Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава 7.

На тройках с бубенцами

19 февраля 1944 года

Старший лейтенант Я. А. Вышкинд на политинформации зачитал письмо. Краснофлотец Шепелев, который его получил, стоял рядом с заместителем командира отдельного дивизиона. Он смотрел на товарищей сухими глазами. Только зрачки пламенели.

«Здравствуй, дорогой Ванечка!

Шлю тебе горячий привет из освобождённого Таганрога. Твою открытку получили Горловы и передали её мне, Зое Новиковой.

Ванечка, сообщаю тебе печальную новость. В мае или июне сорок второго года, не скажу точно, фашистские гады расстреляли твою мать вместе с многими десятками жителей — стариками Таганрога. Преступная банда обманным путём вывезла всех стариков якобы на Украину во избежание голодной смерти. Но старики не увидели правобережья Днепра, они погибли под самым городом Таганрогом, от рук палачей-эсэсманов.

Лида, твоя сестра, с семьёй, в лютую зиму спасаясь от голода, выехала из Таганрога и нет от неё вестей. Вряд ли им удалось найти пристанище и пищу.

Сестра Шура с мужем и семьёй была забрана в рабство к фашистам, но Гриша, Шурин муж, умер ещё в дороге от голода, а какая судьба Шуры и её детей неизвестно. Забраны в рабство и младшие — брат Вася и сестра Поля, — где они и что с ними — до сих пор неизвестно.

Я очень рада, что хотя ты один остался в живых, ты заступишься и отомстишь фашистской немчуре за все их злодеяния.

Шлю тебе привет и желаю всего хорошего, а главное — возвратиться в наш родной город с полной победой над врагом...»

Выступать никто не хотел, хотя заместитель командира призывал к активности и сердился.

— Может, сестры ещё отыщутся? — сочувственно предположил Леонид Трунов. — Или младший брат?

— Хиба ж в том дило? — вскочил комсомольский организатор Иван Ярошенко.

Он выкрикивал знакомые всем слова о священной мести, о воинском долге, от волнения путая русскую речь с ридной мовой. Говорить всё это вслух было совсем не обязательно. Что же другое можно почувствовать, узнав о зверском уничтожении большой семьи? Здесь вместо слов требовались дела. В прошлом году вот так же сдержанно встретили письмо краснофлотца Кузнецова из-под Сталинграда:

«Будете проезжать через станцию Баскунчак, на разъезде трёх путей отдайте честь братской могиле, где похоронены наши товарищи. Мы особенно огорчены потерей лейтенанта Петра Ивановича Хапилина, замечательного командира катера. За жизнь погибших товарищей мы спросим десятки жизней фрицев. Будете на море — ищите и топите фашистов без всякой пощады».

Сколько после того ушло в цель торпед, где пальцем по густой смазке писали: «За Сталинград!», «За нашего Хапилина!»?!

Радист Трунов поддерживал надежду на то, что ещё могут найтись некоторые из родственников Ивана Шепелева. Без такой надежды ему будет очень трудно перенести страшные вести из разорённого дома. Иван Ярошенко возражал напрасно, но ему прощали, зная, что он родом из-под Одессы, которая пока не освобождена.

До письма из Таганрога Ивана Шепелева знали в Салме разве только в лицо, и в этом не было ничего удивительного: в дивизион влилось более сотни новых бойцов. Изменения произошли и в команде бывшего ТКА-15, который стал ТКА-114. Там без сожаления расстались с Нытиком и приняли двух юнг-мотористов, двух Николаев — Рымарева и Ткаченко.

Вскоре пришёл срок спускать Сто четырнадцатый на воду. Когда катер закачался, всплыв с тележки слипа, на борту собралось избранное общество из флагманского и прочих корабельных инженеров, которые самолично лазали в трюм, но не находили там ни слезинки. Вместе с инженер-механиками был мичман Попов, с достоинством принимавший поздравления, и какой-то востроглазый лейтенант, с виду лет двадцати пяти. Лейтенант вначале помалкивал, а потом встал в проходе между двигателями, где двое едва бы разминулись, и объявил:

— Пробоина под карбюратором правого мотора!

