда остановится двигатель, идите со снижением. Главное - следите за скоростью. Я сообщу, когда настанет момент катапультироваться.

Телюков невольно усмехнулся, когда услышал в наушниках приказ полковника сбросить пустые подвесные баки, чтобы уменьшить лобовое сопротивление самолета. А вообще ему было не до шуток. Жизнь, можно сказать, висела на волоске. Более всего Телюков боялся оказаться в море: очень было бы неприятно, с досадой думал он, если бы крабы или какие-нибудь морские гады ощупывали его тело своими страшными клешнями...

Высосав последнюю каплю горючего, двигатель остановился. Сразу поползла назад стрелка тахометра. Вскоре заметно начал сдавать и указатель скорости. Телюков перевел самолет в режим снижения.

- 777, вы прошли над "Робинзоном", - сообщил Гришин.

- Вас понял, двигатель остановился.

Несколько минут спустя послышался голос полковника Шумилова:

- 777, вы над материком. Приготовиться к катапультированию.

Высота быстро падала. Самолет врезался в гущу облаков.

Телюков перевел самолет в горизонтальный полет, подождал немного, пока уменьшится скорость, затем сбросил фонарь и плотно прижался к стенке сиденья, застопорил привязные ремни.

- "Валун", я - 777, катапультируюсь. Засекайте место. Жду. До встречи.

- До встречи, - донеслось с земли.

Летчик бросил последний взгляд на доску приборов, как бы прощаясь с самолетом. Снял ноги с педалей. И поставил их на подножки сиденья.

- Пошел, Филипп Кондратьевич! - сказал он, и катапульта выбросила его в зияющую пустоту ночного неба.

Ни жив ни мертв подымался техник-лейтенант Гречка по ступенькам СКП. Сейчас командир полка и инженер спросят, куда девалось горючее. А разве он знает? Все баки были наполнены.

Но о горючем не спросил ни командир, ни инженер. Они, также как командир дивизии, пришли к выводу, что Телюкова обстреляли, горючее вытекло. Иной причины быть не могло. Ведь если бы подвесные баки сорвало, то метку от них легко мог бы засечь на экране локатора оператор, и во всяком случае сам летчик сообщил бы об отрыве баков.

- Вот что, товарищ Гречка, - Поддубный подвел его к карте. - Телюков выбросился где-то в этом районе. Берите с собой радиста, десять автоматчиков и отправляйтесь на розыски.

- Есть, отправиться на розыски.

- Погодите. Возьмите спальные мешки, лыжи и продукты на десять дней. Подробный инструктаж получите у Рожнова. Помните: мы возлагаем на вас все надежды. Розыски с воздуха сможем начать не раньше чем через двое-трое суток, когда утихнет пурга. Действуйте.

- Есть, действовать!

Едва лишь забрезжил рассвет, как экспедиция, возглавляемая Гречкой, тронулась в путь.

Участники экспедиции взяли с собой Рыцаря.

Оторвавшись от сиденья, Телюков перевернулся через спину и пошел головой вниз. Парашют раскрылся автоматически.

Подхваченный ветром, он потянул летчика вверх, раскачал и понес над невидимой землей.

По старой привычке, а больше для того, чтобы развеять "всякие глупые мысли", как называл он мрачные предчувствия, Телюков запел свою любимую песню:

Смотри, пилот, какое небо хмурое,

Огнем сверкает черной тучи край...

Он храбрился. Но есть предел человеческой храбрости. Ему казалось, что он попал самому черту в зубы. Парашют то тянуло вверх, то швыряло вниз и в стороны с неимоверной силой. Стропы то натягивались, то ослабевали, как будто их кто-то перерезал. Вот-вот, казалось, ветер свернет купол, погасит его, и тогда он, Телюков, ударившись о мерзлую землю, превратится в мешок мяса и костей.

Тщетно пытался летчик хоть что-нибудь разглядеть в ночной мути, заметить хоть подобие огонька. Проваливаясь в бездну, он летел, охваченный тревогой. Ему стало вдруг жарко, и он готов был сорвать с себя одежду.

Неожиданно по ногам хлестнули ветки - летчик почувствовал это отчетливо. "Тайга", - мелькнула радостная догадка; он все еще боялся упасть в море. Деревья вдруг будто провалились куда-то, летчика закрутило, завертело с бешеной силой. Он заболтал ногами, нащупывая кроны деревьев, и вдруг уже не на ногах, а на спине и на руках ощутил колючие ветки. Они хлестали его. Вокруг все трещало, ломалось, гнулось. Что-то острое, вероятно сук, больно ударило в спину, и тут Телюков почувствовал, что висит на стропах.

Отдышавшись чуточку, попытался подтянуться на стропах и сполз вниз.

Земля.

Да, это была земля!

Легко и радостно стало на душе. Будто вновь на свет народился. И уже в который раз за свою нелегкую службу в авиации он с чувством глубокой благодарности вспомнил об изобретателе катапульты. Какой это был, должно быть, умный, талантливый и благородный человек!

Над головой шумели хвойные деревья - то тяжело и сочно, то сухо и звонко, даже нежно, будто откуда-то издалека долетали звуки флейты и арфы. Как сквозь сито, просеивался снег, шарудела мерзлая листва.

Лежа на животе меж кустов, летчик прислушивался к ночной симфонии тайги, и все то, что произошло сейчас с ним, казалось ему страшным сном. Он пошарил рукой по груди, где должен был висеть фонарик, - его не оказалось, очевидно, ветками сорвало. Отвернув рукав, посмотрел на место, где должны находиться часы, - есть! Циферблат привычно светился. Прищурил один глаз - видит. Прищурил другой - тоже видит. Поднялся - ноги целы, только неуемная дрожь в коленях.

"Итак, Филипп Кондратьевич, ты оказался при полном комплектовании", - пошутил Телюков, окончательно убедившись в благополучном приземлении.

Потом ощупал кобуру и сумку - все было на своем месте. Только фонарика не оказалось. Видно, не место ему на груди, лучше было бы спрятать в карман...

До рассвета оставалось еще битых четыре часа. Первая радость, вызванная ощущением того, что он остался жив, сменилась тяжелым раздумьем обо всем происшедшем. Он не был уверен в том, что сбил нарушителя границы; пожара, во всяком случае, не видел. А свой самолет погубил. Потом это ночное катапультирование. Можно было не рисковать жизнью, если бы он сообщил об аварии с подвесными баками. Штурман определенно завернул бы его вовремя. И уже совсем совестно было вспоминать о погоне за искусственным спутником Земли.

Тяжелые мысли навеяли усталость.

Неудержимо хотелось спать - вот так лег бы и забыл обо всем... Освободившись от парашюта, он нащупал вытянутой рукой ствол дерева и

прислонился к нему, чтобы подремать стоя. Простоял неподвижно час, а то и больше. Вдруг не то померещилось ему, не то и вправду кто-то прошел мимо. Он отчетливо услышал, как чья-то нога провалилась в снег и глухо треснула ветка. Он едва не крикнул "кто там?", но воздержался, стремясь оставаться незамеченным. Стало как-то жутко. Достал из кобуры и зажал в руке пистолет.

Нет, не видно, это ему показалось. И стало стыдно за свой мимолетный испуг. Ведь он, Телюков, собирается на Марс и вдруг теряет самообладание у себя, на обжитой людьми Земле...

Сунув пистолет за пазуху, он достал из сумки флягу, глотнул спирту и закусил сухарем, предварительно размочив его в снегу.

"А может быть, это прошел медведь?" - не оставляла его мысль о явственно услышанном шорохе. Но разве медведи бродят в такую ночь? Простой вопрос, а вот он, будущий летчик-космонавт, не знает. Прежде он никогда не интересовался жизнью зверей. Давно, когда еще учился в десятом классе, ему дали почитать один из томов Брема. "О зверях? Да ну их! Лучше дайте мне что-нибудь об авиации", - сказал он тогда библиотекарю. А выходит, любые знания могут пригодиться человеку независимо от профессии.

Медленно, невыносимо медленно текло время. Казалось, ночи не будет конца. От длительного стояния отекали ноги, появилась ломота в коленях. Не в состоянии был Телюков больше держаться на ногах; он присел прямо на снег и снова вздремнул. А когда очнулся, наступило уже долгожданное утро.

Вокруг посветлело. Мутными полосами вставала над тайгой заря. Ветер раскачивал кроны деревьев, осыпая все вокруг снегом.

Телюков оказался под пихтой. За ее верхушку он, падая, вероятно, и зацепился. Парашют накрыл старую развесистую березу, и клочья купола трепетали на ветру. Грустно было смотреть на то, что осталось от верного друга, постоянного спутника летчика в полете.

Телюков попробовал снять парашют, но это оказалось невозможным. Тогда он срезал стропы, опоясался ими и пошел в северо-западном направлении, туда, где, как ему казалось, лежала зона вынужденного катапультирования. Пройдя несколько метров, он возвратился к месту приземления и перочинным ножом вырезал на коре березы: "Ф.К.Телюков. Иду курсом 300".

Шел осторожно, внимательно оглядываясь вокруг и держа пистолет за пазухой, откуда его легче и быстрее выхватить, нежели из кобуры. Ведь места были глухие, дикие, вполне вероятна встреча с хищниками. Ноги увязали в снегу по колени, а порой и того глубже. Кое-где на прогалинах торчали острия каменных глыб, похожие на могильные надгробия. Это навело летчика на мысль, что он попал в горный кряж. Вскоре в этом пришлось Телюкову окончательно убедиться. Тайга круто обрывалась, спадала в долину, черной бездной зияющую впереди, а справа по отлогой равнине разливалась чернота хвойных лесов.

Долина была засыпана глубоким снегом, и Телюков начал обходить ее, держась подножия горы. Где шел, а где карабкался на четвереньках, преодолевая крутые подъемы и отвесные спуски. Унты отсырели, рубаха прилипала к спине. Но зато идти было веселее, чем сидеть на месте. По крайней мере, была какая-то надежда.

В двенадцать часов, немного подкрепившись - съел несколько сухарей и кусом сала, - отправился дальше. Вскоре летчик вышел к неизвестной речушке, за обрывистыми берегами которой выглядывали светло-зеленые залысины льда. О лучшей дороге в тайге и мечтать нечего! Однако речушка оказалась предательской. В одном месте Телюков провалился и набрал в унты воды. Пришлось развести костер и сушить их.

Пока он просушивал обувь и носки, прошло добрых два часа. Метель не утихала. Как-то неожиданно стало темнеть - рано в горах наступает вечер. Безусловно, до ночи из тайги ему не выбраться, а значит надо заблаговременно позаботиться о ночлеге. Ложиться прямо на снег под открытым небом - опасно. Остается одно - привязать себя к дереву.

Продвигаясь вдоль речки, Телюков искал наиболее пригодное для устройства ночлега дерева. Его внимание привлекли ели; их кроны густы, а ветви торчат, как распростертые руки. Свяжешь их - вот и получится нечто вроде висячего ложа.

После недолгих поисков он облюбовал одну ель - высокую, пышную, густую. Но, подойдя к ней поближе, он вдруг заметил на снегу отпечатки ног какого-то зверя. И если следы еще не замело снегом, значит, зверь только-только прошел. Возможно, он уже выжидает, готовясь напасть на человека.

Телюков не замедлил свернуть к речке. Пусть уж лучше промокнут ноги, нежели тут, под деревьями, нежданно оказаться в лапах хищника.

И снова ему стало стыдно за свою трусость. Утешив себя мыслью, что в нем просто-напросто проявился инстинкт самосохранения, свойственный каждому, даже отчаянно храброму человеку, он подумал, что еще рано укладываться спать. Вынув из сумки заряженную ракетницу и сунув ее за голенище, он пошел, держась подальше от густых кустарников.

За выступом горы русло реки сворачивало влево, описывая полудугу. Берег на этом участке пути был завален буреломом, и Телюков с трудом перебрался на противоположную сторону. Через некоторое время перед ним открылась глубокая долина. Очевидно, летом река разливалась здесь отдельными широкими рукавами: под снегом отчетливо проступали отмели, и всюду валялись камни, принесенные водою с гор.

Можно было предположить, что здесь горы и тайга уже кончаются и впереди лежит снежная равнина. Именно такой равниной значилась на карте зона вынужденного катапультирования. Но нет! Снова проступили смутные очертания горы, покрытые тайгой. Грозным чудищем надвигалась она на долину, сжимала ее, суживала, направляя реку в тесное ущелье.

Опасаясь провалиться глубоко в снег, Телюков, добравшись до подножия горы, стал карабкаться между каменных глыб, хватаясь руками за колючие кустарники. Тут он окончательно выбился из сил и сказал себе: "Хватит".

Прежде чем связать веревку и взобраться на какое-нибудь дерево, надо было снова подкрепиться. Он сел на каменную глыбу, глотнул спирту и закусил сухарем с салом. Спирт придал ему бодрости, и летчик готов был снова отправиться в путь в поисках более удобного места для ночлега, как вдруг он уловил запах дыма. Да, сомнений не было: что-то горело. Пахло тлеющей хвоей. Еще раз потянул носом воздух - значит поблизости либо село, либо охотничья хижина.

- Ну и везет же тебе, Филипп Кондратьевич! - обрадовался Телюков. - Этак, пожалуй, и на Марсе встретишь человека!

Запах дыма вывел его на берег реки. На противоположной ее стороне, между деревьев, теплился огонек: светилось окошко величиной с индикатор радиолокационного прицела. В густых, почти непроницаемых сумерках едва улавливались очертания избушки, сложенной из бревен.

За время пребывания на аэродроме Холодный Перевал летчик наслушался множества рассказов и поверий о здешних охотниках, о неписаных законах тайги. Каждый, кто попадет в хижину, - гласил этот закон, - найдет в ней оставленные предыдущими постояльцами спички, соль, а то и запасы продовольствия. Все - для человека! И ни разу никто из летчиков не слышал, чтобы один охотник убил или ограбил другого. Такое в тайге вообще не случается.

Вот и сейчас, увидев охотничью хижину, Телюков смело, без всяких опасений направился к ней, рассчитывая встретить там гостеприимство и уют, о котором только можно мечтать в столь глухих и отдаленных местах. Подойдя к хижине, он заметил, что снег возле двери утоптан. Тут же валялись заготовленные сухие еловые дрова. Прислоненные к стене стояли две пары широких самодельных лыж.

Телюков уже занес было руку, чтобы постучать в дверь, как вдруг вспомнил о таинственном радиопередатчике в горах. Ведь мог же радист укрываться в этой хижине! И сразу встал вопрос: кто он, этот человек? На самом ли деле охотник?

Эта внезапно пришедшая в голову мысль вынудила летчика действовать очень осторожно. Отойдя от двери, он приблизился к окошку, смахнул с него рукавом снег и заглянул в хижину. Двое мужчин, орудуя ножами, свежевали козу, подвешенную к потолку за задние ноги. Один из них, с черной повязкой на глазу, ловко орудовал ножом. Другой - старик с широкой курчавой бородой, косая сажень в плечах - помогал ему. Посади таких на старинную шхуну - и можешь снимать кинофильм о пиратах. Посреди хижины горел огонек и на таганке висело закопченное ведро. У стены стояли ружья, а на полу валялись свертки и какие-то железные прутья, должно быть капканы.

Телюков знал, что охота на коз уже была запрещена. "Браконьеры", - подумал он. Но в своем положении рад был и браконьерам.

- Эй, люди добрые, отворите! - постучал он в дверь.

В хижине тотчас же погас свет. За дверью что-то звякнуло. Долетел приглушенный говор.

"Вот так нагнал на браконьеров страху", - усмехнулся Телюков. Подождав, он снова стукнул ногой в дверь:

- Отворите, храбрецы, я не инспектор, не бойтесь.

Молчание.

- Да что ж это такое? Не для вас, что ли, писаны законы тайги? - возмутился Телюков.

- А ты кто такой будешь, человек? - послышалось наконец из хижины.

- Свой!

- Свои и коней уводят. Говори толком, откуда?

- С неба. Летчик я.

Загремели запоры. Дверь отворилась. Из хижины потянуло теплым духом.

- Входи.

Переступив порог, Телюков заметил в руке одноглазого нож.

- Брось-ка ты эту игрушку, добрый человек, а то как бы мне не испугаться да не выбить тебе невзначай второй глаз...

Браконьер, увидя в руках незнакомого пистолет, отступил и отбросил нож куда-то в угол.

- И каганец заодно присветите, поглядим друг на друга, познакомимся!

Одноглазый покорно поднес к огню консервную банку с жидким смальцем, маленький фитилек слабо осветил дымную хижину.

- Ну, теперь здравствуйте, добрые люди! - сказал Телюков и сунул пистолет за пазуху. Летчик уже успел окинуть зорким взглядом руки незнакомцев. Грубые, грязные, шершавые. Вряд ли такие руки имели касательство к радиотелеграфному ключу... Несомненно, перед ним стояли обычные браконьеры, к тому же трусливые, как зайцы. Только теперь он заметил, что козу и ведро они куда-то запрятали.

- Постреливаем, значит, козочек?

- А тебе что за печаль? - буркнул браконьер, сверкнув единственным глазом.

- Да ничего, конечно, ты не сердись, человек добрый. Я ведь не инспектор. Летчик я, разве не видишь? Выбросился на парашюте, вот и блуждаю... С помощью аллаха набрел на вашу хижину. Грешными делами занимаетесь, а оконце не занавесили. Поглядел - светится. Ну и залетел на огонек.

- Тогда будь гостем, - уже доброжелательно произнес одноглазый.

- Спасибо. - И Телюков протянул руку.

Поздоровавшись с одноглазым, он повернулся к старику, который, насупившись, сидел в углу, по-казахски скрестив перед собой ноги.

- Здравствуйте!

Старик не пошевельнулся.

- Глуховат он, - пояснил одноглазый и громко крикнул: - Вставай, Самсоныч, приготовь гостю поесть.

Старик, привыкший, очевидно, к беспрекословному повиновению, разгреб под собой сухую листву, поднял деревянную крышку и, склонившись над ямой, достал оттуда сперва ведро, а затем и козу.

- Наивные вы люди, как я погляжу, - заметил Телюков. - Ну и тайник у вас! Есть такая птица - страус: голову зарыл в песок, а спина сверху. И вы так же! Да если бы в самом деле наскочили на вас инспектора, то они все углы обшарили б...

- Про погреб никому невдомек. Мы его недавно вырыли.

- Невдо-о-мек! - насмешливо протянул Телюков. - А скажите, разве так уж часто наведываются сюда инспектора?

- Бывает, что и часто.

- А сколько отсюда до ближайшего села?

- До Коряковки-то?

- Пусть до Коряковки.

- Верстов пятьдесят, коли напрямик.

- Ого!

Телюков вынул из-за пазухи карту-двухкилометровку и подошел поближе к свету. Одноглазый подбросил в костер дров, а бородач подвесил на таганок ведро. Потом браконьеры взялись за козу. Дрова дымили, в хижине стояли чад и смрад, нечем было дышать. Телюков немного приотворил дверь.

- Не могу! - он закашлялся, вытирая рукавом глаза. - Слезу вышибает...

Браконьеры молча возились возле козы. Им, как видно, едкий дым не мешал, привыкли. Все больше и больше напоминали они Телюкову пиратов из приключенческих повестей девятнадцатого века.

Ободрав наконец козу, одноглазый вынес ее из хижины и, вернувшись, попробовал ножом мясо, варившееся в ведре.

- Готово, давай, - кивнул он старику. - Присаживайся, летчик. - И, помолчав, спросил: - Так говоришь, с самолета выпрыгнул?

- Выпрыгнул.

- Мотор отказал?

- Да, - уклончиво ответил Телюков.

Бородач тут же, у огня, слил из ведра жижу и тем же ножом, которым только что потрошил козу, начал вынимать и разрезать куски мяса. Суровый внешне, он, видимо, был добродушным, старался угодить обоим - и одноглазому, и гостю. Покопавшись где-то в углу, он достал мешочек с солью и полбуханки черного хлеба. В его небольших глубоко сидящих под клокастыми бровями глазах таилась какая-то безысходная тоска.

При каждом окрике одноглазого старик поглядывал на него с преданностью верного пса, который, однако, держится настороже, боясь, чтобы ненароком не получить от хозяина пинка.

Странным было и то, что бородач за все это время не проронил и слова. Молчал, как молчит слуга в присутствии своего барина.

Они не были равными - это сразу же бросалось в глаза. Всем, очевидно, заправлял одноглазый - человек вида наглого и жуликоватого. Телюков с первых же минут знакомства проникся к нему чувством неприязни. Видимо, не зря этот браконьер лишился одного глаза.

Однако эти люди пригласили его разделить с ним трапезу и тепло таежной хижины, и он не хотел остаться неблагодарным - достал свою флягу со спиртом, протянул ее одноглазому:

- Тут у меня кое-что к закуске.

- Водка? - одноглазый весь встрепенулся.

- Спирт. Прихватил на всякий случай. Чтобы не замерзнуть.

Одноглазый, не спуская взгляда с фляги, порылся в мешке, достал алюминиевую кружку.

- Налей, голубчик. Как тебя звать-то?

- Николаем, - назвал Телюков первое пришедшее ему в голову имя.

- Налей, Николаша!

Телюков налил немного, но, заметив, что одноглазый недовольно поморщился, добавил еще.

- За твое здоровье, Николаша! - Он выпил и даже не поморщился, аппетитно крякнул и понюхал корочку хлеба.

Телюков поднес кружку старику. Тот, прежде чем взять ее, вытер жирные пальцы о лоснящуюся фуфайку и вопросительно поглядел на одноглазого, как бы испрашивая разрешения.

- Пейте, пейте, дедушка! - предлагал старику Телюков.

Старик огладил бороду, выпил, причмокнул и тоже крякнул от удовольствия.

Сам Телюков пить не стал. Но как только он собрался спрятать флягу, одноглазый поймал его за руку и умоляюще протянул:

- Не руш... Дай еще глотнуть. Не скупись! Ух, вкусен! Хочешь, я тебе за него целую козу отвалю?

- Простите... как вас величать?

- Антоном зови меня.

Услышав это имя, Телюков невольно вздрогнул и едва не выронил флягу. Только теперь он обратил внимание на то, что лицо у одноглазого было как бы поклевано - все в оранжево-синих пятнах. Это, несомненно, следы дроби. Неужели?.. У него прямо дыхание остановилось...

- Так вы... Ага, Антоном вас звать? - Телюков не сразу овладел собою. - Я, видите ли... спирт этот мне еще нужен... Но если вы... Ну, ладно, берите. Да берите всю флягу. Там уже немного и осталось.

