Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава 14.

В далекой таежной избушке

Накатанная лыжня устало поскрипывала на каждом броске. Бесконечная, как железнодорожная колея, она плавно вилась между гранитом и мрамором памятников. Кресты Смоленского кладбища торчали из сугробов погасшими светофорами. Командир отделения Раймонд Тырва шел по маршруту в привычном темпе, внимательно оглядывая виражи. Вокруг ни души, только блестящие параллельные желоба, утыканные по обочинам крестовидными оттисками палок.

Вдоль ограды кладбища влево уходил запорошенный след. Тырва свернул на новую лыжню. Может быть, они здесь? Но метров через пятьсот лыжня снова вывела на главную магистраль.

— Вот и разгадка рекорда! — усмехнулся Тырва.

Днем судейскую коллегию поразил результат Дмитрия Майдана. Дистанцию в десять километров он прошел за 46 минут. Все знали, что он отличный лыжник. Но чтобы перекрыть норму почти на четверть часа? Майдан сам хлопал глазами на секундомер. Сейчас все стало ясно. После старта Майдан вырвался далеко вперед и, не заметив флажков, свернул с маршрута. Этим он сократил себе путь почти на два километра.

Но Раймонд шел по лыжне совсем не для того, чтобы установить этот просчет. Из пятисот лыжников финишировали четыреста девяносто семь. В Василеостровский сад не вернулись Алексей Бархатов, Георгий Куржак и Геннадий Ковров. Установив имена отсутствующих, главный судья Ростислав Васильевич Оль направил на розыски лучших лыжников. Мало ли что могло приключиться на пустынной трассе, среди огородов, рощ и заснеженных топких болот.

Директор узнал о происшествии по телефону и с досадой поморщился. В гороно непременно сделают выводы, что в школе нет дисциплины.

— Учеников не распускать! — распорядился директор. — Повзводно привести в школу и всем ожидать результатов поиска.

Январское вымерзшее солнце уже пряталось в снег, когда возвратились Майдан и Донченко. Они доложили, что на дистанции никого нет. Директор вызвал командира взвода Святогорова и приказал направить троих учеников по домашним адресам пропавших.

— Разъясните, — предупредил директор, — что родителей беспокоить пока не следует. Пусть скажут, что зашли просто так. В гости. Ну а если эти деятели разбежались по домам, — тут в пальцах Уфимцева с хрустом переломился карандаш, — передать им мое приказание прибыть в школу. Немедленно.

В это самое время на старте Раймонд Тырва надевал лыжи. Он был назначен помощником судьи и не собирался участвовать в соревнованиях. Утром Раймонд, как обычно, перетянул шинель ремнем и счел сборы законченными. Мать боялась, что так ему будет холодно, предложила теплое белье. Но Тырва отверг его.

Подсиненные сумерки медленно накатывались на кладбище. Голые ветви деревьев гнулись и потрескивали под грузными шапками снега. Ветер кусал за ноги, легко проникая сквозь тонкое брючное сукно. Шинель Раймонд оставил на старте. Кто же ходит на лыжах в шинели? На ходу еще было ничего, но, когда он останавливался, чтобы рассмотреть следы на снегу, ноги сразу деревенели. Тырва надеялся только на следы. Спросить было не у кого. Стояла звонкая тишина. Только лыжи посвистывали в скользкой колее да плюхался с веток потревоженный снег.

Если бы Тырва так не торопился пройти всю дистанцию, он обратил бы внимание на одинокую сторожку у ворот дровяного склада и сильно упростил бы свою задачу. Откуда ему было знать, что именно сторожка привлекла к себе пропавших лыжников, когда им пришлось сойти с дистанции. Все произошло очень просто. Через два километра у Бархатова стал спадать плохо пригнанный ремень полужесткого крепления. Шедший вслед Жорка остановился, чтобы помочь, а Генка Ковров задержался потому, что давно решил сойти с дистанции.

Пока ребята возились с лыжами, весь второй взвод прошел вперед. Время было потеряно, и Бархатов понял, что в норму ему все равно не уложиться. Не может же он, помощник командира взвода, прийти к финишу последним.