Никакой пробоины там, конечно, не было. Андрей Малякшин, сообразив, что это просто проверка расторопности, гаркнул: «Есть!» и попытался вежливо обойти торчавшего на дороге лейтенанта.

— Отставить! — скомандовал тот и снова повторил: — Пробоина под карбюратором правого мотора!

Малякшин с криком «Есть!» попробовал перескочить к месту условной «аварии» по жёлобу между цилиндрами, но опять был остановлен словом: «Отставить!»

«Чего ему надо? — озлился Андрей. — Сам же меня не пускает».

Когда третий раз прозвучала та же самая «вводная», Малякшин, рванувшись по проходу между моторами, так двинул на ходу лейтенанта, что тот не удержался на ногах. Перескочив, Андрей достиг места «пробоины» и через секунды доложил о её заделке.

— Отлично! — сказал, подымаясь, лейтенант и прибавил: — В таких случаях не надо церемониться. — Потом лейтенант пожал Малякшину руку, сообщив: — Я ваш новый командир Виктор Иванович Шлёнский.

«Значит, испытывает! — ревниво взглянул Андрей. — Ну, поглядим!»

Командиров, как и родителей, себе не выбирают. Разница лишь в том, что родители всегда одни, а командиров есть с чем сравнивать. Лейтенант Шлёнский показался Андрею чересчур тоненьким в синем кителе «в рюмочку». Дмитров выглядел основательнее. Это уж всегда так. Сколько ещё в команде будут сопоставлять слова, распоряжения, поступки одного и другого. Чем авторитетней был прежний, тем труднее привыкать к новому командиру, каким бы он ни был.

— Отлично, старшина второй статьи, — повторил лейтенант. Андрею стало непонятно, кого хвалят, и он невзначай оглянулся: не стоит ли кто за спиной?

— К вам относится. Вы ведь — Малякшин?

— Старший краснофлотец Малякшин.

— Нет, старшина! Поздравляю. Пришивайте лычки и отправляйтесь временно на Сто семьдесят второй. Пока наш катер не готов, пойдёте с ними на боевое дежурство.

Дальше всё шло обыкновенно.

Из Пумманок уходили в поиск, обледеневали, возвращались ни с чем, вместо дневного отдыха заправлялись бензином из бочек, снова отправлялись в поиск на пятнадцать — семнадцать часов... И так далее до чугунной усталости. Отоспаться можно было только когда отменяли выходы из-за шторма.

Монотонный походный ритм сбился после прибытия в Пумманки капитан-лейтенанта А. О. Шабалина, который ещё не знал о том, что через несколько дней станет Героем Советского Союза. С Шабалиным появились незнакомые офицеры и взвод бойцов в зелёных ватниках, с лыжами, автоматами и огромными заплечными мешками.

Кто-то из салажат по наивности спросил, куда они собрались.

— Разве не знаешь — скоро масленица, — серьёзно сообщил чернявый боец без знаков различия.

Катерники удивились. Молодёжь слыхала, что так называется в народе праздник, когда до отвала едят блины и устраивают всякие потехи.

— Ну?

— Ну и решили организовать народное катание на тройках...

— С бубенцами, — добавил капитан-лейтенант из штаба флота, а все остальные рассмеялись.

В шутке не было выдумки. Разведывательному отделу штаба Северного флота приходилось учитывать многое. Например, там знали, что немецкие егеря набирались из жителей горных селений на склонах Альп, то есть баварцев или австрийцев. Они в основном были католиками, и в субботу 19 февраля, по их религиозному календарю, наступит родительский день, когда чтут память умерших родственников. Следовательно, в субботу вечером «егеря» обязательно перепьются, резко упадёт бдительность наблюдательных постов и меткость береговых артиллерийских батарей.

