Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава седьмая

Прошло часа два с тех пор, как Георгий Карлов остался один на чердаке сарая. Кругом была тишина, лишь изредка снизу доносились вздохи коров, мирно жующих сено. Но вот он ясно услышал скрип отворяемой двери. Снег захрустел под чьими-то легкими шагами. Слабый свет фонаря проник на чердак. В сарай с ведром воды вошла Надежда Ивановна. Она забралась наверх к Георгию.

— Ну, как вы тут устроились? Не замерзли? — спросила она, доставая из кармана шубы маленький сверток.

— Нет. Ничего. Только пить хочется.

— Нате, кушайте, — Надежда Ивановна протянула ему сверток, — здесь хлеб и кусочек сала.

— Спасибо большое. — Карлов развернул тряпицу и с жадностью принялся есть.

— В чем бы вам воды принести?

— Тут у меня посудина осталась из-под молока. Наберите, пожалуйста, — Георгий протянул женщине банку. — А это вам, — он вложил другую банку в ее руку, — тут сгущенное молоко.

— Что вы, что вы, самому пригодится.

— Нет нет, не отказывайтесь, обидите меня.

— Ну, хорошо. Мы с Лизанькой сладкий чай, наверное год не пили. Теперь попробуем. Спасибо.

Надежда Ивановна принесла Карлову воды, напоила коров и вышла из сарая. По скрипу двери Георгий понял, что она зашла в дом. Он улегся поудобней, накрылся сеном и вскоре задремал, спрятав лицо в пушистый мех воротника.

...Проснулся он, когда уже проступили серыми полосками щели сарая. За ночь боль немного утихла. Георгий осторожно поднялся, боясь потревожить рану.

Вскоре он услышал, как хлопнула дверь. В сарай вошел Пузанок.

— То сделай, это сделай. И так с темна до темна спину не разгибаю. А ему все мало, — озлобленно шептал он, — Ишь, хлебом попрекать вздумал, клоп ненасытный. Так бы всю кровь и высосал, иуда проклятый. [44]

Карлов понял, что тирады относятся к хозяину. Он подошел к самому краю настила: — Здравствуй, Пузанок!

Парень поднял голову и приветливо, улыбнулся:

— Здравствуйте. Как спалось? Не замерзли?

— Под такой печкой трудно замерзнуть. — Георгий повел вниз змейку молнии на комбинезоне и, подмигнув Пузанку, показал меховую толщу подкладки.

— Вот это да...

Парень был заворожен таким обилием меха и восхищенно смотрел на летчика. Потом засуетился, начал срывать со стены сбрую, хомут, вожжи.

— А я вот лошадь запрячь пришел. Хозяин за Маныч собирается, к сыну. Сын у него там старшим полицаем служит, — как бы между прочим объяснил Пузанок. Георгий насторожился.

— Что же ты раньше не говорил, что у хозяина сын полицай?

— А вы не спрашивали раньше-то, — ответил парень и вывел лошадь на улицу.

«В самое логово предателя попал, — подумал Георгий. — Неужели хозяин знает, что я здесь прячусь?.. Нет, не может быть. — Георгий вспомнил, с какой неподдельной радостью встретила, его Надежда Ивановна. — Даже актриса не в состоянии так играть. А если что — постреляю предателей, сам застрелюсь, а живым не дамся».

Со двора доносились ворчание и ругательства Пузанка, запрягавшего лошадь. Потом он зашел в сарай, молча взял большую охапку сена и отнес в сани.

Георгий услышал повелительный голос. Хозяин перечислял Пузанку, что без него надо сделать: пекся о скоте, о хозяйстве. Через некоторое время заскрипели полозья.

— Вечером попозже вернусь, — уже отъехав, крикнул хозяин.

Вскоре пришла Надежда Ивановна. Глаза ее радостно блестели.

— Вот мы и одни остались. Как провели ночь?

— Ночь-то ничего. Да не нравится мне, что сын вашего хозяина в полиции служит.

— А вы думаете мне это нравится? Но вы не беспокойтесь, он сюда всего один раз приезжал, и то месяца два назад.

— А почему хозяин именно сегодня к нему поехал? — допытывался Георгий.

— Да вы что? Неужели мне не верите?

— Верить-то верю, а все-таки. Почему именно сегодня? — он пристально смотрел на нее.

Минуту оба не опускали глаз. В его хмуром взгляде сквозило недоверие. Она, казалось, говорила: «Глупый, неужели не чувствуешь, как рада я этой встрече». [45]

Хозяин уже несколько дней собирался к сыну, на станцию Пролетарскую,- спокойно пояснила Надежда Ивановна. — Жена его там гостит, он ее привезти должен. Но последние дни стояли большие морозы. А со вчерашнего вечера начало теплеть, вот он и поехал сегодня. Не бойтесь, милый, не думайте об этом, — ласково убеждала она. — Никто вас не выдаст. Все будет хорошо. Сейчас принесу вам поесть и схожу к одной знакомой — ленинградке. Выведаю, может, у нее от мужа что-нибудь из одежды осталось.

Чувство благодарности и облегчения захлестнуло Карлова.

— Спасибо, Надежда Ивановна, — глухо сказал он,- Спасибо!

От знакомой Надежда Ивановна вернулась с пустыми руками.

— Тоже, как и я, все выменяла на молоко и на хлеб, — сказала она со вздохом, присаживаясь возле Карлова. — Где же добыть? Взять у хозяина? Он спохватится. Из дома выгонит...

— А у Пузанка ничего нет? — спросил Карлов.

— Что вы, весь его гардероб на нем... Неожиданно в голове летчика созрел дерзкий план.

— А что, если... если ночью зайти в дом с автоматом и потребовать у хозяина старую одежду?

Надежда Ивановна на минуту задумалась.

— Конечно, с перепугу хозяин все вам отдаст, но... когда вы уйдете, наверняка побежит к старосте. А тот вышлет погоню. Староста из-за сына его побаивается.

— Так я свяжу его да запру, а сам на лошадь — и ищи ветра в поле. За ночь-то я далеко отмахаю.

— Рискованно, — с сомнением проговорила Надежда Ивановна.

— Но ведь другого выхода нет... Пусть так будет.

— Только вы уж тогда и нас свяжите. Я вам веревок наготовлю.

— Можно к вам наверх? — послышался тихий голос Пузанка.

— Можно, Пузанок, лезь сюда, — разрешил Георгий и добавил, обращаясь к Надежде Ивановне: — А Пузанок пусть лошадь не распрягает, когда хозяин вернется.

Парень забрался на сеновал и присел на корточки возле летчика. Надежда Ивановна рассказала ему о плане Карлова. По наивным моргающим глазам Пузанка трудно было понять, как он это воспринял. Прошло немало времени, пока он заговорил, растягивая слова:

— Да ладно. Чего уж тут. Только лошадь усталая придет. Далеко ли ускачете? Может, на завтра энто дело отложим? — И вдруг оживился: — Завтра я вас мигом за Маныч доставлю. [46]

— Ну вы тут решайте вместе, а я выйду посмотрю, чтобы не зашел кто случайно. — Надежда Ивановна спустилась по лестнице .вниз.

— А ты, Пузанок, не думаешь к своим пробираться? — Карлов пристально вглядывался в небритое лицо парня.

— Да где уж мне. Вот коли придут русские, тогда опять пойду воевать.

— Сам-то ты разве не русский?

— Почему же не русский? Русский я. А что?

— Удивляюсь вот я, как это ты от слова «наши» отвык. Парень исподлобья посмотрел на летчика.

— Ты когда-нибудь слышал, Пузанок, про нашествие Чингизхана на Русь? Слышал про татарское иго? — спросил Георгий.

Парень замотал головой.

— Ханы уводили в рабство женщин, детей, грабили и жгли города, села. Так же, как сейчас гитлеровцы делают. Триста лет стонала тогда земля русская. Но поднялся народ наш, собрал силу несметную и погнал ханов со своей земли. Вот и теперь, если все до одного поднимутся, если не будут такие, как ты, окруженцы, — с презрением произнес Георгий это слово, — отсиживаться по хуторам и станицам да гнуть спину за кусок хлеба, покатится тогда фашист за Дон, за Днепр, а там и Висла, и Эльба не за горами. Вот так-то, Пузанок. Стыдно тебе должно быть?

Приоткрыв рот, парень внимательно слушал. Его глаза потеплели, в них появилась мысль. Вместо тупого безразличия Георгий увидел что-то человеческое.

— Правда ваша, пора к своим подаваться, — произнес он, отвернувшись. — Только с ребятами поговорить надо. Нас , ведь четверо в энтой станице перебиваются. Вместях сподручнее.

— Долго-то не задерживайся!

— Нет. Вот вас провожу и соберемся. Ребята меня слухают. А Степан, тот сам уходить уговаривался, — сообщил Пузанок.

Вдруг до их ушей докатился громовой гул далекого взрыва.

Пузанок вздрогнул, вскочил на ноги и повернул голову туда, откуда донесся взбудораживший тишину удар.

Георгий был потрясен, когда вновь увидел глаза парня. Расширенные, зрачки бегали по сторонам. Казалось, Пузанок искал место, куда можно прыгнуть, спрятаться от звуков, напоминающих грохот боя. В неудержимом паническом страхе он закрыл руками лицо.

А когда опустил руки, в его взгляде уже не было ничего человеческого. Потухшие, опустошенные глаза затравленного существа смотрели на летчика.

«...Да, храбрость не рождается вместе с человеком, — подумал Георгий. — Нужна воля, чтобы победить трусость». [47]

Карлов вспомнил свои первые боевые полеты, вспомнил, как, увидев загоревшийся самолет товарища, сумел побороть испуг и пошел в атаку на зенитные батареи.

— Ты что испугался, Пузанок? Окружение вспомнил?

— Да нет, я так, — стыдливо ответил парень.

— К своим-то не раздумал идти? Пузанок промолчал.

— Не забудь, лошадь не распрягай, когда хозяин вернется, — напомнил ему Георгий.

— Ладно, сделаю.

Пузанок ушел. Долго тянулось время. За день Карлов до мелочей продумал свой план. Когда наступили сумерки, Надежда Ивановна опять принесла ему поесть.

— Ну как, все приготовили? — спросил он у нее.

— По-моему, все. Веревок на пятерых хватит. У печки повесила черную шубу из овчины. Как зайдете, сразу направо будет. Под шубой валенки поставила. А вот шапку у хозяина придется отобрать.

— Вот и прекрасно!

— А что вы, Георгий Сергеевич, с Пузанком сделали?! Как будто подменили парня — веселый такой стал, весь вечер шутит, смеется.

— Вот как? Это хорошо. Значит, душа у него от тяжести избавилась... Ну, давайте попрощаемся, Надежда Ивановна. Не знаю, как и благодарить вас, — Георгий крепко пожал руку женщины.

Хозяин вернулся поздно. Еще с саней крикнул вышедшему встречать его Пузанку:

— Завтра пораньше собирайся за сеном. Русские близко. Может, скоро придут — от сена-то нашего шиш останется.

«Идут наши, идут, — радостно забилось сердце летчика. — Эх, скорее бы добраться до них!»

Хозяин прошел в дом.

— Шкуру ему спасать надо, а он все о сене своем печется, — пробурчал Пузанок, как только зашел в сарай.

— Как там на улице, никого нет? — спросил у него Георгий.

— Вроде пусто, идите.

Георгий взял автомат, нащупал лестницу и спустился вниз. На улице было темно и безветренно. В тусклом пучке света, проникающем из окна дама, плавно опускались крупные хлопья снега.

— Идите, а я тут останусь, покараулю, — Пузанок показал на ступеньки. — Там налево дверь в комнату.

Карлов поднялся на высокое крыльцо и, повесив автомат на шею, потянул ручку. Дверь открылась. Перед ним были темные сени, слева-узенькая светлая полоска от неплотно прикрытой двери. [48]

— Пузанок, ты? — услышал он голос хозяина.

Георгий распахнул дверь, вошел в комнату.

Хозяин сидел за столом и держал в руке большой ломоть хлеба. В длинных, висящих почти до подбородка усах путались крошки. При виде летчика его густые рыжеватые брови прыгнули вверх, образовав на лбу .множество складок. На какое-то мгновение он так и остался сидеть с полуоткрытым ртом.

Потом с трудом проглотил хлеб и спросил:

— Ты откуда такой взялся, сокол ясный? Теперь он пристально разглядывал летчика. Глаза превратились в узкие щелки.

— С неба свалился! — громко произнес Георгий. — Решил проведать, как поживаете.

Из-за печки вышла жена хозяина, не успевшая еще снять с головы серый шерстяной платок, а из другой комнаты — Надежда Ивановна. Лицо одной исказилось от страха, она поднесла к губам растопыренные, согнутые пальцы, другая напряженно наблюдала за Карловым.

Георгий покосился на печь, увидел висевшую на гвозде шубу и на полу под ней большие серые валенки.

— Вот что, хозяин. Зашел я к тебе ненадолго, не бойся. Хочу поменять у тебя меховой комбинезон и унты на шубу да на валенки. Как мыслишь — стоит?

— Стоит-то стоит, да куда с этим сунешься, заберут ведь сразу, — как бы прикидывая, медленно протянул хозяин и почесал затылок. «На ловца и зверь бежит», — подумал он.

Дело в том, что, побывав у сына, хозяин узнал о тяжелом положении немцев на берегу Волги. Сын рассказал ему, что уже идет эвакуация тыловых учреждений, что по железной дороге проходит много санитарных поездов, набитых ранеными. Старик понял — на днях немцев выметут из этих мест. Сын намеревался уйти с ними.

Всю обратную дорогу старик мучительно думал, как он будет оправдываться перед Советской властью за то, что сын служил в полиции, за то, что сам он жил в дружбе с гитлеровцами.

«А коли спрятать, спасти этого летчика? Показать свою преданность русским? Конечно, так и сделаю», — мигом решил он, и лицо его засияло приветливой улыбкой.

— Что же ты стоишь? Проходи, садись, коли зашел, — пригласил хозяин. — Только в гости-то с оружием не ходят, — кивнул он на автомат и тут же спросил: — Как там, далеко ли наши? Скоро придут-то?

— А ты что, заждался? — усмехнулся Георгий и, всматриваясь в старика, стремился уловить его ускользающий взгляд. «Хитрый, предаст», — подумал летчик. — Дня через три-четыре будут здесь, — обманул он.

Хозяин неестественно оживился:

— Вот это хорошо! На это время можешь у меня спрятаться, [49] не выдам. У меня тут живет один окруженец, не жалуется. Да вот с Ленинграда эвакуирована, — хозяин, ища поддержки, обернулся к Надежде Ивановне.

— Шубу-то с валенками давай пока, — сказал Георгий.

— Да ты садись, раздевайся. А шуба... вон она, у печки висит, да и валенки как раз около. Небось хороши будут?

Карлов пододвинул к двери табурет, снял унты и начал стягивать комбинезон. Автомат он предусмотрительно поставил к стене рядом с дверью.

Хозяин внимательно разглядывал орден Красной Звезды и два кубика в петлицах на гимнастерке летчика. «Командира, орденоносца спасу. Обязательно должны оправдать».

— А ты, мил человек, подтвердишь, когда наши придут, что я тебя от немцев прятал? — спросил он.

Георгию все стало ясно. «Мной спасаешься? Убить тебя мало, шкура продажная, — подумал он. — Ну да ладно, наши скоро придут, разберутся».

— Как же, доберусь до своих и сразу же сообщу командованию, кто меня выручил. У нас за спасение людей даже ордена дают.

— И чего тебе так торопиться? Еще поймают. Прячься у меня в сарае. Кормить буду, — пообещал хозяин. — До меня никто не сунется, а немчуры проклятой нету поблизости. — Он нарочито зло выругал оккупантов.

— Да нет уж, пойду, — отозвался Георгий, надевая на себя старую, заплатанную шубу. — Мне бы шапку еще...

— Мать, дай-ка ему мой треух, — крикнул хозяин.

— Вы меня на лошади через Маныч перевезите, а дальше я сам добираться буду.

— Лошадь-то вся в мыле, я ведь только приехал, — принялся объяснять хозяин. — Пересиди хотя до завтрашней ночи на сеновале, завтра тебя мой парень отвезет.

Карлов задумался. Действительно, на уставшей лошади далеко не уедешь...

По разговорам хозяина с Пузанком он понял, что мужик этот из тех кулаков, которые больше жизни дорожат своей собственностью. «Это мое», — самодовольно говорят такие, окидывая жадным взглядом скошенную траву. «Это моя», — говорят они, похлопывая по спине упитанную лошадь или корову.

«Он не бросит свое хозяйство, не уйдет с немцами. А потому наверняка будет стараться спасти меня, советского летчика, — решил Георгий. — Пережду в сарае до завтра».

— А как твоя фамилия, давай запишу. Сообщу командованию, кто мне помог, — Георгий достал из кармана гимнастерки клочок бумаги и карандаш.

Хозяин торопливо, но четко назвал себя. Его жена принесла помятую шапку и протянула ее летчику. Георгий надел шапку на голову. [50]

— Да ты неужто сейчас и уходишь? — разочарованно спросил хозяин, вставая из-за стола, — закусил бы у нас.

— Хорошо. Останусь. Только я в сарай уйду. Здесь опасно, зайти кто-нибудь может.

— Надежда Ивановна, — засуетился хозяин, — проводи летчика, накорми. Да смотри не сболтни кому, — погрозил он ей пальцем. — И Пузанку скажи, чтоб молчал...

Надежда Ивановна, молча слушавшая весь разговор, поднялась с табуретки и, накинув на плечи тулуп, вышла на улицу вместе с Георгием.

Когда они очутились в сарае, Надежда Ивановна сказала:

— Напуган хозяин, что скоро наши придут. Мне кажется, он и впрямь хочет помочь вам.