Не то от жадности, не то боясь, что летчик вдруг передумает, одноглазый тут же опорожнил ее одним духом. Он хотел что-то сказать, но только хлопал глазом не в силах передохнуть.

- Закусите.

Антон отрицательно замахал рукой:

- Нет, нет! Закусишь - выпивки как не бывало... То ли пил, то ли не пил - не разберешь.

- Трезвый у вас рассудок, - пошутил Телюков и, чтобы окончательно убедиться, что передним тот самый Антон, в которого Нина пальнула из ружья, спросил: - Что это у вас с лицом? Медведь лапу приложил, что ли?

- Нет.

- Рысь?

- Баба.

- Баба? Это как же?

- Девка.

- Да ну? - наигранно удивился Телюков.

- Из ружья, каналья... А девка!.. Эх, девка! Слушай, летчик, ты еще таких не видывал. Его дочь, - он указал на старика.

- Ну, ну, интересно!

- Ох, девка! - продолжал Антон, ударив себя в грудь. - Вот она у меня где, окаянная! В руках держал, да недодержал. Убегла. Но я найду ее! Из-под земли достану! Либо моей будет, либо укорот ей дам! Вздерну на суку. И его, - он опять махнул рукой в сторону старика, - его тоже вздерну, как собаку. О, ты, брат, меня не знаешь! Повешу!

У пьяного постепенно развязывался язык.

С трудом сдерживаясь, Телюков внимательно слушал.

- Ей-богу, повешу! Эй, Самсоныч, слышишь? - И он гадко выругался. - Говори! Приведешь ее сюда? А не приведешь - болтаться тебе на суку... Слышишь?

Старик сидел, скрестив ноги, и, казалось, совершенно не реагировал на угрозы. Он, видимо, привык к ним, а может, все уже было ему безразлично.

Одноглазый поднялся пошатываясь на нетвердых ногах.

- Где Нина? - гаркнул он. - Куда ты ее упрятал?

Он был страшен, этот одноглазый, хмельной человек, и Телюков пожалел, что напоил его. Вскочив с места, он твердо и решительно сказал:

- Прошу не оскорблять старого человека.

- Все равно повешу...

- Успокойтесь, слышите?!

- Ты!.. - единственный глаз Антона постепенно наливался кровью. - Эх, ты... девка... Люблю... Ей-богу, люблю больше жизни... Королева!

Он метался по хижине в бессильной ярости, потом неожиданно упал, зарылся в листву, как дикий кабан, и вскоре захрапел.

А Нинин отчим сидел у огня все так же неподвижно, лениво пожевывая беззубыми челюстями полусырое мясо. Подбросит в огонь дров, сметет рукавом листья у костра и снова жует.

Телюков, подкрепившись козлятиной, начал присматриваться, где бы поудобнее устроиться. Он наскреб листьев и сухих прутьев, вымостил себе ложе в противоположном углу и, ослабив ремень, лег, повернувшись лицом к одноглазому.

- Ложитесь и вы, папаша! - окликнул он старика.

Тот поднял голову и отрицательно покачал головой.

Ясно: спать старику не разрешалось.

Интересно, узнает ли когда-нибудь этот бородач, что он ночевал в таежной хижине со своим зятем? Пожалуй, не узнает. Конечно, если бы старик не был глуховат и если бы не его рабская покорность одноглазому, Телюков рискнул бы - поведал ему о Нине. Но в данном случае лучше было молчать. Начнешь рассказывать, одноглазый услышит, и тогда могут возникнуть крупные неприятности. Пускай лучше все остается в тайне.

В течение дня экспедиция техник-лейтенанта Гречки, разбившись на три группы, обошла всю зону вынужденного катапультирования, выпустила в воздух не менее тридцати ракет и, не добившись никаких результатов, направилась в ближайшее село Коряковку на ночлег.

Солдаты возвращались уставшие и голодные. Да и сам Гречка едва держался на ногах. Собирались в помещении сельсовета. Поужинали и легли спать, забравшись в спальные мешки.

Дальнейший план был таков: поднять утром жителей села, прочесать еще раз зону и, если не удастся найти Телюкова, живого или мертвого, идти в горы, в тайгу и там продолжать поиски. Гречка склонялся к мысли, что летчик не попал в обозначенную зону, перелетел ее, пока готовился к катапультированию.

Примостившись на столе у окна, Гречка прислушивался к завыванию бури. Тоскливо и тревожно было на душе. Не везет ему! Не первый раз уже разыскивает он летчиков. Дважды приходилось бродить так же в Каракумах. Правда, хоронить еще никого не хоронил, но, очевидно, на сей раз придется... Что-то не припоминает он случая, чтобы кто-нибудь когда-нибудь катапультировался ночью в такую пургу...

Одним словом, долетался Телюков. А еще на Марс собирался... И дался же ему этот Марс! Пускай бы себе мигал там, в космосе.

Гречка вспомнил родное село, тихое, спокойное, с плакучими ивами в балке, с белыми, как лебеди, хатками, которые едва виднелись в сплошной зелени вишневых садов. Спят там люди спокойно, не зная тревог, а он, Гречка, каждый день и чуть ли не каждую ночь на аэродроме возле самолетов. И неизвестно еще, какая уготована ему судьба: кому-то ведь придется отвечать за гибель летчика...

Гречка неожиданно для себя застонал и сразу же почувствовал на себе лапы Рыцаря, до того мирно лежащего под столом.

- Ну, чего тебе? - растроганно шепнул Гречка и погладил собаку по голове. - Спи.

Рыцарь тихонько заскулил, и Гречка подумал невольно, что собака тоже тоскует.

- Спи, Рыцарь, спи! А завтра снова в путь-дорогу...

Долго лежал Гречка, терзаемый тревожными мыслями.

Ветер громыхал снаружи чем-то железным. Густыми хлопьями снега запушило окна. Над потолком что-то скреблось, должно быть мыши. В печи завывал на все лады вьюга.

Среди ночи Гречку разбудил радист:

- Товарищ техник-лейтенант, вставайте.

- Что случилось?

- Я принял радиограмму от командира полка. Вам предлагается немедленно выйти в район высоты двести восемнадцать. Получены данные, что где-то там упал самолет.

- Немедленно?

- Так точно!

Гречка выбрался из теплого мешка и пошел вслед за радистом в смежную комнату. Прочитав радиограмму, он расстелил на столе карту, отыскал обозначенную высоту. Батюшки мои! Это и в самом деле в горах, в тайге. Отсчитали расстояние - не менее семидесяти километров!

- Нет, немедленно выйти не можем.

- Так прикажете и передать? - спросил радист.

Гречка заколебался.

- Погоди-ка, я сбегаю к председателю колхоза.

Вернулся он уже под утро.

- Подъем! - скомандовал солдатам. - Быстро по саням!

Возле сельсовета стояло восемь конных упряжек - целый санный поезд. Ржали кони, суетились люди, заливались лаем собаки. Солдаты, выбегая из сельсовета, волокли к саням свои котомки и лыжи, расспрашивая друг друга, что произошло.

- Скорее, скорее! - подгонял их Гречка.

И вот санный поезд вылетел за околицу села, помчался по снежной равнине.

Ветер как будто отпустил немного. Мело, но уже не с прежней силой. Брезжил рассвет. Слева чернели отвесные берега реки, глухо шумел густой лозняк. Кое-где из серой мути выплывали купы деревьев. По сторонам дороги стояли заснеженные стога сена.

Гречка ехал на передних розвальнях. Рядом, попыхивая трубкой, лежал местный охотник, пожилой человек с густой окладистой бородой. Он вызвался быть проводником, заявив, что ему знакома каждая зверина тропа, а только тропой и может пройти человек в тайге.

Небольшая гнедая кобыла живо тянула сани; она будто понимала, что терять времени никак нельзя, что где-то в горах затерялась человеческая жизнь... В ложбинах, увязая по колена, а то и по брюхо в снег, лошадка все так же живо гребла всеми четырьмя ногами, карабкалась, как жук. А вслед за ней карабкались еще семеро таких же жуков - гнедых, черных, серых. При взгляде на них у Гречки что-то теплое разливалось по сердцу. Он просил у председателя колхоза две подводы, а тот пригнал целых восемь. Когда по избам разнеслась весть о летчике, который ждет в тайге помощи, колхозники без всяких уговоров бросали теплые избы и бежали к конюшне, чтобы как можно скорее снарядить лошадей на розыски летчика.

"До чего ж они благородны, эти простые люди, сидящие на розвальнях вместе с солдатами!" - благодарно думал Гречка.

Ехали все время вдоль реки, той самой реки, по которой, только с другого берега, шел на лыжах капитан Телюков. Он оставил хижину еще до рассвета, чтобы успеть к вечеру добраться до Коряковки. У одноглазого не дрогнула рука содрать с летчика за ночлег и за лыжи кругленькую сумму... Но Телюков не жалел денег. На лыжах идти было значительно легче. Теперь он чувствовал себя в полной безопасности, пел песни, мечтал о встрече с Ниной. Как счастлива будет она, узнав, что этот негодяй Антон жив, что ее теперь уже не за что судить, что ей уже ничто не угрожает.

Телюков спускался в балку, по склонам которой чернел кустарник, как вдруг в утренней мгле показалась первая подвода. За ней еще одна и еще... Целый обоз! Он повернул навстречу, чтобы спросить, далеко ли еще до Коряковки, и обомлел от неожиданности. В небо взлетела зеленая ракета. Кто-то спрыгнул с передних розвальней и побежал навстречу. Ба! Да ведь это Максим Гречка!

- Максим, друже!

- Товарищ капитан!

Они обнялись.

- Чертяка, дай я тебя поцелую.

- Вы живы... А мы за вами...

Их окружили со всех сторон солдаты и колхозники. Неожиданно Телюков очутился в объятиях пышной розовощекой женщины в черном кожушке с ярким узором на узком вороте. Она, как видно, тоже не против была поцеловать летчика.

- Да ты не стесняйся, соколик, поцелуй и вдовицу.

В толпе расхохотались.

- Целуй, целуй его, Марфа! - крикнул кто-то из мужчин.

- Помалкивай, дурак, я впервые вижу живого летчика. Тебе этого не понять!

- Тащи его к себе в сани!

Женщина и вправду не выпускала летчика из своих цепких объятий.

- Ну, что ж теперь делать? - шутили колхозники. - Может, и свадьбу справим, а? Вот бы здорово!

Только сейчас Телюков увидел Рыцаря, который бешено вертелся у ног. Он поднял его, прижал к себе. Потом достал из сумки кусок козлятины.

- На, получай за верную службу!

Рыцарь на лету поймал кусок мяса.

Гречка разыскал радиста и приказал ему немедленно связаться с "Тайфуном". Вскоре он диктовал радиограмму: "Телюков найден. Жив, здоров. Находимся в селе Коряковка. Техник-лейтенант Гречка".

С песнями и шутками обоз повернул назад.

Глава девятая

Начальник штаба дивизии полковник Вознесенский - человек солидный. Мелкие интриги - не по его части. На сплетни Гришина - а в том, что это были сплетни, он не сомневался - махнул рукой. Паутина. Дунул - она разорвалась. И не таков Поддубный, чтобы не выпутаться из этой паутины. Скрутить его в бараний рог можно лишь веревкой, и вот конец этой веревки теперь в его руках: потеря самолета. А причина потери? Недисциплинированность летчика Телюкова. А кто обучает и воспитывает летчиков в полку, кто отвечает за дисциплину в первую голову? Командир полка!

Теперь он, Вознесенский, имеет полную возможность сполна посчитаться с обидчиком, ответить ему на вопрос: для кого в комнате боевого управления КП поставлен стол - для дипломата или солдата?

И Вознесенский начал действовать. Главное для него состояло теперь в том, чтобы собрать факты, на основании которых командиру полка подполковнику Поддубному можно было бы объявить в приказе служебное несоответствие. Эти факты мог дать летчик. Выгораживая себя, он вольно или невольно впутает командира. Ведь каждому своя рубашка ближе...

Таким образом, не случайно Телюков, подобранный вертолетом в селе Коряковка, первым делом очутился в кабинете начальника штаба дивизии.

- Ну, докладывайте, что случилось с вами в полете, капитан, - сказал начштаба после того, как летчик представился ему.

Поправив очки на переносице, начштаба потянулся рукой к чернильному прибору, раскрыл блокнот.

Телюков говорил правду, ничего не утаивая, ничего не добавляя.

- Гм... Выходит, что во всем происшедшем виноваты вы один? - разочарованно протянул начштаба. - Плохо, капитан, очень плохо. Вам придется держать ответ, возможно, даже в судебном порядке. За вами уже целый ряд нарушений летных правил. Во-первых, вы обязаны были доложить о подвесных баках, а вы этого не сделали. Во-вторых, какое право вы имели гнаться даже а явным самолетом-нарушителем без разрешения, без команды с КП? И вот результат налицо: загублена боевая машина. А может, вы все-таки докладывали про аварию с подвесными баками? - допытывался полковник. - А ну, подумайте.

- Нет, товарищ полковник, не докладывал.

- Командир полка был на СКП, когда вы вылетали?

- Так точно!

- А вы и словом не заикнулись о баках?

- Нет, товарищ полковник. Не хотел, чтобы меня завернули.

- И про помпаж не докладывали?

- Не докладывал. В этом не было нужды.

- А подготовку к боевому дежурству проходили?

- Так точно!

- Кто конкретно проводил с вами подготовку?

- Сам командир полка.

- Он напоминал вам о том, что необходимо сообщать об отрыве подвесных баков?

- Не помню. Кажется, нет, но при каждой аварийной ситуации... Да ведь это известно любому летчику.

- Ага, значит, о подвесных баках речи не было? - уцепился за эту фразу начштаба.

Телюкова начинали раздражать эти наивные наводящие вопросы.

- А чего бы мы о них говорили? Сколько служу в полку, не знаю случая, чтобы подвесные баки сорвало.

- Вот так оно и получается: давно гром не гремел, забыли, когда перекреститься надо.

- Ничего мы не забыли, товарищ полковник! И если искать виновника, то это именно я. Заслуживаю - судите. Только я почти уверен, что сбил нарушителя границы.

- Почти! - съязвил начальник штаба. - В военном деле слово "почти" - пустоцвет.

- Я точно взял самолет в прицел, вот так, - Телюков показал на пальцах.

- Да, но кто докажет, что вы сбили бомбардировщик? Спикировал? Да ведь неизвестно, упал он или попросту ушел. А вот свой самолет погубили - это уже факт. И терять свои самолеты для того лишь, чтобы прогнать нарушителя границы, - это, знаете, далеко не подвиг. Вам определенно придется отвечать. Перед трибуналом. Понимаете?

Телюков промолчал.

- У меня складывается такое впечатление, - сказал после паузы Вознесенский, - будто вы боитесь сказать что-либо против командира полка. Например, о недостатках в подготовке дежурных экипажей. Прошу говорить открыто и честно. Замалчивание не облегчит ваше положение.

- Я, товарищ полковник, сказал все честно. Ну, кто же, кроме меня, виноват в том, что я не доложил о баках? Никто. Я без разрешения погнался за искусственным спутником - тоже факт! Ошибся, но поступил так, как подсказывала мне совесть. А что бы вы сейчас мне сказали, если б я, заметив чужой самолет, не атаковал его?

Полковнику явно не нравились ответы летчика.

- А скажите, капитан, это правда, что командир полка перехватил у вас любимую девушку?

Телюкову кровь бросилась в лицо, и он жгуче покраснел.

- Это ложь, товарищ полковник.

- А я слыхал, что...

- Подполковник Поддубный женился на девушке, которую я любил. Это правда. Но при чем тут "перехватил"? Она сама этого пожелала.

- Так, так... Ну ладно, - начштаба поднялся, явно неудовлетворенный беседой. - Можете быть свободны, капитан. Возможно, с вами пожелает побеседовать начальник политотдела, зайдите к нему.

- Есть, зайти!

- А ко мне пришлите техника Гречку.

- Есть, прислать.

У начальника политотдела полковника Горяева происходило какое-то совещание, и он попросил Телюкова подождать некоторое время.

"Начинается мое хождение по начальству", - с горечью подумал Телюков, притворив за собой дверь кабинета.

По коридору, постукивая тоненькими каблучками, неслась худощавая дамочка с лисицей, накинутой на плечи, и сигаретой во рту. Поравнявшись с Телюковым, она вдруг остановилась, вскинула на лоб шнурочки бровей и с любопытством спросила:

- Простите, так это вы будете Телюков?

- Я. А что?

- Ничего. Просто так. Интересно.

- А-а...

Дробно стуча каблучками, дамочка скрылась за дверью, обитой жестью. "Машинистка или секретарша", - подумал Телюков. Через минуту она снова появилась в коридоре.

- Простите, - остановил ее Телюков. - А вы откуда меня знаете?

- Слышала, что прибыли. А несколько дней назад документы на вас оформляла в Москву. Вы действительно собираетесь в космос? И не страшно в ракете?

- Может быть, вы полетите со мной?

- О, что вы! - ужаснулась дамочка.

- Будем космонавтиков разводить где-нибудь там, на Луне или на Марсе.

- Да будет вам, шутник вы этакий! - она погрозила ему пальчиком и понеслась дальше.

Прошло минут пять, и совещание у начальника политотдела окончилось. Выпроводив всех присутствующих, полковник Горяев пригласил к себе

Телюкова.

- Живы-здоровы, капитан?

- Как видите, товарищ полковник!

- Хорошо, это очень хорошо! - полковник пожал летчику руку.

Телюков всего лишь два раза встречался с полковником Горяевым, не знал, что это ха человек, и до сих пор уважал его за то, что тот носил на груди летный знак с единицей. Теперь, кроме этого, он еще почувствовал в начальнике человека приветливого и душевного, с которым можно говорить вполне откровенно.

- Скажите, капитан, вы сбросили подвесные баки?

- Нет, они сами сорвались. Только я не доложил об этом, как надлежало сделать: боялся, что меня вернут.

- Я, между прочим, так и подумал. Расчеты показали, что вы либо сбросили подвесные баки, либо их сорвало. И вот еще что. Анализ наблюдений оператора дает основания считать, что бомбардировщик упал в море. Я слежу за газетами: вот-вот должно быть американское либо еще чье-нибудь сообщение, что, мол, такого-то числа, в таком-то часу, при таких-то координатах заблудился... и так далее.

- Я тоже думаю, что сбил, - повеселел Телюков. - Прицел был точным, огонь залповым... К сожалению, пока это лишь догадки. А тем временем полковник Вознесенский угрожает мне трибуналом. Судить, говорит, будем.

- Судить? За что?

- Нарушил правила. Не доложил о баках и, кроме того, погнался за искусственным спутником Земли.

- За искусственным?

- Ну да. Принял его за недобитый мною самолет.

Полковник Горяев громко расхохотался. Его густые черные брови забавно подергивались на широком, открытом лбу.

- Узнаю подлинного летчика-перехватчика! За спутником, значит?.. Уморили, батенька! Здорово! Да вы просто герой! Нет, судить мы вас не дадим! - он хлопнул рукой по столу. - Не позволим! Горой встану за вас. Даже если подтверждения не будет. - Он вздохнул. - А вот за нарушение летных правил... Тут уж, пожалуй, придется наложить на вас взыскание. Нельзя же так, капитан! И в дальнейшем прошу вас хорошенько помнить: правило есть правило. Нарушили его - накажут, а иначе, помилуйте, что ж это получается? Конечно, я понимаю: вас и без того покарала буря. Да и подняли-то вас - ого при какой погоде! Нет, судить не будем, а предупредить - предупредим, хотя вы имеете одного сбитого на счету. Вы отличный летчик, и тем паче не к лицу вам нарушать летные правила.

- Я старался действовать как лучше.

- Все равно, - повторил начальник политотдела, - нарушения летных правил не оправдаешь ничем.

- Понимаю, - опустил глаза Телюков. - А документы на космонавта отослали, товарищ полковник?

- Отослали, хотя, говоря откровенно, отпускать из дивизии такого летчика, как вы, не хотелось бы. Но если вам придет в голову нарушать правила космонавтики...

- Что вы, товарищ полковник! - не дал ему договорить Телюков.

- Ну, смотрите. А теперь летите домой отдыхать. Комдив вас не примет - его нет. Кстати, как чувствует себя ваша жена, или кем она вам доводится?

- Женой, - несколько неуверенно ответил Телюков.

- Мне рассказывал ваш командир о случившемся. Сложное дело...

- Дело это уже распуталось, товарищ полковник. Тот негодяй, оказывается, жив. Только глаза лишился. Я встретил его в таежной хижине, совсем случайно. - И Телюков рассказал полковнику Горяеву все, что с ним произошло в тайге. - Теперь Нине уже ничего не угрожает, - заключил он.

- Это правда?

- Слово офицерской чести.

- В таком случае зовите на свадьбу.

- Если пожелаете.

- Конечно пожелаю! А почему бы мне не пожелать?

- Обязательно позову, товарищ полковник!

Долго, пожалуй с полчаса, пробыл Гречка в кабинете начальника штаба. Наконец он вышел, мокрый и распаренный - как из бани.

- Ну, что? - подошел к нему Телюков.

- Ой, ой, ой! Дал же он мне прикурить, - покачал головой техник, вытирая взмокшее лицо. - На всю жизнь запомню.

- Ругал?

- Еще как!

- За что?

Гречка пожал плечами:

- Хотел превратить карася в порося.

- То есть? - допытывался Телюков, выходя с Гречкой из штаба.

- Полковник, - шепотом заговорил Гречка, - все норовил, чтобы я против нашего командира полка и инженера показал. А что я против них покажу? Сам-то он, начштаба, в технике ни бум-бум. Ей-богу! Кричит: "Как вы посмели выпустить самолет с помпажем!" А ведь это все равно, что сказать: ведро компрессии. Да я уж промолчал, чтобы не накликать на себя лишней беды. А то еще спрашивает: "Хорошо ли были привинчены подвесные баки?" Ей-богу! Но тут я уж не сдержался и говорю: "А там, товарищ полковник, никаких болтов нет". Так он как гаркнет: "Молчать!" Я и притих. А вот командиру нашему надо сказать, что зубы точит на него начштаба. Это факт.

- Я тоже так понял, что между командиром полка и начальником штаба отношения... - Телюков выразительно сжал кулак. - Но что вдруг произошло?

Ни Телюков, ни тем более Гречка ничего не знали о "столе дипломата". Выйдя за ворота, они повернули к посадочной площадке, где их ждал

вертолет с солдатами. На полдороге офицеров догнал Рыцарь, который, очевидно, успел побывать во многих дворах: со всех сторон доносился неистовый собачий лай.

