Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава третья

Странную и печальную картину являл собой старинный город Псков в ту пору, о которой идет наше повествование. Из шестидесяти двух тысяч бывшего населения немцы переписали лишь три с половиной тысячи людей. Евреев, ходивших до декабря сорок первого года с желтой звездой, всех вывезли в лагеря уничтожения. Возле комендатуры пороли людей, провинившихся по самой малости. Город как бы совсем умер, и жила в нем лишь германская военщина. Наступательная беспечность фашистской имперской машины к этому времени дала очень заметную трещину, сильно засбоила, и немцы стали закрепляться на оккупированных ими территориях со всей доступной им педантичностью. Поэтому и Псков они укрепили не только по его окраинам, но и изнутри: настроили разные твердыни, окруженные проволочными заграждениями, надолбами, секретными ямами, завалами и закопанными в землю танками. В местах, которые фашисты полагали важными объектами, были еще более важные, а в еще более важных они выгородили важнейшие, которые охранялись отборными солдатами, вооруженными новейшим оружием, а кроме того, еще и электрическим током высокого напряжения - "хох-шпанунг", - пропущенным через колючую проволоку, спиралью Бруно и многими иными фокусами, вплоть до колоколов громкого боя и прыгающих мин, которые срабатывали за метр от приближающегося "злоумышленника".

В эти важнейшие укрепления попасть можно было только по особым пропускам, шифр на которых менялся дважды в сутки и не был решительно никому известен, даже генералитету. Выбивала шифрованные знаки особая машинка, вроде нумератора, по своему механическому капризу, управлял же машинкой маленький военный чиновничек с крысиными зубами и слезящимися глазами, существо особо и лично доверенное самого Гиммлера.

Вот за этими главными предохранительными ограждениями, в твердыне твердынь черного от бомбежек и артобстрелов древнего города Пскова, в особой часовенке, со стен которой смотрели на незваных пришельцев скорбными глазами православные страстотерпцы и великомученики, сидели за бутылкой "мартеля", в сигарном душистом дыму трое: оберштурмбанфюрер доктор Грейфе, узколицый, высоколобый, рано облысевший блондин, у которого от постоянного употребления какого-то тайного и сильнодействующего наркотика уже давно и совершенно помимо его воли сделался яростный и испепеляющий взгляд Лойолы, а с ним его подчиненные собеседники - Хорват и Лашков-Гурьянов. Начальник разведывательно-диверсионной школы в Печках штурмшарфюрер СС Хорват имел внешность очень интеллигентного человека, был благородно сед, носил очки и изредка дергал левой щекой, что дополняло изысканность его облика. Заместитель Хорвата, бывший советский майор, выдавший себя при пленении за представленного к подполковнику, изменник Родины, ныне обершарфюрер СС, выглядел совсем непримечательно и даже испуганно. Впрочем, тревогу его ищущего взгляда можно было объяснить тем, что в данное время Хорват рассказывал высокому начальству гурьяновскую биографию от младых ногтей до нынешнего дня, и Лашков-Гурьянов, в первый раз в жизни видящий такое недосягаемо высокое начальство, как доктор Грейфе, напряженно следил за тем, какое впечатление произведет на оберштурмбанфюрера его жизнеописание, в котором основной движущей силой была его преданность идее господства арийской расы над всем иным человечеством.

Гурьянов плохо понимал по-немецки, полностью до него доходили только некоторые фразы, но то, что Хорват рассказывает про него достаточно уважительно, было Лашкову-Гурьянову ясно без всяких сомнений.

Оберштурмбанфюрер слушал внимательно, глаза его только порой зажигались ироническим огнем, а иногда, совсем как бы не к месту, он усмехался, и тогда Гурьянову становилось не по себе, он съеживался и подбирал покруче ноги в хромовых, с короткими голенищами, щегольских сапожках.

- Неужели? - осведомился вдруг Грейфе.

- Совершенно точно! - ответил штурмшарфюрер Хорват. - Именно так.