— Да, я тоже так думаю, — согласился Георгий.

Пузанок быстро распряг лошадь и вместе с Надеждой Ивановной ушел в дом. Георгий сидел в темноте, прислушиваясь к каждому шороху на улице. Откуда-то изнутри поднималось и росло чувство тревоги. «Что, если это лишь уловка? Вдруг ночью хозяин выдаст меня полицаям?»

Спать он не мог. На память прикинул расстояние до предполагаемой линии фронта, Высчитал, сколько ночей придется ему пробираться к своим.

«А вдруг не дойду? — закралось в голову. — Нет, живым не дамся». Он тут же подумал о документах. «Партийный билет, удостоверение личности, орден... Надо спрятать».

В прошлом году, когда Карлов с летчиками ездил в тыл получать новые самолеты, его соседом по купе был майор — работник контрразведки. Почти всю дорогу майор рассказывал о том, как ловко используют фашисты документы убитых или взятых в плен советских граждан.

— Даже наши партийные билеты у них настоящие, — припомнилось Карлову, — только фотографию другую наклеивают, да так мастерски, что и придраться не к чему. Документ-то наш, а предъявитель... того — с начинкой. И под светлым именем погибшего черные дела совершаются.

Карлов вытащил из кармана свой партийный билет, документы, письма, завернул их в носовой платок и на ощупь втиснул за балку под соломенную крышу. Затем отвинтил орден, сорвал петлицы и спрятал их туда же.

Прошло много времени. Георгий уже собирался укрыться сеном и спать, когда до слуха донесся тихий скрип двери. Летчик насторожился. В сарай вбежала Надежда Ивановна.

— Георгий Сергеевич, — прошептала она еще с лестницы. — Вам уходить надо. Хозяин утром заявит о вас старосте. Я через стенку слышала, он жене говорил, — она перевела дыхание. — Он боится, что вас по пути к нашим поймают и могут опознать его лошадь или шубу. Говорит: «Увидят, что я помог, расстреляют еще до прихода русских». Хозяйка уговаривала, чтоб он сейчас же пошел заявить, он было собрался, а потом раздумал, [51] сказал: .«Поздно уже, утром пораньше схожу». Теперь они уже спят. — И Надежда Ивановна добавила решительно: — Уходите. Лошадь не нужно брать, а то, пока Пузанок встанет и запряжет хозяин может проснуться. Идите лучше пешком.

Георгий, казалось, слышал, как часто билось ее сердце. Он взял автомат и быстро слез с чердака. Женщина что-то опустила в карман его шубы. Просунув туда руку, он нащупал ту самую банку сгущенного молока, которую он подарил Надежде Ивановне.

Он обернулся, хотел что-то сказать, но только молча поцеловал ее огрубевшую руку.

— До скорой встречи. Ждите, — Георгий вышел из сарая и исчез в темноте.

Этот день Долаберидзе тоже запомнил на всю жизнь. Было еще темно, когда он услышал рев прогреваемых авиационных моторов и понял, что находится на вражеском аэродроме.

С рассветом над караульным помещением зарокотали взлетающие самолеты. От рассекающих воздух винтов дребезжали стекла в оконных рамах, вибрирующей дрожью трясло пирамиду с автоматами.

Неожиданно хлопнула входная дверь. Морозный воздух ворвался в комнату. На пороге появился высокий, худощавый гитлеровец. На его руке висел стек.

Прозвучала отрывистая непонятная команда. Все караульные повскакивали с нар и оторопело вытянулись по стойке «смирно». .

Не поднимаясь, Долаберидзе повернул голову в сторону вошедшего.

Увидев продолжавшего лежать Долаберидзе, гитлеровец побагровел. В одно мгновение он очутился рядом с летчиком.

— Ауф штейн! Рюски собак... Вставайт. Шнелль! — Он с размаху стеганул пленного стеком. — Почему не вставай, если здесь немецки генераль?

Долаберидзе молчал. На какой-то миг у него появилось желание размахнуться и нокаутировать чванливого вояку. Он уже опустил руку, которой только что придерживал горящее от удара плечо. Но генерал отошел к двери и, показав стеком на пленного, что-то сказал начальнику караула, затем повернулся и вышел из хаты.

Не сразу дошел до Григория смысл этих слов. Лишь когда двое конвойных торопливо вытолкнули его на улицу и повели по наезженной дороге к белому двухэтажному зданию, он понял, что идет к генералу,

Дорога тянулась по краю аэродрома, на котором было много транспортных «юнкерсов». Большинство самолетов стояло как-то неестественно. Присмотревшись, Долаберидзе понял, что они разбиты. Несколько тракторов волоком стаскивали исковерканные [52] машины в дальний угол летного поля, где уже громоздилась довольно большая свалка покореженных и обгоревших фюзеляжей и крыльев.

Припоминая детали вчерашнего удара, Долаберидзе узнал аэродром Сальск. Как и остальные летчики группы Бахтина, он не предполагал, какой большой урон нанесли они фашистской авиации. Только теперь понял он это. С любопытством разглядывая аэродром, Долаберидзе замедлил шаг, но удар в спину заставил его идти быстрее.

Пленного подвели к белому зданию и проводили на второй этаж. Один из конвойных робко вошел в обтянутую кожей дверь и, тотчас же выйдя, жестом пригласил летчика следовать за собой. Долаберидзе шагнул в большой просторный кабинет. За окном, как на ладони, раскинулся аэродром. На дальних стоянках Долаберидзе увидел еще больше разбитых самолетов.

Перехватив взгляд пленного, генерал зло рявкнул. Конвойный, сорвавшись с места, бросился задергивать на окнах длинные коричневые шторы.

Генерал зажег лампу на письменном столе и, медленно переставляя ноги, направился к летчику. На его гладко выутюженном френче поблескивал железный крест с дубовыми листьями. Запястье правой руки опоясывал тоненький ремешок, на котором висел все тот же стек.

Долаберидзе увидел, как сузились синие глаза генерала, как нависли над ними густые белесые брови. Григорию показалось, что седые, подстриженные ежиком волосы гитлеровца начали шевелиться. На склеротическом лбу вздулась вена.

— Кто ти есть? — сдерживая ярость, выдавил генерал.

— Габуния, — назвал Долаберидзе первую попавшуюся фамилию.

— Коммунист? Молчание.

— С какой база ти леталь?

И на этот вопрос Долаберидзе не ответил. На какую-то долю секунды он прикрыл веки и тут же ощутил страшный удар в челюсть. В глазах поплыли оранжевые круги. Падая навзничь, ударился головой об пол и потерял сознание.

Словно во сне поплыл родной дом. Мать приложила на лоб холодный компресс и заботливой нежной рукой гладит ему волосы. С влажной тряпки течет вода, заливает рот, нос, мешает дышать. «Не надо, мама», — хочет сказать Долаберидзе, но слов не слышно. Усилием воли он заставляет себя открыть глаза и... видит на стене большой портрет Гитлера.

На лицо вновь полилась вода. Долаберидзе разглядел над собой графин. Он замотал головой, почувствовал, как гитлеровцы подняли его на ноги. В ушах стоял звон.

Долаберидзе с ненавистью посмотрел на портрет улыбающегося Гитлера. Пальцы невольно сжались в кулак. Злоба захватила дыхание. [53]

— Будешь сказать? — гаркнул генерал. Долаберидзе молчал.

Фашист подошел к окну, отдернул штору и, кивнув в окно, спросил:

— Это ты леталь здесь? Откуда прибыль твой часть?

Долаберидзе взглянул в окно, отыскал глазами большую свалку исковерканных «юнкерсов» и улыбнулся. Он тут же почувствовал боль в рассченной губе, ощутил на языке сладковатый привкус крови.

— Будешь сказать? — донесся до его сознания истошный крик.

Григорий замотал головой. И опять сильнейший удар оглушил его. Стек со свистом рассекал воздух.

Когда летчик пришел в себя, генерала уже не было в кабинете. Из разбитого носа по усам текла кровь. Долаберидзе с трудом поднялся на ноги. В отяжелевшей голове метался шум. Два гитлеровца с автоматами стояли рядом.

Вдруг резко открылась дверь и в кабинет опять вбежал генерал.

— Ти будешь сказать?

Долаберидзе сжал кулаки, стиснул зубы. «Если подойдет, убью», — решил он, глядя на озверевшего фашиста. Когда генерал оказался в двух шагах, Долаберидзе бросился вперед. Он успел уже замахнуться, но тут же его схватили.

Пока конвоиры держали пленного, генерал в неистовстве стегал его стеком по голове. Потом он забросил стек в угол кабинета, что-то крикнул конвойным и выбежал за дверь.

Избитого летчика отвели обратно, в караульное помещение. До обеда его никто не трогал. Потом ему дали маленький кусок хлеба и стакан воды. Есть он не стал.

Лежа на нарах, Долаберидзе наблюдал за караульными. Они принесли откуда-то пять стульев, старое мягкое кресло и, разломав их,, начали топить большую русскую печь. Вскоре от жары в помещении стало трудно дышать. Немцы, установив строгую очередность, по два-три человека раздевались и, словно обезьяны, охотились за насекомыми в своем белье.

Долаберидзе неспроста вспомнил обезьян. Еще до войны бывал он в обезьяньем питомнике в Сухуми и нечто подобное ему приходилось там наблюдать. Только обезьяны делали это молча, а гитлеровцы гоготали и, соревнуясь между собой, показывали друг другу пойманную вошь. Долаберидзе передернуло от омерзения. Он закрыл глаза и вскоре задремал. Проспал он недолго. Проснулся, когда хлопнула дверь и в караульном помещении воцарилась тишина. Вошедший офицер что-то долго объяснял начальнику караула. Тот понимающе кивал головой, потом приказал одеться двум гитлеровцам и поднял пленного.

Солнце стояло высоко, выглядывая из-за проплывающих по небу облаков. [54]

«Куда теперь? Наверно, на расстрел», — думал летчик. Запрокидывая голову, он наблюдал за плывущими на восток облаками. Ветерок приятно холодил ноющее от побоев лицо. «К вечеру эти облака проплывут и над нашим аэродромом. Может быть, кто-нибудь из друзей также поднимет голову и посмотрит в небо. Никто из них не узнает, что перед смертью смотрел я на эти легкие облака... Неужели так просто позволю себя убить?» Внутри все протестовало. Долаберидзе шел, опустив голову, и лихорадочно обдумывал план действий: «Расстреливать будут где-то за аэродромом. Немцев двое. Как только выйдем в поле, брошусь на одного, стисну и загорожусь его телом. Может быт|ь, удастся выхватить автомат». Долаберидзе напряг мышцы, почувствовал их силу. «Будь что будет. Все равно конец». Он начал осматриваться по сторонам, пытаясь угадать место, куда его должны вывести для расстрела.

Они шли мимо стоянки самолетов. Вокруг виднелось множество еще не засыпанных воронок, возле которых валялись обгоревшие, пробитые пулями канистры, разбитые в щепы ящики и множество промерзших галет и сухарей. Какие-то женщины, старики под охраной гитлеровских солдат засыпали промерзлой землей ямы. Возле исправных самолетов суетились техники, летчики, загружая в ненасытные чрева пузатых транспортов ящики и мешки. Много «юнкерсов» стояло с развороченными крыльями, с покосившимися фюзеляжами, с переломанными хвостами.

«Хорошо поработали», — вспомнил Долаберидзе вчерашний вылет.

В это время его подвели к большому трехмоторному Ю-52. Возле самолета толпилось несколько офицеров. Они с нескрываемым любопытством разглядывали пленного. Шедший впереди караульный подошел к одному из гитлеровцев и о чем-то доложил.

Немцы быстро пошли к самолету, по железной лесенке полезли в открытую дверцу пассажирской кабины. Офицер, должно быть летчик, махнул рукой и, подав отрывистую команду, тоже забрался внутрь фюзеляжа.

Когда все скрылись в машине, конвойные подтолкнули Долаберидзе и жестом показали на дверцу.

Один мотор уже работал, и от вращающегося винта поднялись снежные вихри.

Долаберидзе забрался в пассажирскую кабину. Мысль о расстреле больше не тревожила. «Для того чтобы расстрелять, незачем возить в самолете».

Он хотел пройти и сесть на откидную железную скамейку возле небольшого квадратного окошка, но конвойные, забравшись, вслед за ним в самолет, грубо оттолкнули его и усадили на груду каких-то ящиков в самом хвосте фюзеляжа. Спорить и сопротивляться было бесполезно.

«Что еще мог придумать генерал?» — пытался догадаться Долаберидзе, с ненавистью вспоминая разъяренное лицо фашиста. [55]

Все три мотора уже работали. Долаберидзе чувствовал, как увеличиваются их обороты. Наконец он ощутил, как покатился по укатанному снегу самолет. Через несколько минут «юнкерс» на секунду остановился и, взревев моторами, устремился вперед. Тут же поднялся хвост. Несколько толчков колесами о взлетную полосу, и привычная плавность оторвавшейся от земли машины передалась телу.

Конвоиры не сводили с пленного глаз. Многие офицеры тоже повернули головы в его сторону и, надменно улыбаясь, начали о чем-то расспрашивать сопровождающих.

По жестам одного из конвоиров и по тому, как он часто повторял слово «Ил-цвай», Долаберидзе понял, что говорят о нем и о вчерашнем.ударе штурмовиков. Гитлеровцы перестали улыбаться, лица их вытянулись, они оживленно заговорили между собой.

Так прошло минут тридцать. Измученный побоями, несмотря на нервное напряжение, Долаберидзе задремал под монотонный гул моторов.

Очнулся он от толчка. Открыв глаза, понял, что самолет уже произвел посадку и рулит по аэродрому. Вскоре «юнкерс» остановился. Оборвался привычный гул, и лишь свист рассекаемого винтами воздуха слышался еще несколько мгновений. Выскочивший из кабины летчиков немец пробежал между сидящими пассажирами, открыл дверцу и установил лестницу. В упор разглядывая пленного, фашисты стали выходить из самолета.

Долаберидзе спрыгнул на землю. В лицо ударил пронизывающий ветер. Снежные вихри кружили по аэродрому. Множество военнопленных деревянными лопатами разгребали занесенные стоянки немецких бомбардировщиков. В капонирах покоились и двухмоторные приземистые Ю-88 с серыми распластанными крыльями и неестественно короткие, кургузые Ю-87 с длинными, расставленными в стороны стойками шасси. К самолетам подъезжали груженные бомбами автомашины, подкатывали бензозаправщики.

«Готовятся к вылету», — понял Долаберидзе и тут же вспомнил разрушенный город на берегу Волги, торчащие из земли развалины зданий и черный дым от непрерывно пылающих нефтяных баков.

Накатанная дорога, по которой два гитлеровца конвоировали Долаберидзе, извивалась на самой окраине аэродрома. По сторонам с лопатами в руках толпились оборванные, истощенные люди. Они с сожалением, украдкой поглядывали на пленного летчика и, озираясь на охранников, тут же отворачивались.

Проходя неподалеку от группы таких людей, Долаберидзе, не поворачивая головы, как бы невзначай, спросил:

— Какой аэродром?

— Таганрог, — ответили сразу же несколько голосов, и, тут же отвернувшись, люди принялись за работу. [56]

Услышав разговор, гитлеровец-охранник подбежал вплотную и, не разбираясь, выстрелил из автомата в спину одному из военнопленных.

Не взмахнув руками, не выпуская лопаты, человек молча ткнулся головой в снег.

Долаберидзе зажмурился. Он не слышал лающего крика фашиста. В ушах гремело раскатистое эхо короткой автоматной очереди, а в спину посыпались частые удары приклада, заставившие ускорить шаг.

— За что? За что? — безмолвно шептали губы летчика. — За что убили? Как мало стоит человеческая жизнь! — И почему-то именно сейчас Долаберидзе вспомнил раздавленную кошку.

Это было за несколько лет до войны. Он учился в девятом классе. Одному из школьных друзей родители купили велосипед. Вместе со счастливчиком Григорий учился кататься. Друг ездил уже хорошо и однажды, показывая товарищам класс гонки по ровной дороге, из бахвальства раздавил пригревшуюся на солнцепеке кошку.

Тогда его охватила ярость. Он, кажется, ударил виновника по лицу, долго с ним не разговаривал и впоследствии с омерзением вспоминал этот случай.

То, что он увидел сейчас, выходило за рамки его понимания. «Это же человек. Как может человек так вот просто убить человека?» За годы войны Долаберидзе много слышал о зверствах фашистов. Но все, о чем он читал в газетах, как-то смутно, в общих чертах доходило до сознания. Сегодня он впервые стал невольным свидетелем мерзкой расправы, впервые увидел ничем не прикрытое убийство. Долаберидзе был потрясен. «А в бою? В бою ведь тоже люди убивают друг друга, — задумался он, — Нет, в бою другое, — ответил сам себе летчик. — А тут безоружного. В спину... И за что?»

Долаберидзе трясся в бессильной злобе. Его лихорадило и

тогда, когда он вошел в какой-то каменный дом, и тогда, когда он очутился в небольшой комнате, где, развалившись на мягком диване, сидел маленький, щуплый фашист. Конвойные вышли, но, очевидно, остались за дверью.

— Здравствуйте, — на русском языке сказал гитлеровец.

За выпуклыми стеклами больших роговых очков Долаберидзе разглядел холодный блеск зрачков. Через всю левую щеку фашиста к виску тянулся розовый, еще свежий рубец — след недавнего ранения.