Телюков поймал собаку за ухо:

- Ах ты ж, бродяга! Кто это позволил тебе отлучаться из вертолета? Рыцарь виновато заскулил.

...Полчаса спустя вертолет снялся с площадки и лег курсом на Холодный Перевал.

В то время, когда вертолет, в котором летели капитан Телюков, техник-лейтенант Гречка и все участники экспедиции, махал крыльями над горным кряжем, начальник политотдела разговаривал по телефону с Поддубным.

- Вы, Иван Васильевич, не больно нажимайте на капитана. Прошу вас встретить его без упреков и шума. Он очень возбужден. Вы сами отлично понимаете, что такое - лететь над морем ночью без капли горючего в баках, а потом прыгать с самолета черт знает куда, да еще в этакий буран! Конечно, жаль самолет, что и говорить. Но что с воза упало, то пропало. Человек, в конце концов, дороже всего. Поэтому и прошу вас... Почему предупреждаю? Да видите ли, тут ему угрожали трибуналом... Вознесенский... Одним словом, вы меня поняли?

- Понимаю вас, товарищ полковник.

- Вот и хорошо. Пускай Телюков отдохнет несколько дней под наблюдением врача... Да нет, ничего такого не замечалось, но ведь человек побывал на краю гибели... С этим нельзя не считаться. Ну, будьте здоровы! Что говорите? Да, как мы и предполагали, сорвало. Кроме того, летчик погнался за искусственным спутником. Ну, будьте здоровы!

Поддубный, разумеется, и не собирался ругать летчика, тем более наказывать его, не разобравшись во всех подробностях полета. К тому же полагал, что самолет-нарушитель сбит, ибо Телюков вряд ли мог промахнуться, ведя огонь. Но после разговора с начальником политотдела он счел необходимым в свою очередь предупредить майора Дроздова и подполковника Асинова, чтобы они не вздумали преждевременно снимать допрос, а тем более упрекать летчика в нарушении летных правил. Во всех подобных случаях нужно соблюдать такт.

И Телюкова встретили в полку, как и подобает встретить боевого друга, товарища. С аэродрома привезли в городок на "Победе". Майор Дроздов сердечно поздравил летчика с благополучным возвращением, а подполковник Асинов, несмотря на свою пунктуальность, согласился заполнить документацию завтра, а сегодня, мол, пускай летчик сходит в баню, отдохнет и выспится как следует.

Что касается Байрачного, то ликованию его не было предела. Он готов был открыть митинг по поводу благополучного возвращения своего любимого командира и сделал бы это, если б его не остановил замполит.

Никто не обидел Телюкова, никто не сказал ему плохого слова, и он чувствовал себя как в родной семье. Одно лишь тревожило его - Нина все еще не вернулась из госпиталя. Подождав ее до вечера, он продиктовал телеграфисту телеграмму в адрес госпиталя, в которой сообщил Нине, что Антон жив, здоров, находится в данное время в таежной хижине, охотится на коз и что он, Телюков, ждет свою любимую.

Выходя из штаба полка, он скользнул беглым взглядом по тумбочке, где обычно почтальон оставлял почту, и вдруг заметил конверт со знакомым почерком. Так и есть: письмо от Нины. Вскрыл конверт и тут же, стоя, прочел письмо:

"Любимый мой!

Сегодня меня выписывают из госпиталя. Я так благодарна тебе за все, что ты сделал для меня. До конца жизни не забуду тебя. Но пойми меня правильно. Не могу я вернуться к тебе. Не только потому, что мне стыдно перед людьми, хотя мне действительно очень стыдно.

Другое здесь играет роль. Рано или поздно, мне предстоит ответить за то, что произошло... Я хорошо представляю себе положение, в котором ты очутишься, дорогой мой, если я приеду к тебе...

Нет, лучше мне совсем не возвращаться... Забудь меня. Пускай светлыми звездами стелется тебе твоя дорога, а я пойду своей тропинкой. Куда? Не спрашивай - сама не знаю. Пока мне вполне хватит тех денег, которые ты мне оставил, а потом я найду какую-нибудь работу. Буду честно работать, может быть, это учтут, если вдруг мое преступление откроется.

Через пятнадцать минут отходит поезд... Прощай, любимый! Когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко... Не печалься. Я знаю - ты мужественный и найдешь в себе силы, чтобы преодолеть отчаяние, если, конечно, оно тебя охватит... Прощай. Целую тебя в последний раз.

Нина".

У Телюкова помутилось в глазах. Этот страшный удар чуть не свалил его с ног. Он весь скорчился от пронизывающей боли, механически сунул письмо в карман и выскочил на улицу, чтобы не позорить себя перед сослуживцами непрошеными слезами.

Почти механически добрался он до коттеджа, заперся в комнате, включил свет. Попытался еще раз прочитать письмо - и не смог. Строчки прыгали перед глазами, в ушах звенело.

Он без сил опустился на стул, склонил тяжелую голову на крепко сжатые кулаки. "Эх, Нина, Нина... Какие бессмысленные вещи случаются в жизни... Что же ты наделала, Нина?" - сокрушался он.

Поздно вечером, увидя в квартире свет, к нему постучался Григорий Байрачный.

- Тебе чего? - не очень дружелюбно спросил Телюков, но дверь все же отпер. - Ну, что ты хочешь? Утешать пришел, комсомольский вождь? Но я не нуждаюсь в утешении. Ты думаешь, что я вот так и раскисну, как сухарь в воде? Нет, я еще не такие виды видывал. Меня сам черт не сломит.

Байрачный не на шутку испугался, увидев своего командира в столь странном и подавленном состоянии. Он сразу заподозрил, что это последствия ночного катапультирования.

- Да я... Видите ли... - попятился было назад лейтенант.

- Что? Что "видите ли"? - повысил голос Телюков. Но осекся, увидя лицо своего верного товарища. Перед ним стоял верный друг, а с кем же, как не с другом, поделиться своей печалью?

- Гриша, аллах бы окропил тебя святой водою, - заговорил Телюков доверительно, обняв Байрачного. - Ну и не везет же мне. Понимаешь, Нина... Да ты лучше сам прочитай. - И он протянул письмо. - Только не вслух, про себя читай.

Байрачный быстро пробежал глазами по строчкам письма.

- Да-а... - сочувственно протянул он, соображая, как и чем утешить друга. И вскоре нашелся: - Но вы не думайте, что все потеряно! Мы отыщем ее. Да, да! Напишем во все концы страны - и разыщем! Обязательно разыщем!

- Напишем, говоришь? - невесело усмехнулся Телюков. - Но куда? На деревню дедушке?

- Почему? - горячо возразил Байрачный. - В справочные бюро, в милицию, например. Э-э, не такие еще дела распутываются!

Его предложение после недолгого размышления показалось Телюкову достойным внимания.

- А в самом деле? - загорелся он надеждой.

- Вот я ж и говорю..

- Ты, Гриша, голова!

- А то как же!

Утром Телюков сходил в магазин военторга, где закупил целую пачку конвертов.

Глава десятая

Наступал апрель, но суровая зима все еще бесновалась, мела снегом, то мокрым и разлапистым, то сухим и шершавым, как древесные опилки. По ночам, когда городок засыпал и затихал аэродром, она стоголосой совой завывала в чащобах, ткала сизые туманы, которыми застилала тайгу, горы и все вокруг.

Но это были последние потуги. С каждым днем все выше и выше в небо поднималось солнце. Под его щедрыми лучами, под теплыми южными ветрами темнели, жухли и оседали снега. В ложбинах и оврагах набрякали скрытые под снегом озерца. И вот в середине апреля засверкали, зашумели вешние воды и веселыми ручьями понеслись к морю.

Как-то во время длительного ливня протекла палуба баржи как раз в том месте, где стояла кровать Гришина. Постель намокла. Одеяло и простыни старшина заменил, а матраца лишнего не оказалось. Гришин поднялся на палубу по какому-то делу, и в это время кто-то из солдат заменил ему матрац - себе взял мокрый, а майору подложил сухой.

Оказалось, сделал это радист, тот самый, что летел с ним в вертолете, - рядовой Кошелев. "Товарищ майор, - сказал он, - я моложе вас, ко мне не так легко привяжется ревматизм, как к вам. Кроме того, я отслужу свое - и домой. А вам всю жизнь служить..."

Гришин полюбил солдат какой-то непонятной для него до сих пор любовью. Часто он выступал в роли руководителя политзанятий, заменяя техника Леваду. А когда стало известно, что большинство солдат гарнизона острова готовятся поступать после демобилизации в высшие учебные заведения, Гришин начал проводить с ними занятия по алгебре, геометрии, физике и химии, то есть по тем предметам, в которых сам был силен. Баржа превратилась в своеобразную учебную аудиторию.

Одним словом, майор Гришин уже не чувствовал себя на острове одиноким, забытым. Только иногда, когда с материка прибывал вертолет с продуктами, пресной водой и газетами, он вспоминал о семье, и ему становилось немного грустно. Вот тогда и влекло его на берег поразмышлять и помечтать в одиночестве.

Однажды вечером, любуясь удивительно красивой лунной дорожкой, которая тянулась по водной пустыне до самого горизонта, он неожиданно уловил глазом какой-то неопределенный предмет, подбрасываемый волнами. Издали его можно было принять за деревянный щит небольших размеров или даже за перевернутую вверх дном лодку. Иногда казалось, что это голова кита. Гришину даже почудился было фонтан, ударивший у морского животного над головой. Неизвестный предмет то скрывался в морской пучине, то снова выплывал, переваливаясь через гребни относительно спокойны волн.

Гришин распорядился принести ему бинокль и, вглядываясь в морскую даль, распознал резиновую лодку. Волны подталкивали ее все ближе и ближе к острову и наконец швырнули на прибрежные скалы.

Лодка в море... Интересно и весьма загадочно.

Пробуждались после зимнего сна деревья, наливались ароматными соками, пьянели, тяжелели, распухали почки. И уже не звенела, как зимой, мерзлой хваткой тайга, а шумела тяжело, сочно - по-весеннему. Вечерами, собираясь возле казармы, солдаты пели песни. Откуда только взялись птичьи стаи! У берегов, черкая крылом воду, носились быстрокрылые чайки. Уже и к морю докатились первые вздохи весны.

Это - на материке.

А на остров Туманной, лежащий за полосой замерзания, весна обрушилась свирепыми вьюгами, часто переходящими в ливни. Снег не таял, его смывало, и весь остров несколько дней лоснился, похожий на сплошной ледяной бугор. Приходилось солдатам кирками и лопатами прокладывать дорожки, чтобы не поскользнуться и не съехать с крутого берега в море.

Но вот и в районе острова установились тихие и по-весеннему теплые вечера. В такие вечера, накинув на плечи летную куртку, майор Гришин, пользуясь свободным от дежурства временем, выходил на берег, останавливался на скале, которая едва заметно вздрагивала под ударами волн, и мечтательно любовался необъятным водным простором. Больше здесь, собственно говоря, и любоваться было нечем. Крохотный остров, казалось, все время находился в движении, словно дрейфующая льдина. Эту иллюзию создавали бесконечно катившиеся к берегу волны.

Иногда вокруг Гришина собирались солдаты, и он рассказывал им о тайнах морей и океанов, о приливах и отливах, об охотниках за жемчугом, о подвигах морских путешественников и о многом другом, что оставили в его памяти прочитанные еще в детстве книги Виктора Гюго, Жюля Верна, Даниэля Дефо.

До сих пор Гришин, бывая преимущественно в обществе офицеров, не очень присматривался и прислушивался к солдатам. Для него они были просто обслуживающим персоналом аэродрома. Совместная жизнь на острове сблизила его с солдатами, и он понял, что это чудесные молодые парни. Большей частью начитанные и уж, во всяком случае, пытливые и любознательные, юношески отважные и смелые. А сколько в них уважения к старшему, к офицеру! И на рабского чувства уважения, а благородного, сознательного.

- А ну-ка, товарищи, все ко мне! - обратился офицер к солдатам, которые попыхивали папиросами под будкой, где помещался выносной индикатор радиолокатора.

Кто-то посветил фонариком. Да, это была одноместная надувная лодка, точь-в-точь такая, какую берут летчики в полет. На ее борту виднелась какая-то надпись, но издали прочесть было невозможно.

Набежавшая волна сняла лодку со скал и отбросила в море. Потом ее снова прибило к берегу. Кто-то из солдат подбежал к барже и приволок пожарный багор; попытался зацепить крючком, но не дотянулся.

- Осторожно, не проколите, а то утонет, - предупредил Гришин.

За дело взялся радист Кошелев. Он лег на живот, свесился над обрывом и попросил багор.

- Осторожнее, смотри!

- Не бойся, давай!

- Придерживайте Кошелева за ноги, - распорядился Гришин.

Багор заскрежетал по камням.

- Есть! - крикнул Кошелев. - Тяните меня!

- Зацепил:

- Зацепил...

И вот солдаты общими усилиями выволокли лодку на берег. С кормовой части свисали обрезанные концы тонко ссученной веревки, очевидно, из капрона, а на борту чернели буквы "Made in USA".

- Ого, да ведь это американская! - воскликнул Кошелев. - Смотрите, откуда приплыла!

- Не приплыла, а прилетела, - резонно заметил майор. Летчик, он сразу сообразил, в чем тут дело. Один из членов экипажа бомбардировщика, сбитого Телюковым, очевидно выбросился из самолета и благополучно приводнился, но через некоторое время, а может быть и сразу, его смыло волной, и он пошел на дно. А лодку прибило к берегу.

К такому выводу позднее пришли и эксперты.

Майору Гришину засчитали третье боевое наведение, а капитану Телюкову - второй сбитый нарушитель границы. Ему передали в виде трофея и лодку. Телюков осмотрел ее и пренебрежительно заметил:

- Нет, этого "маде" мне не нужно.

Он распорол лодку и швырнул ее в море.

Таким образом, боевые дела шли совсем неплохо. В районе, где действовал полк, случилось только одно безнаказанное нарушение границы, да и то не по вине летчиков, а по вине КП дивизии, в данном случае полковника Вознесенского.

Капитана Телюкова и замполита Горбунова, особо отличившихся при защите воздушных рубежей Родины, представили к правительственной награде, а с майора Гришина сняли оба ранее наложенных взыскания. Каждый получил то, что заслужил.

Казалось бы, у подполковника Поддубного не было никаких оснований быть недовольным собой. Между тем за последнее время он часто появлялся на аэродроме, КП, в учебных классах мрачным и раздраженным. На подчиненных, правда, голоса не повышал, но за малейшую ошибку в учебных полетах взыскивал беспощадно. И все гнал летчиков на высоту, в стратосферу, или же придумывал такие упражнения, которые и Курсом боевой подготовки не предусматривались: например, стрельбу чуть ли не на бреющем полете и атаки на практическом потолке МиГ-17.

И сам иногда подымался на практический потолок и стрелял с кабрирования. Результаты этих стрельб были, очевидно, никудышные. Однажды он сорвался в штопор и падал с высоты пятнадцать тысяч метров до пяти тысяч. Вылез из кабины с взмокшим чубом и бледным лицом.

Загадочное поведение командира полка не на шутку встревожило замполита тем более что свои упражнения Поддубный на заносил в плановую таблицу. Иначе говоря, планировал одно, а делал другое.

- Не понимаю вас, Иван Васильевич, и прошу объяснить, - сказал как-то замполит. - Что вам, жизнь надоела? Или вы, быть может, полагаете, что для командира полка летные правила не писаны?

- Это небольшой эксперимент, - уклончиво ответил Поддубный.

- Но почему же вы держите его в тайне? Почему не заносите в плановую таблицу полета? Ведь вы сами каждый день подчеркиваете, что плановая таблица - незыблемый закон. Выходит, закон для летчиков, но не для вас.

- Берете меня за жабры, Андрей Федорович?

- Беру, - решительно наступал замполит.

- Не хотите, значит, чтобы я разбился?

- Странные вещи вы говорите...

Поддубный покосился на замполита.

- А не приходило ли вам в голову, Андрей Федорович, - сказал он, - что нам с вами скоро придется локти себе кусать?

- То есть?

- Да очень просто. Будем стоять на аэродроме и кусать локти, - повторил Поддубный. - Я - первый, затем - вы, за вами - Дроздов. И остальные - все подряд.

Разговор этот завязался на СКП во время полетов, и, чтобы продолжить его, Поддубный попросил замполита зайти к нему вечерком.

- Я вам покажу одну штуковину. Есть у меня прелюбопытнейший журнал, верее, статья из этого журнала. Приходите обязательно, Андрей Федорович.

...Это была статья из зарубежного военного журнала. В ней шла речь об авиационной новинке того времени - английском бомбардировщике, который американские инженеры модернизировали, попросту говоря - выпотрошили: сняли вооружение и все прочее, что сочли излишним, и, облегчив самолет, подняли его практический потолок до двадцати километров.

Понятно, никаких бомб, в том числе атомных и водородных, бомбардировщик нести не мог. Таким образом, этот выпотрошенный бомбардировщик мог быть использован для разведки, в частности, для фотографирования, а то и просто с целью провокационных полетов, чтобы показать: вот, дескать, какова она, американская техника! И объявить на весь мир: "Русские отстали в развитии авиации!"

- Типичная новинка "холодной войны", - заметил замполит, внимательно прочитав статью.

Пока он читал, Поддубный разжигал печку, засовывая под дрова куски сухой березовой коры.

- Пусть будет так, - бросил он, не отрываясь от своего дела. - Но что есть, то есть. Т знаете, некоторые зарубежные военные теоретики уже выдвигают идею создания бомбардировщиков без стрелково-пушечного вооружения. Дескать, зачем оно, это вооружение, ежели истребитель не достанет бомбардировщика?

- Логично, - согласился замполит, - но они, эти зарубежные теоретики, еще не видели наших ракет и, очевидно, ни черта не знают о наших новых сверхзвуковых и сверхвысотных самолетах-истребителях. А может быть, они выпотрошили бомбардировщик для того, чтобы прощупать нас?

- Может быть и так, - согласился Поддубный. - Еще американцы хвалятся каким-то У-2. По их словам, этот самолет не признает ни границ, ни государств. А редактор авиационного отдела газеты "Нью-Йорк джорнел Америкен" окрестил У-2 "примадонной научного шпионажа". Вы слышите - научного! - Поддубный зло плюнул на дрова, сложенные под печкой. - "Примадонна"! "Не признает ни границ, ни государств"! Хотел бы я увидеть эту "примадонну" после встречи с Телюковым! Он бы показал этой проститутке где раки зимуют... Но МиГом ее не достанешь, и меня волнует то, что нам до сих пор не дали новых самолетов. А между прочим, многие из полков ПВО страны уже получили их на вооружение. А нам почему-то не дают. Вот что тревожит меня, Андрей Федорович! Полковник Вознесенский заладил одно и то же: "Овладевайте как следует той техникой, которую имеете". Ну что за человек! Ничего не видит дальше своего носа. А еще в генералы метит! Я ему покажу генерала! Я его разнесу - дым пойдет!

Замполит, сидевший до того на стуле, встал и заходил по комнате.

- Вы, Иван Васильевич, - сказал он после некоторого раздумья, - учтите одно: разнесете Вознесенского или не разнесете, а вам не поздоровится, если в дивизии станет известно о ваших экспериментах.

Поддубный в свою очередь зашагал по комнате, потом остановился, прищурился, смахнул спадавшую на лоб прядь волос:

- А что же, по-вашему, делать? Сидеть сложа руки? Да, я испытывал возможности МиГа, бросал его на динамический потолок. Бросал, потому что уверен: вряд ли теперь сунутся к нам нарушители границ на средних высотах.

- Не то нужно делать, - возразил замполит.

- А что? Ну-ка, посоветуйте.

- Первым делом ставить вопрос о новых самолетах.

- Как это - ставить? - Поддубный развел руками. - Речь об этом была в штабе дивизии. А там знаете что мне сказали? "Москве виднее, кому чего давать в первую очередь". И опять за свое: "Овладевайте, мол, тем, что имеете". Оно, конечно, верно, есть еще такие летчики, которые и от МиГа не взяли всего. Есть, Андрей Федорович, и у нас такие. Но это - единицы, и мы не можем на них ориентироваться...

Поддубный хотел что-то добавить, но замполит опередил его:

- Москве виднее - это несомненно. Сверху всегда виднее - шире горизонт. Но плохи те местные руководители, которые сидят молча, словно воды в рот набрав, боясь лишнее слово молвить. А таких у нас немало. Это, знаете ли, еще от культа личности, когда многие боялись рот раскрыть. Но времена теперь иные. В Москве прислушиваются к голосам снизу. Почему бы нам в самом деле не снять телефонную трубку и не напомнить о себе министру? Так, мол, и так, скажем, дела у нас на сегодняшний день таковы, что можно ожидать в кавычках высокого гостя; дайте же и нам что-нибудь такое, чтобы на соответствующей высоте было чем достойно встретить "примадонну"... Как вы смотрите на это, Иван Васильевич?

- Вы предлагаете через голову начальства?

- Почему через голову? Можно с разрешения, а то и рапортом по команде. Гляди - министр кого-нибудь там и расшевелит, заставит живее поворачиваться. Еще и спасибо скажет нам.

- А что вы думаете? - помолчав, заметил Поддубный. - Пишите, Андрей Федорович, рапорт, а я подпишу. Пишите сейчас же. Ковать железо хорошо, пока оно не остыло!

И он принялся диктовать Горбунову рапорт.

За окном лил теплый весенний дождь. Падали крупные, тяжелые, как спелая земляника, капли. Омытая дождем и согретая солнцем тайга благоухала пряным духом свежей молодой листвы и сырых корневищ. Даже во рту ощущались эти густые и стойкие весенние ароматы.

Телюков затворил окно и подошел к столу, за которым сидел лейтенант Байрачный, просматривая очередную почту. Из различных концов страны пришло уже более двадцати ответов на запрос о местонахождении Нины.

- Ну что?

- Все то же. "Таковая гражданка у нас не проживает", - ответил Байрачный.

Он понимал душевное состояние командира и старался хоть чем-нибудь помочь ему, если не делом, то словом. Однажды он даже посоветовал ему забыть о Нине.

- Не говорите глупостей, Гриша! - резко оборвал его Телюков. - Пусть даже не моя будет Нина, но мы должны ей помочь. Это наш долг. Мы должны вывести ее из нелепого тупика, в котором она очутилась.

Байрачный сложил письма и вынул сигарету, но, вспомнив, что Телюков, как будущий космонавт, бросил курить, положил сигарету назад в пачку.