- Его нужно было завербовать еще в те годы, - сказал Грейфе. - Сразу после революции. Мы бы имели ценную информацию.

- Так точно, - на дурном немецком языке произнес Гурьянов. - Разумеется, я не пощадил бы самой жизни.

- Можно продолжать? - осведомился Хорват.

- В общем, это весьма интересно, - не ответив Хорвату, медленно, врастяжку констатировал доктор Грейфе и опять со смешанным выражением иронии и любопытства поглядел в сине-серое лицо Гурьянова. - Это достойно изучения. Вам бы следовало напечатать историю вашей жизни в каком-либо журнале, - посоветовал он. - Вы побеседуйте от моего имени с начальником группы прессы "Остланд" господином зондерфюрером Крессе. Можно напечатать в "Вольном пахаре" или в "Северном слове". Да, да, это совсем не безынтересно...

- Слушаюсь! - щелкнув под стулом каблуками, произнес Гурьянов.

Заинтересовало же Грейфе вот что: прапорщик царской армии Гурьянов, когда грянула революция и когда он понял, что все белые и поддерживающие их двунадесять языков большевиков не одолеют, решил начать жизнь с самого начала. Для этого он скрыл свою подлинную, дворянскую суть и обратился в темного, неграмотного солдата, способного, конечно, жадного до знаний и невероятно упорного в труде. Этого преданнейшего Советской власти человека отправили учиться на краскома, где ему, как легко догадаться, совсем ничего не стоило проявить свои недюжинные таланты. Так он и пошел - крестьянин от сохи, как писалось в тогдашних аршинных анкетах, так и начал свое бравое восхождение в верхах Красной Армии, куда бы и прорвался, разумеется, если бы несколько не перебрал со своей неистовой классовой гневливостью и со своим темпераментом "бедняка от сохи". Тут случались с ним протори и убытки, и говаривалось ему отечески, что дуги гнут не разом и не вдруг, но он не тишал, а все более громко требовал суровостей, крутых мер и тяжких наказаний там, где даже и выговора было многовато. Но речи его, когда произносились хриплые и бешеные слова о том, как "мы были голы и босы, и неграмотны, и не куримшие", все-таки воздействовали, и хоть в генералы Гурьянов не проскочил, но некоторых высот достиг и на них не успокоился. В недоброй памяти тридцать седьмом году деятельность его по писанию изветов, доносов и ябед достигла размеров настолько гигантских, что соответствующие органы его арестовали как клеветника и осудили. Но, совсем недолго просидев, Гурьянов выскочил, порхнул крылышками, написал еще дюжину душераздирающих заявлений и двадцать второе июня встретил в звании майора Красной Армии лицом к лицу с противником, где и пошел без всякого к тому понуждения в плен, чтобы там, у обожаемых им фашистов, сделать наконец настоящую карьеру, достойную его способностей.

Холуй по натуре, он многие годы с душевным трепетом и восторженным упоением изучал все, что мог, об имперских вооруженных силах, изучил действительно порядочно и при первом опросе немецким обер-лейтенантом показал себя "идейным" противником Советской власти. Разговор даже тут был многообещающим, с кофе и "арманьяком", но все же Гурьянов не мог отделаться от того, что молокосос обер-лейтенант, ничтожный мальчишка, который еще недавно ходил в коротких штанах и был членом "Гитлерюгенда", разговаривал с ним высокомерно и презрительно.

И ощущение это было верным, потому что мальчишка видел перед собой первый раз не убитого и не расстрелянного советского майора, а майора-изменника и брезговал им, как впоследствии за все эти более чем два года войны Гурьяновым брезговали даже самые, что называется, подонки из подонков германской разведывательной службы. И нынче, сидя в жарко натопленной часовне перед лицом своего главного начальника - Грейфе, Гурьянов, не ожидая ничего хорошего для себя из медленно текущей беседы, желал лишь поскорее ее окончить и вернуться в Печки, напиться и уснуть, как делывал он ежедневно. Однако же Грейфе не торопился. Отнесясь к Хорвату, он посулил ему намеком повышение и дал понять Гурьянову, что как только Хорват получит новую должность, то обершарфюрер "может ждать" повышения в звании, вплоть до офицерского, так как, предполагает Грейфе, бывшему майору все-таки тесновато в звании старшего фельдфебеля, хоть это и войска СС.