«Это подорвет авторитет», — подумал Алексей и решил, что выполнит норму в другой раз.

А Жорке было досадно. Когда Бархатов споткнулся, Куржак решил, что тот подвернул ногу.

— Подтяни-ка ремень! — сказал ему Бархатов тоном, не допускающим возражений. Но заскорузлая кожа поддавалась плохо, а шила или перочинного ножа не оказалось.

— Давайте попросим у сторожа, — предложил Генка.

В избушке топилась «буржуйка». Огонь струился синими змейками за ее открытой железной дверцей. По комнате разливалось душное тепло с привкусом дыма и прокисшей овчины. Словом, здесь вопрос о шиле как-то сразу потерял актуальность. На печурке закипал чайник. Чайник подсказал Коврову новую идею. Он вызвался сбегать в магазин за пирожными. Лека нашел инициативу дельной и первым выложил десять рублей. Жорка на секунду замялся. Он живо представил себе объяснение с матерью, которая выдавала ему половину этой суммы на неделю. Но Бархатов и Ковров выжидательно молчали. Если Жорка оставит сейчас товарищей, его назовут «гогочкой». Лека Бархатов, когда еще показывал отцовские пистолеты, разрешил ему пощелкать курком. Он обещал достать патронов и пригласить пострелять. Но кто же зовет на такое дело маменькиных сынков?

Жора тряхнул головой и вынул свою пятерку с таким видом, будто у него их целая куча. Потом он стал рыться в других карманах, но, конечно же, ничего в них не нашел.

— Ладно, — разрешил Бархатов, — потом отдашь.

— Что за вопрос, — пожал плечами Куржак и с ужасом подумал о том, как ему влетит дома за такое транжирство. Но пути к отступлению были отрезаны.

— Подумаешь, выпьем чайку с пирожным, — успокаивал себя Куржак, — и еще успеем к построению.

Но, видно, Ковров слишком долго ходил по магазинам. Они находились неблизко. На финише поднялась тревога. Командированные на квартиры гонцы дома ребят не обнаружили.

— А ты почему не на соревнованиях? — спросила у Аркашки представительная мамаша Генки Коврова.

— У меня освобождение! — соврал Гасилов, переминаясь в прихожей. Мамаша так и не заметила, что на нем лыжные ботинки.

Получив эту информацию, Сергей Петрович окончательно разбушевался. В глубине души директор надеялся, что инцидент окончится грозной нотацией в его кабинете и распределением наказаний. Но здесь произошло нечто более серьезное. Без доклада в гороно не обойтись.

— Как вы воспитываете подчиненных? — наступал директор на Святогорова. — Вот вам и «мыслители». Чего они могли вытворить?

— Ума не приложу, — развел руками Михаил Тихонович. — Бархатов не мог нарушить дисциплину. Он любит командовать даже больше, чем требуется. Вы же ему благодарность объявляли...

— Когда он этого заслуживал, — процедил директор. — Не о нем ли мне докладывали? Отказывался стричься?

— Его можно понять. Стриженая голова никого не украшает. Едва удалось убедить.

— Убедить? — возмутился директор. — Он должен исполнять приказания без обсуждения.

— Я сторонник дисциплины сознательной, — не унимался Михаил Тихонович, — Алексей хороший мальчик. Энергичный, пользуется авторитетом в классе. Немного, правда, самолюбив.

— Военные люди должны уметь подчиняться, — бушевал директор, — а вы их уговариваете. Вот и, пожалуйста, результат.

— Должен заметить, что ученики только будущие военные. Их требуется еще воспитывать, — не соглашался Святогоров. — И потом бог леса не сравнял. Как можно равнять людей? Они тоже все разные...

Отпустив наконец Святогорова, директор стал обвинять военрука:

— Увлеклись строевой подготовкой, а физичеекуго пустили на самотек. Почему допустили соревнования на окраине города?

Радько улыбнулся. Сергей Петрович запамятовал, как сам утверждал маршрут лыжни. Маршрут был нанесен на специальный планшет и потом тщательно обвешён на местности флажками.