— Я есть комендант, — заявил гитлеровец. Он встал с дивана, обошел вокруг Долаберидзе и, смерив взглядом широкоплечую, атлетическую фигуру пленного, посмотрел на его лицо, распухшее от побоев. — О! Я вижу вам пришлось тяжело приземляться. Но летчики ко всему должны быть готовы, — сказал комендант, закончив наконец осмотр. — Садитесь,- он придвинул пленному стул, потом достал из кармана портсигар и, раскрыв его, предложил: — Закуривайте. [57]

Тело еще било ознобом. Надеясь успокоиться, Долаберидзе взял сигарету.

Комендант поднес зажигалку.

Едкий табачный дым, который с жадностью вдыхал летчик, действовал несколько успокаивающе.

— Ваша фамилия? — спросил неожиданно комендант, усаживаясь в большое кожаное кресло.

— Габуния.

— О... Вы есть грузин?

Долаберидзе молча кивнул головой. Он продолжал торопливо глотать табачный дым, стараясь сдержать дрожь, лихорадившую тело.

— С какого аэродрома вы вылетели вчера на Сальск?

— Откуда вы знаете русский язык? — спросил в свою очередь Долаберидзе. Он поднял голову и смело посмотрел в холодные глаза немца.

— Здесь спрашиваю я, — уже строже оборвал его комендант. — Вы понимаете, что значит попасть к нам в плен?

Долаберидзе пренебрежительно усмехнулся, кивнул головой.

Он вспомнил ткнувшегося головой в снег человека. Исчезнувшая было дрожь вновь пробежала по всему телу. Стиснув зубы, летчик заставил себя успокоиться.

— С какого аэродрома вы вылетели вчера на Сальск? — с немецкой пунктуальностью слово в слово повторил комендант.

— А что это вам даст?

— До вчерашнего дня русские не смели предпринимать таких смелых ударов по нашим тыловым базам, — чеканя слова, начал немец. — Наше командование убеждено, что на этот участок фронта переброшена какая-то новая часть русских асов. И вы мне сегодня расскажете, что это за часть и на каком аэродроме она базируется, — властным тоном закончил фашист.

— Вы уверены, что я об этом расскажу?

— Это так же точно, как то, что я давал присягу моему фюреру.

— Зачем так говоришь? Я тоже присягал своему народу. Если вы не нарушаете присягу, которую дали одному фюреру, почему я должен нарушить. Я давал присягу всему советскому народу. Нет, я не нарушу присягу.

— Что вы понимаете о чести! — закричал немец. Он начал приподниматься с кресла, но неожиданно, смирив гнев, сел и, откинувшись на высокую спинку, уже спокойнее продолжил: — О каком народе вы говорите? Вы же грузин. Россия притесняет вашу страну. Что вы получила от русских? Ничего. Мы, немцы, после войны сделаем Грузию самостоятельной. Расширим ее за счет Армении. Ваша маленькая страна станет свободным и цветущим государством, — комендант на минуту замолк.

Он силился подыскать нужные слова, чтобы как-то ослабить волю этого пленного летчика. Командование требовало во что [58] бы то ни стало выяснить все о новой авиачасти русских асов. Зная по опыту, как трудно, почти невозможно вытянуть данные от пленных большевистских летчиков, комендант решил пока не прибегать к крайним мерам. «Необходимо разжечь национальное чувство этого грузина. И тогда он мой! Тогда он непременно расскажет все, что нам нужно. Да, я выполню это трудное задание».

— Мы, немцы, несем вам освобождение! — неожиданно выкрикнул он. — А вы не можете понять вашей головой, что обязаны помогать, нам в этом.

— Какую чепуху мелешь, — перебил его Долаберадзе. — Послушай, вы сами верите в то, что говорите? — Ну вот что, Габуния, если вы хотите жить, и неплохо жить, — подчеркнул немец последние слова, — вы расскажете все об этой новой части русских асов. За это мы устроим вашу жизнь. Мы отправим вас в Польшу на авиационный завод. Вы будете работать испытателем. Германии нужны хорошие летчики. Вы будете получать много марок. Вы будете пить вино и наслаждаться красивыми женщинами. А когда мы освободим вашу родину, вы вернетесь в свободную Грузию. Об этом стоит подумать.

— Мне кажется, вы теперь и сами не очень верите в свою победу, — спокойно ответил Долаберидзе. — Армия Паулюса вот-вот капитулирует.

Коменданта словно выбросило из кресла. Вскочив на ноги, он ринулся на пленного. Брызжа слюной, путая в дикой ярости русские и немецкие слава, он размахивал руками и кричал:

— Этого не случится. Фатерлянд не оставит без помощи дойче золдатен. Гитлер послал нах остен очень много танков. Русише швайн еще вспомнят Волгу. — Капитан подскочил к столу и нервно закурил сигарету. — Вы будете говорить или капут! Мы вас расстреляем. Ваша мать и жена не дождутся свой сын, — повернулся он опять к пленному летчику.

Долаберидзе молчал. Напоминание о матери больно кольнуло в сердце. Неужели никогда не прижмется он щекой к ее лицу, никогда не увидит своих родных?

Комендант заметил, как потеплели глаза пленного, как часто взлетают и опускаются его густые черные ресницы. Каким-то чутьем он понял, что задел за живое этого непонятного грузина. Решив, что упорство летчика уже сломлено, он обошел стол и опять уселся в кресло. На его лице расплылась самодовольная, надменная улыбка. Взяв в правую руку карандаш, он подался всем корпусом вперед.

Долаберидзе не торопясь достал из кармана носовой платок и, громко высморкавшись, положил его обратно.

— Ну, я готов слушать, — сказал комендант и вдруг увидел, как потеплевший было взгляд летчика становится злым и колючим. Глаза пленного опять загорелись ненавистью. — Ты будешь говорить, большевистская свинья? — завизжал комендант и стукнул кулаком по столу. [59]

Долаберидзе презрительно улыбнулся.

Фашист выскочил из-за стола и зажатым в руке карандашом ударил пленного по голове.

— Делайте что хотите, но я никогда не расскажу вам то, что вы силитесь из меня вытянуть, — спокойно проговорил летчик.

— Я ожидал это, но я хотел облегчить вашу участь. Как бы вам не пришлось раскаиваться за свое молчание. — Комендант постучал в стену. Через минуту в комнату вбежали три эсэсовца. — Пленный летчик не хочет со мной разговаривать. Развяжите ему язык и доставьте обратно ко мне, — отчеканил по-немецки комендант.

Через пару минут Долаберидзе втолкнули в соседнюю комнату. Тусклый свет синей лампы слабо освещал углы, заваленные каким-то хламом. В единственном, наполовину замурованном кирпичом окне торчали толстые прутья решетки. За окном сгущались сумерки.

Долаберидве начал оборачиваться к вошедшим вслед за ним немцам, и в этот момент сильнейший удар в шею, нанесенный, видимо, прикладом автомата, свалил его с ног.

Смутно, сквозь какую-то пелену помрачившегося сознания Григорий чувствовал, как стаскивают с его ослабевшего тела комбинезон и унты, как град тяжелых ударов сыплется на его спину и голову. Он прикрыл руками затылок, тут же ощутил последний удар кованого сапога в бок и потерял сознание.

Он очнулся, когда уже вновь сидел на стуле перед комендантом. Сквозь шум в голове и звон в ушах до его сознания доносились обрывки каких-то слов. Он попытался поднять отяжелевшие веки. В глаза ударил яркий свет настольной лампы, а за блеском очков летчик разглядел стеклянный взор фашиста.

Долаберидзе с трудом поднял руку и провел ладонью по мокрым слипшимся волосам. Это движение болью отдалось по всему телу, и вместе с тем он не ощутил привычной тяжести комбинезона.

Он скорее понял, чем увидел, что сидит в распущенной, без ремня гимнастерке. Ноги, словно колодками, стиснуты рваными малоразмерными сапогами без голенищ.

С усилием заставил себя поднять голову и окончательно открыть глаза. Стол вместе с комендантом медленно поплыл в сторону, стена пошатнулась и, убыстряя движение, устремилась туда же. Опустив веки, Долаберидзе почувствовал, как вновь проваливается в бездну, но чьи-то крепкие руки удержали его на стуле.

Неожиданно сознание прояснилось. Летчик, вытащив платок, вытер лоб. .На платке остались пятна крови.

— Надеюсь, теперь мы поговорим откровенно, — услышал он ;вкрадчивый голос коменданта.

Долаберидзе попытался выругаться, но, открыв рот, почувствовал острую щиплющую боль в рассеченных губах. Он медленно, но уверенно замотал головой. [60]

— Видимо, эта процедура на вас мало подействовала. Ну что ж, мы можем повторить, — сказал комендант.

Летчик с ужасом вспомнил о диком, бесчеловечном избиении.

«Что делать? Рассказать? Ни за что. Откусить язык!» — мелькнула вдруг мысль. .Он быстро прикрыл рот рукой, высунул до отказа язык и сдавил челюсти.. Стало больно, но как он ни силился, челюсти не сжимались. Он втянул язык и с силой сжал зубы.

— Русская свинья! Ты будешь говорить, — провизжал над ухом вышедший из-за стола комендант.

Летчик замотал головой и тут же резким ударом был сбит со стула.

«Как я ослаб. Этот маленький, хлюпкий фриц, смог свалить меня одним ударом». Не открывая глаз, он прикинулся, будто потерял сознание.

Фашист слегка пнул его ногой и что-то приказал вошедшим солдатам.

Долаберидзе почувствовал, как взяли его за руки и за ноги, как подняли с пола. Он понял, что несут его вниз по лестнице. Услышал, как заскрипела тяжелая дверь, и всем телом ощутил приятный холодок цементного пола, на который бросили его фашисты.

Глава восьмая

А Карлов торопился. Идти было тяжело — ноги по колено проваливались в снег. Слабый ветерок кружил в воздухе снежные россыпи. Георгий изредка останавливался, чтобы разглядеть светящиеся стрелки и циферблат ручного компаса. В высоких высохших камышах на берегу Маныча он присел на снег передохнуть. Опять сильно ныла рука. Он с трудом перемотал портянки, подложил в валенки сухой травы и двинулся дальше на северо-восток.

На горизонте сквозь серую пелену облаков начал просачиваться рассвет. Маныч остался далеко позади. Георгий отыскал занесенный снегом стог сена и решил укрыться в нем до ночи.

Когда рассвело, он увидел, что неподалеку проходит проселочная дорога. Изредка по ней на лошадях проезжали жители. Один раз, оставляя черный след дыма, протащился большой немецкий автобус.

Переставший было к утру снег вновь посыпал крупными хлопьями. Дорога скрылась за плотной белой пеленой.

Вскоре Георгий почувствовал, как леденеют ноги. «Да, валенки — не унты», — подумал он и начал усиленно шевелить пальцами. Немного помогло. Потом веки стали слипаться и он не помнил, как заснул. [61]

Разбудили его взрывы и страшный рев над головой. «Та... та... та... та...» — слышались сквозь рев моторов частые залпы авиационных пушек. Снаряды со свистом рассекали воздух.

«Тррррр» — мелкой дробью рассыпались длинные пулеметные очереди.

Георгий выглянул из своего убежища. Шестерка. штурмовиков обстреливала остановившуюся колонну — около десятка немецких легковых автомашин и два больших штабных автобуса. Очевидно, перебазировался штаб какого-то крупного соединения. Несколько автомашин горело. В стороны от дороги разбегались фашисты и плашмя валились на снег.

До боли в глазах всматривался Георгий в хвостовые номера самолетов, однако разглядел лишь белую полоску, наискось перечертившую киль и руль поворота — опознавательный знак дивизии полковника Рубанова. Но вот штурмовики изменили направление захода на цель и теперь, выходя из атаки, низко проносились почти над стогом, где прятался Карлов.

Георгий опознал «семерку» — самолет старшего лейтенанта Мордовцева. За ним мчался самолет с номером «20». «Это же сержант Семенюк!» Штурмовик начал разворот и накренился. «За Карлова!» — успел прочитать Георгий на фюзеляже.

Что-то стиснуло горло. Расползлись буквы, слившись в оплошную белую строчку.

«Дойду, обязательно дойду, чего бы это ни стоило — дойду», — твердил себе Георгий и вытирал рукавом щеки. А крупные буквы надписи все стояли перед глазами.

Минуты через три, видно расстреляв весь боекомплект, штурмовики улетели на восток.

Фашисты подбирали раненых и под руки волокли их в уцелевший автобус. Затем, бросив на дороге пять обгоревших машин, колонна медленно тронулась и вскоре скрылась из виду.

Георгий почувствовал голод. Он отогрел пальцы в широких рукавах деревенской овчины, достал банку спущенного молока и, проткнув ее ножом, высосал почти все содержимое.

Быстро стемнело. Изредка в разрывы низко проплывающих облаков заглядывала луна, освещая темную свалку обгоревших машин.

Конечно, можно было обойти их стороной. Но Георгия тянуло именно туда. Ему страстно хотелось посмотреть на эти груды металла, он никогда раньше не видел вот так рядом, на земле, результаты воздушных ударов.

«Наверно, у машин никого нет. В конце концов, за ними можно спрятаться, если кто-нибудь появится», — решил он и зашагал к дороге.

Ближе к машинам Георгий стал пробираться осторожней. По ровному открытому полю он крался, лишь когда луна скрывалась за облаками. Как только она выглядывала, Георгий ложился на снег и лежал неподвижно. Никогда раньше он не предполагал, что луна так щедро может освещать землю. [62]

Хотелось глубже зарыться в снег, спрятать себя от случайного вражеского взгляда.

Опасения оказались напрасными. Подобравшись вплотную, он убедился, что у машин никого нет. Он обошел их и осмотрел при лунном свете развороченные прямыми попаданиями снарядов капоты, бензиновые бачки и кузова.

Вдруг Карлов ясно услышал скрип приближающихся саней. Маскируясь в тени, он забрался внутрь автобуса. Стекла окошек были выбиты. Два походных металлических столика с вырванными из пола ножками перекосились набок.

Лошадь была уже совсем близко. Георгий увидел человека, сидящего в санях. Ясно вырисовывался немецкий автомат на плече.

— Трр... — послышалось на дороге. Лошадь остановилась. — Ишь как угораздило.

Снег захрустел под ногами. Человек обошел кузов автобуса. Георгий крепче сжал автомат.

— Хенде хох! — крикнул он.

— Я свой, их полицай, — проговорил тот и поднял трясущиеся руми.

Не опуская автомата, Георгий скомандовал: — Не разговаривай, поворачивайся кругом. Пошевелишься — застрелю на месте, — и повелительно добавил, назвав первую попавшуюся на язык фамилию: — Иванов, обезоружить его.

Когда полицай повернулся спиной, Георгий выпрыгнул из автобуса, снял с полицая автомат, затем переложил в свой карман пистолет, извлеченный из кобуры предателя.

— Иди к лошади! — он ткнул полицая в спину дулом автомата.

— Хоть ноги-то мне развяжите. Я их, кажется, уже отморозил, — послышался из саней чей-то жалобный, молящий голос.

Эта мольба, похожая на стон, прозвучала так тихо, что, казалось, донеслась откуда-то из-под снега. От неожиданности Георгий едва не отпрянул в сторону,

Подойдя вплотную к саням, он увидел лежащего в них человека. Толстые веревки были перехлестнуты на его груди.

— Не оборачивайся! Руки назад! — приказал Георгий полицаю и вожжами накрепко связал ему руки. Потом быстро вытащил нож и перерезал веревки, которыми был связан пленный.

— Кто вы? — опросил он.

— Танкист я, из плена бежал, — ответил человек, пытаясь подняться. Но отекшие ноги не держали его — он со стоном повалился в сани. — Двое нас было. Спрятались мы на одном хуторе. А этот вот, подлец, поймал. Товарищ мой бежать хотел, так он его из автомата. Наповал.

Георгий подошел к полицаю и развязал ему руки.

— Снимай шинель!

Полицай медленно снял ремень, на котором висела кобура, [63] стянул с себя шинель и вдруг бросился на колени и, протягивая к Георгию трясущиеся руки, взмолился:

— Простите, простите! Не убивайте, детишки у меня, не убивайте...

Георгий много раз уничтожал врага. Но то было с самолета. А сейчас он не мог решиться вот так, просто убить предателя, просящего о пощаде.

— Дайте я его, — приковылял танкист. — Он у меня на глазах друга убил и не поморщился, собака. — Танкист с силой рванул автомат из рук Карлова.

Полицай вплотную подполз к Георгию и, хватая его за ноги, продолжал всхлипывать: :

— Не убивайте, детки у меня, не убивайте... Георгий отвел в сторону автомат, уже поднятый танкистом для выстрела.

— Нас здесь двое, советских людей. Вот он, — кивнул Карлов на танкиста, — и я. Мы имеем право судить изменников. Мы решили расстрелять тебя за предательство, за убийство человека. — Георгий не почувствовал, как полицай вытащил нож из-за голенища его валенка. — Именем Союза Советских...

В этот момент полицай, словно выпрямившаяся пружина, вскочил на ноги, и в лунном свете блеснуло над Карловым стальное лезвие. Но танкист уже нажал курок автомата — в то же мгновение барабанной дробью рассыпалась короткая очередь. Предсмертный вопль полицая потонул в залпе выстрелов. Выронив нож, он замертво повалился в снег к ногам летчика.

Лошадь шарахнулась в сторону. Танкист схватил вожжи и удержал ее. Георгий поднял с дороги шинель и ремень, обыскал карманы убитого и взял его документы. Затем вместе с танкистом они оттащили труп от дороги и забросали снегом.

Уже в санях, когда лошадь трусила по дороге в сторону фронта, Георгий отдал новому знакомому шубу, а сам надел шинель полицая. Танкист обнял и расцеловал Карлова.

— Теперь я ваш конвоир, — улыбнулся Георгий, затягивая ремень на шинели.