- Вы серьезно собираетесь в космонавты? - спросил он.

- А зачем бы я напрасно воду мутил?

- Да ведь рискованно это.

- А вы, лейтенант, не думайте о том, что касается страшным.

- Как это - не думать?

- Очень просто. - Телюков сел на стул, лицом к спинке. - Герои тем и отличаются от трусов - этих презренных существ, - что они умеют заставить себя не думать о страхе. Вспомните Колумба, Нансена, челюскинцев, папанинцев... Нет, это не отчаянные головы! Это люди величайшей силы воли и мужества. Идя на великие дела, они заставляли себя не думать о страхе. Они думали о подвиге во имя науки. Конечно, такие мысли не возьмут верх над трусостью, если человек не чувствует себя сыном своего народа. Ведь герой - это вместе с тем и патриот. А вспомните о Ленине. Мог бы он стать вождем пролетариата, революции, если бы думал о том, что ему угрожает? Нет! Ленин сознательно отбрасывал мысль о страхе и смело шел вперед к светлой и прекрасной цели. Ум, величайший ум, помноженный на необычайную силу воли, сделал его гением, героем, вождем. Ради революции, ради великого дела пролетариата он готов был пожертвовать жизнью...

Щеки летчика раскраснелись, глаза сверкали.

- Настоящего советского человека на пути к великой цели ничто не остановит, - продолжал он горячо. - Если хотите знать, ради слов, переданных по радио: "Я, гражданин Советского Союза, член ленинского союза молодежи, капитан Советской Армии Филипп Кондратьевич Телюков, нахожусь на Марсе", - ради этих слов я, не задумываясь, готов отдать свою жизнь. И если б я умирал на Марсе, или на Луне, или еще на какой-нибудь планете, где не ступала нога человека, то умирал бы с песней, и называлась бы эта песня "Победа". А вы говорите - страшновато! Значит, у вас пока что мозги повернуты не в ту сторону, в какую надо, и душа ваша свила себе гнездо в одной из ваших пяток. Одним словом, если вы будете думать о страхе, то летчика из вас никогда не получится.

- А я уже летчик...

- Нет... Пока что вы - пилот... Ну, может быть, чуточку выше пилота, потому что стреляете.

- Вы меня обижаете, товарищ капитан. Но если вы действительно такого плохого обо мне мнения, то вот увидите, я тоже подам рапорт, чтоб и меня взяли в космонавты.

- Не возьмут! - уверенно возразил Телюков.

- Почему?

- Душа не на том месте, где ей быть надлежит.

- Где ж она по-вашему? - начинал злиться Байрачный.

- Я уже сказал: там, - и Телюков кивнул на его ноги.

- Неправда! Вот она где! - Байрачный с мальчишеским задором ударил себя в грудь.

Телюков любил иногда острым словом встряхнуть кое-кого из молодых летчиков, чтобы те не зазнавались, не почивали на лаврах, а больше думали об учении. Но, увидев, что лейтенант уже закипает гневом, сказал примирительно:

- Ну ладно, будет. Я пошутил. Оставайтесь в полку. Я вам поручаю вскрывать все письма, которые будут приходить в мой адрес. Нападете на след Нины - с меня будет причитаться... А я буду ждать исполнения заветной своей мечты - полета в космос!

Это было сказано не ради красного словца. Телюков действительно со дня на день ждал вызова в школу космонавтов. Не имея никакого представления об этой школе, не зная, чему и как там учат, он тем не менее настойчиво изучал планеты Солнечной системы, забрал всю литературу по астрономии, которая имелась в библиотеке, и часто, заложив руки за голову, мысленно блуждал вдоль берегов марсианских каналов или спускался в лунные кратеры... А иной раз фантазия переносила его на Венеру, где он плыл в какой-то диковинной гондоле по безбрежному океану...

Он все больше и больше проникался мечтой о полете в космос, не пренебрегая, однако, и своими занятиями на Земле, отлично понимая, что только с самолета можно пересесть на космическую ракету. И когда в полк пришло приказание об откомандировании группы летчиков, инженеров и техников для овладения новейшими самолетами-перехватчиками, Телюков первым дал свое согласие ехать на переучивание.

И однажды утром он распрощался с МиГом. Так прощается хозяин со старым своим верным конем, предпочтя ему молодого: с жалостью, но в то же время и с сознанием жизненной необходимости.

Глава одиннадцатая

Прошло более трех месяцев.

Миновал период дождей, досаждавший летчикам и авиационным специалистам не меньше, чем метели и морозы. Голубым куполом раскрылось над аэродромом лето. Летай да летай в такую погоду, когда, как говорят летчики, миллион высоты. Только изредка наползали черные тучи, отбрасывая на землю зловещие тени, и тогда над горами ослепительно белыми зигзагами сверкали молнии и грохотали раскаты грома.

За все это время ни один чужой самолет не нарушил границу, и в полку шутили:

- Нагнал Телюков страху на охотников прогулок по чужому небу.

Шутки шутками, а так оно и было.

Сосредоточивая, как и прежде, главное внимание на боевом дежурстве, подполковник Поддубный последовательно и методически проводил летное обучение. Днем и ночью, над сушей и над морем не умолкал грохот моторов. Не было реального противника - летчики-перехватчики гонялись за условным, прошивая пушечными очередями воздушные и наземные мишени; прыгали с парашютами на землю и в море; взлетали и садились на аэродром, зараженный радиоактивными веществами; отсиживались в бомбоубежищах и занимались разминкой на спортивных снарядах.

И так день за днем, ночь за ночью.

В свое время великий французский писатель Виктор Гюго написал роман о тружениках моря. Будь он жив, и, если бы довелось ему побывать на Холодном Перевале, он, пожалуй, написал бы роман о тружениках воздуха - летчиках.

Подходил к концу срок переучивания на новых самолетах.

Первыми в полк возвратились на пассажирском военном самолете инженеры и техники. Среди них находился и техник-лейтенант Максим Гречка. На просьбу младших авиационных специалистов рассказать о новой технике он только руками разводил:

- Прилетят - увидите. Это такое, что не приведи господь! Как даст летчик газу, так сразу от земли - в стратосферу. Мгновение, и уже не видишь самолета. И жди, когда дойдет до твоего уха грохот! И уже на из пушек стреляет летчик, а выпускает ракеты, и те ракеты сами находят цель. Скажем, атакованный самолет - удирать, а ракета - за ним. Бах - и только металлические брызги в воздухе. Вот что такое эти самолеты!

Многих интересовала новинка. Поэтому не удивительно, что встречать возвращающихся летчиков собрались на аэродроме не только служащие полка, но и тыла. Прибыли офицеры дивизии. С острова Туманного прилетел на вертолете майор Гришин. И каждый гость, будь он даже рангом выше Поддубного, шел в будку СКП и пожимал ему руку. Ведь это он воспитал летчиков, которые оказались способны овладеть новейшей, лучшей во всем мире техникой.

- Внимание! Самолеты приближаются и через пять минут будут над нами, - передавал из СКП Поддубный.

На аэродроме стало тихо-тихо. Слышно было даже, как далеко за летным полем в густых травах перекликались куропатки. Все присутствующие на аэродроме устремили свои взоры на горный хребет, над которым белоснежными лебедями плавали одинокие облачка. Между ними вот-вот должны были показаться сказочные самолеты.

- Идут! - раздался чей-то восторженный возглас.

- Идут! Идут!

Пять самолетов вынырнули из-за горного хребта. Летели они ключом, в правом пеленге.

Возглавлявший группу майор Дроздов запросил разрешения на посадку.

- Я - "Тайфун", посадку разрешаю, - передал по радио подполковник Поддубный.

Заранее было оговорено, что капитан Телюков покажет "класс пилотажа", и летчик повел свой самолет в сторону от посадочного круга.

- Наблюдайте с северо-западного направления, - передал он по радио, когда майор Дроздов, замполит Горбунов, капитан Макаров и лейтенант Скиба приземлились на аэродроме.

Приближался самый интересный момент. Максим гречка, который стоял в окружении младших авиационных специалистов, объяснял им:

- Если бы сейчас Телюков прошелся над нами на бреющем, то нас, как мякину, сдуло бы с аэродрома. Посему он пойдет стороной. Да вы, пожалуй, ничего и не заметите. Это будет подобно молнии. Пойдемте-ка поближе к динамику.

Механики-эксплуатационники, оружейники, прибористы, кислородчики, радисты столпились возле СКП. Вскоре над горными вершинами мелькнуло нечто подобное узкой пике, затем эта пика перевернулась носом вверх и стрелой понеслась в небо.

- Пять тысяч... десять тысяч... семнадцать... и еще... и еще... и еще... - отсчитывал летчик высоту по прибору.

И просто поразительно: ни звука, ни шума.

Но вот, уже когда самолет скрылся из виду, внезапно ударил гром, дружным эхом откликнулись горы и тайга. Только теперь долетел звук. Самолета давно уже не видно, а грохот гремит по-прежнему, воем отдается в горах.

- Вот ?то - машина!

- Вот она, авиационная мощь нашей страны! - то там, то тут раздавались взволнованные возгласы.

Далеко, вероятно, занесло Телюкова на развороте. Вернулся он минут через десять. Тем временем все толпились вокруг прибывших летчиков. В скафандрах и компенсационных костюмах, они и на летчиков не были похожи, скорее напоминали водолазов. Спустись такие "водолазы" на землю лет пять назад, люди несомненно приняли бы их за посланцев какого-нибудь иного мира.

Но это были наши, советские летчики, которых ученые, конструкторы, инженеры, рабочие подняли на недосягаемую высоту, на новую ступень боевой готовности.

- Как полагаете, Андрей Федорович, - Поддубный подмигнул замполиту, здороваясь с ним, - теперь нам "примадонна", надеюсь, не страшна?

- Да, теперь мы встретим ее, как надлежит порядочным кавалерам встречать высокопоставленных дам...

Пятерка новых самолетов выстроилась в ряд на краю летного поля. В сравнении с ними МиГи казались уже старыми тихоходами.

- Есть какие-нибудь сведения о Нине? А что слышно о школе космонавтов? Не вызывали? - спрашивал у Байрачного Телюков, снимая скафандр.

Тот отрицательно покачал головой.

- И о Нине пока не слыхать, и школа молчит.

Байрачный был невесел. Парня брала зависть. Еще бы! Его однокашник Скиба уже летает на новой машине, а он - на МиГе. Телюкову понравилась эта зависть, и он сказал одобряюще:

- Не вешай носа, Гриша! Полтора, от силы два месяца - и ты тоже будешь летать на этом самолете. Обещаю тебе это. Машина - чудо, проста и легка в управлении.

- Отец ко мне собирается в гости... А вы не знаете моего отца! Как услышал, что Скиба - а ведь он мой земляк - летает на новом самолете, а я - все еще на старом, бог знает что с ним сделается! Он такой... А кроме этого, все допытывается в письмах, кто она да что она - жена моя. Туркеней все называет... Слишком уж большое любопытство проявляет.

- Не унывайте, Гриша! - Телюков дружески похлопал товарища по плечу. - Не найдется человека, которому Биби могла бы не понравиться...

- Да, она у меня... Это верно... - обрадовался лейтенант и начал восхвалять жену, но, вспомнив, что это нескромно, замолчал.

Вскоре они уехали в городок. Порученные Телюковым дела по розыску Нины Байрачный вел солидно. На столе лежала объемистая пачка распечатанных конвертов. Каждый город, откуда приходили ответы, Григорий обводил на карте кружками, и кружки эти вытягивались все дальше и дальше вдоль железнодорожной магистрали.

- Весьма возможно, что Нина изменила фамилию, - предложил Телюков. - Боится тюрьмы.

Тут же на столе он обнаружил нераспечатанный конверт. Это было письмо от Вано Махарадзе, который уехал в академию "догрызать науку", как он писал. Вано тоже интересовался Ниной, спрашивал, удалось ли напасть на ее след.

- Плохи дела с Ниной, - грустно заметил Телюков. - А я, брат, купил "Волгу". Думал, буду в свободное время кататься с женой...

- "Волгу"? А где же она? - заинтересовался Байрачный, который тоже мечтал если не о "Волге", то о "Москвиче".

- Отправил по железной дороге. Скоро прибудет. Можно на рыбалку ездить на озеро. Говорят, там огромные сомы водятся. Вот такие! - Телюков развел руками. - И на аэродром, конечно, будем ездить. Машина, она ого как нужна летчику-перехватчику. Чуть что - и ты на аэродроме, у самолета...

"Волга" прибыла неделю спустя после того разговора. А еще неделю спустя из-за этой "частной собственности на колесах" Телюкова вызвали на заседание комсомольского комитета.

А случилось вот что.

Начальник клуба старшина Бабаян по совету Байрачного пригласил из местной филармонии концертную бригаду. Выехало восемь артистов. Как раз на две легковые машины. Подполковник Поддубный попросил Телюкова съездить на станцию в паре с Челматкиным.

- Можно, - согласился Телюков.

- Не забывайте только, что "Волга" - не самолет, а пассажиры - не дрова.

- Ясно.

В кабине рядом с Телюковым уселась молодая актриса, исполнительница, как потом выяснилось, жанровых песен Вероника Турчевская. Она, казалось, сошла с модного журнала и вот сидит живая, грациозная, избалованная славой и, чего греха таить, довольно-таки привлекательная.

Дорога долгая, молодые люди познакомились, и Вероника тут же в машине исполнила "очаровательному" владельцу "Волги" песенку про веселую девушку и стыдливого паренька. Песенка была чересчур, как говорил Телюков, разухабистая и исполнялась с явной целью подзадорить "летчика-провинциала".

Если не такой же песенкой, так соленым анекдотом ответил бы певице Телюков, не будь он стеснен: позади сидели пожилые люди - муж и жена. Откровенно говоря, Телюкова удивляло, как Вероника их не стыдится.

На привале Турчевская попросила летчика нарвать ей лесных цветов и, когда молодые люди остались вдвоем, спросила, не согласится ли он покатать ее после концерта? Съездить куда-нибудь в горы, например, за перевал.

- С удовольствием, - согласился Телюков. - Я как раз на рыбалку собирался вечером, на озеро. Уху варить умеете?

- Умею.

- Вот и прекрасно. Договорились.

Вероника многообещающе улыбнулась.

Концерт состоялся на дворе, на той самой площадке, где зимой была "Ледяная Венеция". Со сцены Вероника Турчевская выглядела просто очаровательной и окончательно вскружила парню голову. Разумеется, никаких серьезных намерений у него не было, просто не прочь был приволокнуться, пользуясь удобным случаем. Коль уж так случилось с Ниной, значит, ему на роду написано оставаться "вечным холостяком".

Он слушал концерт, но все его помыслы были заняты предстоящей поездкой на озеро с очаровательной певицей. Лейтенанту Скибе, который тоже собирался ехать на озеро, он сказал как мужчина мужчине:

- Вы, Петр, оставайтесь сегодня дома... Я решил приволокнуться за артисткой...

- Как приволокнуться? - удивился Скиба, который пока еще ни за одной девушкой не ухаживал. - А Нина?

Телюков пожал плечами:

- Нина... Она покинула меня. А я ведь не монах, в самом деле!..

Артисты на ночь остановились в гарнизонной гостинице. Не дождавшись, пока Вероника переоденется и соберется, Телюков сам пошел к ней. Он поднялся на крыльцо коттеджа и вдруг услышал за неплотно притворенной дверью голос певицы:

- Поедем, Мишель! Я этому рыжему капитанчику улыбнулась в дороге, он и растаял, как воск на солнце... Хоть бери и лепи чертиков... Да ты не ревнуй.

Мишель, артист "оригинального жанра", плюгавенький и щуплый, прыснул со смеху.

- Прогуляемся вдоль озера, - продолжала уговаривать его Вероника. - Он еще нам и рыбы наловит...

"Ах ты!.." - вскипел Телюков. Он круто повернулся, добежал до машины, сел в кабину и сидел несколько минут, не зная, что предпринять - позвать ли Скибу или вообще отменить рыбную ловлю? Саднило покарябанное самолюбие.

Но вот к нему в вечерних сумерках приблизились двое.

- Вы уже здесь? - Вероника заглянула в открытую дверцу машины. - Простите, мы немного задержались. Познакомтесь, пожалуйста, мой друг и коллега, артист оригинального жанра.

- Мишель Горохалинский! - театрально отрекомендовался артист.

- Подхалимский? - переспросил Телюков, сделав вид, что не расслышал.

Мишель застыл в позе обиженного.

- Я, кажется, обидел вас? - спросил Телюков, прикидываясь наивным простачком. - Но я туговат на ухо. Оглох от реактивного двигателя. Садитесь, пожалуйста, и считайте меня своим покорным слугой.

- Филипп, вы - прелесть! - обрадовалась Вероника.

- Всегда был таким. Вот только дефект со слухом...

Когда Вероника и Мишель (им и в голову не пришло, что глуховатых летчиков не бывает и быть не может) умостились на заднем сиденье, Телюков с любезной улыбкой сказал, что артистам не мешало бы взять с собой плащи или что-нибудь в этом роде. Возле озера, дескать, сыро, прохладно. А он пока заведет мотор.

- Правильно, - сказала Вероника. - Так ты сбегай, Мишель.

Тот поспешил за плащами, А Телюков завел мотор и, круто развернувшись, вылетел на дорогу.

- Куда же вы? - Вероника привстала, чувствуя что-то неладное.

- Не волнуйтесь. Надо бензином подзаправиться.

Сигнал. Узнав офицера, солдат поднял шлагбаум. Свернув влево, "Волга" проскочила через мост и с бешеной скоростью помчалась под гору, едва не задевая боками каменные глыбы.

- Вы с ума сошли! Куда вы! Остановитесь! - закричала Вероника, толкая капитана маленькими острыми кулачками в плечи.

- Спокойно, душенька, а то, не приведи аллах, растаявший как воск рыжий капитанчик не справится с рулем, врежется в каменную глыбу и тогда не из чего будет лепить чертиков.

- Ой, боже! - ахнула певица. - Вы слышали... Вы подслушали...

- Представьте себе - да. Но совершенно случайно.

Когда машина вынесла их на перевал, Телюков свернул влево на узкую дорогу. Под колесами зашуршала мелкая галька. Машина запетляла среди деревьев. Здесь было темно, как в неосвещенном туннеле.

Вероника всхлипнула:

- Куда же вы везете меня?

- Туда, где волков смолят, - с невозмутимым спокойствием и даже мягкостью в голосе ответил Телюков. - Вам приходилось когда-либо видеть опаленного волка? Не приходилось? Ну, так увидите.

- Как вы жестоки! Я буду кричать.

- Сделайте одолжение. Но, во-первых, вы можете надорвать горло, во-вторых, кричать в тайге - бесполезное занятие. Ну, положим, спугнете медведя - и только. Людей здесь не водится.

- Я буду жаловаться вашему командиру!

- Это можно. Но ведь мы с вами, если я не ошибаюсь, условились совершить прогулку вдвоем, не так ли? Без посторонних.

- Вы нахал!

- Возможно, - так же невозмутимо согласился Телюков.

- Идиот!

- Все может быть, но врачи пока ничего такого не замечали.

Вероника притихла, соображая, вероятно, как быть дальше. Неожиданно она зарыдала:

- Простите меня, капитан! Простите, прошу вас!

Телюков остановил машину.

- Так вот, моя милочка, - сказал он. - Никогда не думайте, что вы бог весть что... И если бы вы хоть немного представляли себе, что такое служба летчика, ночного перехватчика к тому же, то, вероятно, смотрели бы на него, как на святого. Кто-кто, а летчик видел и опаленного волка, и еще кое-что, чего вам не доведется видеть никогда. А теперь успокойтесь: я разверну машину при первой возможности и отвезу вас к вашему Мишелю. Он что, француз? Или это его театральный псевдоним?

- Михаил он.

- Так, значит, и вы не Вероника?

- Верой меня зовут.

- Такие чудесные русские имена - Вера и Михаил, а вы ими пренебрегаете. Ну как же! Михаил... Не звучит со сцены...Тьфу! Какие же вы слуги своего народа, если чураетесь родительских имен? А небось ни одного иностранного языка не знаете? - Телюков сказал несколько фраз по-английски. - Не понимаете? Ну, ладно. Успокойтесь. Я отвезу вас назад. Надо только найти место для разворота. Дорога больно узкая.

Вернись они сразу в городок, об этом инциденте никто б и не узнал, кроме Мишеля. Побесился бы он немного - и дело с концом. А они взяли да и поехали на озеро. Этого захотела сама Вероника, которая вдруг поняла, что "рыжий капитанчик" не такой уж простачок периферийный, как показалось ей с первого взгляда, да и вообще, как видно, человек порядочный.

Она пересела к нему, доверчиво протянула руку:

- Еще раз прошу простить меня, капитан. Я очень глупо поступила. Мне стыдно, поверьте. Давайте будем друзьями.

- Давайте, - согласился Телюков, но прежний его интерес к этой женщине уже пропал. На казалась ему пустой, недалекой, к тому же дурно воспитанной.

А ночь стояла прелестная, тихая. В небе переливались звезды. За осокой и камышами переливался при лунном свете плес. И отовсюду долетали таинственные шорохи не то зверей, не то каких-то, должно быть, крупных ночных птиц.

- Боже мой, как здесь чудесно! - воскликнула Вероника, потрясенная красотой ночи. "Она еще способна восхищаться!" - пренебрежительно подумал Телюков; он никак не мог простить этой легкомысленной девице оскорбления и теперь жалел, что не повернул назад и не отвез ее к Мишелю.

Не уделяя своей спутнице ровно никакого внимания, он молча вылез из машины, надул лодку и поплыл на ней сквозь густые камыши на середину плеса. В заранее облюбованном месте поставил перемет и поплыл обратно.

Пригорюнившись, сидела в машине Вероника. Она чувствовала - летчик не простил ей обиды. Видела, что перед ней был гордый и сильный человек. К тому же отчаянный, если не побоялся один, в кромешной тьме пробиваться сквозь камышовые заросли... Он и нравился ей, и вызывал какое-то чувство страха. Единственное, что ее успокаивало, это сознание того, что он - офицер, а офицер вряд ли позволит себе какой-либо грубый поступок по отношению к женщине.

В ночной тишине гулко доносился каждый звук. Всполохнется, ударит крыльями по воде дикая утка, а кажется, будто в камышах возится какое-то чудовище. И невольно вздрогнешь и оглянешься вокруг.

- Мне страшно здесь одной, - сказала Вероника, когда Телюков возвратился к машине.