Дальняя набеговая операция наших разведчиков в Маккаурсанн-фиорд была специально назначена в родительский день, и ещё с понедельника наступала масленая неделя, или масленица, когда наши предки катались, запрягая в сани лошадей, украшенных лентами и колокольчиками. Торпедные катера, по мнению офицеров-разведчиков, ничем не уступали конным тройкам.

Как-никак на каждом нашем катере стояло по три мотора, в которых бились тысячи лошадиных сил.

Пункт высадки разведчиков находился в семидесяти милях, или ста тридцати километрах, от Пумманок. Где-то в тех местах отстаивались вражеские конвои перед броском через огненный Варангер-фиорд. Командованию Северным флотом требовалось уточнить это показаниями пленного «языка».

Ужинали за час до выхода в море. И разведчики, и катерники за одним столом. Рядом с Малякшиным сидел командир отделения Матвеев. Потрепались о том о сём, посмеялись, и тогда Андрей решился спросить: не страшно ли гулять по вражьим тылам?

— Мы же там не одни, — объяснил Матвеев.

— Кто ж ещё?

— Норвежцы! И они, заметь, у себя дома, где, говорят, помогают стены. Есть у них, к примеру, поселок Итре-Киберг, у мыса Кибергнес.

Малякшин кивнул. Хотя там он не был, но мыс видел не раз.

— ...Так его, — улыбнулся Матвеев, — оккупанты зовут промеж себя «кляйн Москоу», что значит «маленькая Москва».

— Кремль похожий?

— Кремля вообще нет, зато все мужчины в партизанах.

Ещё поговорили о стрелковом оружии и ручных гранатах. Матвеев особенно одобрял противотанковые гранаты. Для кармана, правда, они тяжеловаты, зато взрыв их ставит грузовик на попа.

— Кого же берут к вам в отряд?

— В основном спортсменов. И то не каждого. Младший лейтенант Леонов отбирает лично.

Леоновым оказался тот чернявый шутник в ватнике без знаков различия. А помянул о бубенцах капитан-лейтенант Павел Григорьевич Сутягин, свободно говоривший по-немецки и по-норвежски.

Оба они пошли на головном ТКА-12 вместе с А. О. Шабалиным, который считался мастером ориентации в темноте у чужих берегов.

Провести катера именно в нужное место было непросто, если в наличии имелся только магнитный компас, который на качке «гулял» из стороны в сторону, показывая всё, что угодно, но не градусы курса. А лага — прибора, измеряющего пройденное расстояние, — на катерах вообще не было. Длину пути определяли на глазок по оборотам моторов.

В рубке не было даже столика для морской карты. Сложенная гармошкой карта запихивалась в планшет, где сквозь целлулоидное окошко показывала осьмушку с тусклыми очертаниями берегов. Между Пёрс-фиордом и Сюльте-фиордом изрезанный материк торчал на карте «рогатой чёртовой рожей со свиным пятачком» — мысом Харбакен, а дальше к северу наклонился «мордой белого медведя». Сюда, «к медвежьему горлу», притулилось селение Маккаур, а на ушах зверя — мысе Мульвикпюнтен — обычно вспыхивал маяк.

Но маяк по военному времени включали редко, свиной пятачок мыса Харбакен опознать не удалось из-за снежных зарядов.

Если глядеть с моря, все скалы похожи и не имеют ничего общего с медведями или чертями. Ещё хуже, когда и глядеть не на что. Снежная круговерть штриховала плотно, и снег в густом мраке тоже казался чёрным. После пяти часов слепого плавания нельзя приближаться к берегу на авось. Того и гляди, напорешься на камни. Торпедные катера имели право вернуться, но они шли вперёд.

Ещё через час наблюдателям удалось различить очертания мыса Вайнесодден с железной будкой навигационного огня. Это означало, что катера проскочили далеко к западу. Повернув обратно, надо было одиннадцать миль бежать до «ушей медведя» и ещё пять до «кончика морды». Капитан-лейтенант Сутягин из штаба флота в сомнении покрутил головой, однако согласился с расчётами. Другого выхода всё равно не было.