— Мне о таком конвое только мечтать можно было, — горячо и страстно заговорил танкист. — Недолго мне жить оставалось. Сгноили бы в карцере или собаками затравила, гады. Вы же мне жизнь спасли. — Голос его сорвался. Видно было: только теперь он начал осознавать все случившееся.

— Вы тоже в долгу не остались, так что мы квиты. А вас куда везли?

— Кажется, на станцию Пролетарскую. Там у них тюрьма при полиции. Немцы полицаям награды, дают за поимку нашего брата... Теперь-то мы живем! — Танкист бережно поднял советский автомат. [64]

— Я два дня ничего не ел, но ни за какой хлеб не променял бы вот это. Дайте его мне, я буду партизанить в вашем отряде.

— Пожалуйста, возьмите. К моей новой шинели больше подходит этот. — Георгий кивнул на трофейный автомат.

— Спасибо, — танкист поцеловал приклад автомата и повесил его на шею. — Теперь мстить. За все буду мстить! Второй раз живым меня не взять. Можете поручать мне любое задание.

— А я ведь не партизан. Я летчик. Сбили на днях. Теперь, как и вы, к своим пробираюсь.

Танкист, еще не веря, посмотрел на Карлова.

— Значит, опять пробираться, — хрипло произнес он. — А я-то думал, что уже у своих, у партизан то есть...

Они долго ехали на северо-восток, сворачивая с одной дороги на другую, минуя населенные пункты и большаки. Сплошная облачность затянула небо. Начался снегопад. Промерзнув, они часто соскакивали с саней и бежали рядом с лошадью, чтобы согреться.

— Если бы не вы, отморозил бы я ноги. Уж очень сильно стянули мне их веревками, — сказал танкист, выбравшись из саней для очередной пробежки.

— А что у вас на ногах?

— Деревянные самоделки. Лагерные еще.

Откуда-то сбоку надвигался гул и лязг движущихся танков.

Карлов с тревогой прислушался.

— Может, свернем?

— Проскочим, — сказал танкист. — Они далеко еще. Внезапно впереди, совсем близко, сверкнул фонарик.

— Хальт! Вер гейт? — раздался окрик.  — Бегите! — успел шепнуть Карлов.

Танкист прыгнул в сторону и растаял в темноте. Отступать Георгию было поздно и некуда.

На перекрестке дорог его остановили немецкие солдаты-ре-гулировщики. С боковой стороны уже близко слышался лязг гусениц.

С трудом сдерживая нервную дрожь, Георгий вытащил документы убитого предателя.

— Их полицай, их полицай, — повторил он.

Посветив фонариком, один из регулировщиков разглядел в санях немецкий автомат, сказал что-то другому и махнул рукой, пропуская лошадь.

— Шнелль! Шнелль! — заторопил он.

Танки были уже совсем рядом.

Проскакав с полкилометра, Георгий натянул вожжи и остановил лошадь. На лбу выступил пот. Спину холодила влажная рубашка.

«На этот раз проскочил, — подумал он. — А где же танкист?» Ждать ночью в степи человека было бессмысленно. И, рискуя в любую минуту наскочить на врага, Георгий повернул лошадь назад. До боли в глазах вглядывался он в степь. [65]

Гул и лязг проходящих совсем рядом танков резал уши. Карлов посмотрел на светящуюся стрелку компаса. Танки двигались на юг, к железной дороге.

Наконец колонна проползла. Георгий услышал треск двух заведенных мотоциклов и, дождавшись, когда регулировщики уехали, погнал лошадь через дорогу, туда, где исчез танкист. Около часа кружил он в районе этого перекрестка. Звал, кричал в темноту и, затаив дыхание, ждал отклика. Но до него доносилось лишь удаляющееся эхо собственного голоса да откуда-то с востока далекий неумолкаемый гул артиллерийской канонады.

Как неожиданно эта тревожная ночь подарила ему товарища, так же вдруг и поглотила его в темноте.

«С автоматам танкист не пропадет. Наверное, он в одиночку пробирается к своим», — решил Георгий и двинулся на восток.

Уже много километров осталось позади. Лошадь устала и еле тащилась. Где-то совсем близко тишину прорезали автоматные очереди. Справа у горизонта облака окрашивались в оранжевый цвет: там полыхало зарево большого пожара.

Впереди слышался лай собак. Карлов хотел было повернуть измученную лошадь в степь, в объезд станицы, но раздумал. Он бросил вожжи и вылез из саней.

Чуя близость жилья, умное животное медленно потащилось по дороге.

А Карлов повесил на шею трофейный автомат и зашагал в степь. За ночь он проехал километров сорок, а то и больше, и линия фронта представлялась ему где-то близко.

Ступая по глубокому снегу, Карлов огромным усилием воли заставлял себя переставлять ноли. Хотелось лечь в эту рыхлую, холодную массу и забыться. Он напрягал последние силы, когда услышал позади себя треск автоматных выстрелов.

Георгий вытянулся на снегу вверх лицом. Там, на дороге, откуда он шел, у самой земли, в разных направлениях проносились зеленые и красные черточки трассирующих пуль. Этот сноп сверкающих нитей нестерпимо медленно перекатывался на запад.

Георгию не верилось, что так быстро он добрался до линии фронта. «Наверно, партизаны или небольшое разведывательное подразделение», — решил он и, когда все стихло, потащился дальше.

Рассвет застал его на снежной равнине. Голодный, усталый, он еле двигался. Осмотревшись кругом, он понял, что спрятаться негде. Ни одного стога сена не было видно. Впереди, километрах в двух, раскинулась какая-то станица. Георгий в изнеможении опустился на снег.

На большой высоте проплыла на запад группа советских бомбардировщиков. Летчик долго всматривался в эти самолеты. Он ожидал вот-вот увидеть вспышки разрывов немецких зениток. [66]

Но по бомбардировщикам никто не стрелял, и они летели, не совершая противозенитного маневра.

«Неужели я уже на своей территории?» — радостно подумал ом. И тут же услышал отдаленный воющий гул моторов. С десяток пикирующих «юнкерсов» устремились к земле. У горизонта выросли черные разрывы бомб. Трудно было разглядеть, что бомбят, но он понял, что в той стороне, куда он шел, уже наши.

Осторожно подходил Георгий к станице. Ему все еще не верилось, что линия фронта осталась позади. Он подобрался к задворкам крайней хаты и увидел на высоких шестах провода связи.

Карлов вытащил из снега один шест, взял в руку опустившийся провод. Сомнений больше не было — провод советский.

— Руки вверх! — из-за дома с автоматами наперевес выбежали два солдата в знакомых белых полушубках.

Георгий разглядел красные звездочки на их шапках-ушанках.

— Наши! — он бросился им навстречу.

Лейтенант Карлов совсем забыл о синей шинели полицая, о немецком автомате, висящем на его шее, а потому не поверил, когда вновь услышал:

— Руки вверх, гад! Стрелять буду!

— Товарищи, да я же свой. Летчик я! — в недоумении остановился Георгий и поднял руки.

Спокойно вошел Карлов в хату, куда его привели связисты.

«Сейчас все выяснится, и поеду на аэродром, — думал он. — Пожалуй, придется попросить машину». Он был далек от мысли, что его всерьез могут принять за полицая.

Георгий готов был расцеловать этих двух бойцов, ему хотелось смеяться от сознания, что кругом свои. Он уже не чувствовал усталости, не чувствовал боли в руке.

На табурете сидел старший лейтенант и читал газету.

— Товарищ командир! Вот, поймали. Что-то с проводами делал, — доложил связист.

— Ничего я не делал с вашими проводами, — улыбаясь, сказал летчик.

— А зачем тогда шест снял, провод в руки брал? — затараторил связист, по-видимому узбек. — Вот, у него отобрали. — Он выложил на стол трофейный автомат Карлова, маленький немецкий пистолет «Вальтер» и советский пистолет «ТТ». — До зубов вооружился, подлюга. Вот нож еще!

— Полицай? — спросил у Карлова старший лейтенант.

— Да нет, какой я полицай? Я летчик, — ответил Георгий. — Четыре дня к своим топаю. Еле добрался.

— Документы есть?

— Документов нету.

— А ну-ка, обыщите его, — приказал старший лейтенант. [67]

Солдат быстро вывернул карманы Карлова. На столе к оружию прибавились ручной компас, часы, кисет с табаком, какие-то бумажки и удостоверение полицая.

— Документов, значит, нет, — со злобой выговорил старший лейтенант и поднес к лицу Карлова удостоверение. — А это что?

— Да это же не мое! Это мы предателя убили. Я у него забрал. И шинель эта его, и автомат тоже.

— Кто поверит твоим басням? Или ты нас за дураков считаешь? — сказал старший лейтенант. Он повернулся к связистам и приказал: — Ведите его в особый отдел. Знаете где?

— Я туда линию тянул, — ответил солдат.

— Правильно, Алиев. Эти трофеи тоже с собой возьмите, — кивнул на стол командир связистов.

— Ну, шагай, живо! — солдат показал на дверь.

Георгий вышел, посмеиваясь в душе над курьезным положением, в котором очутился. «А все-таки дошел, добрался до своих», — подумал он.

Правда, не такой представлял он свою встречу с советскими бойцами, когда шагал ночами по снежной целине. Не такой мыслилась ему эта встреча и тогда, когда он, коченея от холода, коротал в сене короткий зимний день.

«Ничего, сейчас позвонят в штаб воздушной армии, и все выяснится», — успокаивал он себя.

Георгий шел, провожаемый ненавидящими взглядами людей. Он посмотрел на бойцов. И, хотя он не знал за собой никакой вины, невольно опустил голову, чтобы не видеть эти презрительные взгляды.

На минуту он почувствовал себя одиноким среди людей в знакомых солдатских полушубках, с родными звездочками на шапках, среди людей, которые были ему такими дорогими и близкими.

«Какие найти слова, чтобы они поверили мне? — подумал Георгий и сам же ответил: — Нет, не поверят они... Не поверят ни одному слову человека, на котором шинель предателя».

Он представил себе удивление бойцов, когда им объявят, что это не полицай, а советский летчик, и улыбнулся: «Скорей бы только узнали!»

— Как волк ни скрывался, а все равно попался, — так встретил Георгия капитан, сидевший за столом в пустой хате особого отдела.

Связист доложил, что предатель что-то делал с проводами, связи, и стал выкладывать на стол оружие, компас, часы и документы полицая.

— Значит, не успел драпануть с хозяевами? — поинтересовался капитан. [68]

Плечи уполномоченного особого отдела обтягивала образцово выглаженная гимнастерка. Под ней чувствовались упругие мышцы натренированного тела. Пуговицы начищены до блеска. Все это мало гармонировало с осунувшимся, хотя и чисто выбритым лицам, с усталыми, покрасневшими от бессонных ночей глазами. Он взял со стола кожаный портсигар, вытащил из него папиросу и, разминая пальцами табак, в упор посмотрел на Карлова.

— Ну, рассказывай, за сколько Родину продал?

— Я не предатель. Это недоразумение. Я летчик-штурмовик. — Георгий назвал номер своего полка. — Позвоните, пожалуйста, в штаб воздушной армии. Вам подтвердят, что меня сбили всего несколько дней назад.

— Отдельные сволочи умудряются Родину за один день продать, — сказал капитан. — А куда звонить — без тебя разберемся. Правду говорить будешь? — бросил он на Карлова хмурый взгляд.

— Да я же правду говорю, — как можно убедительнее произнес Георгий.

— Что ты с проводами делал? Зачем они тебе понадобились?

— Хотел узнать, кто в селе, вот и посмотрел, чей провод.

— Ну, правильню. Убедился, что наш, а убежать не успел. Георгий молчал.

— Садись, — капитан указал на табурет, стоявший недалеко от стола.

Георгий сел, снял перчатки.

— Разрешите взять часы? — попросил он.

— Возьми.

— Тут вот на обороте написано, кто я такой, — проговорил летчик, показывая крышку часов.

— «Георгию Карлову за досрочную уборку хлеба», — вслух прочитал уполномоченный особого отдела и улыбнулся.

«Теперь, наконец, поверил», — решил Георгий, облегченно вздохнув.

— Часы, значит, за трудовые подвиги получил. А это, — капитан кивнул на немецкий пистолет, — за службу фюреру?

Внезапный взрыв не произвел такого впечатления на Пузанка, как эти слова капитана на Карлова.

Он весь напрягся и опустил голову. Он понимал, будь партийный билет и документы при нем, ему не пришлось бы вести этот разговор, не пришлось бы выслушивать оскорбления, и теперь раскаивался в том, что не спрятал документы где-нибудь под одеждой.

Раздумывая над этим, Георгий машинально приподнял левую руку и начал надевать часы.

— А это что у тебя? — спросил капитан, увидев грязный свалявшийся бинт на руке Карлова.

— Перед полетом ранил себя нечаянно.

— Придумал бы что-нибудь поинтереснее. Насколько я понимаю, в авиации раненых летчиков у нас кладут в госпиталь.

Капитан снял с аппарата телефонную трубку и покрутил ручку.

— «Волга», «Волга». Дайте мне «седьмого»...

На несколько секунд воцарилось молчание. Капитан вертел в свободной руке маленький пистолет «Вальтер», отобранный у Карлова.

— «Седьмой»? Здорово. Это я — «девятнадцатый». Пришли-ка мне срочно врача... Да нет, на пару минут. — Он опустил трубку.

— Послушай, чего ты упираешься?..

Капитан вопросительно посмотрел на Карлова.

— Я вам все сказал. По-моему, товарищ капитан, чем зря время терять, позвонили бы лучше в штаб воздушной армии.

Он начал рассказывать, откуда взял шинель полицая.

Отворилась дверь, и в комнату вошел человек в военном полушубке.

— Вот, Александр Дементьевич, посмотри, пожалуйста, что у него с рукой, — попросил капитан. — Вы можете идти, — отпустил он бойца-связиста.

-~ Ну что тут у вас, показывайте.

Георгий протянул руку и помог военврачу размотать бинт. Повязка присохла к ране.

— Отдирать не будем, и так ясно. Явный самострел, — за-млючил врач. — Посмотрите, кожа опалена вокруг раны.

— М-да... — протянул капитан, приподнимаясь из-за стола и пристально рассматривая ладонь Георгия. — Спасибо за консультацию. Можете идти, — разрешил он доктору.

Карлов взглянул на капитана. В глазах уполномоченного особого отдела застыла усмешка. Эти глаза красноречивее слов говорили, что ему все ясно.

Карлов тяжело вздохнул. То, что ему казалось таким простым, то, над чем он даже не задумывался, пробираясь к своим, оказалось исключительно сложным. Он понял, что сам, без вмешательства командования ничем не сможет доказать свою правоту.

— Так вот, в молчанку играть некогда, — властным тоном сказал капитан. — Время-то военное. — Он выжидающе посмотрел на Георгия. — Тут один тоже упирался, басни рассказывал. Таким ягненком прикинулся, что я было по мягкости поверил ему... Отпустить хотел. Да спасибо местные жители помогли... Опознали предателя. Так что зря не тяни время. У меня и кроме тебя дел по горло.

В комнату вбежал запыхавшийся лейтенант.

— Товарищ капитан! — заторопился он. — Там генерал приехал, разносит нашего «хозяина». Говорит: «Почему не продвигаетесь? Другие полки воюют, только ваш мягко спать [70] любит». Наш и приказал срочно сниматься отсюда. А комдив сидит в штабе, говорит: «Посмотрю, во сколько вы уложитесь».

Капитан встал из-за стола.

— Товарищ Дмитриев, — обратился он к лейтенанту. — Знаете, где тюрьма размещается? Это в той станице, которую вчера вечером проходили.

— Конечно, знаю. Мы же, товарищ капитан, с вами туда заезжали.

— Так вот. Забирайте его, — капитан кивнул на Карлова, — вот документы. Пусть там тыловые с ним разбираются, а нам некогда, воевать надо. Сейчас я напишу бумагу и отвезете его туда на моей машине.

— Слушаюсь!

Через замерзшее окно Георгий не видел, что делается на улице, но по шуму заводимых моторов, по крикам и гомону .понял, что часть начала движение.

— Как бы мне вашего генерала повидать? — робко спросил он. Капитан поднял голову.

— Больше нашему генералу делать нечего. Всю жизнь мечтал с тобой поговорить, — усмехнулся он и уже серьезно добавил: — Если ему с каждым полицаем беседы проводить, тогда и воевать некогда будет.

— А я не полицай, я летчик. Поймите вы это наконец.

— Я вас в тыл и направляю, чтобы там разобрались — полицай вы или летчик. По удостоверению и по виду вы для меня полицай, предатель. Других-то документов у вас нет, — развел капитан руками. — И генерал тоже прикажет отправить вас в тыл для выяснения личности.

Георгий знал, с каким отвращением относится каждый фронтовик к предателям. Понимая, что шинель полицая и немецкое оружие изменили его облик, он не осуждал солдат, задержавших его, старшего лейтенанта — командира роты связи. Не осуждал он и этого усталого, измученного человека. Георгий сознавал, что в огромном потоке наступающих войск просто не до него. И вместе с тем он не мог понять, почему капитан не хочет запросить о нем по телефону.

Георгий не. знал, что еще вчера войска фронта начали стремительный бросок вперед и в этом перемещающемся клубке по всем проводам неслись боевые приказы, распоряжения и донесения.

В бессильной злобе он решил сам позвонить в штаб воздушной армии и, привстав, потянулся к телефону, рядом с которым лежал пистолет и трофейное оружие.

Капитал, неправильно истолковав намерение Георгия, схватил со стола пистолет.

— Не шевелись! Застрелю на месте.

— Что вы испугались? Я только позвонить хотел. [71]

— Я тебе позвоню, — чеканя слова, процедил сквозь зубы капитан, убирая со стола автомат и пистолеты.