- В машине страшно? Или вы меня испугались? Не бойтесь. Рыжий капитанчик смирный, как ручной медведь, - не тронет, не укусит.

- Но ведь я просила у вас прощения! - взмолилась Вероника, и в голосе ее послышались слезы. - Я дурно поступила... не знала... не думала... Никогда еще с летчиком не встречалась...

- А при чем здесь летчик?

- Отвезите меня назад. Ну, пожалуйста! Я вас очень прошу!

- Хорошо, - подумав, ответил Телюков. Открыв заднюю дверцу, он начал одеваться. - А я-то надеялся, - сказал он шутливо, - что мы уху сварим... Ну, как хотите. Домой так домой.

Он сел за руль, включил освещение. Лицо у Вероники было бледное, под глазами темнели круги, она вся дрожала. Но не успел Телюков нажать на стартер, как из тайги двумя полосами сверкнули автомобильные фары. Очевидно, ехали еще какие-то рыбаки из полка.

- Кто б это мог быть? - спросила Вероника.

- Скорее всего, наши.

Телюков не ошибся. На "газике" прикатил Байрачный. Соскочив на землю, он крикнул:

- Товарищ капитан, вам приказано немедленно вернуться.

- Боевая тревога?

- Хуже! - Байрачный засмеялся. - Там один артист поднял такой шум, что не приведи господи! Разбудил замполита и уверяет, будто вы его невесту увезли. Вот меня и послали на розыски.

- Что? Как вы сказали? - Вероника вышла из машины. - Ах, какой подлец! Передайте Мишелю, - повернулась она к Байрачному, - что мы не вернемся. Тоже нашелся "жених". - Она презрительно фыркнула. - У него жена и... Одним словом, мы не поедем.

- Э, нет, - возразил Телюков. - У нас, военных, приказ - закон, и никаких разговоров. Поехали.

- А уха?

Но Телюкову было не до ухи.

В штабе полка светилось лишь одно окно - в кабинете замполита. Окно было расположено низко и позволяло видеть, что делается в кабинете. Замполит похаживал из угла в угол, а на диване, втянув голову в плечи, сидел артист.

Поднимаясь на крыльцо, Телюков услышал, что и Вероника следует за ним, хотя он просил ее подождать в машине и не вмешиваться в его дела.

- Вам сюда незачем, - сказал он.

- Я должна обязательно поговорить с вашим начальником, - решительно запротестовала певица. Ее не смог остановить даже строгий вид вооруженного часового.

На шум вышел замполит. Узнав, что здесь происходит, он приказал дежурному пропустить актрису.

И вот их четверо в кабинете. Телюков не смог сдержать улыбки, когда увидел, каким козырем подошла к замполиту Вероника.

- Я не вещь, которую можно увезти! - сказала она с апломбом. - Мы с капитаном условились прогуляться и поехали. Что ж тут такого? Я знаю: капитан не женат. А у него, - девушка презрительно поглядела в сторону артиста, - у него жена...

Майор Горбунов опешил.

- Что касается капитана, - продолжала Вероника, - то он вел себя со мной корректно, как и подобает офицеру... А ты, - она повернулась к Мишелю, - я даже не понимаю, как ты осмелился?.. - Тут она опять вошла в свою роль.

- Но ведь ты пригласила и меня, - Мишель метнул на нее злобный взгляд.

- Приглашала, потому что не знала капитана... А потом... Потом я сама захотела проехаться к озеру. Понимаешь - сама.

- Они подло удрали от меня, - настаивал на своем Мишель.

- Ну, молодой человек, - замполит пожал плечами, - я здесь уже ни при чем. И помочь вам не могу. Вы уж как-нибудь сами разберитесь. Можете быть свободны.

- Что? - не понял Мишель.

- Вам сказано: можете идти, - язвительно уточнил Телюков.

Мишель попятился к двери.

Вероника с благодарностью посмотрела в глаза замполиту.

- Прошу вас не быть строгим к капитану...

- Он что, просил вас заступиться?

- Ну, что вы! Он и без того на меня сердит!

Вероника хотела что-то добавить, но Телюков остановил ее:

- Я ведь просил вас не вмешиваться...

- Да нет, я не об этом. Ведь вы поедете опять на озеро? Возьмите меня и майора. Втроем и поедем...

- Что вы, что вы, - отмахнулся смущенный замполит. - У меня жена. Куда же мне с актрисами разъезжать!

- О!..

- Я, конечно, шучу, но и вам не советую ехать. Идите отдыхайте. Утром после завтрака подадут автобус.

Певица и летчик вышли. Замполит подошел к окну. Они сели в машину и скрылись за коттеджем. "Вот черти!" - невольно подумал Горбунов, и ему стало как-то не по себе. "Они подло удрали от меня", - вспомнил он слова артиста. Нет... тут дело нечистое. "А что, если с этого начинается моральное падение летчика?" - пронзила его внезапная мысль. Артистка показалась ему несколько вульгарной и даже дерзкой. И это не на шутку взволновало его.

Горбунов выключил свет, собираясь домой, и некоторое время стоял в темной комнате наедине со своими мыслями. Ему казалось, что он поступил совсем не так, как следовало бы поступить замполиту. Не лучше ли было приказать летчику идти домой? Но разве он имеет на это право? Ведь Телюков не мальчишка. И нетактично при девушке читать офицеру мораль. А с другой стороны, эти ночные прогулки ни к чему хорошему не приведут. Кроме того, есть еще одно немаловажное обстоятельство: Телюков летает на новейшей машине. Правда, он не из тех, которые распускают язык, но все же...

- Одним словом, придется поговорить с ним на заседании комсомольского комитета, - сказал вслух замполит.

Так возникло персональное дело комсомольца Телюкова.

Заседание комитета комсомола происходило на аэродроме под навесом, служившим летчикам дежурных экипажей укрытием от дождя. Члены комитета сидели молчаливые, надутые как сычи. Похоже было на то, что все они только что перессорились, и теперь им стыдно смотреть друг другу в глаза.

Им и вправду было как-то не по себе. Телюков, преотличнейший летчик, и вдруг решился на такой неблаговидный поступок - увез певицу. И не просто увез - а вроде бы "уволок", что ли?

Едва ли не больше всех присутствующих переживал Байрачный. Для него Телюков был не просто комсомолец, а учитель, наставник, командир. Ведь это он, Телюков, сделал из него настоящего летчика, поднял до уровня второго класса, а теперь собирается обучать полетам на новом самолете.

А разве не Телюков спас однажды жизнь Байрачному? Он никогда не забудет этого! А было это так. Возвращаясь ночью из маршрутного полета, Байрачный не заметил, когда прошел приводную радиостанцию и потерял аэродром. Ночь стояла темная, в районе полетов лежала густая мгла. Растерявшись, молодой летчик не знал, что предпринять, как сесть. Не мешкая ни секунды, в воздух поднялся Телюков, отыскал в небе "слабака" и по аэронавигационным огням своего самолета завел товарища на посадку.

И вот теперь он, Байрачный, должен требовать от членов комитета какого-то наказания для Телюкова, стоять и докладывать о его аморальном поступке.

Замполит задерживался, и Байрачный, пользуясь случаем, старался скорее закончить дело, избавить Телюкова от разноса и строгого наказания.

- Итак, товарищи, все ясно, - заключает он, галопом перескакивая от информации по сути дела к обсуждению. - Комсомолец Телюков... как бы это сказать?.. Ну, допустим, споткнулся. Так зачем же нам топить его? Нет, товарищи! Мы должны протянуть руку помощи. Я уверен, что он отлично осознал свою ошибку, и предлагаю ограничиться вызовом его на заседание комитета.

- Только и всего? - спросил неожиданно подошедший замполит.

Байрачный невольно втянул голову в плечи, шмыгнул носом, повел хитроватыми глазами в надежде найти среди членов комитета поддержку.

- Я... я... - начал он, запинаясь. - Конечно, я, товарищи, высказал десь свою точку зрения. Будут, безусловно, и другие предложения. Мы, разумеется, должны поставить вопрос ребром, ведь речь идет о моральных принципах...

- Вот, вот, - заметил замполит, - в том-то и дело.

- Выходит, значит, что я правильно говорю, - старался выкрутиться Григорий. - Мы должны, я полагаю, выслушать еще самого Телюкова. Пусть объяснит, как все произошло. И дело здесь вовсе не в том, какое решение мы примем. Часто бывает достаточно того... Ну, словом, достаточно поговорить с товарищем по душам...

- И погладить его по головке, - едко вставил замполит.

- Нет, зачем же по головке? Я ставлю вопрос принципиально: споткнулся - отвечай. Ведь правильно? - Он вынул из кармана платок и вытер взмокшее лицо. - Но, чтобы так ставить вопрос, нужно вспомнить, кто этот товарищ, что он собой представляет, как...

- Хватит, Байрачный! - наконец оборвал замполит. - Предлагаю заслушать Телюкова. Пожалуйста, капитан, расскажите, что и как это у вас получилось прошлой ночью, где вы были, что делали, кого оскорбили - все подробно. Как сами оцениваете свое, на мой взгляд, недостойное поведение, что слышно о Нине?

Телюков поднялся, резко застегнул замок "молнии" на комбинезоне, вытянулся и, прежде чем начать, обвел взглядом небо, словно любуясь его безграничной голубой далью. А на самом деле ему просто стыдно было глядеть на своих товарищей. Они ведь не маленькие - все понимают. Досаднее всего, что это, аллах побери, не первое его, если так можно выразиться, любовное приключение. Пуще всего он чувствовал угрызение совести перед Ниной, его любимой Ниной, хотя ее здесь нет, и, вероятно, он никогда больше не увидит ее. Ему противна была эта "частная собственность на четырех колесах" - "Волга". "Не будь ее, - думал он совсем по-детски, - никакого скандала, пожалуй, и не возникло бы".

В то же время он находил для себя и оправдание - какое им, в конце концов, дело до его личной жизни? И разве он такой уж морально падший человек? Просто ему не везет! Но не всегда же так будет! Разве он, Телюков, не хотел бы быть хорошим семьянином, как другие? И был бы, если б Нина вдруг не уехала неизвестно куда.

Заметив, что все ждут, что он скажет, Телюков, как перед прыжком в воду, набрал в легкие воздуха, вздохнул и начал, обращаясь к замполиту:

- Я уже докладывал секретарю и членам комитета, но, если вы требуете, могу еще раз доложить, - он снова поднял глаза вверх. - Певица оскорбила меня. Рассердившись, я решил отплатить ей. Проучить, одним словом. Завез ее в тайгу... Она давай плакать. Я прочел ей нотацию и уже собирался повернуть назад, как вдруг она сама попросила, чтобы я повез ее к озеру... Женская логика... Ну, мы и поехали.

Телюков помолчал и еще раз вздохнул:

- Что касается Нины, о ней нет пока никаких сведений.

- Вы, капитан, употребили здесь слово "отплатить". Как это понимать? - спросил замполит.

- Ну, просто... Хотел высадить ее из машины в тайге и уехать.

- И что же вам помешало это сделать?

- Ее слезы... А потом, потом я увидел, что она, эта самая Вероника, не такая уж распущенная, какой показалась мне вначале. Просто легкомысленная бабенка, избалованная к тому же, да и не знала, с кем шутит.

- Так, так, ну, того артиста вы все-таки обвели вокруг пальца? Обманули?

- Просто не взял его в машину.

- Теперь ясно, - сухо сказал замполит. - Артистка вас обидела, и вы увезли ее силой, чтобы оставить в тайге одну. Я утверждаю, что это поступок аморальный, хулиганский, недостойный высокого звания ни комсомольца, ни офицера... И как только это могло прийти вам в голову - бросить девушку в глухой тайге? Да еще ночью. Что это такое, я вас спрашиваю, капитан Телюков?

- Но ведь я не бросил.

- Вы довели девушку до слез, разве этого мало? А что другие из бригады артистов подумают о нашем полку? Скажите, вы долго будете выделывать такие фокусы?

Телюков опустил глаза.

Замполит повернулся к Байрачному:

- Давайте послушаем, что скажут члены комитета.

Байрачный поднялся с места:

- Кто хочет слова?

Все молчали.

- Кто хочет слова: - повторил Байрачный. - Ты, Петр? - Он многозначительно посмотрел на лейтенанта Скибу.

Лейтенант тряхнул своими красивыми черными волосами, расправил богатырские плечи:

- Что я могу сказать? - Скиба с трудом выдавливал из себя слова. - Майор Горбунов говорил правильно. Но ведь и та девица хороша! Хоть она и певица, но подметки не стоит...

- Что? Что? - возмутился замполит. - Прежде всего мы обсуждаем здесь поведение не певицы, а нашего товарища, комсомольца. Это вам ясно?

Скиба смутился, лицо его бурачно побагровело.

- Вы давайте свою принципиальную оценку поведения товарища, - требовал замполит, - а не читайте мораль певице, которой здесь нет т быть не может.

Скиба переступил с ноги на ногу, как медведь, но упрямо вел свою линию: - Я знаю, товарищ майор, бывают такие дурехи... - Все невольно

заулыбались при этих словах. - Вот, к примеру, была у одного летчика жена, тоже певица... Ну, и заскучала она и сказала как-то: "Что это у меня за муж? Извозчик воздушный!" Узнал об этом генерал и пригласил однажды жену летчика в кабину бомбардировщика...

Замполит нетерпеливо махнул рукой.

- Нет, нет, товарищ майор, - продолжал Скиба, - вы послушайте... "Так вот, - говорит генерал, - посмотрите-ка хорошенько, где работает и чем занимается ваш муж. Видите, сколько здесь кнопок, рычагов, тумблеров? Это вам, - говорит генерал, - не рояль. На рояле возьмешь фальшивую ноту, ударишь не по тому клавишу - ничего не произойдет. А здесь, в кабине самолета, достаточно нажать не на ту кнопку - и прощайся с жизнью!" Поглядела жена на все эти приборы и с той поры перестала охать и сетовать на мужа. Проучил ее генерал, глаза, что называется, открыл.

Члены комитета - а это были преимущественно летчики - заметно оживились.

- Интересно получается. Из ваших слов выходит, что вы одобряете поведение Телюкова? - возмутился замполит. - Так надо понимать?

- Нисколько. Скажу лишь одно: не следует связываться с подобными особами. У них ветер в голове. Вот я, например, таких случайных встреч избегаю...

Скиба, увидя неодобрительный взгляд командира, сел, так и не внеся каких-либо конкретных предложений.

- А вы что скажете? - Байрачный кивнул ефрейтору Баклуше.

Это был тот самый Баклуша, которого замполит отчитывал в Каракумах за "гармошку" на сапогах и модернизированную под шляпу панаму. Первый год службы солдат не расставался с гауптвахтой, писал всякие пасквили в стихотворной форме и под дружный хохот сверстников читал их на стоянке самолетов. Его считали в полку неисправимым, командиры только и думали о том, как бы избавиться от него, перевести в какое-нибудь другое подразделение. Но после нескольких бесед с командиром полка солдата как подменили. Он сдал зачеты на техника и вот уже год, как самостоятельно обслуживает боевой самолет, занимая должность офицера. Его не случайно избрали в комсомольский комитет - Баклушей гордились в полку и летчики, и инженеры.

"Интересно, что скажет этот комсомолец?" - подумал замполит, который несколько дней тому назад рекомендовал его в кандидаты партии.

- Поступок комсомольца Телюкова некрасивый, - начал свою речь Баклуша. - Очень некрасивый. И нечего тут винить певицу. Она согласилась на прогулку с ним, потому что он офицер, а советский офицер умеет вести себя достойно. Но я, как член комитета, не могу голосовать за взыскание, которое было бы занесено в учетную карточку. Вы знаете: я служу третий год, этой осенью ухожу в запас. Все эти годы, во всяком случае, два последних, когда меня вывели на правильный путь, я гордился и горжусь подвигами капитана Телюкова. Кто он? Герой нашего полка - вот кто! Кто сбил двух нарушителей границы? Он, Телюков! Вот как офицер защищает свой народ, свою страну! Отлично защищает! Делает все, чтобы мой отец, мои братья, земляки спокойно работали на колхозных полях...

Баклуша окинул взглядом присутствующих и, убедившись, что его слушают внимательно, продолжал горячо и страстно:

- Три года прослужил я в армии и никогда не слыхал от офицера Телюкова плохого слова. До армии я работал в РТС. И директор этой РТС жил в нашем селе. Так он, бывало, едет на машине, а наш брат пешком идет. И ни разу не остановил директор машины и не подвез кого-нибудь из нас. Своих людей будто и не замечал. А Телюков? У него своя машина, и всегда, если только есть свободное место, подзовет солдата и подвезет его. Человека и друга он видит в солдате - вот что меня и всех наших младших авиационных специалистов подкупает в Телюкове. И этой своей человечностью он напоминает нашего командира полка и вас, товарищ замполит, и многих еще... Так как же подымится у меня рука голосовать против капитана Телюкова? Правда, он споткнулся, и мы должны осудить его поступок - это верно. Но если мы запишем выговор в учетную карточку, то найдется формалист и не пропустит его в академию или в космонавты. Поэтому я поддерживаю предложение лейтенанта Байрачного - ограничиться вызовом комсомольца на заседание комитета. Может быть, это и незрелое предложение, но оно исходит от чистого сердца.

"Ишь как научился высказываться, щучий сын!" - одобрительно хмыкнул замполит.

И снова, как тогда, в кабинете, им овладело такое ощущение, будто он чего-то недодумал, что-то сделал не так. Правда, он и сам не настаивал на строгом взыскании, но желательно было бы, чтобы члены комитета более принципиально подошли к "грехопадению" комсомольца, заставили его как следует попотеть.

- Спасибо, товарищи, за добрые слова, - сказал Телюков в заключительном слове. - Они произвели на меня гораздо большее впечатление, чем любой разнос. Позвольте заверить вас, что больше никогда вам не придется вызывать меня на комитет. Никогда! Это я вам говорю от чистого сердца.

И он почувствовал себя с той поры чище и богаче душой...

Глава двенадцатая

Днем и ночью крутились антенны радиолокационных постов "Краб", "Водолаз" и "Волна", обозревая небесные просторы. Крутились также антенны КП и ПН, но уже не столь часто, как прежде. На рубежах перехвата наступило длительное затишье. Полк переключился на учебные полеты. Одни летчики овладевали новыми самолетами, другие, летая на МиГах, подтягивались до уровня первого класса или поддерживали достигнутый уровень.

Приближалась осень - в червоно-теплом великолепии прозрачная, звонкая от тишины.

Сбив на затылок шлемофон, подполковник Поддубный стоял на аэродроме и наблюдал за парой истребителей, которые, словно осы, нападали на шмеля-бомбардировщика, отскакивали в сторону и снова нападали. Вслед за самолетами тянулись три белые борозды - одна ровная и широкая, а две узкие, извилистые. Скрещиваясь, они создавали причудливый узор, хоть бери да вышивай на полотне.

Все это было красиво, но с точки зрения тактики ничего не стоило. В небе не бомбардировщик, а утюг, и Поддубный был вне себя от охватившей его досады. В конце концов он пришел на СКП и приказал майору Дроздову, руководившему полетами, прекратить эту комедию в воздухе, как он выразился.

- Черт знает что такое! - возмущался он. - Мы посылаем заявки на бомбардировщики, которые летали бы на бреющем или на большой высоте, а полковник Жук посылает на средних высотах - ни тебе маневра, ни скорости! Да имеет ли этот Жук хоть малейшее представление о тактических приемах американской бомбардировочной авиации? Может быть, он думает, что мы здесь готовимся к параду? Но ведь и на параде сейчас уже не то...

Давно собирался Поддубный посетить аэродром бомбардировщиков, поглядеть, что это там за Жук сидит, но все как-то не находилось времени. А теперь решил твердо: завтра, как только получит разрешение, обязательно слетает и поставит перед Жуком вопрос ребром: или - или. Утюги истребителям не нужны, и если и впредь полковник Жук таким образом будет удовлетворять заявки полка, то будет послана старшему начальнику соответствующая жалоба.

Вылетел Поддубный на МиГе рано утром. Побережья, ущелья гор и долины были скрыты густым туманом.

На высоте трех тысяч метров в кабину ударил солнечный луч. Небо было чистое, только над горизонтом лежали жемчужно-розовые полосы облаков, срезая вершины далеких гор.

Аэродром бомбардировщиков находился на расстоянии шестисот километров от Холодного Перевала и лежал за крутым изгибом широкой и полноводной реки. По данным метеослужбы, в районе аэродрома тоже стоял туман, и Поддубный, настроившись на приводную радиостанцию, попросил на всякий случай включить систему слепой посадки.

Когда он приземлился и вывел МиГ в указанное дежурным офицером место, первое, что бросилось ему в глаза, был идеальный порядок. Бомбардировщики-великаны были выровнены в одну линию. Рулежные дорожки подметены и вымыты. Швы между бетонными плитами старательно залиты гудроном. Нигде ни кусочка проволоки, ни палки, ни соринки вообще.

Вокруг аэродрома виднелись бугорки капониров.

Аэродром был старый, довоенный, обжитой, с капитальными сооружениями, с новейшим оборудованием. От ангаров, в которых, очевидно, размещались ремонтные мастерские, к городку вела березовая аллея, как в помещичьей усадьбе. Из-за деревьев выглядывал красивый каменный дом с фонтаном и колоннами. Для полного эффекта не хватало лишь пары вороных, запряженных в карету с гербами...

"Знал, где окопаться, чертов Жук!" - с завистью подумал Поддубный, сравнивая этот аэродром со своим крохотным "хозяйством", которое, несмотря на все старания подполковника Рожнова, выглядело временным.

Дом с колоннами оказался гарнизонным Домом офицеров. За ним, создавая улицу городского типа, тянулись ряды ДОСов, столовых, магазинов, бытовых мастерских. Особняком, почти на самом берегу реки, стоял штаб полка. Вход в него, кроме часового, охраняли два гипсовых льва с оскаленными пастями.

Офицер, сопровождавший гостя, попросил его минутку обождать, пока вызовут командира полка.

Полковник не заставил себя долго ждать. Через несколько минут он прибыл - полный и грузный, среднего роста и средних лет человек, с черными, коротко подстриженными усиками и такими же черными, вразлет, бровями. На его одутловатых щеках играл здоровый румянец, в небольших карих глазах светилась лукавая хитринка. На полковнике ладно сидел мундир с двумя академическими "ромбами" и многочисленными орденскими ленточками.

Полковник встретил Поддубного взглядом, не сулившим особой любезности. Он сел за стол и только после этого протянул руку, здороваясь.

