Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

2 января 1945 года

Слушали какую-то таинственную подпольную немецкую радиостанцию. Некто «Дер шеф» ругал Гитлера и обещал окончательно разделаться с ним в новом году, отомстить за графа фон Штауффенберга, Йорка фон Вартенбурга и других героев 20 июля. Говорил «шеф» как настоящий берлинец, в запасе у него был неистощимый арсенал бранных слов, выражений и окопных сальных острот. Представлялся он «рупором» генеральского заговора против фюрера.

Виктор слышал об этом «шефе» давно. Впервые в эфир он вышел задолго до заговора генералов, когда еще эти генералы в пылу побед и не помышляли о том, чтобы идти против «обожаемого фюрера». «Шеф» и его коллеги переходили с волны на волну, меняли время передач и их участников, уверяли вермахтовцев, что организация заговорщиков крепнет день ото дня, число ее радиостанций растет. Виктор мечтал о связи хотя бы с одним из этих антигитлеровских «золотых фазанов».

(И только после войны он узнал, что «шеф» — это капрал Пауль Зандере, сочинитель детективных романов, — вещал не из Германии, а из английского городка Блечли, где находился крупнейший центр британской радиоразведки, где родилась «Ультра». «Дер Шеф» причинял гестапо и СД куда больше беспокойства, чем англичанам «лорд Хоу-Хоу», бывший член Британского союза фашистов, английский предатель — Уильям Джойс, вещавший на Англию из Берлина. Он был повешен в 1946 году главным палачом Англии Артуром Пьер-Пойнтом.)

3 января 1945 года

— Виктор! — крикнул, вбегая в землянку, Эрик. — Мы дали жару фельдмаршалу Моделю! Может, даже убили его!..

Эрик был необычайно возбужден и весь сиял.

Оказывается, он устроил с ребятами засаду в лесу на восточной дороге, в нескольких километрах от Мейероде. Движение было слабое, шли порожние грузовики. Не спеша прошагал патруль с миноискателями. И вдруг за деревьями мелькнула штабная машина с трехцветным шашечным штандартом фельдмаршала Моделя. Ее сопровождал конвой из шести мотоциклистов, мчавшихся к Мейероде. Было это в половине первого...

— Огонь! — крикнул Эрик и тут же сам ударил из БАРа по фельдмаршальской машине.

Стреляли издалека — с сотни метров. Огонь длился всего несколько секунд. Немцы сразу открыли ответный огонь из автоматов и пулеметов. Эрик клялся, что видел, как задымился мотор, как вдребезги разлетелись боковые стекла у машины фельдмаршала. Пришлось спешно отходить под градом пуль.

— Гранатами, гранатами надо было! — застонал побледневший от волнения Виктор. — Такой случай!.. Я бы себя не пожалел!..

Как обычно, ровно в 13.00 фельдмаршал Модель первым сел за стол и поднял бокал охлажденного мозельского вина. Примеру командующего последовал полковник Темпельгоф, начальник оперативного отдела штаба группы армий «Б». Стол был накрыт на три персоны, но третьего в столовой не было.

Но вот распахнулась дверь. Вошел третий — генерал-лейтенант Ганс Кребс. Он был бледен.

— Извините меня, герр фельдмаршал. Я немного опоздал. Меня обстреляли в вашей машине в семи километрах от Мейероде. Легко ранен мой адъютант барон фон Фрейтаг Лорингофен.

— Успокойтесь, генерал, — фельдмаршал вытер губы белоснежной брабантской салфеткой. — И прикажите прочесать лес.

— Я уже сделал это, экселенц. Приказал устроить облаву на этих обнаглевших партизан. Вашему храброму Фромбеку придется вставить новые стекла в машине и залатать пробоины в капоте.

— Какие тут партизаны, генерал! — улыбнулся фельдмаршал, взглянув на официанта, неслышно вошедшего с серебряной супницей. — Так, вооруженные бродяги. А вот помните, генерал, как нас с вами в сентябре едва не взяли в плен под Арнгемом английские десантники из первой парашютной дивизии?..

— Разве можно такое забыть! — воскликнул Кребс.

Его удивляло, что фельдмаршал часто вспоминает о выброске английского десанта в Голландии. Ведь Модель тогда растерялся, потерял хладнокровие, поддался панике, он был убежден, что англичане прилетели для того, чтобы схватить его, Моделя. Бегство его было столь стремительным, что по дороге у него вывалились вещи из чемодана и пропал неизменный монокль.