Какая-то апатия, полное безразличие овладели Карловым. Нервное напряжение и усталость надломили его. Он понял бесполезность дальнейшего разговора с капитаном.

— Возьмите, здесь все написано, — протянул тот бумажку лейтенанту. — А с тобой в тылу еще разберутся, выяснят, что ты за птица,-загадочно предупредил он Карлова на прощание.

Они тряслись на старой, заезженной эмке. Ехали молча. Навстречу двигались к фронту пехотные части, тягачи тянули орудия, катились машины, груженные ящиками с боеприпасами; шли танки, обгоняя и тех и других, проносились «виллисы».

Въехав в полуразрушенную станицу, эмка остановилась у небольшого кирпичного здания. Угол его был снесен снарядом. Около Входа валялась пробитая осколками железная вывеска с надписью «Дойче комендатур» — все, что осталось от немцев.

В приемной за невысоким барьером сидел дежурный.

— На, принимай полицая, — обратился к нему сопровождавший Георгия лейтенант.

Георгия вновь обожгло это слово «полицай».

— Давай его в камеру, — приказал дежурный, обращаясь к стоящему у двери сержанту.

В потолке узкого коридора, через который повели Георгия, зияли дыры. Когда свернули за угол, его втолкнули в небольшую комнату, где находилось несколько арестованных. Двое из них были в форме полицаев, остальные — в разношерстных пальто и шубах. На полу валялась осыпавшаяся щебенка. Стекло в единственном окне было выбито, но толстая решетка сохранилась. Георгий, еле державшийся на ногах, прошел в угол.

На промерзших стенах, за проседью инея виднелось множество косо нацарапанных надписей, в конце каждой стояла дата.

«Сколько людей побывало в этом фашистском застенке», — подумал Георгий.

Ноги подкашивались. Он опустился на пол. Любопытные взоры обитателей камеры шарили по его лицу.

— Откуда взяли? — громко спросил у него один из них.

Карлов, не отвечая, глубоко вздохнул и. закрыл глаза, хотелось хорошенько осмыслить все что с ним произошло.

«Почему никто не попытался разобраться, кто я такой?» — с горечью думал Георгий.

В камеру принесли обед. Георгий не притронулся к пище. Он ждал, что вот-вот его вызовет какой-нибудь начальник и все выяснится. Так а томительном ожидании, то засыпая, то вскакивая, чтобы потопать и согреться, провел он весь день. [72]

Вечером он окончательно почувствовал себя одиноким, затерявшимся в огромной массе людей. Последним усилием воли он пытался взять себя в руки.

«Ничего — самое страшное позади. Главное, добрался, перешел линию фронта, а все остальное — недоразумение».

Как ни заставлял себя Георгий заснуть, ничего не получалось. Невеселые мысли лезли в голову. Тело било ознобом.

Так прошло несколько томительных часов. Лишь под самое утро Георгий забылся, будто провалившись куда-то.

— Выходи во двор! — раздалась команда.

Закопошились, заторопились арестованные, подгоняемые окриками: «Живей! Живей! Шевелись!» — и друг за дружкой начали выходить на темный двор.

— Становись!

Толкая друг друга, выстроились в шеренгу.

Лейтенант пересчитал всех.

— Можете вести, — разрешил он другому лейтенанту.

По бокам выстроившихся стали конвойные с автоматами. Послышалось: «Марш»! — и небольшая группа людей медленно потянулась за ворота.

Рассветало. Георгий был рад, что они двигались. На ходу он согрелся.

Медленно тащились конвоируемые через разрушенные хутора и станицы. Днем на окраине какой-то станицы был устроен привал. Арестованным выдали хлеб. Пока они отдыхали, к ним присоединилась еще одна группа людей. Дальше двинулись вместе.

Пройдя еще километра три, Георгий почувствовал, как сильно заболели стертые ноги. Он вышел из строя и, сев прямо на снег у обочины дороги, снял валенок. Портянка сбилась на пятке. Карлов перематывал уже вторую ногу, когда к нему подошел конвоир:

— Вставай, вставай! На привале надо было портянки мотать.

Он бы, возможно, толкнул Карлова прикладом, но Георгий метнул на него тяжелый непрощающий взгляд.

— Небось наших-то сразу... без разговоров расстреливал, — пробормотал конвоир, оправдывая себя, за допущенную резкость.

— Не полицай я, дурья твоя башка. Я советский летчик, — с болью в голосе произнес Георгий.

— Летчики наши вон... летают, — ответил солдат, показывая в небо, где издалека доносился гул моторов.

— Сбили меня недавно, чудак ты эдакий, вот и пробирался я к своим, а тут видишь, как встретили. Карлов уже натянул валенок.

— Ладно, там разберутся. Догоняй своих. Идти стало легче, и Георгий быстро пристроился в хвост колонны. [73]

Рядом с ним, сутулясь, шел высокий пожилой человек с острой седеющей бородкой и маленькими усиками. Его, очевидно, арестовали только вчера — на щеках еще, не успела вырасти щетина. «Интеллигент», — подумал Георгий, посматривая на соседа.

— Скажите, — вдруг обратился тот к Карлову, — как вы думаете, я вот был бургомистром при немцах, будут нас судить или так расстрелять могут?

— Я бы таких давно повесил, — с ненавистью ответил Георгий.

— Позвольте, но, вы ведь тоже служили новому порядку, — изумился бывший бургомистр.

Карлов размахнулся здоровой рукой и с силой ударил его по лицу. Предатель свалился с ног.

— Эй, чего там не поделили? — крикнул конвоир. — Не сметь драться, а то руки свяжу.

— Не понимаю, — поднявшись, быстро заговорил бургомистр. — Может быть, я резко выразился. Ну пусть не служили, но сотрудничали же.

Карлов опять замахнулся, но тут же опустил руку. Бургомистр успел отскочить в сторону. Теперь он шел на почтительном расстоянии от Георгия.

Кругом виднелись следы недавнего боя. По обеим сторонам дороги валялись разбитые, обгоревшие автомашины, исковерканные орудия, танки с черными крестами на развороченных башнях. Иногда из-под снега виднелись то зеленый рукав шинели с торчащими из него белыми обмороженными пальцами; то сапог, обтянутый тряпками или большой соломенной калошей; а кое-где в невероятных позах, словно повалившиеся чучела, черными пятнами лежали на снегу трупы бывших завоевателей.

Встречный ветер усилился. Замело, забуранило по открытой степи. Опустив головы, пряча лица от слепящего снега, медленно двигалась колонна.

К вечеру арестованных привели на железнодорожную станцию. Георгий внимательно всматривался в полуразрушенные станционные постройки. Что-то очень знакомое было в расположении этих строений. Где-то он их видел?

«Постой, ну, конечно, — мысленно воскликнул он. — Это же станция Куберле».

Георгий вспомнил, как за несколько дней до вылета на аэродром Сальск он водил сюда свою эскадрилью. С воздуха, с высоты бреющего полета видел он эти строения.

В тот раз летчики громили сгружаемые с железнодорожных платформ танки Манштейна. Вот они — эти танки. Стоят теперь грудами мертвого металла. Сорванные башни валяются рядом. Ленты гусениц, словно размотавшиеся обмотки, стелются по снегу. [74]

В тот день летчики возбужденно рассказывали механикам, какой урон нанесли они врагу, как в панике метались фашисты под градом пуль и снарядов.

Да, не думал тогда Георгий, что через пару недель ему придется в такой необычной обстановке увидеть дело рук своих. Невольно он рассмеялся.

— Что, здорово накромсали? — раздался за его спиной восхищенный возглас.

Карлов обернулся. Рядом стоял тот самый конвоир, который ругал его на дороге, когда он. перематывал портянки.

— Да, что здорово, то здорово, — согласился Георгий.

— Это наша авиация! Вот бы поглядеть на тех летчиков, — мечтательно проговорил конвоир. Глаза Карлова вдруг заблестели.

— Можешь поглядеть. Это я приводил сюда свою эскадрилью штурмовиков. Как видишь, надолбали порядком, — чужим хриплым голосом сказал он.

Боец с недоумением, недоверчиво посмотрел на него. «Ври больше», — говорил его взгляд. Потом, оживившись, спросил:

— Неужели правда ты наш летчик?

— Ну, конечно, правда, конечно, летчик, — загораясь надеждой, ответил Георгий.

— Если так, не переживай особенно, скоро разберутся. — Солдат сочувственно улыбнулся.

На другое утро, когда колонну вели вдоль разрушенного железнодорожного полотна Куберле — Зимовники, лейтенант — начальник конвоя — отозвал Карлова в конец группы.

— Послушайте, — сказал он. — Вы что, действительно наш летчик?

— В том-то и дело, что ваш. Настоящий советский летчик-штурмовик, командир эскадрильи, — ответил Георгий и улыбнулся простодушной, усталой улыбкой.

Они шли рядом с лошадью, впряженной в сани, на которых ехали отдыхающие конвоиры.

Карлов рассказал начальнику конвоя о своих приключениях.

Внезапно метрах в ста от дороги он увидел лежащий на снегу самолет Ил-2. На хвостовом оперении штурмовика наискось через киль и руль поворота была нарисована широкая белая полоса. Карлов узнал опознавательный знак своей дивизии.

Человек в замасленной ватной куртке, сидя на корточках, что-то отвинчивал на крыле.

— Эй, авиация! — крикнул Георгий. Механик посмотрел в его сторону.

— Иди, иди сюда, — позвал Георгий, махнув шапкой. Механик пошел от самолета к арестованным, с любопытством глядя на обросшего густой щетиной человека в синей [75] шинели полицая. Лицо его вдруг радостно просияло, и он бегом бросился к Карлову.

— Ба, да никак с нашего полка, — обрадовался Георгий, узнав техника из первой эскадрильи.

Он быстро перебрал в памяти десятки фамилий, Пытаясь вспомнить, как зовут этого парня. А тот, подбежав, остановился в нерешительности и вопросительно поглядывал то на начальника конвоя, то на Карлова. Расставленные для объятий руки летчика медленно опустились.

— Ты его знаешь? — спросил лейтенант, кивнув на Георгия.

— Конечно, знаю. Это же командир третьей эскадрильи. Его совсем недавно сбили. Еще командир полка говорил: «Карлов, если жив, обязательно вернется».

— Ну теперь-то верите? — спросил Георгий у начальника конвоя.

— Я , вам еще после вашего рассказа поверил, да как быть — не знаю. Ведь я по списку за каждого отвечаю. — Лейтенант на секунду задумался. — Мне б хоть бумагу какую-нибудь, чтобы за вас отчитаться.

— Да, положеньице, — протянул Георгий,

— Знаете, чем можно помочь? Пусть он, — лейтенант кивнул на механика, — быстрее сообщит в полк, чтобы за вами с каким-нибудь документом приехали.

— Быть по-вашему, — согласился Карлов.

Начальник конвоя объяснил механику, что арестованные движутся по дороге на Зимовники, и отметил на карте, где они сейчас находятся.

— Так мне же самолет приказали эвакуировать с вынужденной посадки, — неуверенно проговорил механик. — Кто приказал? -спросил Георгий.

— Инженер полка.

— Ну так передашь ему, что я его приказание временно отменил. А сейчас ступай и доложи майору Емельянову, что иду я под конвоем по родной земле, которую сам же освобождал, — пошутил Георгий.

— Хорошо. Я быстро, товарищ лейтенант.

По дороге то и дело проезжали автомашины. Груженые — к фронту, пустые — в тыл. Начальник конвоя остановил грузовик и попросил довезти механика. Как только машина тронулась, Карлов и лейтенант побежали догонять конвой, который успел уйти довольно далеко.

Узнав от лейтенанта, что человек в шинели полицая действительно советский летчик, конвойные резко изменили свое отношение к Георгию. Они посадили его в сани и не знали, что ему предложить, чтобы как-то скрасить неловкость за свою прежнюю неприязнь. Но летчик на них не обижался. Волнуясь, он в нетерпении поглядывал на дорогу. [76]

Глава девятая

Больше двух часов, пересаживаясь с одной попутной машины на другую, ехал механик до станицы Барабанщиков. Бегом миновал он две улицы и, задыхаясь, добрался до границы аэродрома.

Вот уже опустевшие снежные капониры. До командного пункта осталось каких-нибудь триста метров, когда его удивленно окликнули.

— Вы почему здесь? Вас вчера отправили готовить самолет к эвакуации, — навстречу шел майор Голубев.

— Товарищ майор! — механик перевел дух. — Сейчас объясню. Там на дороге, — он показал на юго-запад, — под конвоем ведут лейтенанта Карлова.

— На какой дороге? Почему под конвоем? — изумился Голубев. — Вы сами видели?

— Да. Я с ним разговаривал. У него нет документов, и ему не поверили, что он летчик.

Механик передал майору просьбу начальника конвоя.

— Значит, жив! Значит, пришел Карлов! — радостно воскликнул Голубев. — Вот молодец! Мы с командиром были уверены, что он вернется. Пойдем! — Они побежали к командному пункту.

В землянке КП были начальник штаба полка и оперативный дежурный.

— Карлов нашелся! — крикнул с порога майор Голубев и торопливо рассказал, где летчик. — Жалко, Емельянов в воздухе, вылетел на задание. Придется ждать.

— Зачем ждать? Давайте сейчас же пошлем машину за Карловым, — тоже .возбужденно и радостно предложил начальник штаба.

— В каком месте вы их встретили? — спросил он у механика, разворачивая на столе большую карту.

— Там, где наш самолет лежит.

— Вот тут? — начальник штаба ткнул пальцем в карту.

— А идут они туда, — механик показал на красную линию — дорогу на Зимовники.

В это время зазвонил телефон. Из дивизии сообщали, что на аэродром Барабанщиков вылетел на связном По-2 полковник Рубанов.

— Вот и хорошо. Доложим командиру дивизии и сразу пошлем машину. А вы пока заготовьте справку, — попросил Голубев начальника штаба и вышел из землянки.

Маленький По-2 уже приземлился и легко скользил на лыжах по направлению к командному пункту, рядом с которым стоял полковой самолет связи. Там, подняв руки, механик показывал прилетевшему место для стоянки.

Как только полковник Рубанов вылез из самолета, Голубев сообщил ему о Карлове. [77]

— Что же вы ждете? — спросил командир дивизии.

— Сейчас будет готов документ и пошлем автомашину, — ответил Голубев.

— Не машину, а самолет. По-2 готовьте. Да кого-нибудь посолиднее за ним пошлите, а то еще заартачатся там. Могут не отпустить,

— Слушаюсь, товарищ полковник. Разрешите адьютанта эскадрильи капитана Артемова послать?

— Артемова можно. Этот кого хочешь убедит, — согласился Рубанов, зная твердый, напористый характер капитана. — Справку за моей подписью сделайте! — добавил он.

Полковник Рубанов приказал своему летчику связи тоже готовиться к вылету за лейтенантом Карловым. А сам все чаще посматривал на запад, дожидаясь возвращения полка с боевого задания.

Наконец в яркой голубизне морозного неба послышался нарастающий гул самолетов. К аэродрому приближались штурмовики Емельянова.

Через несколько минут окрестности наполнились ревом моторов, повизгиванием тормозов и надрывным воем винтов, переводимых на малый шаг перед посадкой.

А когда самолеты неподвижно застыли у своих капониров, послышались восторженные возгласы людей. Небольшими группами летчики направились к командному пункту. Рядом с командиром полка шел Архипов.

— Вот сегодня уже совсем хорошо. Так и дальше держитесь. Только быстрее пристраивайтесь к ведущему после выхода из атаки, а то «мессеры» сбить могут, — спокойно объяснял Емельянов.

— А до какой высоты вы пикировали? — поинтересовался Архипов. — Вы же прямо в упор батарею немецкую расстреливали. У меня так не получается.

— Ничего, скоро получится, — подбодрил молодого летчика командир полка. — Нужно только... — В этот момент Емельянов увидел полковника Рубанова. — Подождите-ка, Архипов, в следующий раз объясню, — пообещал он и пошел быстрее.

Емельянов доложил командиру дивизии о выполнении задания и, узнав о Карлове, искренне обрадовался.

— Я говорил вам. Помните, я вам говорил, что Карлов проберется через линию фронта.

Капитан Артемов уже сидел в дивизионном самолете связи, а старший лейтенант Мордовцев, подав команду «От винта», стал вращать пусковое магнето второго самолета, когда Емельянов забеспокоился. Он торопливо начал расстегивать свою меховую куртку.

Через минуту старший лейтенант Мордовцев уже выруливал. За ним заскользил дивизионный По-2, из задней кабины которого выглядывал капитан Артемов. [78]

— Стойте! — командир полка стянул с себя куртку и, подбежав к самолету, передал ее капитану. — Это Карлову, чтобы не замерз в воздухе.

— Емельянов, иди в землянку, пока не простудился, — посоветовал Рубанов.

— Возьмите, товарищ майор, — Павлик Архипов протягивал Емельянову свою куртку.

— Нет, нет, зачем. Быстро одевайтесь, а то простынете, -отказался командир полка.

— Да вы посмотрите, на мне ведь свитер, а вы в одной гимнастерке, — упорствовал Павлик.

Емельянов улыбнулся и взял куртку.

— Бегом в землянку, греться, — приказал он.

Подобно цепной реакции разнеслась по аэродрому весть о лейтенанте Карлове. Люди толпились у командного пункта, с нетерпением ожидая его возвращения.

На двух маленьких. По-2 летчики отыскали лежавший на земле штурмовик и, снизившись до высоты десять-пятнадцать метров, летели вдоль дороги в направлении станции Зимовники. Опытным взглядом окидывал Мордовцев все, что проносилось под самолетом.