— Давайте думать не о последствиях, — предложил директору военрук, — а о том, как разыскать мальчишек.

— Это ваш участок работы. Сами теперь и расхлебывайте, — отрезал Уфимцев и отправился на место происшествия в Василеостровский сад, где находился финиш.

Военрук не верил, что на лыжне случилось несчастье. Травму мог получить один. Но тогда он бы далеко не ушел. А тут как сквозь землю провалились трое из одного взвода. Наверняка что-либо задумали.

— Ну погодите у меня, сорванцы, — хмурился военрук. — Придется вам напомнить, что бывает на военной службе за подобные финты.

Капитан 3-го ранга позвонил в милицию, в военную комендатуру, связался на всякий случай со справочной службой «Скорой помощи». Пропавшие ученики нигде не значились, не проходили по приметам. Тогда Радько построил все взводы и предложил ребятам подумать, где искать товарищей, спросил, кто видел их в последний раз.

«Спецы» думали добросовестно. Кому же охота стоять в строю в воскресенье? Но никто не мог сообщить ничего определенного.

Военная комендатура едва не помогла Радько в его поисках, но только Генка Ковров оказался слишком находчивым.

* * *

— Едва не погорел! — объявил он, вываливая на стол груду пакетов. — Выхожу из магазина, а навстречу патруль! В лыжных ботинках, да еще без шинели — наверняка заберут. Тогда я шапку звездой назад — и ходу...

Жора Куржак слушал с некоторым напряжением. Надежда на то, что Ковров принесет сдачу, не оправдалась. Генка накупил кучу продуктов ровно на тридцать рублей. Он не забыл прихватить и «мерзавчик» для сторожа.

Старик сразу подобрел, раздобыл каждому металлические кружки и густо заварил чай.

«Придется экономить на завтраках», — терзался Жора.

На столе появилось столько вкусных вещей, что Жоркины тревоги сразу забылись. Главное, все было не по-домашнему. Колбасу кромсали охотничьим ножом сторожа. Им же вскрывали консервные банки. Можно было подумать, что они сидят не в сторожке ленинградского дровяного склада, а в далекой таежной избушке. И за окном никого нет на целые тысячи километров...

* * *

Западная часть Васильевского острова и Голодай в сороковые годы были похожи на что угодно, только не на городские районы. Заснеженные деревья Смоленского кладбища казались Раймонду Тырве северной Карелией, где воевал в гражданскую его отец. Правда, сам Раймонд никогда не был в районе Кимас-озера и представлял те места по книге Геннадия Фиша. И сейчас он, как красный курсант из знаменитого отряда Тойво Антикайнена, шел на лыжах в дальнюю разведку. Лыжи Райке были привычны — первый юношеский разряд. Как разрядника его назначили на сегодня помощником главного судьи, а затем послали одного на розыски пропавших товарищей. Отцу не было бы стыдно смотреть, как Райка ходит на лыжах. Но он редко видел отца. Отец приезжал в Ленинград только в отпуск, и то не каждый год. При этих встречах отец хлопал Раймонда по плечу и одобрял: «Вырос!» Через месяц отец исчезал снова. Деньги он посылал по почте, но без обратного адреса.

Такое поведение отца доставляло Раймонду немало огорчений. Особенно было обидно, когда комсорг Донченко хотел пригласить отца в школу, чтобы тот рассказал о гражданской войне.

— Невозможно! — ответил Тырва.

— Это комсомольское поручение! — настаивал Антон.

— Он в длительной командировке, — объяснил Раймонд и заметил, как Лека Бархатов усмехнулся.

Тырва надулся.

Отношения Раймонда с Бархатовым не ладились. Тырва знал, что Лека ходит к Антону из-за Жанны.

Она сама рассказывала, как вместе с Лекой они слушали в филармонии «Пер-Гюнта».

— Не нравится мне это, — ответил ей тогда Раймонд.

— Не нравится! — воскликнула Жанна. — Эдвард Григ с дирижером Мравинским? Тогда ты ничего не понимаешь в музыке.