- Весьма рад познакомиться с вами, товарищ подполковник, - сказал Жук с певучим украинским акцентом. - Весьма рад, хотя, говоря откровенно, до сих пор точит меня червь, - он ударил себя в грудь, - за остров, который вы у меня отобрали. Это агрессия, и вы - агрессор! Да, да, не возражайте! Вы - агрессор! Так и подмывает поднять всю свою армаду и прогнать вас с острова.

- Поднять то можно, а вот сумеют ли ваши летчики добраться до Туманного - это еще вопрос, - делая вид, что не понимает шутки, отпарировал Поддубный.

- Вы намекаете, что перехватите и собьете нас?

- Именно это я и хотел сказать, - усмехнулся Поддубный.

- Сказала Настя, как удастся. Мы ведь сами с усами, и вы не очень задирайте нос, перехватчики!

- Собственно говоря, не перед кем и задирать.

- Это как же? - насторожился уязвленный полковник.

- А так. На бреющем летать боитесь, на практический потолок тоже поднимаетесь весьма неохотно. Что же вы за волки, спрашивается? Создается впечатление, будто ваши экипажи не имеют ни малейшего представления о тактических приемах американской бомбардировочной авиации. Летают, как на параде. Да и на параде, собственно говоря, уже так не летают...

- Позвольте, позвольте, - заерзал Жук. - Вы серьезно или шутите, подполковник?

- Совершенно серьезно, товарищ полковник. Стал бы я за шестьсот километров прилетать к вам шуток ради! Мы просим у вас тигров, а вы подсовываете нам кроликов... Мне нужно учить летчиков перехвату целей на малых и больших высотах, а вы посылаете на средних. Но нам такой, как бы вам это получше объяснить, такой, ну, ручной, что ли, противник не годится. Мы частенько зря тратим горючее и моторесурс. Так вот вчера я взял и попросту завернул своих перехватчиков домой.

- Так, - забарабанил полковник по столу короткими толстыми пальцами. - Следовательно, вас не удовлетворяют наши полеты?

- Вы правильно поняли меня.

- Вероятно, шумели уже и перед генералом? - полковник поднял на собеседника колючие глаза.

- Пока не шумел, но собираюсь.

- Так-так. Режете, значит, правду-матку в глаза? Люблю таких. И не люблю тех, что... - полковник потер себя указательным пальцем за подбородок, - что вот так исподтишка тебя... Но я убеждаюсь, что вы привыкли смотреть со своей колокольни, а если бы поглядели с моей, то, может быть, иначе запели бы... Как вы думаете, есть у меня молодые экипажи, которых нужно тренировать в первую очередь?

- Вероятно, есть, - согласился Поддубный, сразу догадавшись, о чем собирается говорить полковник.

- То-то оно! А какой дурак пошлет молодого на бреющем, да еще над горами, а? Да еще ночью?

- А вы и не посылайте. Тренируйте его здесь, у себя.

- Тренируйте! Легко сказать. А лимит на горючее? Хорошо вам, перехватчикам: сколько нужно, столько и берете горючего. А если не сходятся концы с концами, списываете за счет реальной цели. А мне на чей счет прикажете списывать? Вот и приходится, товарищ подполковник, совмещать одно с другим. Сами учимся и вас обслуживаем. Да и не один вы у меня, еще два полка сидят здесь, - полковник похлопал себя по широкому красному затылку. - Вот так, дорогой товарищ! Но поскольку вы прилетели и мы познакомились, я постараюсь подбросить вам что-нибудь посолиднее. Есть у меня хлопцы, которые могут сыграть в воздухе роль не только американца, англичанина или турка, но и всего НАТО, вместе взятого. - Жук улыбнулся собственному остроумию.

- Простите, товарищ полковник, - возразил Поддубный. - Вы меня несколько неправильно поняли. Я прилетел к вам не за подачкой, а для того, чтобы выяснить, в состоянии ли вы удовлетворить наши заявки на воздушные цели каждого летного дня и летной ночи. Если нет, то так и скажите, тогда я направлю свои стопы к генералу. Вам известно, что мы получили новейшие самолеты? Известно. Тем лучше. А значит, нам и противник соответствующий нужен. Предупреждаю вас: ни одного истребителя я не подниму в воздух, если вы будете посылать мне своих практикантов и неучей. Какое мне дело до ваших внутренних дел и лимитов? Мне давайте противника настоящего, солидного!

Полковник кое-что слышал о Поддубном, знал что это за человек, но такой дерзости с его стороны никак не ожидал. Экий ершистый!

- Вы ставите мне прямо-таки ультиматум, забывая о том, что мы противники условные, - полковник решил несколько смягчить разговор.

- Слишком уж условные, - не сдавал своих позиций Поддубный. - Вам что - вы не несете боевое дежурство, а мы днем и ночью сидим на старте. Пропустим нарушителя границы - с меня взыщут. И поделом.

- Что правда, то правда: мы теперь боевого дежурства не несем. Ракетчики дежурят за нас. Пожалуй, и вас скоро посадят на прикол.

- Ракеты ракетами, а перехватчики тоже нужны. Вот я и прошу вас дать мне ясный ответ: будете вы удовлетворять наши заявки или не будете?

Полковник развел руками:

- Вот опять ультиматум. Конечно будем. Как же иначе? - Полковник немного подумал и решительно поднялся: - Хорошо, - сказал он. - Дадим все, что вам нужно. Мне по душе ваши упорство и настойчивость. Люблю таких командиров, ей-богу, люблю! Не случайно, выходит, хвалят вас там, в верхах. Только и слышишь - Поддубный то, Поддубный это... Сколько вы уже сбили нарушителей? Три?

- Как будто.

- А полком давно командуете?

- Скоро год.

- И вас уже на заместителя командира дивизии прочат?

Об этом Поддубный ничего не знал.

- Вот видите, какую приятную новость я вам сообщил, а вы еще на меня в

обиде. Быть вам генералом - факт! А я... - полковник нахмурился, потупив

взор. - Застрял в полку. Межконтинентальные баллистические ракеты выбили

нас из колеи. Оно, конечно, ракета не самолет. Это понятно каждому...

Полковник встал из-за стола, зашагал по кабинету. Потом остановился перед гостем:

- А что там у вас за нелады с полковником Вознесенским?

- И об этом уже ходят слухи? - живо заинтересовался Поддубный.

- Краем уха слыхал, якобы начштаба факты какие-то против вас собирал. Клевал да не заклевал. Но, кажется, доклевался до того, что поставлен вопрос о его увольнении в запас. Чудак человек! Да разве ж такого, как вы, заклюешь? У вас ведь вон какой козырь в руках - три сбитых нарушителя границы!

- Было бы четыре, если б Вознесенский не подкачал.

- Пропустил?

- В том-то и дело. Завернул летчика из-под самого хвоста бомбардировщика.

- По каким соображениям?

- Побоялся, чтобы тот не упал в нейтральные воды. После того случая я напомнил ему, что стол боевого управления на КП поставлен не для дипломата, а для солдата. Вот он и взбеленился.

- Ясно.

Поддубный натянул на голову шлемофон, собираясь уходить.

- Значит, договорились, товарищ полковник?

- Договорились.

- В таком случае позвольте пожелать вам всего наилучшего.

- Всего хорошего! - полковник пожал гостю руку, но провожать не стал. Уже у двери Поддубный попросил полковника, чтобы тот позвонил на аэродром и передал разрешение на вылет.

- Хорошо, передам.

Своей миссией Поддубный остался доволен: здорово растревожил Жука!

За авиационным городком, у шлагбаума, появился старик с двумя узлами, переброшенными через плечо. На нем были соломенная шляпа, полотняная с манишкой рубаха и широкие, как у запорожского казака, шаровары, заправленные в добротные сапоги с голенищами выше колен.

Подобных шляп и вышитых рубах в здешних местах не носят, - значит, человек приезжий. К такому заключению пришел солдат, охранявший у шлагбаума вход в городок.

На требование солдата остановиться старик почему-то даже не оглянулся, как бы не слыша и не видя часового. Кряхтя и охая, приезжий пролез под шлагбаумом. Но когда солдат предостерегающе щелкнул затвором карабина, старик сразу же остановился.

- Молодец! Вот это молодчина, сладко было б твоей матери! - добродушно ухмыляясь в усы, сказал незнакомец. - А я чуть было не подумал: не ворона ли какая стоит на посту? Теперь вижу, брат, неплохо ты знаешь солдатскую службу!

- А те какое дело? - возмутился солдат. - Ишь генерал нашелся, службу проверять! Тут без тебя хватает кому проверять!

- То вы сами себя проверяете, а мы тоже хотим знать, как вы нас охраняете, - спокойно заметил старик. - И ты, парень, матери твоей ковинька, не тыкай старому человеку, а то могу тебе и ребра пересчитать вот этой палкой. Когда я Советскую власть завоевывал, ты еще и света божьего не зрел... Может, еще и отец твой, и мать в пеленках лежали...

- Да кто ты будешь, дед, говори! - взвинтился солдат. - А ну давай-ка сюда документики!

Старик сбросил узлы на землю, запустил руку в карман своих допотопных штанов.

- Не веришь, стало быть на слово? Хорошо, что не веришь. На лбу-то у человека не написано, что он за птица да каким ветром занесло в военную часть. И то сказать: многовато этих шпионов развелось! И на самолетах, и так просто - засылают их американцы. Лезут и лезут через границу. Ну чисто саранча!.. Еще, трасця их матери, своих спутников с фотоаппаратами пущают в небеса... Да куда он девался, паспорт этот? Вроде бы сюда клал, - старик неторопливо выворачивал карманы.

- А может, у вас его и не было? - ядовито спросил солдат, все же перейдя на "вы".

Старик нагнулся над узелком, развязал его, вынул смятый пиджачок и начал шарить по карманам.

- Ага, вот он где, окаянный. На, читай. Да только не потешайся над старым человеком. А то вот пойду да пожалуюсь твоему командиру. И пукалку эту свою прибери, - указал старик на карабин.

Солдат раскрыл паспорт, взглянул на фотографию, затем на лицо старика, прочитал вслух: "Байрачный Гордей Захарович".

- Так вы к кому?

- Так к сыну же! Или, может, ты и не слышал про такого? Про лейтенанта Байрачного, а? Летчиком тут он у вас.

Солдат служил в тыловом подразделении, мало кого знал из полковых офицеров. Служил честно, как подобает настоящему солдату.

- Окромя этого сын мой еще тут вроде бы за комсомольского комиссара, - пояснил Гордей Захарович, глубоко уязвленный тем, что солдат не знает его сына.

- А-а, - солдат наконец добродушно улыбнулся. - Вспомнил. Да вы б так сразу и сказали: секретарь, мол, комсомольского комитета. Это ж он здесь вместе со старшиной Бабаяном зимой "Ледяную Венецию" открывал...

- Какую такую еще Венецию?

- Каток. На коньках мы катались. Под музыку.

- А-а...

Солдат подошел к "грибку" и покрутил телефонную трубку. Поговорив с кем-то, взял под козырек:

- Проходите, пожалуйста, Гордей Захарович! - и помог старику взвалить на плечи узлы.

- Оставайся здоров, солдатик, - прокряхтел Гордей Захарович. - Службу знаешь - это хорошо, а вот что тыкаешь старому человеку - это, матери твоей ковинька, негоже. Ну, пошел я.

- Простите, Гордей Захарович, - бросил ему вдогонку пристыженный солдат.

Лейтенант Байрачный и ждал и боялся встречи с отцом. Крутой был у старика нрав, ох, крутой! Не дай бог, не понравится ему невестка - пиши пропало! Дойдет дело и до чуба и палку в ход может пустить. Бывают же такого крутого замеса родители!

А что папаша ехал не с добрыми намерениями, доказывалось хотя бы отсутствием телеграммы.

Прежде чем отправиться его встречать, Григорий забежал к замполиту.

- Товарищ майор... Как снег на голову... отец... Зайдите, сделайте одолжение, хотя бы на полчасика. Перед вами он сдержит себя.

Замполит в это время проводил семинар руководителей групп политзанятий.

- Хорошо, зайду. Да вы не сдавайтесь!

- Понимаю, товарищ майор, но вы обязательно... очень прошу.

Гордей Захарович, обвешенный узлами, шел мимо коттеджей, отбиваясь от своры собак, предводительствуемых Рыцарем.

Старик останавливался, рассматривая постройки и брел дальше в поисках ДОСа.

- Здравствуйте, отец! - крикнул подбежавший к нему Байрачный.

- Здорово, сын!

Они обнялись, поцеловались.

- Что ж это вы телеграмму не дали? Я б машину прислал за вами на станцию... Давайте ваши узлы, ого, какие тяжелые! Попутной небось ехали?

- Не стрекочи как сорока, - сердито оборвал сына Гордей Захарович. - Неужто приличествует офицеру узлами этими погоны мять? Я уж сам понесу. А насчет телеграммы не беспокойся: велишь - я и возле дома обожду, покаместь твоя краля губы накрасит да брови горелой спичкой насурмит...

- Что вы говорите, отец!

- А что слышите, то и говорю, ваше благородие. Трех сынов женил - все родительского благословения испросили. А тебе, выходит, чихать на батьку. Ну как же! Офицер! А это видал? - погрозил он палкой. - Пожалуй, и отцом меня не признаешь? Погоди, дай только погляжу на твою туркеню...

- Не туркеня, а туркменка, отец. Сколько раз в письмах я вам растолковывал, а вы все свое. И прошу вас не оскорблять мою жену!

- А то что? - Гордей Захарович остановился и сердито задвигал выгорелыми на солнце бровями.

- Ничего. Ведь не вам, а мне с нею жить. Мне по сердцу она. Впрочем, я уверен, что и вам она понравится.

- Ну, ну, ишь, надулся, как кулик на ветру, раз так - показывай.

Биби прибирала на балконе, когда муж и тесть вошли в дом. Гордей Захарович поставил у порога узлы, оглянулся вокруг. Чисто кругом, матери его ковинька! Дорожка на диване, скатерть - все прямо сверкает! Накрахмалено, выутюжено! Стекла в окнах так и сияют, а пол - как зеркало отсвечивает. Из всего этого старик вывел первое заключение: невестка не какая-нибудь там интеллигентная белоручка, а работящая, хозяйственная труженица.

А вот и она собственной персоной. Влетела в комнату на Гришин зов, как птичка, - легкая, хорошенькая, чистенькая. И не крашена, и не общипана, как городские нынешние модницы. Проста и привлекательна. Лицо смуглое, сама чернявая, глаза чуть раскосые, но не так, чтоб уж очень...

- Это наш отец, Биди, - сказал Байрачный.

- Ой! - Она вся встрепенулась. Покраснела, смутилась и вконец растерялась.

- Здравствуйте, батечка... - и опустила глаза под строгим взглядом тестя.

А тот все приглядывался да присматривался к невестке.

Грише казалось, вот-вот бедняжка Биби не выдержит этих смотрин, зальется слезами. Она ведь знала, как отец относился к их браку.

Но вот Григорий уловил на губах отца легкую улыбку и облегченно вздохнул - понравилась!

- Здравствуй, дочка, - сказал наконец Гордей Захарович. - Здравствуй, девонька моя. Красивенькая ты и хозяйственная, как погляжу. Вот-то обрадуется старуха, когда я ворочусь домой и расскажу, какая у нас невестка. А то только и слышишь: "Что это там за туркеня у нашего Гришуни?" Поглядит на карточку и опять за свое...

- Не туркеня, а туркменка, - снова поправил отца Байрачный, готовый пуститься в пляс на радостях. - И вообще, при чем тут национальность?

- Винюсь тебе, дочка, что так назвал. Стар больно. Все путаю. Гриць у меня младший, а вот женился... А мать совсем сдает. То, бывало, с весны, как пригреет солнышко, так ее с огорода не докличешься, все копается. А этим летом что-то прихварывать стала. Силушки нет, яблока и того сорвать не может. Собрались бы к нам проведать старуху, а то помрет, невестку так и не увидит. А, Грицько? А ты что скажешь, дочка?

- Мне давно хочется поехать на Полтавщину. Гриша говорит, что там чудесно - Ворскла течет, луга цветут. Только не пускают его. Все некогда. Днем и ночью полеты, полеты..

- Попрошу отпуск у командира, батя. Может, вместе и поедем. Я уже думал об этом, да боялся, а вдруг жена моя вам не понравится? Этого я очень боялся. Потому и думал долго.

- Гм, - ухмыльнулся старик. - Глупый ты, Грицько! Думаешь, как я уже стар, так ничего и на разумею?

Биби смутилась. Помогла отцу снять сапоги и подала домашние шлепанцы. Потом, достав чистое полотенце, повела тестя на кухню умываться. Умывшись, Гордей Захарович причесался перед зеркалом, разгладил усы и наклонился над узлами. Вытащил окорок домашнего копчения, колбасу, залитую смальцем, и четыре бутылки, заткнутые кукурузными початками и залепленные воском.

- Самогонка?

- Свой первачок.

- Запрещается ведь гнать.

- А я так, чтоб никто не знал. За хатой в вишняке, и ни синь пороху.

- Давайте спрячем, а то обещал зайти к нам замполит.

- А он что, участковый у вас? Акт составит?

- Совестно, батя! Отец офицера, секретаря комсомольского комитета - и вдруг самогонщик.

- А это не вашего ума дело. Из своего сахара гнал, два мешка заработал в колхозе.

- Ну вот: сахар переводите!

- Говорю, не твоего ума дело! - сердито повторил Гордей Захарович. - И не ворованный сахар. Ступай и кличь в гости своего командира. Аль, может, он у вас такой, что нос задирает?

- Нет, он не такой. Но водки, а тем более самогонки не пьет.

- Болтай!

- Правду говорю.

- Печенка больная?

- Нет. Просто не пьет. У нас так: либо летай, либо пей. Одно с другим не сочетается.

- И ты не пьешь?

- Нет.

- Это хорошо, сынок, что не пьете, - переменил тон старик. - Пьяный силе своей не хозяин. Правильно поступаешь. Запомни: пьяного речи - трезвого мысли. Выпьешь на копейку, а наболтаешь на рубль... А при твоей работе... молчок! Это я понимаю. Да, горилка до добра не доведет. Помнишь дядю своего Марка? Ну, того, что служил на заводе на винокуренном? Так вот, было дело - дорвался до бочки, как вол до воды, - и уже не поднялся. Так и сгорел, горемычный. Люди бают, видели, как дымок сизый вылетал со рта.

- А для чего ж вы гнали, да еще сюда привезли?

- Как это для чего? - искренне удивился Горедй Захарович. - Свадьбу справим, как водится среди добрых людей. Покличешь еще Скибу Петра. Письмо ему передал старый Скиба. Вместе думали ехать, да он комбайнером в колхозе... Не ослобонил председатель.

Опорожнив узлы, Гордей захарович кликнул невестку, велел ее все убрать на кухню, а сам сел на стул и посадил рядом сына.

- Ну, сказывай, сынок, что оно тут и как. На реактивном летаешь?

- Теперь все самолеты-истребители реактивные.

- И у американцев тоже?

- Тоже.

Гордей Захарович ближе пододвинулся со своим стулом к сыну, спросил шепотом:

- А скажи, Грицько, начистоту: у кого лучше самолеты - у нас или у американцев? Про ракеты - известно, наши лучше; наши взлетают, а ихние в море падают. А вот как с самолетами, а?

- У американцев тоже авиация сильная, но таких самолетов, как наши, у них еще нет.

- Ага, стало быть, и по самолетам мы их обскакали?

- Обязательно.

- Это хорошо, матери его ковинька! - бравым жестом подкрутил усы Гордей Захарович и снова понизил голос: - А вот, это недавно, перед тем, как весне быть, газеты писали - я, правда, сам не читал, - что наши обстреляли самолет американов, - тот залетел на нашу территорию. Скажи, это как же прикажешь понимать? Мы с кумом думали-гадали, да и решение вынесли такое: коль американ тот домой не воротился, стало быть, наши его и порешили.

- Правильно. Было такое дело. Замполит одного сбил, а двух - командир звена капитан Телюков.

- И они таки вправду заблудили, американы, или, может, случилось так, как с нашим соседом когда-то: пустил он своих овец на наш выгон, а когда мы загнали их к себе в кошару, сосед взмолился: "Так и так, бедные овечки заблудились, верните!"

Байрачный рассмеялся:

- Конечно же дело не вэтом. Враки это все. Ведь мы же ни разу не заблудились.

- Я тоже думаю - враки. Ну, а ты, Грицько, никого еще не сбил?

- Пока нет.

Биби тем временем хлопотала на кухне - готовила обед. Пошептавшись с женой, Грицько пошел к Телюкову, попросил у него "Волгу" и съездил в Каменку. Вернувшись с покупками, он застал отца в обществе замполита и односельчанина Петра Скибы. Все втроем сидели за накрытым столом.

Замполит, впрочем, вскоре поднялся. Прислушавшись к гулу самолета, он заметил:

- Кажется, командир летит от полковника Жука. Надо пойти встретить. - Простился и ушел.

Следующей ночью полковник Жук пустил трех бомбардировщиков: двух - почти на практическом потолке, а одного - на бреющем. Экипажи сыпали в воздухе противолокационную фольгу.

Это было то, чего так настойчиво добивался подполковник Поддубный.

Ну что ж, видно не зря побывал он у полковника Жука.

Глава тринадцатая

Над горным кряжем серебром рассыпался Млечный Путь. Небо усеяли звезды - крупные, небольшие и совсем маленькие, едва заметные. Приглушенно доносится шум морского прибоя. Капитан Телюков лежит навзничь возле своего самолета и не просто любуется бархатным ночным небом, а старательно изучает и запоминает конфигурацию и взаиморасположение созвездий. Многие из них, особенно те, которые ближе к Полярной звезде, он свободно мог бы показать на немой карте звездного неба, а то и начертить на листе бумаги, как чертят летчики район полетов.

Телюков лежит на земле, зашнурованный в компенсационный костюм, а мысли его далеко - в беспредельных просторах Вселенной. Его настолько захватила перспектива полета в космос, что он даже отказался от мысли поступить в академию - не поехал сдавать экзамены, хотя не сомневался, что сдаст их успешно. Академия от него никуда не уйдет, можно поступить и в следующем году. А вот слетать в космос - это невероятно заманчиво.

Как летчик, он понимал, что если ученым и конструкторам удалось уже разрешить проблему возвращения корабля на Землю, то на очереди полет человека. И с тем большим нетерпением ждал он вызова в школу космонавтов. Ждал каждый день, докучая своими вопросами начальнику штаба подполковнику Асинову, и возмущался, когда тот отвечал:

- Там и без вас есть кому летать.

