Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава 3.

В походе

6 марта 1943 года

На палубе катера ближе к носу возвышалась ходовая рубка, а сразу за ней справа и слева тянулись до самой кормы две блестящих стальных трубы, длиной по шесть метров и по пятьдесят три сантиметра в поперечнике. С обоих концов трубы были заделаны наглухо: спереди — полушарием, вроде половинки глобуса, сзади — скашивались на конус, похожий на пологую воронку. И ещё по концам труб торчали крылатки: спереди по маленькому, вроде игрушечному, вентилятору, сзади — по два массивных винта, литых из бронзы, которые крутились на трубках-осях в разные стороны.

Вот эти блестящие цилиндры и были главным оружием катера. Внутри их спрятались мощные двигатели, запасы воды и керосина, баллон воздуха, стиснутого под давлением в двести атмосфер. Стоило откинуть курок на корпусе цилиндра, как внутри вспыхивала пороховая свеча. Свеча поджигала керосиновую горелку — примус, который кипятил воду. Сжатый воздух раскручивал волчок, размером не больше кулака. Бешено крутясь, он ни за что не отклонится в сторону и, автоматически командуя рулями, сохранит направление на цель. Другими рулями — горизонтальными — управляет гибкая пластинка — мембрана, на которую жмёт давление воды. Чуть больше чем нужно притонет движущийся цилиндр, и мембрана тут же задерёт рули «на всплытие», чересчур уменьшится глубина, и рули отклонятся в обратную сторону.

Между тем примус уже превратил воду в пар, и пар вместе со сжатым воздухом рванулся в поршни главной машины. Самодвижущаяся мина, или, короче, торпеда, мчалась под водой со скоростью двадцать, а то и двадцать пять метров в секунду. Она несла в головной части несколько центнеров взрывчатки и могла отправить на дно крупный корабль.

Катера стали страшны для любого большого корабля. Им удавалось проскочить сквозь заградительный артиллерийский огонь, выпустить торпеды с такого близкого расстояния, что враг не успевал от них увернуться. Специальное устройство сдвигало тяжёлые торпеды к бортам катера, опрокидывало их в воду, и они прытко устремлялись к цели.

Но так бывало в бою, если нигде ничего не заржавело, или не обледенело, или не закоротило солёной водой электрические провода приборов.

Вот почему накануне боевых выходов старший торпедист Пятнадцатого катера Владимир Яшенко и его молодой помощник Коля Ипатов возились на палубе весь день. Яшенко проверял исправность механизмов, а его ученик не расставался с банкой густого минерального жира, черпая его ладошкой и щедро ляпая на зубчатую каретку аппарата бортового сбрасывания, размазывая жир по длинным корпусам торпед, которые стали отливать тусклым золотом. Парусиновое рабочее платье Ипатова тоже замаслилось до блеска, а вот бескозырку с чёрной ленточкой и гордой надписью: «Торпедные катера СФ» он берёг, избегая касаться её руками. Круглая бескозырка плохо держалась на стриженой Колиной голове, совершая за час тридцать полных оборотов, и этим уникальным свойством прославила своего владельца на весь флот.

Боевые торпеды катера обычно получали со склада главной базы. И на сей раз портальный кран, осторожно подняв их со специальных тележек, бережно уложил в полукруглые гнёзда на палубе. Едва оружие было надёжно закреплено — так, чтобы не смыло волной, — Коля Ипатов стал старательно обмазывать всё солидолом.

— Товарищ краснофлотец! — окрикнули его. — Где у вас звёздочка?

На берегу стоял сам командующий флотом. Николай Ипатов, как положено, вытянулся перед адмиралом, но руку всё же обтёр ветошью и только тогда стал разворачивать свой драгоценный головной убор, так, чтобы красная звёздочка пришлась над переносицей.

— Теперь — ладно, — кивнул командующий и вдруг спросил: — А в торпедных аппаратах разбираетесь?

— Точно так! — гордо отрапортовал молодой боец. — Немного петрим.

— Ну? — улыбнулся адмирал под общий хохот. — Раз «петришь», пусть фашисты трепещут!

Судите сами, мог ли Коля Ипатов служить кое-как после такой беседы? Он собирался в боевой поход серьёзно и обстоятельно, мечтая воевать на флоте до полной победы и получить много боевых наград.