Глаза Грейфе вновь сверкали сатанинским пламенем Лойолы. Смеялся он или говорил серьезно? Или сверкало не пламя Лойолы, но серый порошок наркотика вместе с коньяком?

И Гурьянов все-таки выразил свою глубокую признательность и опять подщелкнул каблуками под столом.

- Изменение звания повлечет за собой и изменение должности, - сказал Грейфе. - Будем надеяться, что господин Гурьянов уже соответствует должности начальника разведывательно-диверсионной школы в тех же Печках, не так ли, господин Хорват?

- Абсолютно! - сказал Хорват.

Гурьянову хотелось подальше от переднего края. Все другие школы были ближе к тылу.

Дьявольское пламя разгоралось все пуще и пуще. Беседа не могла кончиться обещаниями и комплиментами, Гурьянов чувствовал это.

И действительно, доктор Грейфе резко изменил тон.

- Но это, господа, произойдет только в том случае, если хоть один из ваших питомцев выйдет в конце концов на связь с нами, - задушевным голосом сказал Грейфе. - Ибо такое положение терпимым быть не может. И более того, мы, если, разумеется, положение резко не изменится, мы склонимся к тому мнению, что вы оба, господа, работаете на большевиков и засланы к нам большевистским разведывательным центром. Может быть, вы об этом прямо мне и скажете?

Хорват и Гурьянов переглянулись. Румяный доселе Хорват посерел, серый Гурьянов порозовел.

- Так на кого же вы работаете? - совсем кротко осведомился Грейфе. - На нас или на Россию?

- Но господину оберштурмбанфюреру известно, я надеюсь, что засылаем агентуру не мы, а господа из абвера, - несколько дребезжащим голосом произнес Хорват. - Мы же теряем наших питомцев мгновенно, теряем навсегда, навечно, а господа из абвера - с той секунды, как их увозят из Печек. Мы их даже не экипируем, мы не говорим напутственное слово, мы лишь комплектуем группы, и, как правило, наши группы перетасовываются уже здесь, в Пскове... Школа номер сто четыре...

Грейфе тяжело шлепнул ладонью по столу.

- Разве я вас спрашивал об этом? - осведомился он.

Хорват замолчал и лишь подобрал с полу упавшую сигару шефа.

- Сколько секретных агентов среди ваших учащихся? - отрывисто спросил Грейфе. - В процентах?

- От пятидесяти до семидесяти процентов.

- Они работают активно?

- К величайшему сожалению, нет, - произнес Хорват. Краска стала возвращаться на его щеки. - Они пишут много, но больше бестолочь.

- Например?

- Например, выражалось недовольство кинофильмом без субтитров.

- А были случаи, когда вы получали сведения о том, что ваши курсанты, высадившись в расположении Красной Армии, не стали выполнять ваши задания? Вернее, задания абвера?

- Да, такой случай имел место, - разрешил себе вмешаться по-немецки Гурьянов. - Этих негодяев мы расстреляли в тот же вечер.

Он выговорил свою фразу как можно более четко и старательно, но доктор Грейфе сделал вид, что не понимает, и только пожал плечами.

- Поясните! - велел он Хорвату.

Хорват повторил то, что сказал Гурьянов.

- Перед строем?

- Разумеется, - сказал Хорват своим интеллигентным голосом. - Их по очереди из пистолета расстрелял господин обершарфюрер Гурьянов. К сожалению, среди расстрелянных был наш лучший секретный агент - Купейко, на которого мы возлагали большие надежды.

- Почему возлагали? - резко спросил Грейфе.