"Там" - это в Москве, и Телюков завидовал летчикам, которые служили неподалеку от Москвы.

Шел второй час ночи. Из-за моря выплыл ущербный месяц. Большая Медведица, незаметно оборачиваясь вокруг Полярной звезды, уперлась лапой в горную гряду. Увидя возле соседнего самолета неподвижно застывшую фигуру лейтенанта Скибы, Телюков подозвал его к себе:

- Ну, как дежурится, лейтенант? Вздремнули?

- Да нет. Никак не приучу себя к отдыху во время ночного дежурства. Сплю больно крепко, боюсь проспать сигнал боевой тревоги.

- Это без привычки.

- А вы тоже не спали?

- Комары не дают. И водится же этакая нечисть на нашей планете!

- О, нечисти на нашей планете хоть отбавляй, - многозначительно заметил Скиба, присаживаясь рядом на брезент. - Я вот частенько думаю: до чего подлы и бессовестны империалисты. Наш народ строит коммунизм, кладет кирпич за кирпичом, а проклятые империалисты лезут, мешают. Не разбойники, а? И в то же самое время кричат, будто мы им угрожаем. Иной раз такая досада возьмет... Так бы и задушил этих крикунов собственными руками...

- Вы, лейтенант, как я погляжу, становитесь истым воином, - заметил Телюков. - И вот что я вам скажу. Это еще не воин, который умеет обращаться со своим оружием. А вот если жжет у него сердце, если он исходит гневом к тем, кто угрожает мирной жизни его народа, - это подлинный солдат. У такого и рука не дрогнет в бою, потому что он всем существом своим осознал, что борется за святое дело. Вот я скажу о себе. Сбил я двух нарушителей границы. Один из них явно - американец. А другой - черт его знает чей он и откуда залетел. Так вот, когда я шел в атаку, то почти ничего не чувствовал, кроме жгучей ненависти. Понимаете? Пламени в сердце... И больше ничего. "Ну, чего ты, вражья сила, - думаю, - лезешь к нам, непрошеный, незваный? Сгоришь ведь или утонешь! Съедят тебя крабы и раки или акула подхватит - ну и черт с тобой! Не лезь!" Так-то, брат! Все идет от сердца. Конечно, вы еще в бою не были и не ощущали этого. Но будете ощущать то же самое, обязательно будете!

Меня, - продолжал Телюков, как бы размышляя вслух, - полковник Вознесенский стращал трибуналом за то, что я не сообщил своевременно об отрыве подвесных баков, и за то, что самовольно погнался за спутником. Слов нет - поступил я плохо. Никуда не годится так поступать. Понимаю. Особенно в истории с баками. А вот то, что я погнался за спутником, приняв его за самолет, - тут уж я на согласен! Пусть я ошибся. Но ведь у меня было непреодолимое желание сбить врага, во что бы то ни стало сбить! Разве это плохо? Полковник Вознесенский не понял этого. А наш командир вник и разобрался. Потому что сам летчик, сам подлинный воин. Вот и встал за меня горой.

Телюков помолчал, раздумывая над сказанным, затем добавил:

- Не поймите меня превратно, лейтенант: я не восхваляю себя. Не в этом дело. Я хотел только подчеркнуть, как хорошо, когда у летчика появляется вот это боевое настроение, что ли. Это уже не просто летчик, это воин. Уметь летать, даже хорошо летать - это еще не все. Нужно, чтобы душа кипела, клокотала от гнева и вообще - помните: трудностей бояться - жизнь прозевать!

Скиба слушал молча, вникая в каждое слово. Он не был еще в бою, и для него чрезвычайно важно было знать, что чувствует летчик во время атаки. Возможно, скоро, возможно, даже сию минуту прозвучит команда, и он тоже ринется в бой.

Телюков поднялся, потянулся. Обошел вокруг самолета, осветил фонариком колеса, чтобы проверить, не спускают ли скаты, и снова подошел к Скибе.

- А не было страха от мысли, что и враг может сбить вас? - спросил Скиба.

Телюков ответил не сразу.

- Как вам сказать? Когда самолетная радиолокационная станция перешла на режим прицеливания, я уже думал только об одном: как бы не промахнуться. А вот после стрельбы старался не зависать в хвосте бомбардировщика. Вышел энергичным разворотом. И конечно же, если вы, приблизившись к вражескому самолету, будете висеть, то противник срежет вас... Впрочем, теперь нам легче: выпустил ракету и пускай идет...

Поучая так молодого летчика, Телюков и не подозревал, что его слушает замполит Горбунов, который, направляясь от СКП в дежурный домик, задержался возле АПА-7 (аэродромный пусковой агрегат).

- Доброе дело делаете, капитан, беседуя с молодыми, - сказал замполит, приблизившись к летчикам. Он взял Телюкова под руку и повел за собой. - Очень хорошее дело, партийное. И я вот подумал, а не пора ли вам в партию?

Для Телюкова это оказалось полной неожиданностью.

- В партию? - переспросил он взволнованно.

- Да, в партию.

- Признаться, это была моя сокровенная мечта, но... ведь в партию!

- Ну, да.

Телюков помолчал некоторое время.

- А рекомендацию кто мне даст?

- Я, например.

- Вы? Шутите, товарищ майор...

- Нет, Телюков. Шутки здесь неуместны. Вот услышал я, как вы наставляете молодого летчика, и так мне радостно стало. Теперь я еще лучше понял, почему наши молодые летчики так выросли за последнее время. Многим из них вы помогли, а за вами и другие: кто словом, кто делом. Это уже по-партийному... Вот я и подумал: народ доверил вам боевой самолет и вы оправдываете это доверие. Так почему же мне не дать вам рекомендацию?

- А случай с певицей?

- Случай неприятный, что и говорить. Здорово он меня возмутил и взволновал. Поэтому вас и на комитет вытащил. Но ведь мы вас не сразу в партию.. в кандидатах побудете... И я уверен, вы станете прекрасным коммунистом. Верно ведь? Неправильно представлять нашу партию, ну, как вам сказать? Как хозяйку какую-то, что ли, которая ходит по огороду и срывает для себя все, что уже окончательно созрело. Важно видеть в перспективе. А из вас выйдет верный сын партии, стойкий и честный коммунист. Вот и будем выращивать. Между прочим, я беседовал о вас с командиром. Он тоже согласен дать рекомендацию. Даст, конечно, и комсомольская организация.

- А если меня примут в школу космонавтов?

- Тем лучше. Подымитесь в космос коммунистом. Итак, подумайте.

- Что ж тут думать? - взволнованно ответил Телюков. - Завтра же напишу заявление.

- Вот и хорошо.

Замполит спустился в подземелье дежурного домика, а Телюков вернулся к самолету. Ему вдруг неудержимо захотелось сейчас же, сию минуту, при свете электрического фонарика написать заявление. Непременно сейчас, ведь он ночной летчик-перехватчик, и не к лицу ему писать жизненно важный документ где-нибудь в канцелярии...

Не оказалось при себе авторучки, не берет ее летчик в полет: разгерметизируется кабина - чернила выльются. И все же он не отступил от своего желания, попросил ручку и Максима Гречки и, вырвав из его рабочей тетради лист, написал заявление при свете карманного фонаря.

С моря потянуло свежим ветерком, предвестником утра. На бетонку и траву упала обильная роса. Тишину раннего утра в тайге разорвал неистовый птичий гомон.

И вот из-за моря выкатилось солнце - громадное, багровое, как стяг. Оно светит и для тех, кто на новостройках коммунизма, на колхозных полях самоотверженно трудится во имя великого грядущего, во имя мира, во имя счастья на земле.

Во имя этих светлых идеалов человечество и он, Телюков, еще одну бессонную ночь провел на старте, на боевом посту.

В это утро было объявлено о предстоящих летно-тактических учениях. Летчики и авиационные специалисты включались в социалистическое

соревнование, брали на себя обязательства работать без летных происшествий, добиваться стопроцентного перехвата целей. Выпускались стенные газеты, выходили экстренные номера боевых листков, проводились собрания и всякого рода совещания.

- беру на себя обязательство, - сказал на общем собрании полка Телюков, - сдать зачеты на техника третьего класса, чтобы во время тактических учений без помощи техника обслуживать свой самолет на запасном аэродроме, если там придется сесть.

Почин Телюкова обсудили на партийном комитете, одобрили, и в полку началось массовое движение под лозунгом: "Летчик - он же и техник!"

Лейтенант Байрачный был в восторге, что этот почин исходит именно от комсомольца.

Еще весной всем перехватчикам выдали рыболовные снасти - лески, крючки, мормышки. Делалось это для того, чтобы при вынужденном катапультировании летчик, если его не удалось бы своевременно подобрать в море, не мучился бы от голода, ловил рыбу и питался ею. И вот Телюков решил организовать тренировочные занятия по рыбной ловле.

Каждое тренировочное занятие лишь тогда чего-нибудь стоит, когда оно максимально приближено к реальной действительности. Неизменно придерживаясь этого правила, Телюков посоветовал Байрачному, Скибе и Калашникову в воскресенье утром, выходя на рыбалку, ничего съестного с собой не брать.

- Если вы, - поучал он молодых летчиков, - понабиваете свои желудки пищей, то не только сырую, но и жареную селедку в рот не возьмете. Насытившись сметаной и бифштексами, вы к тому же начнете клевать носом в своих лодках, как жирные тюлени на плавучих льдинах, и, чего доброго, занесет кого-нибудь из вас в открытое море, потом и с вертолетом не сыщешь. Давайте так: если уж тренироваться - так по всем правилам, а нет - и времени терять не стоит.

Лейтенанты согласились тренироваться по всем правилам.

Одетые в комбинезоны, в красные спасательные жилеты, с панамами на голове, рыбаки вышли к морю в восемь утра. Шли вдоль реки, вытянувшись цепочкой. Впереди Телюков, за ним Байрачный, затем Скиба и наконец Калашников. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, но в тайге стояла утренняя прохлада. Пахло папоротником, трухлявым буреломом, хвоей. Шумели и плескались под крутыми берегами река. Местами на отмелях вода рассыпалась ослепительным бисером, играла в солнечном свете, шуршала галькой.

Байрачный и Телюков вели беседу о целесообразности намеченной рыбной ловли.

- Ну ее к чертям, эту сырую рыбу! - отмахивался Байрачный. - Я и пробовать ее не стану!

- Попробуете, если приспичит. Голод - не тетка. Читали про четверку в океане? Про Зиганшина, Поплавского, Федотова и Крючковского? А поймай они, предположим, акулу, не пришлось бы варить похлебку из сапог и гармошки. Слыхали, на Каспии один рыбак, которого отнесло на льдине в открытое море, двадцать дней продержался, питаясь сырой рыбой? То-то и оно! А вы говорите - бессмысленная затея. Нет, Григорий, нужно быть готовым к любым испытаниям.

- И вы собираетесь есть сырую рыбу?

- Если поймаю, конечно, попробую.

- Хотелось бы мне посмотреть, как это будет выглядеть. Рыба трепещет, бьется в ваших руках, а вы разрываете ее на части, как зверь... Ха!

- Вот вам и "ха"! - передразнил его Телюков. - А вам приходилось слышать об американских так называемых школах выживания? - спросил он. - О них писалось в одном журнале. Такие школы имеются почти на всех базах стратегической авиации Соединенных Штатов Америки - в Западной Германии, Японии, и в Гренландии, на Аляске. В этих школах американские летчики проходят специальную подготовку, приобретают знания и опыт на случай, если вдруг окажутся сбитыми над территорией противника, то бишь над нашей территорией. В программе этих школ центральное место занимают разного рода испытания. Летчиков приучают добывать еду с помощью ножа и пистолета, учат печь картошку, варить кукурузу, высасывать из цветов мед, маскироваться, спать привязанным на дереве и всяким прочим фортелям.

- А вы откуда знаете об этом? - полюбопытствовал Скиба.

- Я ж говорю, в журнале читал. А в Южной Корее - не знаю, как теперь, а прежде был специально оборудованный лагерь военнопленных. И для кого вы думаете? Для американских летчиков. Лагерь как лагерь, с колючей проволокой и всеми прочими атрибутами. Каждому летчику, которого помещали в этот лагерь, в течение шести давали небольшую порцию риса и изредка - рыбью голову. В лагере имелись так называемые инструкторы, которые выступали в роли большевистских комиссаров. Они допрашивали пленных, загоняли их в камеры, ругали, угрожали, давали волю рукам. Словом, доводили летчика до того, что он вынужден был бежать из лагеря. Бегство - заключительная фаза обучения. Сбежал незаметно - получай "отлично".

- Комедия, и только! - заметил Байрачный.

- Я не против, Пускай у американцев будет побольше таких лагерей, - сказал Калашников, который с интересом слушал рассказ Телюкова.

- Комедия, но тем не менее факт! - продолжал Телюков. - Такой экзекуцией американские генералы стараются убить двух зайцев. Во-первых, дать практическую подготовку своим солдатам и офицерам, которым может не посчастливиться в бою, и психически подготовить их к резкому переходу от обычного образа жизни к жизни военнопленного; во-вторых, - и в этом главное, - вызвать с помощью своих коварных действий как можно большую ненависть к коммунизму. Создавая школы выживания и лагеря военнопленных, они пытаются показать: вот, дескать, что вас ждет, если вы попадете коммунистам в руки. А посему, мол, воюйте стойко, боритесь до последней капли крови. Ведь у них, у американских заправил, только одно на уме: вдалбливать в головы людей, что смерть лучше "коммунистического рабства".

- Значит, по-ихнему, по-американски, мы - это рабы коммунизма? - расхохотался Байрачный. - Ну что ж, "раб" Петро, дай мне закурить, - обратился он к Скибе.

- Сделайте одолжение, "раб" Грицько!

Телюков, который до сих пор говорил в серьезном тоне, тоже рассмеялся. - Словом, - заключил он, - американцы серьезно готовятся к войне,

меду тем как вы, лейтенант, - он потянул Байрачного за рукав комбинезона, - пренебрегаете даже сырой рыбой... А вот попробуете и убедитесь, что с сырой рыбой не пропадешь; смелее будете летать над морем...

Постояв, летчики отправились дальше и вскоре вышли на голый берег. Их взорам открылся зеленовато-серый морской простор, над которым носились изголодавшиеся за ночь чайки, припадая к волне. Река здесь текла медленнее, рябила белыми шапками пены. У самого моря ее пересекал живописный островок. Тут река разделялась на два узких рукава, а за островком снова сливалась в один сплошной поток, острым клином врезавшись в море.

Телюков подал рукой знак остановиться.

- Есть идея, - сказал он. - Давайте, товарищи, здесь спустим лодки на воду, и река сама вынесет нас в море.

- Правильно! - согласился Байрачный. - Всегда надо с умом использовать силы природы. А как по-вашему, ребята, почему так четко выделяется в море речная вода? Вы думаете потому, что она мутная? Набегает с некоторой скоростью? Ошибаетесь. Двойка вам в зачет. Дело в том, что речная вода значительно легче морской...

- Погодите, Байрачный, со своими теориями, - остановил его Телюков и скомандовал надуть лодки. Подхваченные течением, они быстро поплыли вниз одна за другой.

- Смотрите, не наскочите на скалы! - кричал Телюков Байрачному, ловко орудуя веслами-лопатками, напоминающими ракетки настольного тенниса.

- Не наскочим! - кричал в ответ Байрачный.

Резиновая флотилия прошла мимо острова и, выйдя из устья реки, рассыпалась по морскому простору, закачалась на волнах. Байрачный расстегнул кожаный кошель, в котором лежали снасти, размотал леску и закинул в воду.

- Ловись, рыбка, маленькая и большая!..

То же самое сделал и Скиба. Закинув снасти, он спустил комбинезон до пояса - решил загореть, - хоть было еще довольно прохладно. Телюков, проворно орудуя веслами, отплыл на своей лодке дальше всех; конец лески он держал в зубах. У Калашникова леска, должно быть, спуталась; он возился над ней и тихонько поругивался.

- Не клюет, Геннадий?

Тот в ответ только рукой махнул.

И правда, не клевала рыба ни большая, ни маленькая.

Байрачный подождал минут десять. Нет, не клюет. Либо рыба ушла от берега, либо она не так уж глупа, чтоб не распознать насадку...

Низко над водой носились неугомонные чайки. Одна из них пролетела так близко, что Байрачный невольно схватился за панаму, чего доброго, унесет в клюве головной убор!

Лодка покачивалась на волнах, и ее упорно относило к берегу. Григорию приходилось отгонять ее назад. Раз отогнал, второй, третий, прямо досадно стало. А рыбу словно заколдовали - не клюет и не клюет!

Между тем начало пригревать солнце. Байрачный разделся и расстегнул ворот комбинезона. Убаюкиваемый волной, он вскоре задремал и уже сквозь сон услышал, как что-то дернуло за леску.

- Есть! - воскликнул он и быстро, как учил Телюков, начал выбирать леску из воды. - Попалась, каналья! - входил он в азарт.

Вдруг зашипел воздух, забулькала вода, и лодка, катастрофически худея, начала морщиться и переламываться. Очевидно, крючок проколол резину.

- Тону! - не на шутку испугался Григорий.

Поглядел на берег - далеко. Тогда он схватил в рот шланг и стал поспешно надувать спасательный жилет.

Ближе всех к месту аварии находился Калашников. Он первый заметил, как лодка Байрачного начала медленно погружаться в воду.

Байрачный мелькнул в воздухе голыми пятками и бултыхнулся в воду. Через секунду он закачался на волнах в надувном жилете. А ботинки, панама и все, что было в лодке, пошло на дно.

- Лови! - поспешил Калашников на выручку другу, бросая ему конец шнура.

К месту аварии подоспели Телюков и Скиба. Общими усилиями они отбуксировали Байрачного к берегу.

- Слабак! - сердился Телюков. - Умом надо брать, а не глоткой! Болтаете много!

Байрачный стоял с несчастным видом, промокший до нитки.

- Ей богу... мне показалось, что взялась какая-то крупная рыба. Потом слышу - шипит воздух, и лодка подо мной все мягче и мягче становится. Тут я и сообразил, в чем дело. Но не растерялся. Нисколечко.

- Герой, ну прямо герой! - с подковыркой заметил Телюков. - Не хватало только еще проколоть жилет, и тогда - не трать, кум, силы, опускайся прямехонько на дно...

- Ну ее к свиньям, эту рыбалку! - разочарованно заметил Байрачный. - Все равно я б и в рот не взял сырой рыбы. Еще в детстве я, когда учился плавать, нечаянно проглотил головастика. С той поры даже к жареной рыбе не больно тянет. А как вспомню, так и сидит у меня в горле этот головастик! Брр!

Телюков не рискнул вторично выходить в море и скомандовал собираться по домам.

Байрачный шел босиком, в трусах и майке, неся мокрый комбинезон на плече.

Проходя мимо острова, летчики решили перебраться на него и порыбачить с берега.

Они вырезали из лозы короткие удилища, оборудовали донки, накопали червей. Байрачный, поскольку он потерял свои снасти, занимался тем временем своим комбинезоном - еще раз хорошенько отжал его и развесил на кустах - пусть просыхает на солнце.

Неожиданно среди хвороста, валежника и всякого мусора, принесенного рекой из тайги и сбившегося у берега, Байрачный заметил торчавший из воды подошвой кверху сапог. Раскачиваемый набегавшими волнами, сапог то погружался в воду, то снова всплывал.

- Эй, хлопцы! - окрикнул Байрачный товарищей. - Сюда! Похоже, что здесь утопленник.

- Пуганая ворона куста боится! - недоверчиво бросил Телюков.

- Да что вы, товарищ капитан, - возразил летчик, - идите сюда! Скорее!

Летчики оставили свои удочки и поспешили на зов. Убедившись, что из воды действительно торчит сапог, они сняли с лодок веревки, связали их, сделали петлю. После нескольких неудачных попыток Телюкову удалось заарканить сапог. Потянули - тяжело. Еще раз поднажали вместе и ахнули от неожиданности. Из воды показалась сперва одна нога, затем другая, и наконец на поверхности появилось тело человека с портативной радиостанцией на спине.

На утопленника было страшно смотреть. От головы остался один череп, кисти рук отсутствовали. Кожа и мясо, очевидно, стерлись о камень, когда утопленника несло течением.

Не прикасаясь к трупу, летчики оставили его на острове и отправились домой. Вскоре на остров прибыла группа врачей и следователей. У утопленника были обнаружены документы - паспорт, размокшие до основания бумаги, прочитать которые не удалось. Никаких надписей, кроме цифр, не было обнаружено ни на радиостанции, ни на пистолете. Сошлись на одном: это, вероятно, и был тот самый таинственный радист, который подавал в горах сигналы и найти которого, несмотря на самые тщательные и длительные поиски, не удавалось.

Как он попал в реку, так и осталось загадкой. Шли летчики ловить рыбу, а поймали мертвого шпиона. В своем рапорте на имя командира полка капитан Телюков, учтя горький опыт потерпевшего аварию Байрачного, писал:

"Крючки на резиновой лодке - штука небезопасная, особенно для таких рыболовов, как лейтенант Байрачный. Предлагаю: либо вовсе их изъять, либо иметь на леске не более одного крючка. На искусственную насадку рыба не идет, нам, по крайней мере, поймать не удалось ничего".

Понедельник. Вторник. Среда. Третий день слоняются по аэродрому офицеры-посредники с белыми повязками на рукавах, а тактические учения все не начинаются.

Надоело подполковнику Поддубному отвечать на вопросы подчиненных: "Когда?" Разве он знает! Не знают этого, вероятно, и посредники. Никто не знает, когда именно прозвучит сигнал тревоги. Он прозвучит неожиданно - днем или ночью, утром или вечером, а когда точно - неизвестно. Скорее всего, утром. Так думают все, по крайней мере, до последнего времени войны начинались на рассвете... А тактические учения - это та же война, только без крови и жертв.

Учебная тревога незримо поселилась в солдатской казарме, проникла в квартиры офицеров и сверхсрочников, притаилась за темными шторами... И весь авиационный полк напоминал сжатую пружину, готовую при первом слове "тревога" расправиться и привести в действие мельчайшие детали сложного механизма.

С самого утра и до позднего вечера не гаснул свет в квартире командира полка. Многие, видя этот свет, думали, что командир тоже не спит, ожидая сигнала тревоги. Но не спала одна лишь Лиля. Она взяла в штабе пишущую машинку и перепечатывала свои очерки о Телюкове. Да, это были очерки - жанр окончательно определился, и если их примут в редакции и напечатают, то она, Лиля, найдет свое призвание в журналистике.