Правда, и сам Кребс не проявил должной стойкости: бросил фуражку и ремень с вальтером. А полковник Темпельгоф забыл прихватить секретные штабные карты.

— Зато я устроил томми и сэмми новый Дюнкерк на Рейне, — усмехнулся Модель.

Так вот почему фельдмаршал вновь вспомнил Арнгем. Чтобы похвастаться победой над англо-американцами.

— Так выпьем же за вашу арнгемскую победу, экселенц, по бокалу доброго немецкого вина! — с чувством произнес начальник штаба.

— Надеюсь, мой старый друг, — с улыбкой сказал фельдмаршал Кребсу, до дна осушив бокал, — что вы не забудете об этих победах в ваших мемуарах. А мемуары вы должны написать обязательно. Я, например, наизусть помню ваш захватывающий рассказ о встрече со Сталиным на московском вокзале почти перед самой войной с Россией...

Кребс благодарно посмотрел на фельдмаршала. Что и говорить, судьба бросала его в самую гущу событий. Он был высок ростом, красив, импозантен, не то что этот недоносок Модель. На посольских приемах в Москве Кребс затмевал своей фигурой, облаченной в вермахтовский мундир, сшитый лучшим портным Берлина, всех этих румын, венгров, итальянцев в их опереточной форме. Как исполняющий обязанности военного атташе великой Германии, он одним своим видом, прусской выправкой, щелканьем каблуков нагонял страх божий на кичливых петухов со шпорами и аксельбантами и немыслимыми орденами на пестрых парадных мундирах. Когда он входил в зал вслед за графом фон дер Шуленбургом, послом великогерманского рейха в Москве, все взоры устремлялись на них. Банкеты, приемы, обеды. Ни Кребс, ни Шуленбург не знали, что война вот-вот начнется. Берлин держал их в полном неведении. Шуленбург считал себя сторонником мира с Россией. Представитель гестапо в посольстве фон Вальтер помалкивал, не раз, впрочем, советуя Кребсу активнее заниматься военной разведкой в России.

Это было 13 апреля 1941 года. На Казанский вокзал, где провожали японского министра иностранных дел Иосуке Мацуоку, нежданно приехал Сталин с эскортом. Вел он себя необычайно дружественно и по отношению к японцам, и по отношению к немцам. Графу фон дер Шуленбургу он сказал: «Вы должны все сделать для мира между нами!» Затем Сталин повернулся к Кребсу и сказал ему, хорошо понимавшему по-русски: «Мир, что бы ни случилось!» Да, Сталин желал мира с Германией. Напрасно Гитлер, объявляя России войну, обвинял ее в антигерманских действиях. Сталин закрывал глаза даже на многочисленные германские нарушения советской границы, лишь бы спасти пакт о ненападении...

И теперь генерал-лейтенант Кребс задавал себе крамольный вопрос: «Не было ли роковым вероломство фюрера?»

Войну с Россией они начали с Моделем в звании полковников. Он, Кребс, — блестящим полковником генерального штаба со всеми вытекающими отсюда привилегиями и льготами, а Модель — командиром 3-ей танковой дивизии. Но Модель стремительно обогнал всех. Уже во время битвы под Москвой он командовал 9-й полевой армией, а Кребс стал его начальником штаба. В изнурительных боях в районе Ржева и Вязьмы они вдвоем, Модель и Кребс, спасли 9-ю армию от разгрома. Потом пути их разошлись, но ненадолго: летом 1944 года Кребс служил в Минске начальником штаба группы армий «Центр» у фельдмаршала Эрнста Буша. Потом, когда Красная Армия разгромила эту сильнейшую на Восточном фронте группу армий, в Минск вместо снятого фюрером Буша прибыл Модель.

И все-таки Кребс верил в свою звезду. Даст бог, он еще догонит, а то и обойдет Моделя! Хотя так мало времени остается у «тысячелетнего» рейха. Но, наверное, и в самых смелых своих мечтах не предполагал Ганс Кребс, что через несколько месяцев станет начальником штаба всего вермахта.

— Если не возражаете, экселенц, — сказал за десертом Кребс фельдмаршалу, — я хотел бы послать бутылку этого чудного французского коньяка «Курвуазье» вашему шоферу Фромбеку. Он спас мне сегодня жизнь. Не растерявшись под ураганным огнем, он рванул на полной скорости вперед и вывез меня из-под губительного огня партизан.