И тут же вредная девчонка стала напевать арию Сольвейг, а глаза смеялись. Она прекрасно догадалась, что имел в виду Раймонд. Все это не прибавляло сердечности и взаимопонимания с Алексеем Бархатовым. Тырва знал, что разговор о его отце будет обязательно доведен до сведения Жанны.

— Кем же он у тебя работает? — добивал Райку дотошный комсорг и брат их общей знакомой.

Вопрос был самый обыкновенный, но Тырва рассердился. Его отец был молчалив и никогда не говорил о своей работе.

— К чему трепаться, раз сказано: он в командировке, — буркнул Тырва. — Можно пригласить в школу любого из родителей,

— Мой утонул, когда я был совсем маленьким, — поспешил сообщить Димка, хотя у него никто не спрашивал. Он выпалил это единым духом и поспешил отойти в сторону. Димка завидовал Тырве, хотя тот и темнил. Конечно, Димка гордился своим Федором Петровичем. Но все же он был не настоящий отец.

— Мой папаша полковник и воевал с басмачами, — сказал Бархатов. — Он тоже занят, но домой приходит. Могу его попросить.

Лека Бархатов не сказал тогда ничего плохого. И вообще придраться было не к чему. Но Тырва смотрел на него со свирепостью. Надо же так случиться, что сегодня его послали искать именно Бархатова...

Между тем пропавшие лыжники с помощью сторожа управились с закуской. На раскаленной чугунной конфорке снова засвистел чайник и стал плеваться живыми, как ртуть, пузырями. Куржак заметил, что заиндевевшее мохнатое окошко избы перестало просвечивать. Потом на нем заиграли багровые блики. Тревожная мысль о том, что пора идти и в школе их могут хватиться, вспыхнула и вместе с дымом отлетела в печную трубу. Еще могут подумать, что сдрейфил. Потом пир не был закончен. Было бы просто пижонством бросить это богатство на грубо сколоченном дощатом столе. Бархатов тоже украдкой посматривал на часы, но и ему казалось неудобным прекратить все разом. Что скажет Ковров?

«Ничего, — успокаивал себя Лека, — доложу командиру роты, что подвернулась нога и ребята помогали мне вернуться обратно».

Бархатов не знал, что такая наивная ложь не пройдет. Лыжня была обследована вдоль и поперек. На финише директор спецшколы и командир роты Оль обсуждали программу дальнейших поисков.

— П'едлагаю поставить на лыжи всю школу и п'очесать местность, — волновался Оль.

— Не хватало, чтобы еще кто-нибудь потерялся, — возразил директор.

— Мы те'яем в'емя. Они могут обмо'озиться.

— Раньше надо было думать, — оборвал директор. — Если обморозятся, вам в спецшколе не работать.

Ростислав Васильевич только махнул рукой.

— 'азве в этом дело? Мо'оз совсем осатанел. А мальчишки без шинелей.

— Напортачили, а директор отвечай, — ворчал Сергей Петрович.

— Ответим вместе, — успокоил его Оль. — Только сейчас необходимы конк'етные ме'ы.

В конце концов было решено дождаться возвращения Тырвы, а потом звонить в уголовный розыск и вызывать на помощь служебных собак.

Тем временем в сторожке чай лился рекой, и за разговорами никто не заметил, как наступил вечер. Говорили в основном Куржак и Генка, а Бархатов ограничивался репликами. Ведь рядом с ним сидели рядовые из его взвода. Стать с ними на один уровень было просто недопустимо и подрывало бы авторитет. Бархатов решил удивить ребят своей шапкой. На первый взгляд она казалась такой же суконной, форменной, со звездочкой на искусственной черной цигейке. Обыкновенной, да не совсем.

Снизу на стеганой сатиновой подкладке переливался атласным шелком разноцветный фирменный знак. Огромная заморская этикетка вопреки фактам утверждала, что Лекина шапка сшита не ленинградской фабрикой «Красный Октябрь», а где-то совсем в другом месте.

— Красивая штука, — восхитился Жорка. — Только зачем?