В два часа ночи ТКА-12 подошёл к маяку и спустил резиновые шлюпки, за ним стал высаживать разведчиков ТКА-172. Несколько развиднелось. В глубине фиорда увидели ещё одну мигалку и догадались, что попали совсем не туда. Это оказался Босс-фиорд, «загривок белого медведя», а не горло его.

— На то мы разведчики, — суховато сказал капитан-лейтенант Сутягин, — чтобы не теряться от неожиданностей.

До вражеского логова было рукой подать. Оно затаилось, скрытое в таинственной черноте. Только маячный прожектор, пробегая по кругу, перелистывал гребни прибоя, тонул и всплывал, мерцая искрами на заснеженных кручах. Ожидание мотало нервы. Едва дождались четырёх зелёных проблесков, которые означали: снимайте меня в месте дачи сигналов.

На первой же резиновой шлюпке доставили «языка». Старик-маячник при виде разведчиков объявил:

— Яй ер нурман (то есть: «Я норвежец»).

На столе в его доме обнаружили горячие блины, малосольную сёмгу. Маячник порядочно нагрузился в одиночку. Нетвёрдо встав из-за стола, он не совсем понял, кто явился к нему в гости. Старик вдруг добавил:

— Сталин — капут!

— Взять! — приказал Леонов. — Что-то не слышал такого от норвежцев.

— Пройдёмте, папаша, — смеялись разведчики. — Давно бы вам пора знать, как вредно пить до «белой горячки».

Уже на катере, увидев в каютке командира портрет Верховного Главнокомандующего в маршальской форме, пленный заморгал, задумался и объявил:

— Гитлер — капут!

— Вот теперь попал в точку, — серьёзно ответил часовой. — Что значит наглядная агитация! Как увидел — хмель сразу вышибло.

— Отпусти, сударь, — вдруг попросил старик, вполне по-российски. Акцент его речи заключался не в интонациях. Это был мёртвый русский язык, которым общались эмигранты.

— Вот как заговорил? — удивился «сударь» в матросской форме. — Нет уж, папаша, не выйдет. С тобой надо ещё разобраться.

Было уже пять часов утра. Дальнейшая задержка могла поставить катера под удар противника на долгом обратном пути. ТКА-12 с более опытной командой подошёл ближе к полосе прибоя, прямо из пены выхватывая высадочные средства. Из восьми резиновых шлюпок шесть попало на головной катер и две на ведомый. На каждой вернулось по три человека. Несложный подсчёт подтверждал: возвратились все. Уточнять по фамилиям было некогда. Едва шесть разведчиков для уравнения нагрузки перескочили на борт Сто семьдесят второго, оба торпедных катера, взревев моторами, на полном ходу ринулись из длинного каменного коридора, который называется фиордом. С точки зрения пунктуальных егерей-наблюдателей, обнаруживать себя с такой шумной наглостью были способны только немецкие сторожевые катера: унтербоот егер.

Берега спокойно проводили разведчиков. Недаром ночью все кошки серы. Баренцево море с хлюпом всосало их на открытый простор или, как называл Шабалин, «в голомя». И вдруг волна ударила с оттяжкой по корпусу, да так, что заскрипели, жалуясь, дубовые ребра — шпангоуты.

Отрываясь от Босс-фиорда, озабоченные тем, чтобы он не проводил пушками, на катерах не сразу оценили силу встречного ветра. Он рвался с востока порывами до восьми баллов.

Катера уже не взбегали, а карабкались на волну. Гребни опрокидывало на палубу, и палуба приседала, шатаясь от многотонной нагрузки. Даже крупным кораблям приходится лихо в такой шторм, а катера вполне могли захлебнуться. Им нельзя было искать укрытия у вражеских берегов. Вопреки пределам мореходности и здравому смыслу катера углублялись в открытое море. Для них просто не существовало другого выхода.