— Пожалуй, ему надо дать очередной крест, — согласился Модель. — Не исключено, что эти злоумышленники охотились за мной.

После обеда Модель говорил по телефону с Дитрихом — СС-оберстгруппенфюрер с утра безуспешно штурмовал Бастонь. Любая неудача Дитриха радовала Моделя, но тут он не мог скрыть досаду. Бастонь надо было взять, чтобы смягчить гнев фюрера.

Тем временем фельдмаршал Монтгомери готовил Моделю неприятный сюрприз: помолившись, он отдал приказ своим дивизиям начать тщательно подготовленное им контрнаступление. Его войска должны были ударить с севера на юг, чтобы в районе Хуфалеза встретиться с войсками 3-й армии генерала Паттона. Монти не знал, чего ему больше хотелось: разбить немцев или утереть нос этому янки Паттону. Ему вспомнилось, как этот мужлан, огромный, высоченный, с парой ковбойских кольтов образца чуть не 1856 года, бывшего в ходу на «диком Западе», появился на королевском приеме — не в парадной, а в повседневной форме. И эти глупые кольты в кобурах хлопали его по ляжкам. Верно, он забыл, что ковбои подвязывали свои кобуры к штанам сыромятными ремешками.

— А ведь предки у нас, — сказал тогда Паттон Монти, — были шотландцами, но мои потом поняли, в отличие от Монтгомери, что им мало места на этих островах, ха-ха-ха!..

Отдав приказ, фельдмаршал Монтгомери тут же позвонил полковнику Уордену — своему шефу...

Из донесения Алоиза Шикльгрубера от 4 января 1945 года

«В моем доме на постой встал адъютант генерала Кребса майор фон Фрейтаг-Лорингофен, на редкость разговорчивый субъект. Он из прибалтийских баронов. Его отец владел большими поместьями под Ригой в Латвии. Революция заставила баронов покинуть Латвию и свои земли, завоеванные семьсот лет назад их предками, рыцарями Тевтонского ордена. В 1939 году Лорингофены получили поместье на польской земле, присоединенной к Восточной Пруссии, под Торном. В разговоре с адъютантом Моделя, который я подслушал, барон сказал, что его дядя, младший брат отца, генерал абвера, достал бомбу для графа Штауффенберга, а после покушения на фюрера покончил с собой. Адъютант Моделя спросил барона, правда ли, что гестапо арестовало его отца. Барон сказал, что отец просидел несколько месяцев в тюрьме Александерплац, но теперь он оправдан и на свободе, живет в Торнском поместье. Майор добавил, что очень беспокоится за отца, так как русские уже у него под боком, а латвийских поместий Лорингофенам теперь не видать как своих ушей.
Этот майор попал вместе с генералом Кребсом на вашу засаду. У него изуродовано лицо. Он говорит, что это ничего, будет похоже на дуэльные шрамы, что украшает мужчину.
В Мейероде продолжаются работы по воздушной маскировке. Почти всякое движение днем запрещено. Но наша группа подготовила ракетчиков на случай бомбежки.
Сообщаю дополнительные данные об охране Мейероде...»

Вечером 4 января группа, возглавляемая Эриком, разбила немецкий грузовик «опель-блиц» километрах в двенадцати от Мейероде, надеясь поживиться продуктами. Но грузовик был битком набит каким-то вонючим порошком. Эрик притащил все еще болеющему Виктору несколько пачек этого порошка.

— Скажи, Виктор, ты не знаешь, что это за порошок у краутов? Написано «Руссланд».

Виктор рассмеялся.

— Этот порошок запатентовал доктор Морель, личный врач «Грофаца». Обязателен во всем вермахте. Я сам посыпал им белье и одежду, когда был у власовцев. Сволочь этот Морель — тоже название придумал для своего порошка от вшей: «Руссланд»!

Эрик сразу начал посыпать нары порошком, морить «стебарей» морилкой доктора Мореля.

5 января 1945 года

С елей и сосен в Арденнском лесу осыпался весь снег — от сильной канонады, от сплошного гула взрывающихся авиабомб. Потом полил ледяной дождь, смывая снег и кровь. Но... ни одна бомба не упала на Мейероде.

Под руководством фельдмаршала Моделя его войска отражали контратаки англо-американцев, которые с каждым днем нового года становились все решительнее, особенно у Бастони. Порой туман совершенно закрывал позиции обеих сторон, путал атаки, и тогда бойцы с той и другой стороны слепо били по своим. На скользких дорогах, скованных гололедом, танки давили свои же машины и пушки.