Вот, словно огромная гусеница, изгибаясь, поползла в тыл длинная колонна военнопленных. «Нет, это не то», — подумал Мордовцев, узнав зеленую форму гитлеровских солдат.

Наконец впереди на фоне искрящегося от солнечных лучей снега летчики разглядели небольшую группу людей, которых под конвоем вели на восток.

Когда самолет, пряча под собой километры дороги, приблизился к этой группе, Мордовцев увидел, как замахали шапками сидящие в санях люди. Пытаясь увидеть Карлова, он положил По-2 в крен. На мгновение ему показалось, что он опознал Георгия, но сани вместе с людьми уже скрылись под крылом самолета. «Карлов здесь», — решил летчик и, вглядываясь в поле, начал выбирать посадочную площадку возле дороги.

Томительно тянулись минуты ожидания. С момента встречи с механиком прошло уже много времени. Георгий оглядывал каждую встречную автомашину в надежде, что это едут за ним.

Неожиданно, откуда-то сзади, донесся стрекочущий рокот маломощных моторов. Еще не поворачивая головы, Георгий определил — летят По-2.

— Посмотрите, как низко, — удивленно произнес один из конвоиров.

Все обернулись назад. Самолеты уже были почти над ними. Георгий, узнав полковой самолет связи, соскочил с саней и [79] побежал, увязая в снегу, в сторону от дороги. Кучка пленных остановилась.

Запрокидывая голову, Георгий видел летчиков, сидящих в кабинах, но не мог их узнать.

Быстро определил он на глаз пригодную для посадки узкую, но ровную полосу в каких-нибудь ста метрах от дороги. Сбросив с себя синюю шинель полицая, Георгий разложил ее на снегу и растянул в стороны рукава. Получилось жалкое подобие посадочного «Т». Но этого было вполне достаточно. Мордовцев убрал газ и уже заходил на посадку.

Вскоре концы лыж зашуршали по снегу, а через мгновение самолет плотно притерся к земле. За ним тут же приземлился второй По-2.

Из кабины вылезли летчики и, оставив вопреки правилам машины с работающими моторами, бросились к лейтенанту Карлову. Они долго не выпускали Георгия из своих объятий.

К ним подошел начальник конвоя. В его улыбке светилась радость. - Что, боитесь улечу? — пошутил Карлов.

Капитан Артемов вытащил из планшета листок бумаги, развернул его и торжественно начал читать:

— «Командир эскадрильи лейтенант Карлов Георгий Сергеевич, севший девятого января на подбитом самолете на территории, занятой врагом, взят мной из-под стражи и направлен в свою часть для исполнения служебных обязанностей. — Тише и внушительнее Артемов добавил: — Командир штурмовой авиационной дивизии полковник Рубанов». Такая справка устраивает? — опросил капитан у начальника конвоя.

— Конечна, устраивает, — лейтенант сконфуженно улыбнулся. — Это ведь для того, чтобы отчитаться, — пояснил он, убирая оправдательный документ в полевую сумку.

— Правильно, правильно, — подбодрил его Карлов. — Я, друг, к тебе никаких претензий не имею. На, держи руку.

Только теперь Георгий почувствовал холод. Он хотел поднять ненавистную шинель полицая, но Артемов удержал его.

— Не надо. Там, в кабине, меховая куртка для тебя приготовлена.

— Ну что, полетели? — предложил Мордовцев.

— Полетели, полетели, скорее, — откликнулся Карлов.

Подойдя к самолету, он привычно прыгнул на крыло и полез в кабину.

Через две-три минуты, описав в воздухе небольшой круг, По-2 взял курс на свой аэродром.

Посмотрев вниз, Георгий увидел, как колонна медленно поползла дальше по дороге на восток. Лишь распластанная синяя шинель осталась лежать на снегу, напоминая о том, что произошло.

На земле все чаще проплывали знакомые ориентиры. Еще издали увидел Георгий родное поле аэродрома, снежные капониры, [80] в которых ловко маскировались штурмовики, и большую толпу людей возле командного пункта. С каждой секундой росли и ширились очертания притихших на земле самолетов, остановившихся бензозаправщиков. Вместе с этим у Карлова росло и ширилось чувство напряженного ожидания. Такого волнения он, казалось, еще никогда не испытывал. У него дрожали губы.

По-2 уже над командным пунктом. За этот короткий момент, пока люди на земле не скрылись под крылом, Георгий успел разглядеть радостные лица своих боевых друзей.

Самолет приземлился, быстро порулил к землянке и вскоре остановился возле своего капонира. Его тут же окружили летчики, техники.

Карлов выбрался из кабины на крыло. Но ему не дали спрыгнуть на землю. Множество рук подхватили его и, подбросив несколько раз в воздух, поставили на ноги. Люди расступились: к Георгию подходил майор Емельянов.

Карлов хотел доложить о своем возвращении по всей форме, но командир полка не дал ему говорить. Он крепко обнял летчика и трижды поцеловал его в колючие, заросшие щетиной щеки.

— Иди на командный пункт. Доложи командиру дивизии, — тихо произнес он и подтолкнул Карлова к землянке.

Вечером в общежитии третьей эскадрильи набилось много народу. Сюда пришли и летчики других подразделений, инженеры, офицеры штаба, пришел и майор Голубев. Утомленный до предела, но радостный, счастливый Карлов переходил из одних объятий в другие.

Наконец широко распахнулась дверь и на пороге появился командир полка.

Когда все сели, Емельянов попросил Георгия рассказать о своих приключениях.

Долго, до поздней ночи, в переполненной комнате слышался спокойный голос Карлова. Его никто не перебивал. Но когда Георгий ловил пытливые взгляды Семенюка и Архипова, как бы невзначай брошенные на черную перчатку, не снятую им с левой руки, он медленным, еле заметным кивком головы давал понять друзьям, что все в порядке.

Через несколько дней по аэродрому на старт вновь выруливали штурмовики третьей эскадрильи. В самолете ведущего группы через открытую форточку кабины было видно похудевшее счастливое лицо Георгия Карлова. Приближался день окончательного разгрома армии Паулюса. [81]

Глава десятая

Медленно со скрипом растворились ворота, пропуская новую жертву. Неприятным холодком сковало грудь, когда Долаберидзе ступил под решетчатую арку, на которой красовался железный орел с фашистской свастикой в когтях.

После недолгих формальностей в приемной лагеря на летчика нацепили белый лоскуток с номером. И уже другой конвоир с зеленой повязкой на рукаве подтолкнул Долаберидзе и повел его мимо множества деревянных бараков.

Обросшие, истощенные до предела люди, дрожа от холода, выходили на улицу через узкие двери блоков и с нескрываемым любопытством осматривали новичка. Они следили за каждым его движением. Долаберидзе показалось, что пленные чего-то ждут от него. Один из них с головой, перевязанной грязными окровавленными бинтами, резко вскинул брови и беззвучно шевельнул губами.

— Где наши? — догадался летчик.

Он подмигнул одним глазом, кивнул, улыбнулся. И тотчас его улыбка передалась другим. Люди поняли. В их глазах засветилась надежда.

Долаберидзе обратил внимание на то, как пленные медленно снимали шапки, пилотки и нехотя вытягивались, завидев приближавшегося эсэсовца.

На гитлеровце была черная шинель с меховым воротником. Из-под высокой фуражки выглядывало почти детское с правильными чертами лицо. Пока Долаберидзе разглядывал эсэсовца, тот успел подойти вплотную и, разомкнув посиневшие губы, закричал фальцетом:

— Мютце аб!

Не понимая, о чем ему говорят, Долаберидзе пожал плечами и посмотрел на своего конвоира. Тут же довольно толстая палка, которую сжимал в руке гитлеровец, со свистом резанув воздух, опустилась на голову летчика. Сильная боль, нарастающий звон в ушах и поплывшие перед глазами лиловые круги на какое-то мгновение затмили сознание. Но Долаберидзе не упал, выстоял и сквозь звон вновь услышал визгливый голос.

— Мютце аб! Мютце аб!!! — с упорством продолжал выкрикивать гитлеровец.

Все еще не понимая, чего от него хотят, Долаберидзе снял шлемофон и ощупал ушибленное место. Крови не было.

Гитлеровец успокоился, вскинул голову, зашагал дальше,

Внутри у летчика все кипели. Душило бессилие.

Долаберидзе подвели в кирпичному строению. Через силу шагнул он в раскрытую настежь дверь и тотчас окунулся в полумрак узкого коридора. В нос ударил зловонный, удушливый воздух. Из-за стены, словно из пчелиного улья, несся шелестящий [82] шепот негромких разговоров. Почти на ощупь двигался он в эту темную бездну.

Впереди послышался звон ключей. Неожиданно слева распахнулась небольшая дверь. Летчика втолкнули в камеру. Еще не успев осмотреться, Долаберидзе услышал, как за его спиной щелкнул замок и гулко застучали по коридору удаляющиеся шаги.

В маленькой квадратной комнате с единственным зарешеченным окном сидели вдоль стены несколько человек. В воцарившейся тишине Долаберидзе понял, что его разглядывают.

После ослепительного белого снега на улице глаза медленно привыкали к мраку. С трудом рассмотрел он стоявшую возле двери бочку, от которой источалось зловоние. В другом углу лежало несколько досок, поверх которых топорщились какие-то тряпки.

— Здравствуйте! — Долаберидзе первым нарушил неловкое молчание.

В ответ, словно из подземелья, послышалось несколько осипших, простуженных голосов. Среди них Долаберидзе уловил один с явным грузинским акцентом.

— Генацвали? — спросил он.

— Генацвали, — отозвался все тот же голос, и человек, поднявшись с пола, подошел вплотную к летчику.

— Хахалейшвили?. — изумился Долаберидзе.

Да, это был Хахалейшвили. Вместе учились они в аэроклубе, потом в авиационном училище, вместе стремились в родное небо, вместе мечтали стать такими, как Чкалов. Закончив летную школу, они разъехались в разные части.

— Вот так встреча, кацо, — с горечью проговорил Хахалейшвили. — Ты давно оттуда? Как на фронте?

Все обитатели камеры повскакивали со своих мест и плотным кольцом окружили новичка.

Пристально вглядывался Долаберидзе в эти мертвенно-бледные, пожелтевшие лица. Щетинистая кожа туго обтягивала скулы. Только глаза, искрящиеся надеждой, убеждали, что это живые люди. В трепетном нетерпении узники ловили каждое слово летчика. Услышав про окруженную армию Паулюса, они начали улыбаться. Слезы заблестели на их впалых глазах.

— Меня четыре дня назад подбили над Сальском. Эх, и накромсали мы там «юнкерсов», — сообщил Долаберизде обитателям камеры. — А ты давно здесь? — обратился он к Хахалейшвили.

Тот только рукой махнул. Отойдя обратно к стене, Хахалейшвили уселся на прежнее место, после глубокого вздоха ответил:

— Летом «мессера» подожгли. Прыгнул на парашюте и прямо к этим зверям. Теперь уже седьмой месяц по лагерям скитаюсь. Иди сюда, — позвал он, — садись рядом.

Люди молча потянулись за Долаберидзе и уселись на пол, плотно притиснувшись друг к другу. Глядя на их рваные, но [83] все же теплые солдатские ватники, Долаберидзе только теперь почувствовал пронизывающий холод. К тому же сырая, промерзшая стена, к которой он прислонился спиной, обожгла тело. И, словно поняв его мысли, один из пленных поднялся, прошел к противоположной стене, поднял с пола какие-то лохмотья и протянул их новичку.

— На, оденься. В гимнастерке сдохнешь от холода.

— Спасибо!

Долаберидзе развернул лохмотья и увидел старую, рваную телогрейку. Он быстро набросил ее на плечи и с благодарностью посмотрел на того, кто дал ему, быть может, последнюю и такую нужную вещь. Это был тощий, среднего роста человек с вытянутым лицом и ноздреватым носом. .Голова его была подстрижена наголо, а под красивыми, грустными глазами бугрились скулы.

— Большое спасибо. Век не забуду. Теперь потеплее будет, — сказал Долаберидзе. — Эх, еще бы сапоги обменять, — мечтательно выдохнул он, оглядывая своих новых товарищей. — Унты гады на допросе стащили. А эти, что на мне, малы, жмут. Ходить невозможно.

— Саша! У тебя ботинки большие, — обратился Хахалейшвили к тощему невысокому человеку в серой фуфайке.

— Да, да. Я дам, — живо отозвался тот и начал быстро расшнуровывать веревки.

Что это были за ботинки! На одном наполовину оторванная подметка перехвачена бечевкой, на другом вовсе не было каблука. Но, натянув их на ноги, Долаберидзе вздохнул свободно. Ботинки пришлись впору.

— Хороши! — объявил он.-- А у вас как?

— И мне ничего. Только уж без второй пары портянок. По воцарившемуся молчанию Долаберидзе понял, что пленные ждут от него дальнейших рассказов.

— А я, друзья, решил, что меня уже на расстрел повели, — начал вспоминать он. -- Не думал сегодня утром, что до вечера доживу.

— Зачем же им на тебя пулю тратить. Все равно здесь в лагере сдохнем, — с какой-то обреченностью сказал Саша и тут же сухо, с надрывом закашлялся.

— Вы что же, смирились? — испуганно спросил Долаберидзе, обводя взглядом товарищей. — Нужно бежать. Обязательно бежать. Уж лучше пулю в спину, чем вот так, заживо...

— А ты, кацо, не шибко торопись. Присмотрись пока, — посоветовал один из пленных, не вступавший до этого в разговор и внимательно наблюдавший за новичком. — Хахалейшвили, а ты его хорошо знаешь? — и он кивнул на Долаберидзе.

— Ты что, Николай? Конечно, знаю. Вместе школу кончали. Свой человек, — горячо заговорил Хахалейшвили. Все вопросительно смотрели на Николая.

— Если свой, кто за то, чтобы принять в компанию? — спросил Николай у остальных. [84]

Люди молча подняли руки. Поднял руку и Николай. По его тону и по тому, как он держался, Долаберидзе понял, что это признанный вожак.

— О побеге больше ни слова. Иногда у стен бывают уши. Все это не так просто. Поживешь, сам увидишь, — покровительственно пояснил он.

Долаберидзе разглядел его высокий, крутой лоб, посеребренные сединой виски, тонкие сжатые губы, в которых чувствовалась решимость. По его обветренным загоревшим щекам, по облупившемуся от мороза носу, а также по белым, редко видевшим солнце ушам и шее Долаберидзе интуитивно почувствовал в нем летчика.

— Вы летчик? — спросил он тут же, желая убедиться в правильности своей догадки.

— Нет, танкист, — ответил Николай. — Здесь почти все танкисты.

— Только Саша инженер, сапер, — пояснил Хахалейшвили.

— Из солнечной Алма-Аты наш Саша, — добавил Николай.

И по тому, как он это сказал, по тому, как по-доброму, устало улыбнулся голубоглазый Саша, Долаберидзе почувствовал, что инженер является всеобщим любимцем.

И действительно, что-то привлекательное было в его побледневшем, до наивности безобидном лице. Да и голос у него был бархатный, нежный. И хриплый, с присвистом сухой кашель вызывал особое сочувствие окружающих.

В коридоре послышался шум. Раздались слова непонятной команды.

— Сергей, сегодня твоя очередь! — обратился Николай к пленному, который дал Долаберидзе телогрейку.

Сергей медленно поднялся с пола и подошел к двери.

— А у вас даже банки нет? — тихим голосом сказал Саша. Долабаридзе пожал плечами. Он не понял, о чем идет речь.

— Сергей! Прихвати какую-нибудь банку для товарища, — позаботился Николай, когда за дверью послышался скрежет отпираемого замка.

За Сергеем захлопнулась дверь. Николай обратился к Долаберидзе:

— Где сейчас проходит линия фронта?

— Восьмого наши освободили Зимовники и продолжали наступать вдоль железной дороги на Орловскую и Пролетарскую.

— Далековато топать, — сказал один из пленных.

— Ничего, Толя, крепись. Выдержим, если отсюда вырвемся.

— Вы бежать собрались? — обрадовался Долаберидзе. — Возьмите меня с собой.

— Погоди, друг, до побега еще далеко, — прошептал Николай.

— Поживешь — увидишь, — пояснил Саша и опять закашлялся.

Несколько минут сидели молча. Каждый думал о своем, и [85] все часто посматривали на дверь, за которой не прекращался говор и топот

Наконец вернулся Сергей. В руках у него был небольшой бачок, кусок смерзшегося, заиндевевшего хлеба и отбитая половина стеклянного абажура. Он подошел к небольшому топчану, поставил бачок, положил хлеб и, протягивая Долаберидзе осколок стекла, сказал:

— На. Будешь есть пока из этого плафона. Больше ничего подходящего не нашел.

Долаберидзе взял обломок, повертел в руках. Край стекла был острым.

Пленные поднялись с пола, подошли к топчану и начали делить хлеб. Сергей достал из кармана маленькую пилку и, разметив буханку веревочкой, принялся пилить ее на ровные доли.

Саша подставил обе ладони и ловил осыпающиеся крошки. Когда хлеб был распилен, на каждую из порций поровну положили собранные крошки. Затем с величайшей осторожностью разлили по банкам.и котелкам кофе. Только лютый голод мог заставить людей есть эту вонючую жидкость.

Долаберидзе попробовал и поморщился. И хотя был голоден, он отставил в сторону кусок плафона со своей порцией. Зато, почти не разжевывая, проглотил сухой, прихваченный морозом хлеб.

— После пятой нормы трудновато привыкнуть, — сказал Хахалейшвили, увидев брезгливую гримасу на лице товарища.

— Ничего, обломаешься. А пока отдай свою порцию Саше. Он у нас самый слабый, — посоветовал Николай.

Через несколько минут так называемый завтрак был закончен. За дверью вновь послышался шум.