— Как тебе сказать? — снисходительно усмехнулся Лека. — Во-первых, теперь шапку невозможно перепутать. На вешалке они все одинаковые. Пока найдешь свою по биркам. А так взглянешь на донышко, и сразу ясно — моя.

Жора закивал. Быстро разыскать шинель или шапку в школьной раздевалке было проблемой.

— Во-вторых, — продолжал объяснение Бархатов, — шелк гигиеничнее. Я к бескозырке такую же пришил.

— Только и всего? — шмыгнул носом Гена Ковров. — Не понимаете вы формы, и сразу ясно, что не из морских фамилий.

— Подумаешь! — вскинулся Лека. Жора тоже посмотрел на Коврова с неодобрением.

— Подумаешь не подумаешь, а у меня бескозырка и без паршивой наклейки на сто очков вперед.

— Конечно, у тебя она не такая, как у всех, — иронически протянул Бархатов.

— Угадал, — неожиданно согласился Геннадий. Разговор начинал принимать интересный оборот.

Ковров уже однажды доказал всему классу преимущества морского способа стирки. Что же он придумал на этот раз? Генка поломался для приличия и наконец сообщил, что он давно уже носит не бантик, а самые настоящие матросские ленточки. Дело проще пареной репы. Надо достать ленту с любой надписью или купить в галантерее черной муаровой тесьмы. Но тесьма хуже, тогда на косицах не будет золотых якорей. Поверх на бескозырку натягивается короткая спецшкольная лента, а бантик пристегивается на кнопках. — Выходишь из школы на улицу, — говорил Генка, — за первым поворотом бантик в карман, а косицы, наоборот, из подкладки наружу.

Бархатов сначала презрительно щурился, но в конце концов согласился, что придумано неплохо. Тут Лека вспомнил о своей должности и строго предупредил:

— Маскировать надо лучше! На осмотре замечу — буду наказывать!

— Маскировать, положим, будем теперь вместе, — ухмыльнулся Ковров. — А начальство, не беспокойся, не заметит...

Раймонд Тырва добросовестно прошел трассу из конца в конец, обследовал безмолвные кладбищенские улицы.

Мерцающее электрическое зарево подпирало край неба. Накатанная колея едва различалась среди снега. Но она глубоко вдавилась в пухлый снег, и лыжи сами находили дорогу. Лыжня вела Тырву уже назад, в Василеостровский сад. Но как возвратиться, как доложить командиру роты, что его приказание не выполнено? Раймонд так поступить не мог. Он тяжело скользил, всё высматривая, у кого бы спросить о пропавших. Только далеко в стороне, в конце забора, светилось одинокое окошко.

Дорога к дровяному складу стекленела ухабами. Конские яблоки расплющились на перемятом копытами снегу. Лыжи скользили и разъезжались. А над избушкой завивались искры. Тырва с трудом добрался до нее и едва сумел откинуть замки лыжных креплений. У него не гнулись пальцы...

В сторожке шел спор. Бархатова неприятно царапнул панибратский тон Геннадия. Он подумал, что этого востроносого отпрыска морской фамилии надо приструнить, и недовольно сказал:

— Без моего согласия носить все равно не будешь!

— Посмотрим, — оскорбился Ковров, — да я... Как поступит в этом случае Генка, дослушать не удалось, ибо внезапно отворилась обитая войлоком дверь. В избу ввалился запорошенный снегом человек. Приготовленный вопрос застрял у Раймонда в горле. За столом расположились пропавшие лыжники. Объемистые кружки исходили ароматным паром. Пар плавился на бревенчатых стенах, истекая банной истомой.

— Райка? Вот кстати, — смутился Лека Бархатов. — А мы здесь чай пьем. Прошу к столу.

— У нас и печенье еще осталось, — обрадовался Жорка.

— Чего там, — высказался Генка. — Давай скорей садись!

Но Тырва не сел. Он прислонился к притолоке. Из-за плотно сжатых губ его неожиданно вывалилось тяжелое, как булыжник, бранное слово. Ребята оторопели. Бархатов самолюбиво покраснел. Куржак насупился. Ковров заморгал. Дело было не в слове. В тоне Раймонда было столько презрения, что слово ошпарило как кипятком.