Американцы шли теперь в бой с небывалым ожесточением. Для многих из них война стала вдруг личным, персональным делом — один потерял дружка, другой видел, как крауты дрались из-за трофеев и отрезали у трупов американских парней пальцы с кольцами, как расстреливали пленных, как прикалывали штыками раненых. Всех опалила своим смрадным дыханием настоящая война, и многие задумались впервые о том, какую войну они вели, во имя чего, с кем.

Из книги Джона Толанда «Бой»

«В Арденнах появился новый джи-ай.
Исчез добродушный, довольно беспечный, беспредельно самоуверенный джи-ай, который знал только одну победу за другой с тех пор, как высадился в Нормандии; который знал, что его всегда хорошо оденут, накормят и поведут в бой... С 16 декабря он имел всего несколько дней той всесокрушающей воздушной поддержки и прикрытия, к которым так привык, его одежда не была морозостойкой, его ноги гнили от окопной болезни, его танки оказались в меньшинстве, сплошь и рядом его машины выходили из строя вследствие холода, снега и труднопроходимой местности.
Он узнал холод и голод... Он только что пережил унизительную серию отступательных боев. Он узнал вкус поражения.
Но он усвоил горькие уроки, которые уже начали приносить плоды. В этой первой значительной зимней битве, которую вели американцы, он узнал, что раненые быстрее умирают на морозе. Он узнал за эти несколько недель, что холод — это враг жизни и с ним надо бороться... Следовало несильно растирать замерзшие пальцы, уши, нос, чтобы восстановить кровообращение. Растирать тело снегом — опасно, это часто приводило к гангрене... Они научились тому, о чем всегда знали бродяги и люди периода депрессии, — что бумага прекрасный изолятор. Несколько листов газеты, обернутых вокруг груди меж двух рубашек, служили буфером против самого свирепого ветра. Жевать снег можно было только в очень небольших дозах, иначе простуживался желудок. Танкисты убедились, что их большой друг кальвадос превращался в большого врага на морозе. Потому что алкоголь выгонял тепло из тела наружу, что вело к смертельному обморожению.
Они узнали, что схваченный холодом металл запотевает, когда оружие вносят в теплое помещение, и быстро замерзает, когда его выносят наружу, поэтому все оружие и боеприпасы надо оставлять снаружи, укрыв от снега.
Они учились и большим урокам войны. Красить в белый цвет танки, чтобы они сливались со снегом, надевать белые плащи...
Но самой великой науке их научил враг — науке ненависти. Слухи о зверских казнях в Мальмеди, об убийстве мирных жителей в Ставлоте, Труа-Понне и Банде передавались из уст в уста, из части в часть. До Арденн джи-ай вел цивилизованную войну. Теперь он учился убивать врага без жалости и сожаления...»

Науке ненависти учился и Эрик. Есть отвратительная ненависть — расовая, национальная, религиозная. Но есть ненависть святая — ненависть солдата правого дела к палачу и убийце, насильнику и фашисту. Большой путь прошел Эрик в Арденнах. Когда он слышал о бомбежках мирного Мальмеди американской авиацией, о случаях, когда свои же войска стреляли друг в друга, он кипел негодованием и повторял одно и то же слово: «Снафу! Снафу!»

Виктор хотел вначале сам докопаться до значения этого слова. Но у него ничего не получилось, и он попросил Эрика объяснить его значение.

— Понимаешь, это наш военный сленг. Жаргон. Когда джи-ай хочет с возмущением сказать: «Ну вот! Опять наше обычное американское армейское безобразие и разгильдяйство!» — он говорит просто и коротко: «Снафу!» А пошло это слово от одного понятия в армейской кодовой таблице: «Снафу» — это первые буквы фразы «Ситуация нормальная полностью нарушена». Впервые этот акроним употребили в нашей армейской газете «Звезды и полосы», где печатались серии комиксов. Главным героем их является армейский тип по имени — ты догадался — снафу! Бомбят своих — снафу! Бьют своих — снафу! Подозревают своих в измене, в шпионаже — снафу! Тебе нужен пример? Все, что творится в Арденнах, — сплошное снафу!

Это словечко Виктору Кремлеву суждено было запомнить на всю жизнь.

Дальше
Место для рекламы