Все металлические поверхности торпед и аппаратов сбрасывания уже были укрыты от солёной воды под слоем густой, непроницаемой смазки. В Колиной жестянке её оставалось ещё довольно, и тогда он решил подмазать ещё ракетные снаряды с «катюш», которые установили на ТКА-15 в опытном порядке. Две ракеты на направляющих рельсах были расположены по сторонам ходовой рубки и четыре запасных лежали на палубе между торпедами. Истратив на ракеты всё минеральное масло из жестянки, Ипатов стал подгонять походное обмундирование: подшлемник под стальную каску, резиновые сапоги, блестящий, ледериновый плащ поверх спасательного капкового бушлата, который, по правде говоря, ничем не отличался от обычного ватника. Но между верхом из чёрного сатина и подкладкой взамен ваты был проложен капок — плавучая растительная шерсть, волоски из африканского дерева баобаба. Коля старательно пришивал шпагатики, чтобы засупониться накрепко, хотя и знал: всё равно не поможет. В штормовом море никому из моряков не удавалось сохранить одежду сухой.

Через полчаса после выхода полуостров Рыбачий враз отступил и растворился во мгле. Катер вздрогнул корпусом, подмял под себя волну, а её гребень окропил Дмитрова жгучими брызгами. Упакованный в кожу, как в латы, лейтенант стоял, возвышаясь по грудь в тесном овальном вырезе крыши ходовой рубки. Позади угадывался силуэт ведомого торпедного катера, а прямо по курсу расстилался обширный Варангер-фиорд. Почти все берега этого залива были заняты фашистами. Только самый краешек на северо-востоке оставался твердыней советской земли.

Где-то впереди катеров крались вражеские транспорты с автоматами и пушками, со снарядами и патронами, с шерстяным «егерским» бельём и прочими шмутками, с маршевыми батальонами в подкрепление к потрёпанной армии генерала Дитла, которая рвалась к Мурманску. Обратными рейсами транспорта вывозили в Германию никелевую руду.

Шли навстречу ветру. Через тридцать восемь морских миль, то есть примерно через семьдесят километров, этот путь выводил катера к противоположному берегу залива — мысу Кибергнес. При полной скорости было бы достаточно часа, чтобы очутиться на пути движения судов противника. Катера двигались скрытно, малым двенадцатиузловым ходом, покрывая за час двенадцать морских миль. Ветер понемногу крепчал, и волна, сатанея, становилась жёсткой. Будто ехали на телеге по булыжнику. От ударов болели мышцы живота и сами собой кляцали зубы. Такая тряска для людей очень вредна.

За полчаса до полуночи боцман Александр Филинов, зоркость которого вполне соответствовала фамилии, различил вспышки света. Лейтенант Дмитров обрадовался, узнав маяк Стуршер. Стало быть, торпедные катера не заблудились в ночном походе. Свет маяка успокоил командира звена катеров и, одновременно, насторожил. Ведь в войну маяки включались очень редко. Работа этого маяка означала, что где-то неподалеку в море находятся корабли врага.

Вслед за тем загорелся прожектор артиллерийской батареи на мысе Кибергнес. Луч, низко стелясь по воде, широкими мазками как бы сбривал волны, которые сверкали мыльной пеной на гребнях.

— Стоп! — наклонился командир катера к Александру Иванову. Старшина группы мотористов располагался с ним рядом, но под крышей ходовой рубки, управляя оборотами всех трёх двигателей.

Луч, ослепив на миг, проскочил, запрыгал на живых зазубринах моря и, утомившись, погас. Но несколько минут, пока торпедные катера из маскировки лежали в дрейфе без движения, обошлись дорого. Корпуса развернуло поперёк волны — моряки называют это лагом, — и пошло валять с борта на борт, перехлёстывая шипучим ледяным кипятком. Коля Ипатов отступил от волны за кормовой срез рубки, но волна достала его и тут, шибанув на реактивные снаряды. Сапоги молодого торпедиста, скользнув по обильной смазке, потеряли опору. Он не успел подняться, как следующая волна мягко и мощно оторвала его пальцы от поручней. Ипатов понял, что дело хана: сейчас смоет за борт. Его подхватило потоком, подбросило и вдруг с обломной силой врезало ногами об угловатые хвосты-стабилизаторы ракет и заклинило среди них.

— Открытый перелом обеих голеней, — доложил боцман лейтенанту Дмитрову. — Доставили в кубрик, наложили лубки...