Она поведает читателям о романтике летной службы, исполненной героизма и творческих дерзаний, о славных делах летчиков-перехватчиков.

Долгое время Поддубный скептически относился к литературным, как он называл, упражнениям жены, хотя смотрел на это сквозь пальцы: чем бы мол дитя ни тешилось... Но после того как прочитал первые несколько очерков, мнение его резко изменилось. Очерки не на шутку взволновали его. Он начал помогать жене, всячески поощрять ее, и Лиля работала с большим подъемом, настойчиво и тщательно отшлифовывая буквально каждую фразу, перечитывая по нескольку раз одно и то же.

Лиля, выросшая в авиационных городках, тоже считала, что тревога будет объявлена утром. Просыпаясь еще в предрассветных сумерках, она, прежде чем садиться за машинку, варила мужу его любимый черный кофе.

Но случилось так, что тревогу объявили в четверг к концу дня, когда ее меньше всего ожидали. Одних она застала в дороге - возвращались с аэродрома, других - в учебных классах, некоторых - в столовой, а иных - в гарнизонной бане. Легко себе представить, какая поднялась суматоха.

"Авиаторов на аэродром!" - надсадно взывали сигналы. И люди мчались на аэродром к боевым машинам.

"Волга" Телюкова стучала по ухабам предрессорниками - в ней каким-то образом разместились шестеро пассажиров. Скорее, скорее, потому что офицеры-посредники стоят с часами в руках. На учете каждая секунда!

Подполковник Поддубный принимает рапорты от командиров эскадрилий. Вторая - в боевой готовности. Третья - тоже. А первая? Что ж такое с первой? Почему так долго возятся летчики с новых самолетов? Готово! Ах, черт вас побери!

- Полк в боевой готовности! - докладывает Поддубный комдиву и с опаской обращается к посреднику: - Ну, что там? Уложились? - Ему некогда даже было засечь время.

- Не волнуйтесь: раньше срока.

У Поддубного отлегло от сердца. И все же ему досадно: первая эскадрилья, а собралась по тревоге последней. Он раскрывает блокнот и делает для себя пометку: "Ракетчики долго шнуруются. Подогнать, тренировать".

Это первое замечание, касающееся тактических учений. А их будет много, больших и небольших, значительных и незначительных, о которых затем пойдет речь на разборах полетов.

Поднятые по тревоге летчики - в боевой готовности. Что ж будет дальше? Об этом знают лишь генералы и штабные офицеры, которые планировали эту войну без крови, потерь и увечий.

Как сообщил майор Гришин, в районе полетов появился самолет, пилотируемый генералом Ракитским. Значит, будет нечто значительное, ибо там, где генерал Ракитский, легких учений не бывает.

Близится ночь. Из-за моря подымается облачность, постепенно обволакивая безбрежную ширь небес. Гаснут созвездия. Синоптики предсказывают развитие грозовой деятельности.

Чашечки аэрорумбометра, днем стоявшие почти неподвижно, набирают скорость. Наплывают тучи - их гонит ветер.

Из будки СКП видно, как далеко-далеко в поле мигают огоньки. Это медики и санитары оборудуют пункт медицинской обработки личного состава. Но почему в поле? Испокон веков госпитали и лазареты размещались в лесах. Ну да, все правильно. Если поблизости упадет атомная бомба, то загорится тайга. Верное решение принял командир тыла - этого старого воробья на мякине не проведешь!

Подполковник прислушивается к эфиру; его не перестают волновать вопросы: когда пойдут цели, откуда, на какой высоте? Но не слышно никаких команд, никаких позывных. Штаб и КП притаились, молчат. Тишина.

На аэродром прибыла солдатская кухня. Еду развозят по капонирам, и авиационные специалисты ужинают, не отлучаясь от самолетов. Порядок! А вот о том, чтобы накормить летчиков и техников, не позаботились. Поддубный снимает трубку, вызывает начпрода:

- Еду для офицеров тоже развести по стоянкам... Что? Мобилизуйте всех подчиненных. Все! Действуйте!

В двенадцать ночи с полка неожиданно сняли боевую готовность. Люди устраивались кто где, большей частью укладывались группами на брезентах. Но вскоре с воем, шумом и треском налетела гроза. Летчики закрывались в кабинах самолетов, а техники и младшие авиационные специалисты прятались от дождя в перекрытых блиндажах, в кабинах автомобилей, в клубной и санитарной машинах.

Полтора часа бушевала гроза. Дождь лил как из ведра. Но вот облачность переместилась к северо-западу, и над аэродромом вновь затеплились звезды, серой прозрачной дымкой подернулось небо.

В буду СКП, где сидели руководящие офицеры полка, зашел подполковник Рожнов, мокрый, измазанный с ног до головы грязью.

- Что с вами? Где это вы пропадали? Сидор Павлович? - невольно рассмеялся Поддубный.

- Медики... Вот народ! - недовольно бормотал Сидор Павлович. - Им бы только в кабинетах отсиживаться.

- Грозы испугались и разбежались? - спросил Дроздов.

Сидор Павлович, кряхтя, стал шарить по карманам в поисках заветного кисета.

- Не разбежались, - ответил он, скручивая цигарку. - Но как вы считаете: для чего мы обмываем солдат? Конечно, для того, чтобы смыть радиоактивные вещества, правда? Так где, по-вашему, лучшее место для машины-душевой, ну, как вы считаете? - Видя, что на его вопрос никто и не думает отвечать, Сидор Павлович ответил сам: - То-то. А я, ей-богу, срывал бы погоны с тех вояк, которые ни черта не смыслят в противоатомной подготовке, не умеют ворошить куцыми своими мозгами. Конечно же, лучшее место для душевой под горой. Обмывает человека вода и стекает вниз. А мои ученые-медики ни с того и с сего давай оборудовать пункт в ложбине. И стояли бы солдаты по колено в радиоактивном озере, если б это была настоящая война.

Сидор Павлович сердито задымил самокруткой, постоял немного и молча вышел из будки.

- А козлиная борода - не плошает, - заметил Поддубный одобрительно. - Здорово разбирается, что к чему.

- Да, башковитый старик, - согласился Дроздов.

На рассвете полку снова объявили боевую готовность.

Вот тут-то и началось...

Сперва пришло распоряжение поднять в воздух новые самолеты, а затем все остальные машины. Аэродром, еще минуту назад казавшийся пустынным, мгновенно преобразился. Поднялся невообразимый грохот. И как только от бетонки оторвалась последняя пара истребителей, завыл сигнал атомной тревоги.

- Надеть средства индивидуальной защиты! Всем - в бомбоубежище! - передал Поддубный по селектору.

Через несколько минут над мысом загрохотал взрыв, и в небо взвилась зловещая туча дыма и пыли. Бросив микрофонную трубку, Поддубный прыгнул в щель, вырытую рядом с СКП. И хорошо, что прыгнул своевременно, иначе полк остался бы без командира...

Пункты управления и буквально все, что находилось на открытой местности, смела условная атомная бомба.

По аэродрому бегали с носилками санитары, подбирая всякого, на кого указывали посредники. Выглянув из щели, Поддубный увидел картину, которая заставила его горько усмехнуться. Санитары волокли техника-лейтенанта Гречку, а тот упирался как козел и всячески противился, когда его укладывали на носилки:

- Да вы что, хлопцы, совсем одурели? Ведь у меня самолет. Кто ж будет встречать летчика? Да еще и не простой самолет...

Санитары, однако, не обращали ни малейшего внимания на протесты и увещевания, делали свое дело, твердо памятуя, что, во-первых, приказ есть приказ, во-вторых, им ведь тоже нужно тренироваться и действовать, как в настоящем бою.

Не иначе как неутомимый труженик аэродрома Гречка замешкался на стоянке со своим имуществом и не заметил, как к нему подоспели санитары.

Такая же участь постигла инженер-подполковника Жбанова: досиделся, выходит, в своем ИКП! Но что более всего поразило Поддубного, так это то, что на санитарных носилках возлежал собственной персоной сам Сидор Павлович - столь ревностный поборник атомной подготовки. Как потом выяснилось, он впопыхах где-то оставил свой противогаз...

Крепкая и неумолимая рука управляла тактическими учениями. Никто не занимался попустительством. Поступай, как на войне, а не то - прочь с дороги, не путайся под ногами, кто бы ты ни был: атомное оружие не признает ни должностей, ни рангов...

Атомная бомба нанесла значительный ущерб и отобрала у Поддубного пятьдесят процентов личного состава полка.

- Ваше решение, подполковник? - с превосходством победителя обратился к Поддубному старший посредник, полковник, представитель Москвы. В его голосе сквозили явно иронические нотки. - Что думаете делать?

- А что же мне делать, если вы отняли у меня все? - ответил Поддубный, снимая противогаз, что разрешалось при обращении посредника.

- Значит, подымаете руки?

- Сдаюсь на милость победителя... Нет, нет, товарищ полковник, вы повремените записывать: учите, что всадник еще в седле. Прошу вашего внимания. Посмотрите.

По другую сторону взлетно-посадочной полосы поднимались в небо антенны запасной радиостанции, закопанной в землю и тщательно замаскированной. Четверо солдат, выскочив из подземелья, стремглав бежали в разных направлениях с кабельными катушками за плечами и с телефонными аппаратами в руках. Аэродром действовал.

- Вот как? - посредник был приятно удивлен. - Так чего же вы прикидываетесь казанской сиротой, подполковник?

- Простите великодушно. Уловил в ваших словах иронию, вот и решил подыграть вам. А теперь разрешите выполнять свои обязанности?

- Что ж вы будете делать?

- Определю уровень радиации, прикажу осмотреть летное поле, развернем восстановительные работы...

- Действуйте, - не дал ему договорить полковник.

Работы по ликвидации последствий атомного взрыва были выполнены наполовину раньше срока. А все потому, что Сидор Павлович заранее заготовил все, что нужно для ремонта бетонки: камень, кирпичи, гудрон. Все это было погружено на мощные МАЗы, стоявшие в окопах.

Сидор Павлович считался погибшим, но дело его жило. Недаром говорят, что инициативный, боевой командир остается в строю и после смерти...

Наладив связь, Поддубный выяснил обстановку. Все летчики полка, выполнив полетные задания, благополучно приземлились на запасных аэродромах.

Учения шли своим чередом.

Группами, звеньями, парами и в одиночку возвращались летчики на свой аэродром. Самолеты заправлялись горючим, воздухом, кислородом и снова взлетали, устремляясь на рубежи перехвата.

Встала в строй клубная машина, и через местный радиоузел передавались скупые сообщения об успехах летчиков и авиационных специалистов. Прозвучали над аэродромом фамилии майора Дроздова, капитана Маркова, лейтенантов Байрачного и Скибы. Все они заслужили благодарность генерала.

О Телюкове пока что не было слышно. Только под вечер запросил он разрешения на посадку. Оказалось, его долгое время держал в своем резерве командир дивизии. И вероятно, летчика не очень радушно угощали на запасном аэродроме - не успел он снять с себя маску-скафандр, как скомандовал:

- Дайте что-нибудь поесть, аллах вас забери!

Ему подвезли кастрюлю с гуляшем и литровый термос с кофе. Гуляш он съел, а кофе не успел выпить. Пришел персональный вызов с КП дивизии.

- 777, воздух!

Поддубный схватился за голову, когда услышал данные штурмана наведения: высота - 25 километров, скорость - 2200 километров в час. Чтобы достать цель, летчик должен был лететь в два раза быстрее звука.

Наводил перехватчика майор Гришин. В эфире слышались его короткие отрывистые команды:

- Я - "Робинзон". 777, ваш курс... Как поняли?

- Вас понял правильно, я - 777.

И снова:

- Я - "Робинзон". Вправо тридцать.

- Понял - вправо тридцать.

Не только подполковник Поддубный - все, кто находился в это мгновение - именно мгновение! - на СКП и КП, прислушивались к эфиру или же следили за полетом перехватчика и цели по экранам радиолокаторов.

Шел последний, заключительный этап учений, и судьбу его решали двое: капитан Телюков и майор Гришин. В данном случае речь шла об оценке не только полка, но и дивизии.

На земле уже сгустились вечерние сумерки. А на высоте 25 километров еще вовсю светило солнце. Нигде ни облачка, ничего, на чем можно было остановить взгляд.

Казалось, отсюда рукой подать до космоса...

- Я - "Робинзон". Смотрите вперед, 777!

- Смотрю - не вижу...

- Скорость!

- Иду на максимальной.

- Немного ручку от себя. - Я - "Робинзон". У вас есть резерв высоты. Скорость нужна!

- Даю скорость.

- Наблюдаете?

- Пока нет.

"Неужели на такой высоте видимость значительно хуже, чем на средней?" - в волнении подумал Поддубный. И вдруг его как бы кольнуло в сердце.

- Я - 777. Цель наблюдаю. Атакую!

У Поддубного мелькнула мысль, что это ему почудилось. Но нет! Он четко слышал голос Телюкова: "Атакую!"

- Телюков перехватил высотную цель! - донеслось из всех висевших на аэродроме динамиков.

Гоняясь за целью, Телюков потерял всякое представление о своем местонахождении. Выйдя из атаки, он запросил курс на аэродром. На свой ему не дали - далеко.

- Ваша точка - 38.

Это был позывной Северного аэродрома, того самого аэродрома, гостиница которого носила название "Белка".

Идя по заданному курсу и постепенно снижаясь, Телюков внезапно врезался в дождевую полосу, которую издали принял за обыкновенную тучу, и на некоторое время растерялся. Дождевые капли, ударяясь о фонарь кабины, вспыхивали яркими огоньками. Казалось, самолет вот-вот загорится и взорвется. К счастью, полоса дождя быстро миновала, и самолет вышел в чистое небо, где непонятное явление сразу прекратилось.

"Аллах меня забери, что ж это такое было?" - терялся в догадках Телюков, поеживаясь от охватившего его неприятного холодка.

Садился он с перелетом и, чтобы сократить пробег, выпустил посадочный парашют, которым почти никогда до этого не пользовался.

С Северного аэродрома его уже не выпустили: на побережье разыгрывалась, как в предыдущую ночь, грозовая деятельность. Волей-неволей летчик отправился на ночлег в гостиницу "Белка".

Там было как на заезжем дворе во время ярмарки. Откуда только не послетались летчики! Кроватей не хватало, и офицеры устраивались где придется. Заведующая - тетя Параска - стелила на голый пол матрацы и ворчала:

- И откуда только принесла вас нелегкая? Все падаете и падаете с неба на мою голову, словно других аэродромов нету!

Была при "Белке", так же как при всех других гарнизонных гостиницах, генеральская комната. Телюков заглянул туда - пусто.

- Впустите, тетушка Параска!

- Куда?

- В генеральскую.

- Ишь чего захотел! Не дорос, соколик! Да, говорят, московский генерал где-то здесь летает.

- Верно. Я давеча гонялся за ним. Он сел в другом месте.

- А ты, милок, не обманюешь меня, старуху? - недоверчиво спросила заведующая.

- Никогда ни одной женщины не обманул...

- Ишь охальник! Ну ладно уж, ложись в генеральской, коль не обманюешь. Только не на кровать, а на диван ложись. Слышишь? А ежели постучу - беги без оглядки!

- Слушаюсь, тетушка Параска!

Раздевшись, Телюков подумал-подумал да и нырнул в генеральские перины, предусмотрительно накинув на дверь крючок. И не успел он как следует разнежиться, как кто-то настойчиво постучался.

- Кто там?

- Генерал прилетел! - послышался испуганный голос тетушки Параски.

- А где он, этот генерал? - неохотно летчик поднялся с постели.

- Я здесь! - послышался мужской голос.

Телюков опомнился, в мгновение ока натянул на себя комбинезон: мужской голос принадлежал генералу Ракитскому. Телюков открыл дверь.

- Простите, товарищ генерал!

- А-а, это вы, коллега! - Генерал загородил руками дверь, задерживая летчика. - Куда же вы? Я могу и на диване прилечь. Мы ведь с вами старые знакомые. Помните, как вы собирались в Кизыл-Кале в "небесную канцелярию"?

Телюков не мог разобрать, шутит генерал или попросту возмущен его поведением.

- Так точно, помню! - отрубил он по-уставному.

- А три семерки - ваш позывной?

- Так точно!

- Эге, так это вы перехватили меня?

- Я, товарищ генерал!

- Молодец! - похвалил его генерал и повернулся к заведующей: - Этого капитана всегда пускайте в генеральскую.

Так Телюков очутился в одной комнате с генералом.

- А кто этот "Робинзон", который наводил вас? - спросил генерал, раздеваясь и укладываясь на диван.

- Майор Гришин.

- Гришин? - генерал помедлил. - Не тот ли это Гришин, у которого подтяжки ослабели? Да разве его еще не демобилизовали?

- Нет. Ведь он - профессор наведения. Мы его Лобачевским прозвали. У него не голова, а электронно-вычислительная машина.

- Ишь ты!

- Сущая правда, товарищ генерал! Это как раз и учел командир нашего полка. Зачем такого демобилизовывать?

Некоторое время генерал лежал молча, потом спросил:

- А какого вы мнения, капитан, о своем командире?

- О подполковнике Поддубном?

- Да.

- Не положено подчиненному характеризовать своего начальника, - уклонился Телюков от ответа.

- Просто интересно знать ваше мнение.

- Что касается меня, то я бы его на дивизию посадил, - выпалил Телюков, облокачиваясь на подушку.

- Ого!

Телюков заговорил еще более оживленно:

- А что, товарищ генерал? Нарушителей границы проучили? Проучили. Аварий нет? Нет. Дисциплина у нас - гранит. Летчики - волки, палец в рот не клади. Если уж вам, товарищ генерал, действительно интересно знать мое мнение, то скажу: начштаба дивизии полковник Вознесенский сцепился было с нашим командиром, а что вышло? Шутил волк с жеребцом, да зубы в горсти унес. Эге, наш подполковник - всем командирам командир!

- Значит, вам не хотелось бы расставаться с вашим командиром?

- Расставаться? Нет. А что?

- А то, что Поддубный таки пойдет на дивизию. Это дело решенное. А вы... куда бы вы хотели?

- В космонавты, товарищ генерал!

- Не изменили, значит, своего решения?

- Что вы, товарищ генерал! Это моя заветная, давнишняя мечта. Вот только не знаю, примут ли.

- Приняли вас в школу космонавтов.

- Правда? Вы не шутите, товарищ генерал?

- А генералы разве шутят?

Телюков замялся, взволнованный, не зная, что сказать.

- Когда же меня вызовут в Москву?

- Думаю, на этих днях и вызовут.

Генерал замолчал и вскоре заснул. А Телюков не спал. Долго не спал. Все думал.

Наутро генерал разбудил его и сказал:

- Ну, космонавт, пора вставать!

Телюков радостно улыбнулся:

- Космонавт - это звучит гордо!

Торжественно провожали однополчане Телюкова в школу космонавтов. В честь этого события в столовой стихийно возник вечер художественной самодеятельности с "космической" программой. Принесли магнитофон, и раздалась мелодичная музыка "Лунного вальса". Байрачный и Скиба под гитару спели песню "Прощайте, голуби":

Наступай, наше завтра, скорей,

Распахнись, небосвод.

Мы гоняли вчера голубей,

Завтра спутников пустим в полет.

Пусть летят они, летят

И нигде не встречают преград.

Самые тонкие, самые сокровенные нити души летчика затронули эти слова. Телюкову казалось, что это именно к нему обращаются летчики, хотя им тяжело расставаться с бывшим командиром, другом, товарищем.

Взволнованный и растроганный сидел он среди друзей. А тут еще как на беду, налетели мучительные воспоминания о Нине. Здесь он увидел ее впервые, за этим самым столиком, за которым сидит сейчас... Как властно вошло это имя в его душу! И каким нестерпимо коротким было его счастье! Где она теперь? Встретятся ли они когда-нибудь? Куда занесла ее судьба? Чуть ли не все города уже обведены на карте кружками...

...С короткой речью выступил замполит. Потом взял слово командир. Желали Телюкову успехов, счастья, здоровья, жали руки, обнимали, целовали.

Надо было что-то сказать в ответ. Но что? Как найти сразу нужные и простые слова? Они все у него в душе, но высказать их он не может. Никогда не думал, что так тяжела будет эта разлука! Матери, бывало, скажешь: "Ну, прощай, мама!" - и уехал. А вот товарищам нужно сказать что-то совсем другое...

Телюков поднялся.

- Друзья мои! - сказал он тихо, и голос его дрогнул: - Друзья мои! - медленно повторил он, стараясь овладеть собой. - Вы знаете, были у меня грехи... Были. Спотыкался, и не раз. Но вы поддерживали меня, и за это огромное вам спасибо! Я люблю вас всех и никогда, никогда не забуду ни вас, мои дорогие, ни свой родной полк. - Он перевел дыхание, помолчал.

- Что мне сказать вам на прощание: Пока в моей груди бьется сердце, оно не перестанет служить нашему народу, нашей Родине. Считаю величайшей для себя честью, огромным счастьем прокладывать дорогу в космос и глубоко благодарен всем вам за то, что по этой дороге я пойду коммунистом...

Раздались горячие и долгие аплодисменты.

Телюков простился с каждым в отдельности. Затем сказал Байрачному:

- Бери, Гриша, мою "Волгу". Стоимость тебе известна. Минус десять процентов за амортизацию. Деньги будешь вносить на мой текущий счет в сберегательную кассу. А теперь давай сюда твою лукавую мордаху! Поцелуемся, Гриша, друг ты мой! Будь здоров! Будь счастлив!

Байрачный был совсем растроган и огорчен разлукой.

- Счастливого пути. Впрочем, мы еще увидимся... Я вас отвезу утречком на аэродром. Спокойной ночи!.. - сказал он, подавляя волнение.

- Спокойной ночи...

...Вылетел Телюков в десять утра на Ли-2. Самолет сделал над аэродромом прощальный круг и, набирая высоту, пошел над горным кряжем.

За бортом плыла тайга - величественная и прекрасная, еще зеленая, но уже украшенная золотисто-багряной прожелтью осени.

Справа отчетливо виднелись очертания берегов, за которыми в мерцающей дымке раскинулось спокойное, по-осеннему притихшее, зеленовато-серебряное море...

Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса -
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса...-

произнес Телюков давно забытые и воскресшие с удивительной силой слова. Ему стало жаль этой тайги, вековых сосен и красавиц пихт, диких гор, высокого неба...

В этот же день он пересел на Ту-104.

Дальше
Место для рекламы