— На работу выводят.

— А что заставляют делать? — поинтересовался Долаберидзе.

— Разное случается, — вздохнул Николай. -Только нашу камеру все равно не выпустят.

— Это почему же?

Николай задумался. Помолчал недолго, как будто вспоминая о чем-то важном, и неожиданно начал не торопясь рассказывать:

— Было это почти неделю назад. Томились здесь вместе с нами два морских летчика. Долго мечтали о побеге и наконец выпал случай. Работали мы тогда в «мертвом сарае».

— Это где покойников складывают, — вставил Хахалейшвили.

— Да, штабелями, вроде дров, лежат там замороженные трупы... Ты вот от сегодняшней бурды отвернулся, значит, на день раньше ноги вытянешь. Хотя и с бурдой не намного дольше протянешь. — В голосе Николая чувствовалась какая-то безысходная обреченность. Он умолк, глубоко вздохнул и продолжал. — Так вот, решили немцы эти трупы за город на лошадях вывозить, а там в ямы закапывать. А нас заставили из сарая [86] выносить да ровно, рядками, на сани складывать. Работа, сам понимаешь, не бей лежачего. Голых негнущихся мертвецов таскать не приходилось? — неожиданно спросил Николай.

Долаберидзе молчал. Он оцепенел и от услышанного, и от того, как спокойно, взвешивая каждое слове, говорил об этом рассказчик.

— Привыкай, еще не то увидишь, — посоветовал Николай и, насупив густые, русые, казалось, поседевшие брови, продолжал: — Возил эти трупы один старичок, Захар Титыч. Царство ему небесное. Нет, не предатель он, просто жрать нечего было. А на шее у него трое малых внучат осталось. Вот и пошел к немцу работать.

Познакомились мы с ним, разговорились... Видим, человек свойский. Начали допытываться, как бы драпануть, а, он и говорит: «Ничем, ребята, помочь не могу. Вот разве кто нагишом под трупы ляжет, тогда вывезу из лагеря за город». Наши морячки с ходу и согласились, возле нас охраны в ту пору не было.

К вечеру дед Захар во второй раз подъехал. Морячки быстро в сарай. Разделись. Вынесли мы их да на сани вниз лицом и пристроили. А морозец, надо сказать, градусов пятнадцать был. Только мы его от волнения не чувствовали. Скоренько на товарищей мертвецов положили, холстом покрыли, а одежонку ихнюю дед Захар под себя спрятал. Так и выехали они из лагеря. Может, теперь уже до своих дотопали. — Николай опять глубоко вздохнул и надолго задумался.

Долаберидзе представил себе, как лег бы голый на сани, как положили бы на него мертвецов. Он тут же почувствовал, как тело покрывается гусиной кожей, а зубы непроизвольно начинают выбивать мелкую дробь.

Неожиданно тишину нарушил Хахалейшвили:

— На вечерней проверке двоих не досчитались. Комендант профилактику устроил. Бил толстым резиновым шлангом. Грозил всех повесить. Зачем бил? Зачем грозил? Лучше убил бы сразу. Все равно здесь долго не проживешь!

— Погоди, успокойся, кацо, — вмешался Николай, видя, как взволнованный Хахалейшвили начал повышать голос.

— Ну, а дальше-то что? — спросил Долаберидзе.

— А дальше, — начал тихо, не торопясь Николай, — дальше решили мы все бежать. Ночью тянули жребий, кто будет назавтра следующий. Жребий достался одному капитану-пехотинцу и Саше. Они всю ночь глаз не сомкнули, утра дождаться не могли. Еще затемно вывели нас на работу. С рассветом подъехал к сараю дед Захар. Улыбается старик, доволен. Рассказывает, что морячки ушли благополучно. Немного поругали его немцы из похоронной команды за то, что на двух мертвецов меньше привез. Норма у них была — двенадцать трупов на одни сани.

— И согласился дед Захар на этот раз только одного [87] взять. Саша по доброте своей уступил очередь капитану. Зашел капитан в сарай, расцеловался с каждым. Когда с Сашей прощался, даже слезу пустил. Уж очень растрогался, что Саша сам, добровольно свою очередь отдал.

Уложили мы капитана опять так же, вниз лицом, завалили трупами, и тронулся наш дед Захар в свой последний путь. — Николай вытер глаза тыльной стороной ладони и, немного переждав, продолжал: — Совсем немного времени прошло. Еще следующая повозка подъехать не успела, как слышим мы со стороны ворот выстрелы. А потом узнали. Остановили немцы деда Захара и начали штыками трупы колоть. Капитана в спину пырнули. Не выдержал он, застонал. Комендант тут же его прикончил. А деда Захара вечером повесили. С тех пор и не выпускают нас из этой камеры на работу.

— Так что я как бы второй раз родился, — уныло произнес Саша, пытаясь отвлечь товарищей от тяжелых воспоминаний. — Только надолго ли, смогу ли... — приступ сильного кашля не дал ему договорить. Он начал вздрагивать. С трудом поднялся он с пола и, махнув рукой, прошел в темный угол, где стояла бочка с нечистотами. Долго еще оттуда доносился его прерывистый сухой кашель.

Медленно тянулись тяжелые дни неволи. Частенько обитатели камеры просили Долаберидзе подробнее рассказать о битве на Волге, и каждый раз он выкладывал все, что знал до мельчайших подробностей. Эти события вселяли в людей веру.

«Нет, не напрасны все мучения и невзгоды. Не напрасно цепляются они за жизнь. Еще немного, и докатится до Таганрога наступающая лавина советских войск» — так думал, пожалуй, каждый, кто сидел в фашистском застенке вместе с Долаберидзе в тот суровый морозный январь 1943 года.

Люди старались сохранить свои силы, и вместе с тем с трогательной заботой оберегали они инженера Сашу — самого слабого из товарищей по несчастью.

Бывший тяжеловес, штангист Долаберидзе каждое утро делал гимнастику и каждое утро заставлял других проделывать различные упражнения. Даже больной Саша втянулся и не отставал от остальных. Они давно не дышали свежим воздухом. И хотя через щели в окне вместе с вихрями снега врывался иногда в, камеру, холодный, пронизывающий ветер, спертое зловоние от бочки с нечистотами никогда не выветривалось из темницы.

Раз в день в порядке очереди узники под охраной часового вытаскивали эту бочку на улицу и несли в выгребную яму. Это была единственная возможность побывать на воздухе.

О многом передумал Долаберидзе в эти черные незабываемые дни. И если бы не мысль о побеге, если бы не друзья, [88] в которых он верил, наложил бы на себя руки. «Лучше уж сразу, чем так мучиться...» — часто задумывался он. Но перед глазами всплывал окутанный дымом Сталинград, множество «юнкерсов», пикирующих на город, вздыбленная земля и выстоявшие стены полуразрушенных зданий.

Глава одиннадцатая

Однажды Долаберидзе проснулся глубокой ночью. Он не понял, что заставило его открыть глаза. Рядом вповалку спали товарищи. Вдруг он почувствовал, как вздрагивают, казалось, гудят пол и стены. Напрягая слух, Долаберидзе услышал далекие раскаты артиллерийской канонады. Он разбудил товарищей. Вскочив со своих мест, люди вслушивались. - Бомбят где-то, — сказал Хахалейшвили.

На него зацыкали. Каждый с затаенным дыханием ловил далекий гул. Этот гул вселял надежду, вселял веру. Этот гул означал жизнь. Волнение было так велико, что до самого рассвета никто не сомкнул глаз. А на рассвете...

На рассвете пленных спешно вывели из бараков и начали строить на плацу. Вся охрана лагеря была на ногах. Взбешенный комендант, тыча дулом пистолета в лица и спины, подгонял узников.

Когда огромное разношерстное каре из пленных заняло весь плац, комендант подал команду и несколько гитлеровцев побежало в опустевшие бараки. Через минуту оттуда послышались одиночные выстрелы.

— Больных пристреливают, — сказал Саша, стоявший в строю рядом с Долаберидзе.

Словно гончие псы, возвращались запыхавшиеся гитлеровцы и отрывисто докладывали коменданту о количестве убитых.

Вскоре вереница пленных вытянулась в колонну и медленно поползла в раскрывшиеся ворота лагеря. В каждой шеренге шло по пять человек.

«Уводят, уводят на запад, значит, жмут наши», — радостно думал Долаберидзе. И вместе с тем сердце тоскливо сжималось при мысли, что каждый шаг удаляет от долгожданного освобождения.

«Бежать, только бежать» — это было решено еще в камере. И Николай, и Сергей, и Саша, и Долаберидзе, и Хахйлейшвили поклялись друг другу, что при первой же возможности они осуществят свою давнишнюю мечту.

Друзья держатся рядом. Долаберидзе чувствует их прерывистое дыхание. Все они почти в самой голове колонны.

Изредка, откуда-то сзади проскальзывают солнечные лучи. Искрящийся снег режет привыкшие к мраку глаза. По небу несутся серые облака, и лишь в редкие разрывы между ними видно голубое морозное небо.

Уже позади остался Таганрог. Пленные бредут по самому берегу Азовского моря — по бездорожью, по глубокому снегу.

Все чаще и чаще слышатся позади одиночные выстрелы. Николай, не впервые шагавший под конвоем из лагеря в лагерь, сказал:

— Отстающих расстреливают.

До сознания Долаберидзе не сразу дошел смысл этих слов. А когда он понял, то с ужасом посмотрел на бредущего рядом Сашу. Несмотря на мороз, пожелтевшая кожа на лице больного инженера покрылась испариной, по впалым щекам катились капельки пота и, путаясь в редкой щетине, бисером застывали на всклокоченной бороде.

Долаберидзе заметил, как с каждым шагом Саша теряет силы. Вот он повернул голову и затуманенными, безжизненными глазами глянул на товарищей.

— Я лягу. Все равно конец, дышать нечем, — сказал инженер и как-то неестественно улыбнулся.

Долаберидзе охватил ужас. Улыбка друга поразила его. «Лечь — это смерть!» — и он удивленно посмотрел на Сашу. Тот действительно улыбался. В его хрупком теле больше не было сил. Он не мог побороть усталость. Чахотка давала о себе знать. И он улыбался... Да, улыбался безысходной улыбкой обреченного, улыбался, видимо, от сознания, что скоро кончатся все его муки.

— Прощай, Николай, прощай, кацо, — тихо проговорил Саша и, подогнув ноги, сел в белое снежное месиво. Словно за утопающим, прыгнул к нему Долаберидзе, оттолкнул кого-то из пленных и с необычайной легкостью поднял на руки хрупкое тело товарища.

— Оставь... Брось меня! — взмолился Саша, и вместо усталой улыбки на его глазах появились слезы. — Оставь меня, — дрожащим голосом еще раз повторил он. — Ты сам скоро ляжешь в этот рыхлый снег. Оставь. Так будет лучше...

— Замолчи! Зачем так говоришь? — вскипел Долаберидзе.

Кто-то из пленных помог ему посадить Сашу на спину, Николай и Сергей поддерживали длинные Сашины ноги. Долаберидзе зашагал вперед в центре длинной вереницы измученных людей.

Поначалу он легко справлялся со своей ношей, почти не ощущал тяжести. К тому же Николай и Сергей, шедшие по бокам, помогали. Но через некоторое время Долаберидзе начал чувствовать, как сам выбивается из сил. С каждым шагом Саша казался все тяжелее и тяжелее. Обхватив руками шею, он невольно давил и мешал дышать. По его вздрагивающему телу Долаберидзе понял, что Саша плачет. Уже несколько раз просил он оставить его на снегу; но чем больше просил он об этом, тем сильнее было то упорство, с которым шел вперед Долаберидзе.

А идти становилось все труднее и труднее. Неимоверная тяжесть давила на плечи. Он стал замечать, как постепенно обгоняют [90] его пленные, шедшие позади. Поначалу они осторожно обходили его по сторонам. Но вот все быстрее и быстрее замелькали устремившиеся, вперед сутулые фигуры. Долаберидзе показалось, что они побежали. Он зажмурил глаза и, открыв их вновь, убедился, что пленные по-прежнему идут не торопясь. Но значительно медленнее остальных тащится он со своей ношей. Захотелось передохнуть. Хотя бы полминуты. Обтереть потное лицо холодным снегом.

Долаберидзе обернулся и с ужасом увидел, что позади бредут всего несколько человек, которые так же, как и он, еле переставляют ноги. За ними с изготовленными для стрельбы автоматами шагают гитлеровцы. Николай и Сергей, продолжая поддерживать Сашины ноги, отвернулись и смотрят но сторонам.

Долаберидзе собрал последние силы и пошел несколько быстрее. Но длительного напряжения он уже не мог выдержать. Невидимые молоточки застучали в висках, голова, казалось, раскалывается от напряжения...

Неожиданно резкий сильный толчок пошатнул летчика. Ноги не успели переступить. Долаберидзе повалился в снег, успев выбросить вперед руки.

Какое-то мгновение он неподвижно лежал, наслаждаясь покоем, пытаясь обнять холодную землю. Над головой послышалась отрывистая немецкая речь. Гитлеровец с силой сорвал со спины Сашу. До слуха донесся слабый стон:

— Прощай, кацо. Кто-то крикнул:

— Не надо, он еще сам пойдет,

Чьи-то руки подхватили Долаберидзе и потащили вперед. Он чувствовал, как крепко держат его под руки. Это были Николай и Сергей. Всего два или три раза успел он переставить вязнувшие в снегу ноги, когда за спиной раздалась короткая автоматная очередь.

— Нет больше Саши, — услышал Долаберидзе скорбный голос Николая.

Постепенно восстанавливались утраченные силы. Долаберидзе казалось, что он растет. Избавившись от тяжести, плечи его тянулись куда-то вверх. Он оттолкнул товарищей и пошел сам, все время убыстряя шаг, стремясь вперед, в голову колонны, подальше от того страшного места, где время от времени раздавался треск автоматных очередей.

Опять все тело било ознобом. Холодный ветер пробирался под взмокшую рубашку. Но идти стало значительно легче. Исчез рыхлый глубокий снег. Под ногами чувствовалась укатанная дорога.

Неожиданно голова колонны остановилась.

— Привал, — послышалась команда, и пленные в изнеможении валились в снег прямо у обочины дороги.

Недолго длилась эта передышка. Вскоре вновь поднялись [91] люди. Многие, не сумев встать, так и остались лежать на снегу. К ним устремились гитлеровцы. Треск автоматных очередей резал тишину. Небо хмурилось, наполнялось свинцовыми тучами, казалось, возмущалось этой лютости и наконец, когда колонна двинулась дальше, разразилось невиданным снегопадом.

— Самое время. Бежим в разные стороны, — сказал Долаберидзе Николаю и Сергею, но и другие услышали его.

— Бежим. Бежим. Только сразу, — зашелестел с разных сторон шепот.

— Готовьтесь, передавайте по рядам. Бежим по команде все сразу в разные стороны. Слышите, в разные стороны...

Словно легкий ветерок покатился по колонне. Люди оборачивались, переглядывались, на впалых, истощенных лицах появилась решимость. Но откуда-то поползла другая команда:

— Отставить. Бежать будем вечером в сумерках.

Забегали гитлеровцы.

И умолк, затих прокатившийся шепоток. Начал утихать и вскоре совсем прекратился снегопад. Но по-прежнему низкие свинцовые тучи неслись и неслись над степью куда-то вдаль, прочь от Азовского моря.

Быстро угасал короткий зимний день. Поредевшая колонна изнуренных людей медленно выползала с проселочной дороги на шоссе, по которому с ревом проезжали тяжело груженные немецкие грузовики, обдавая пленных клубами дымного перегара солярки.

На одной из обочин со скрежетом буксовала пятитонная машина. И хотя ее колеса были обмотаны толстыми цепями, хотя пятеро дюжих гитлеровцев тужились по бортам, пытаясь вытолкнуть грузовик на дорогу, задние скаты все глубже и глубже зарывались в снег...

Но вот оборвался лязг цепей, затих рев мотора, и высокий унтер-офицер, только что кричавший на шофера, направился к одному из гитлеровцев, шедших в голове колонны пленных.

Не прошло и минуты, как два десятка измученных, отобранных конвоирами людей вышли из общего строя и обступили застрявший грузовик. Среди этих двадцати оказались Долаберидзе и Николай.

Подгоняемые криками остервенелых немцев, несколько раз пытались обессиленные люди вытянуть вязнущую в снегу машину. Но ни крики, ни даже удары прикладами не могли прибавить пленным силы. Задние колеса-грузовика, не продвинувшись ни на одну пядь, вращались на том же месте.

Внезапно над самым ухом прогремел выстрел. Долаберидзе отпрянул в сторону. Обернувшись, он увидел, как повалился в снег Николай, стоявший только что рядом.

Высокий унтер-офицер что-то крикнул своим солдатам и спокойно убрал в кобуру еще дымящийся парабеллум.

Долаберидзе бросился к Николаю. Но его тут же оттолкнули. Он успел разглядеть лишь кровавый сгусток на затылке товарища. [92] И тотчас гитлеровцы подхватили еще вздрагивающее тело Николая и бросили его под заднее колесо грузовика. Подгоняемые ударами прикладов люди подошли к бортам машины и с нечеловеческими усилиями, под лязг цепей вытолкнули грузовик на дорогу.

Словно в столбняке, стоял Долаберидзе, тупо глядя на чернеющее, вдавленное в снег тело. Он не почувствовал, как потянул его за рукав Сергей, не понял, что уже тронулась в путь колонна пленных. Будто сам раздавленный, потащился он вместе с другими, глядя куда-то вдаль, где у горизонта в наступающих сумерках белый снег сливался с бурыми облаками.