Торпедные катера теперь шли по маршруту вражеских караванов, постепенно втягиваясь в глубину фиорда. Они ползли вдоль извилистого берега, защищенного мелями, рифами, скалами и, кроме того, наблюдательными постами и береговыми батареями противника. Следовало пройти двадцать четыре мили до островка Лилле-Эккерей и проверить: горит ли на нём маяк. Если да, можно было ожидать выхода вражеского конвоя из порта Киркенес.

Ветер со снегом нажимал теперь в правый борт. Куцая ночная видимость съёжилась. Снег то густо метелился и хлестал по рубке, то пропадал совсем. Это называлось зарядами. Зато волна измельчала под берегом. Качка уменьшилась, но не надолго. Из узкой части фиорда, как Жучка из подворотни, выскочил местный ветер по имени Варангер. Он дул под прямым углом к норд-весту, сминая волну. Залив вскипел беспорядочной толчеёй. Торпедные катера зарывались носом, принимая воду внутрь через носовую пулемётную турель. Их кидало и молотило со звоном и аханьем, будто бы не о воду — о камни. Болезненно вздрагивая от бросков, люди сжимались. Хуже всего приходилось животу. Живот был слишком мягким и набитым нежными органами. Мышцы брюшного пресса пружинили изо всех сил, но по упругости они уступали стальным рессорам. Резкие толчки пронизывали тело, перехватывали воздух в лёгких, как от удара в поддыхало.

— Боцман, — обернулся командир катера. — Проведайте Ипатова и вот ещё что: дайте ему спирту. Тут даже здоровым трудно терпеть.

— Просил из-за него не возвращаться в базу, — вскоре доложил Филинов. — Говорит, лишь бы атака удалась, а он как-нибудь дотерпит.

Колю Ипатова можно было понять. Конечно же, обидно попасть в госпиталь, ни разу не увидев, как быстрые торпеды разламывают фашистские корабли. В этом взрыве была бы частица и Колиного труда. Не зря же он заверял самого командующего флотом? Ради гордого чувства причастности к морской победе краснофлотец Ипатов был согласен превозмогать до утра оглушительную боль. Но он по молодости лет не знал, что лейтенант Евгений Сергеевич Дмитров просто не имел права прервать боевой поход из-за травмы одного из членов экипажа, он не мог возвратиться, не исчерпав всех шансов на встречу с противником.

Шансов этих становилось всё меньше. К скверной видимости, к бесшабашно-пьяной волне добавилось оледенение. Юркий воздух, обжигая морозом, одновременно выстудил воду в поверхностном слое. По законам физики, в ней стали зреть ледяные иглы. Но тот же ветер, перепахивая море, жамкая воду, как тесто, не давал иглам сцепиться между собой. Вокруг торпедных катеров качалась и пенилась среда, которой давно полагалось стать твёрдой. И потому стоило брызгам наткнуться в полёте на борт, или на рубку, или на торпеды, как брызги застывали мгновенно. Влага замерзала даже на ресницах и на щеках лейтенанта Дмитрова и не таяла на коже, будто кожа была не тёплой, не живой... Чтоб не мешала наблюдать, лейтенант отдирал корку ногтями, а палубе уже требовался скребок.

Проблуждав ночь, торпедные катера не встретили целей, потеряли друг друга и возвратились в Пумманки порознь. Радиолокации или инфракрасных приборов ночного видения ещё на вооружении не было, а многое ли различишь во тьме даже в бинокль? Потом подобные походы назвали безрезультатными. Их учитывали только для статистики, опуская подробности. Запоминались и попадали в книги только такие действия, которые укладывались в формулу «пришел, увидел, победил!» И война в этих книгах невольно превращалась в романтический фейерверк, больше похожий на праздничный салют.

В маневренной базе Колю Ипатова поджидали сани из госпиталя. А мотористы принялись промывать топливные фильтры, проверять маслосистему, принимать в баки пять тонн бензина. Адская была работа: перекатить по рыхлому снегу на пирс двадцать пять железных бочек и слить их содержимое сифоном через шланг с замшевым фильтром. Замша пропускала топливо, но задерживала воду.

Вечером снова планировался очередной боевой поиск. К нему опять готовились на совесть. Никто не знал, что поиск этот опять окажется безрезультатным...

Дальше
Место для рекламы