Тырва и сам не понимал, откуда взялась у него грубость. Жар раскаленной «буржуйки» схватил тело в клещи. Боль казалась нестерпимой. Раймонд чувствовал, что вот-вот может упасть.

— Командир роты приказал немедленно прибыть на финиш. Вас давно ищут, — сказал Тырва хриплым простуженным голосом и вышел. Надо было доложить, что ребята нашлись.

— Вот оно что? — заключил сторож, когда они вновь остались вчетвером. — Вы, ребята, видать, самовольщики? Как же, как же, знаю. Служил,

— Ничего подобного, — вспыхнул Лека и стал объяснять сторожу, почему он принял такое решение. Из его слов получалось, что поступить иначе все равно было невозможно.

— Знаю, знаю, служил, — кивал старик, прихлебывая чай, и было непонятно, соглашается он или осуждает. Вот ведь какие бывают люди. Весь день молчал, только благодарил за угощение, а тут сразу и «самовольщики».

* * *

Морозный воздух пахнул пронзительной свежестью. Стужа склеила ноздри, и по спине пробежала дрожь. Но еще холоднее было от мысли, что их искали и сейчас на финише командир роты будет засекать время уже не по секундомеру.

В Василеостровском саду зажглись фонари. Бархатов издалека заметил, как пританцовывают и хлопают каблуками две фигуры в морских шинелях. Одна из них сухощавая и небольшого роста. Это Оль, командир их роты и главный судья. А другая... Лека присмотрелся и сразу сбился с ноги. Их дожидался сам директор. Только теперь ребятам стало понятным, во что вылилось их веселое приключение.

Неподалеку у сугроба стоял на коленях Тырва. Доктор Подачина хватала пригоршнями снег и энергично растирала Раймонда.

— Как можно ходить в мороз без белья? — выговаривала ему Екатерина Николаевна.

Помощник главного судьи вряд ли слышал, вряд ли понимал, что Подачина успела раздеть его при всем честном народе. Снег резал тело наждаком. Раймонд дергался и громко скрипел зубами.

«Успел рассказать или нет?» — посмотрел на него Бархатов.

Лека срочно обдумывал линию поведения. Он считал унизительным договариваться с ребятами заранее. Бархатов думал, что сначала спросят его как младшего командира, а Жора с Геннадием сами догадаются, где и как кивнуть головой. Бархатов не учел, что Жорка Куржак совершенно не умеет врать. Поэтому все произошло иначе.

— Где пропадали? — спросил директор. Вопрос был обращен к Куржаку. Дело в том, что Сергей Петрович хорошо знал Жориного старшего брата по прежней своей работе в артиллерийской спецшколе.

Куржак ответил не сразу. Взгляды скрестились на нем как клинки. Взгляды высекали искры и радужными блестками сыпались в снег. С одной стороны Жорку разило гневное око молчаливого директора. С флангов на него смотрели Лека и Генка: «Держись, парень, не подведи...»

Оль позвонил в школу военруку.

— Так и знал, — засмеялся в трубку Константин Васильевич. — Ведите сюда голубчиков. Сейчас мы им покажем, где раки зимуют.

Директор решил лично сопровождать беглецов. Он как будто боялся, что они снова куда-нибудь пропадут.

В школе все роты уже стояли в актовом зале.

— Пройдите перед строем торжественным маршем, — предложил военрук. — Весь батальон дожидался здесь, пока вы закончите свой пир.

Они стояли в центре зала, как в фокусе увеличительного стекла, и не было сил поднять голову и посмотреть на товарищей. Директор сам зачитал приказ. Старик сторож не ошибся. Они оказались «самовольщиками». Директор сказал, что за этот из ряда вон выходящий проступок все трое заслуживают исключения. У Куржака закружилась голова, и голос директора перестал доходить до сознания.

Потом Бархатов и Ковров во всем обвиняли Куржака. Они не подозревали, что именно Жоркино простодушие спасло всех троих. Как ни был мал срок между встречей отсутствующих и зачтением грозного приказа, его содержание начальство успело обсудить. Сергей Петрович действительно настаивал на исключении.