«Еще несколько километров, и не останется сил двигаться дальше, тогда так же, как Николай, я останусь лежать на снегу... Скорей бы уж», — думал Долаберидзе и тут же ужаснулся тому, как спокойно воспринял он эту мысль.

«Нет. Если уж погибать, то с улыбкой», — решил летчик.

— Сережа, бежим сейчас! — предложил он товарищу.

— Вон за тем изгибом дороги, — согласился Сергей.

Хахалейшвили и еще несколько человек, шедших рядом, тоже решили участвовать в побеге. Договорились разбегаться в разные стороны. Люди пошли бодрее, нетерпеливо стремясь добраться до полуразрушенного строения, возле которого дорога резко уходила вправо.

До намеченной цели оставалось не более двухсот шагов, когда небо, словно услышав мольбу несчастных, рассыпалось, мириадами мелких снежинок.

В опускающихся на землю сумерках замело, забуранило так, что казалось, стены выросли вокруг. В снежных вихрях растаяли голова и хвост колонны. Впереди за мутной пеленой скрылся сарай с провалившейся крышей.

— Бежим, — неожиданно для самого себя твердым голосом сказал Долаберидзе и ринулся от дороги в степь.

Он успел разглядеть, как еще несколько человек метнулись в разные стороны. Позади началась беспорядочная стрельба Рядом просвистела автоматная очередь. А Долаберидзе бежал и бежал.

Проваливаясь в снег, падая и снова поднимаясь, он стремился вперед, подальше от того места, где продолжали звучать непрекращающиеся разрозненные выстрелы. Сердце неудержимо колотилось в груди. Несмотря на леденящий ветер, тело горело в испарине.

Когда хлопки выстрелов начали затихать, Григорий остановился. Обтер лицо снегом. Прислушался. За посвистом ветра, за громким шорохом катившейся по земле снежной крупы ничего не было слышно...

Долаберидзе вновь двинулся в путь. Он часто падал, иногда ползком преодолевал большие навалы снега, пригоршнями клал себе в рот холодную снежную массу и шел, неутомимо шел вперед, все еще не веря в свое освобождение. [93]

Густая темь окутала землю. Летчик опустился в мягкий сугроб. Давно уже смолкла стрельба. Только снежные шорохи и громкий стук в висках отчетливо воспринимались напряженным слухом беглеца.

Передохнув несколько минут, он поплелся дальше. Шел долго и в полночь, окончательно выбившись из сил, присел передохнуть.

Сквозь завывающие порывы ветра послышался лай дворовых собак. В надежде найти пристанище Долаберидзе напряг последние силы и пополз. Лай собак то приближался, то удалялся.

Всматриваясь во мрак, летчик временами видел очертания деревенских хат, а может, это ему казалось. Под запевы пронизывающего ветра он забывался. То проваливался в какую-то пропасть, то, подхваченный могучими крыльями, взмывал к облакам на сказочном самолете, то как-то легко и невесомо бродил по мандариновой роще в солнечной Колхиде, то мчался на велосипеде по улицам родного Кутаиси. Ног и рук он не чувствовал. Лишь звон в ушах переливался с какой-то давно забытой, чарующей мелодией.

Глава двенадцатая

Конюх села Платово — Яков Семенович Петренко поздней ночью возвращался с мельницы, где жила его старшая дочь. Гнедой одноглазый жеребец, чуя близость дома, резво тянул груженные зерном сани.

Гитлеровцы подчистую ограбили село. Коровы, кони, птица, семенной запас хлеба — все было вывезено в Германию. Лишь один Гнедко, как ласково называл его Яков Семенович, был забракован немцами и остался у старика Петренко. И до того умна была эта простая рабочая лошадь, до того любил ее Яков Семенович, что бывало последний кусок сахара отдавал он одноглазой скотине.

Быть может, это не было случайностью. Еще в детстве сам Яков Семенович тоже остался без глаза, захлестнув его невзначай сыромятным кнутом пастуха. И скорей всего, именно этот одинаковый физический недостаток так сблизил старого конюха со строптивым, но умным Гнедко. Правда, у Якова Семеновича отсутствовал правый глаз, а у Гнедко зияла пустота в левой глазнице, что не раз вызывало шутки и острословие. «Эй, смотри, — кричал бывало захмелевший односельчанин, — Семеныч на Гнедке выехал. Теперича оне вместях в обе стороны видют».

Пытаясь разглядеть обидчика, Петренко обычно прищуривал свой единственный черный глаз и без злобы ругался, добродушно улыбаясь. Он и сам нередко бывал во хмелю, любил побалагурить за чаркой, а потому не серчал на остроты собутыльников. [94] «Шо, хмельный не сбрешет», — часто говаривал он, оправдывая своих обидчиков.

Но если кто-нибудь ехидным словом задевал его любимого коня, Яков Семенович теребил тогда свою седеющую бороду, морщил лоб, стараясь подыскать для ответа наиболее сильное выражение, и, высказавшись, внимательно, изучающе смотрел на собеседника. И не дай бог, если тот продолжал охаивать коня.

Тогда Яков Семенович, почесав пальцем большой с горбинкой нос, брезгливо кривил посиневшие губы. Его длинные казацкие усы с закрученными вверх кончиками начинали шевелиться, и не раз дело завершал увесистый кулак.

А Гнедко? Гнедко ничем особенным не отвечал на расположение хозяина. Он исправно доставлял домой изрядно захмелевшего и всегда дремавшего в повозке хозяина. И долго стоял у калитки дома, потряхивая гривой, пока Мария Захаровна справлялась с длинным, нескладным телом бормочущего во хмелю мужа.

С приходом немцев Яков Семенович изменился. Он перестал брать в рот хмельное. «Не время теперь. Ухо надо держать востро, а нос по ветру»,- говорил он жене, когда она изредка ставила ему на стол стопку.

На этот раз еще с вечера выехал Яков Семенович из дома, рассчитывая темной ночью перевезти от дочери спрятанный в землю хлеб. Зерно сохранилось отборное. Урожая еще сорокового года.

«Ух, и богато б было хлеба, — задумался старик. — Кабы не бисово племя, гарная жизнь пидошла».

И словно напоминая о коварном враге, где-то далеко ночную тишь прорезали звуки автоматных очередей.

Яков Семенович почувствовал, как навострил уши Гнедко, как быстрее заскользили сани.

— Ишь, лиходеи проклятые, и ночью от них покою нет, — выругался старик.

Вскоре выстрелы прекратились. Тишина вновь окутала землю. Лишь скрип саней нарушал шорохи метущейся по степи поземки.

Гнедко свернул с дороги как раз там, где припорошенный снегом санный след вел напрямик к селу Платово.

Часто вздыхая, прикидывал Яков Семенович, насколько растянут они с женой два полных мешка пшеницы. Время от времени он прикрывал веки — одолевала дремота.

До родного села оставалось еще километра два, когда конь заржал и, отпрянув в сторону, остановился.

— Шо там такое? — удивился Яков Семенович и, подобрав полы тулупа, нехотя выбрался из саней.

В трех шагах от лошади, обхватив голову руками, на снегу сидел человек,

«Лишку хватил», — подумал старик.

— Замерзнешь! Вставай подвезу, — потряс он незнакомца. [95]

Но тот беззвучно повалился на бок.

— Маты родна. Человик замерз.

Яков Семенович нагнулся, прислушался. Сквозь редкие порывы ветра он уловил хриплое дыхание и, не раздумывая долго, сгреб в охапку безжизненное тело, положил его в сани и погнал Гнедко, впервые настегивая кнутом.

Не сразу подкатил старый конюх к своему дому. Осторожно озираясь по сторонам, он привязал лошадь к известному лишь ему столбику, почти на самом краю села, и, оставив в санях хлеб — последнюю надежду на существование, потащил человека задними дворами к своей хате.

С большим трудом престарелый Яков Семенович донес незнакомца до двери. На крыльцо вышла жена. Увидев лежавшего на снегу человека, Мария Захаровна помогла Якову Семеновичу втащить его в комнату.

«За укрывательство советских солдат — расстрел», — гласил .приказ немецкого коменданта, но не об этом думали сейчас старики. Они думали о своих сыновьях, сражавшихся с фашистами.

Яков Семенович вопросительно посмотрел на жену и перевел взгляд на черные усы незнакомца.

— Давай, маты, бритву, — сказал он и, подняв человека с пола, перенес его на кровать.

В рот скользнули капельки мыльной воды. От их горьковатого привкуса человек очнулся. Перед глазами выплыло бородатое одноглазое лицо незнакомого старика.

— Где я?.. — прохрипел Долаберидзе.

— Знамо где, у людей. Ты не бойсь, не выдам... Свои мы...

Долаберидзе молча обвел взглядом комнату. На мгновение задержал взор на незнакомой женщине, по щеке которой катилась слеза. Вновь посмотрел на старика и уставился на бритву.

— Усы сбрить треба. Лежи, сынку, спокойно.

Долаберидзе закрыл глаза. Он терпел, пока тупая бритва неуверенно карябала верхнюю губу, и пытался вспомнить, как попал в эту комнату, к этим незнакомым людям.

Когда, уже без усов, Долаберидзе с жадностью ел предложенный ему хлеб, Яков Семенович сказал:

— Ежели что — ты наш племянник. Понял?

Долаберидзе кивнул головой.

— А вы-то как же?

— Об нас теперича разговору нет... А ну, покажь ноги!

Летчик послушно откинул одеяло. Только теперь он понял, что раздет.

Склонившись над ним, Яков Семенович и Мария Захаровна внимательно разглядывали его ноги.

— От ить угораздило. Пальцы совсем темненьки, а по колено як слонова кость усе бело, — задумчиво проговорил старик.

И такая неподдельная тоска, такое участие сквозили в его голосе, что Долаберидзе окончательно проникся доверием к этому пожилому одноглазому человеку. [96]

— Як рассветае, пиду по хатам. Гусиный жир пошукаю, — то ли пообещала, то ли подумала вслух старуха. — Ты, хлопец, лежи покойненько, може, заснешь еще... Небось намаялся?

— Ох и намаялся, — вздохнул Долаберидзе, — еле ноги унес.

— Унес, да не донес в целости-то. Поморожены они у тебя, ноги-то, — назидательно выговорил старик. — Тильки ты не печалься. Бог даст, выходим ноги-то. А пока сказывай. Ты кто же будешь-то?

— Летчик я. Из плена бежал.

— Ты вроде как бы... кавказец какой... грузинец, что ли? — поинтересовался старик, уловив явный акцент.

— Угадал, батя. Грузин я по национальности.

— Что ж, а мы украинцы — все одно советские люди. Зовут-то как?

— Григорий.

— От ить и имя-то наше. Гриша, значит. А меня Яковом кличут. Яков Семенович, — поправился старик. — А матку Мария Захаровна. У нас ить меньшого тоже Гришаткой звали.

— А сыновья где?

— Так ить... знамо где... На хронте с германцем дерутся. Тильки, как пришли немцы, так и замолкли оба. Теперича незнамо, чи живы, чи нет. Мабуть, где так же вот люди выручают, — старик вздохнул и задумался.

Жена его уже давно прошла за занавеску, откуда теперь доносились всхлипывания.

— Да, у всех горе. Только вы не печальтесь. Придут наши. Возможно, и сыновья отыщутся.

— Знамо дело, мабуть, и отыщутся. Тильки когда они придут наши-то. Теперича... более года ждем, дождаться не можем. Дюже намаялись под немцем-то.

— Слушай, отец, слушай внимательно. — И Долаберидзе начал рассказывать старику о битве на берегу Волги, об окруженной армии Паулюса.

Яков Семенович как-то напрягся. В полумраке комнаты, освещенной керосиновой лампой, все чаще и чаще поблескивал его единственный, наполнявшийся влагой глаз. Старик ловил каждое слово летчика и изредка, когда события захватывали, удивленно повторял:

— Ишь, ить как! Знать, недолго нам маяться. Чего ж раньше бы так?

А Долаберидзе все говорил и говорил. Вскоре речь его стала бессвязной, глаза закрылись, глубокий сон сковал тело.

Яков Семенович заботливо поправил стеганое одеяло, положил под ноги летчика подушку и, глубоко вздохнув, полез на печку. Вскоре в хате стариков Петренко повисла тишина.

Долаберидзе проспал остаток ночи и почти весь день. Разбудили его выстрелы, доносившиеся с улицы.

— Это кто стреляет? — спросил он у подошедшего к окну Якова Семеновича. [97]

— А кто его знает. Теперича ить все стреляют... А ты спи, спи поболе... Ноги тебе жирком пообтерли. Сейчас мать молочка испить даст и спи, это теперича твое главное лекарство.

Только сейчас Долаберидзе пристально огляделся. Посередине комнаты стоял квадратный стол, застеленный старой клеенкой, у стены между двумя окнами покоился самодельный комод, в одном углу большой сундук был покрыт белой кружевной накидкой, в другом висела небольшая икона и под ней почерневшая лампадка. От побеленной печки-мазанки тянуло теплом. Из-за занавески, отделяющей почти четверть комнаты, аппетитно пахло свежевыпеченным хлебом.

Невольно вспомнился родительский кров. И хотя комната, где вырос Долаберидзе, не была похожа на эту, между ними было какое-то сходство. Тот же уют, та же скромная обстановка трудовой семьи, такие же фотографии родных, развешенные на стене заботливой рукой. Глядя на карточки незнакомых людей, Григорий думал об отце, матери, сестрах.

Из-за занавески вышла Мария Захаровна с миской в руках. Из-под серого, шерстяного платка, покрывавшего ее голову, выскользнула на лоб прядка седых волос, от глаз к вискам лучами расходились старческие морщинки. В потускневших голубых глазах сквозила забота,

— Яков! Помоги!. Мне одной не сдюжить, — попросила она мужа.

Старик подошел к кровати, приподнял одеяло на ногах летчика и взял у жены миску.

— Ишь, дохтур, опять мазать хочет, — лукаво подмигнув единственным глазом, пояснил он.

Долаберидзе не видел своих ног. Лишь подсознательно чувствовал, как шершавые руки нежно массируют ступню и пальцы. Мария Захаровна пригоршнями брала жир из миски. Долаберидзе разглядел на ее руках синеватые змейки вздувшихся вен. «И у моей мамы такие же», — вспомнил он,

— Спасибо вам, мамо!

— Погоди, сынок, спасибо гутарить, от коли выходим, тогда и скажешь, — посоветовал Яков Семенович и, поставив миску с жиром на стол, укутал одеялом ноги летчика.

Мария Захаровна принесла полную кружку молока и большой ломоть еще теплого хлеба. С детства Долаберидзе не любил молоко, но теперь выпил его с наслаждением.

Больше двух месяцев Григории Долаберидзе был прикован к постели, и ежедневно его окружала поистине родительская забота незнакомых до этого людей. Много бессонных ночей провели старый конюх Яков Семенович Петренко и Мария Захаровна возле кровати больного. Они спасли ноги летчика, спасли его жизнь.

А весной сорок третьего года, когда солнце растопило снег, Долаберидзе твердо встал на ноги. Пора было уходить. Летчику не терпелось вернуться в свою часть к испытанным боевым друзьям, которые считали его погибшим. [98]

Мария Захаровна собрала в дорогу немного хлеба, несколько вареных картофелин — все, что было в доме. Яков Семенович рассказал, каким путем легче пробираться к фронту, и простился с летчиком.

Старшая дочь Петренко жила с мужем на хуторе в девяти километрах от села, и Долаберидзе, по совету стариков, пошел вначале туда. Дома оказалась лишь пятнадцатилетняя девочка — внучка Якова Семеновича и Марии Захаровны. Она спрятала летчика в чулане, расположенном в сенях.

Днем на улице послышался шум подъехавшего мотоцикла. В комнату вошли фашисты. Их было трое. Один остался на улице, а двое начали лазить по сундукам. Вскоре Долаберидзе услышал возню и отчаянные, душераздирающие крики девочки.

Не выдержало горячее сердце южанина, и, забыв об опасности, он ринулся из чулана в комнату. Не раздумывая, бросился на фашистов. После недолгой борьбы его, избитого, связанного, посадили на мотоцикл и увезли в село Буденновское в лагерь военнопленных.

В этом лагере военнопленных Долаберидзе пробыл недолго, но запомнил его на всю жизнь. Людей кормили там мясом дохлых лошадей. Хлеба не давали ни грамма. Заставляли работать с темна до темна. Избивали по каждому поводу.

Но и в селе Буденновском жили настоящие советские люди. Невысокий подросток Жора, фамилию которого Долаберидзе так и не узнал, и девушка Катя Дуденко прослышали о мужественном летчике и достали для него поддельные документы. Во время работы военнопленных на строительстве шоссейной дороги они помогли Долаберидзе бежать.

Четыре дня прожил Долаберидзе в погребе у Жоры, пока не представился случай выехать из села. Те же молодые подпольщики отправили его на попутной машине в шахтерский поселок Донбасса. Здесь, в Шахт-Петровском, его передали подпольщице Нине Кийковой, которая впоследствии представила летчика Виктору — руководителю подпольной группы. Связавшись с партизанским подпольем, Долаберидзе стал выполнять различные задания организации.

И хотя теперь он вновь продолжал бороться с ненавистным .врагом, мысли его были вместе с боевыми друзьями — летчиками. В августе 1943 года Долаберидзе простился с подпольщиками Донбасса и перешел линию фронта. А вскоре обрел он и крылья. В качестве летчика-штурмовика, правда, в составе другой авиационной части громил он фашистов в небе Крыма и Советской Прибалтики. До конца войны успел совершить более девяноста боевых вылетов, уничтожил много живой силы и боевой техники врага, за что награжден был четырьмя орденами и двумя медалями.

Воин-победитель, он вместе с боевыми друзьями участвовал в параде Победы на Красной площади. [99]

Дальше
Место для рекламы