Даже внизу на вахте у среднего мотора Малякшин чувствовал, что катер всё сильнее зарывался носом. Сигнала аварийной тревоги не давали, но Андрей обеспокоился и заглянул в ходовую рубку. ТКА-172 с трудом выдерживал направление движения, рыская от ударов волны. Солёные брызги хлестали ливнем, клубились метелью, застили горизонт.

Молодого командира катера подменил на руле опытный боцман Шиян, но и бывалому моряку не удавалось править точнее. Сломало и смыло за борт лыжи разведчиков и вёсла резиновых шлюпок, оборвало и унесло брезент с носовой пулемётной турели. Теперь каждая волна, накрывая палубу, свободно протекала в носовой четырёхместный кубрик, в кладовую и в каютку радиста. Разведчики вычерпывали воду касками и вёдрами. Но много ли вычерпаешь, если водопад скатывался через каждые двенадцать секунд?

— Не видите — тонем! — сказал Малякшин. — Надо задраить турель.

— Без тебя не пробовали! — разозлился боцман и объяснил, что пулемётчика при такой попытке сбило с ног и его едва удалось схватить за непромокаемый ледериновый реглан.

— Если хочешь, пытайся изнутри, — добавил Шиян. — Хотя всё равно не выйдет. Конструкцией не предусмотрено.

Насчёт конструкции боцман был прав, но Андрея его рассуждения всё равно не устраивали. Зря, что ли, его с самого начала морской службы учили, как бороться с водой, а лейтенант Шлёнский, как нарочно, подстроил тренировочку без церемоний. Среди бойцов-разведчиков многие раньше служили на кораблях. Им много объяснять не пришлось.

В круглой горловине поперёк зубчатого обода на осях-цапфах вращалось тело крупнокалиберного пулемёта. Его удалось отвинтить и затащить в кубрик. Из толстого брезента выкроили кругляш, который в конце концов удалось расклинить деревянными брусьями и подпереть. Вода, конечно, сочилась, но уже не лилась. Затем плотно закрыли брезентом все отверстия ходовой рубки. Малякшин стал откачивать воду ручной помпой, разведчики по-прежнему действовали вёдрами. Уровень воды наконец стал поддаваться.

В десятом часу утра увидели в рассветной мгле берег с правого борта. Это мог быть только полуостров Рыбачий. Сто семьдесят второй катер отдал якорь в тихом ковше Вайда-губы. В его носовом кубрике и других отсеках ещё оставалось пять тонн забортной воды.

Когда участники катания «на тройках с бубенцами» собрались все вместе, среди них не оказалось командира отделения Матвеева. На каждом из катеров считали, что он возвращался на другом. Обшарив все отсеки: «Может, где спит?» разведчики опять заспорили об арифметике: восемь шлюпок по три бойца в каждой — железно получалось двадцать четыре, задачка для первоклассников. Или одна из шлюпок возвратилась недогруженной, но этого никто не подтверждал.

— С арифметикой всё правильно, — согласился капитан-лейтенант Сутягин, — а про пленного забыли. Пленного доставили тоже на шлюпке. Двадцать четвёртым был он...

Ещё восемнадцать суток простояли катера в Пумманках, выжидая погоды для возвращения за Матвеевым в Босс-фиорд. Но море беспрерывно штормило, а наступающая весна стремительно сокращала границы тёмного времени суток. Ко второй декаде марта повторная набеговая операция на торпедных катерах стала уже нереальной.

Месяцев через восемь, уже после освобождения Печенги, Андрей Малякшин услышал от людей, возвращавшихся из фашистской неволи, рассказ о том, как егерские патрули обнаружили в скалах одинокого нашего бойца и трое суток осаждали его целой ротой. Тот казался неуязвимым, зато сам побил многих врагов. Когда же кончился боезапас, стал боец на крутой обрыв и чайкой спикировал в воду фиорда.

Так было или не так? Кто знает? Переходя из уст в уста, молва становится легендой. Во всяком случае разведчика Матвеева не обнаружили среди бывших узников фашистских лагерей.

Дальше
Место для рекламы