— На их примере ученики должны понять, что значит воинская дисциплина, — утверждал директор.

— Не согласен! — заявил старший политрук Петровский. — Учеников надо воспитывать, а вы, кажется, собираетесь рассчитаться с ними за собственные переживания.

Уфимцев побагровел. Он вообще не любил возражений. А тут оно было преподнесено в такой откровенной и неделикатной форме, что окончательно укрепляло директора в принятом решении.

— Воспитывать? — процедил директор. — А вы где были, товарищ Петровский?

Директор точно подметил слабое место в работе старшего политрука, который больше молчал, а теперь вот стал критиковать. Даже сегодняшние поиски прошли как бы мимо Евгения Николаевича.

— Откуда у вас беспринципность? — продолжал директор. — Я отвечаю за школу.

— Мы тоже отвечаем, — кивнул Петровский в сторону военрука. — И исключения учеников не допустим.

Радько в ответ усмехнулся и укоризненно покачал головой.

Старший политрук осекся. Он почувствовал, что военрук прав: нельзя так разговаривать с директором, и сбавил тон:

— Никто не собирается либеральничать. Только зачем сразу крайние меры.

Михаил Тихонович Святогоров сиял. Его воспитанники нашлись целыми и невредимыми. Наказать их, конечно, следует. Но изгонять из школы? За что? Просто они обыкновенные озорники. Более других виноват помощник командира взвода, который односторонне понял роль старшего.

— Но Бархатов способный мальчик, — предупредил директора Святогоров. — И следует учитывать, что ему всего пятнадцать лет.

— Вы были бы правы, — заметил директору Радько, — если бы все произошло в военном училище. А здесь, как мы договорились, не надо нарушать правила игры. Для всех троих это было только приключением, и ученики, что весьма существенно, признались во всем. Видно, до них еще не дошло, что значит воинская дисциплина. И в нашей школе они должны научиться понимать ее.

Святогоров в этот момент подумал о том, что строевой командир Радько лучше улавливает суть педагогики, чем Сергей Петрович. Учитель обязан быть строгим и снисходительным, требовательным и великодушным. Качества как будто противоположные, но в том-то и вся суть.

Командир роты Оль тоже поддержал военрука:

— Мальчики п'осто не догадывались, к чему п'иведет их безответственность. А вот 'аймонд Ты'ва, на мой взгляд, заслуживает поощ'ения. Из него выйдет п'ек'асный команди'.

Директор оказался со своим мнением в одиночестве и настаивать на нем не стал. Он только неприязненно оглядел военрука: «Повсюду сует свой нос».

Нос у Радько выдавался вперед клювом. Но был даже красивым, только будто с чужого крупного лица. Лишь короткие черные усики, топорщившиеся под ноздрями, придавали необходимое равновесие в его физиономии.

— Надо еще учесть, — улыбнулся в усы военрук, — чрезвычайное происшествие не состоялось. Так, нервотрепка местного значения.

Замечание Радько напомнило Сергею Петровичу о том, что докладывать о случившемся в гороно совсем не обязательно. Аргумент едва ли не самый убедительный.

Димка Майдан при первых словах директора весь сжался и потом никак не мог понять, отчего смягчился неумолимый директор. Неужели потому, что Жорка Куржак грохнулся в обморок? Уфимцев подождал, пока Жора, вдохнув нашатырного спирта, обрел способность соображать, объявил ему с Ковровым всего-навсего наряды вне очереди.

Потом военрук достал из блокнота лезвие безопасной бритвы и подошел к Алексею Бархатову. Все пятьсот мальчишек затаили дыхание. Все слышали, как скрипит стальная пластинка, счищая с левого рукава Леки две красные горизонтальные полоски — знаки различия младшего командира.

Щеки у Бархатова побелели, как будто их прихватило морозом. Но в зале было тепло, и слезы на щеках не замерзали, они безостановочно катились на синюю морскую фланелевку.

Дальше
Место для рекламы