- Он нам дал ценную информацию в начале года. Два негодяя слушали радио из Советов и Би-Би-Си. Они привлекали других курсантов...

- А вы просто идиот, - вдруг опять мягким голосом произнес Грейфе. - Вы просто болван, Хорват. Цанге и Фридель - это были наши агенты у вас в школе. Наши проверочные агенты. Хорошо, что вы не успели их расстрелять.

Хорват совсем растерялся.

- Но тогда следовало нам быть хоть частично в курсе дела, - пробормотал он жалким голосом. - Ведь в конце концов...

- В конце концов вам не нравится наша система перепроверок? - сладко осведомился Грейфе. - Вы желаете, чтобы мы абсолютно доверяли таким господам, как этот ваш Гурьянов? Или вам? Или вашим преподавателям? Не предполагаете ли вы, что наше титаническое государство может держаться на доверии?

Разумеется, Хорват этого не думал. И поспешил заверить доктора Грейфе, что проверки и перепроверки есть самая действенная форма возможности доверять.

- Надеюсь, в вашей школе не введен сухой закон? - вдруг прервал Хорвата шеф.

- Нет, но мы стараемся...

- В пьяном виде люди откровеннее, чем в трезвом, - с тихим смешком сказал Грейфе. - Пусть болтают. Пусть возможно больше болтают здесь. Лучше проболтаться здесь, чем сговориться там и покаяться большевистским комиссарам. Пусть все будет наружу. Не зажимайте рты вашим курсантам, пусть задают любые вопросы на занятиях. Провоцируйте их. И пусть они видят безнаказанность, понимаете меня? Потом можно такого курсанта перевести в другую школу, где с ним покончат, но не делайте глупости, не расстреливайте перед строем. Не надо пугать, надо вызывать на абсолютную откровенность...

Лашков-Гурьянов облизал сухие губы. Грейфе в самом деле был дьяволом. Или как его там называли в опере про омолодившегося старика Фауста? Мефистофель?

- Но вы не огорчайтесь, - произнес Грейфе. - Вся эта система не мной организована. Тут вложил свой гений Гиммлер, здесь немало усилий покойного Гейдриха. И старик Канарис кое-что смыслит в своем деле. В моей личной канцелярии есть двое почтеннейших людей, моих сотоварищей по партии, которых мой покойный Гейдрих... я говорю "мой" потому, что мы вместе с ним начинали наш путь... так вот, он их приставил ко мне. А кого приставил ко мне Канарис? Его люди проверяют тех двоих и немножко меня.

Он рассмеялся.

- Каждый третий, - проговорил Грейфе весело. - На этом держатся наши успехи, наши великие победы, этим способом мы осуществляем единство нации. Каждый третий - или нас постигнет катастрофа. Но лучше каждый второй. Вам не кажется, господин Хорват, каждый второй лучше?..

Лашков-Гурьянов почувствовал на себе его взгляд. И подумал: "А они тут не посходили с ума?"

Грейфе положил на язык щепотку порошку и запил его коньяком. Потом он сказал строго:

- Теперь вернемся к нашим баранам, как говорят французишки. Ваш Купейко, кажется, что-то крикнул перед смертью. Что он точно крикнул, господин Лашков? Постарайтесь говорить внятно по-немецки, чтобы я понимал без помощи господина Хорвата. Ну? Я жду!

- Он напомнил о каком-то разговоре, имевшем место во время подрывных учений в деревне Халаханья, - опасливо и негромко произнес Лашков-Гурьянов. - И еще крикнул, что надеется на курсантов.

- Это была двусмысленность? - вперив в Гурьянова свой издевательский взгляд, осведомился Грейфе. - Как вы поняли вашего питомца Купейко?

- Никакой двусмысленности я здесь не приметил, - сказал Гурьянов. - Он ведь дальше закричал про победу Красной Армии, и тут я, каюсь, погорячился и выстрелил.

- А что вы выяснили про беседу на учениях в деревне Халаханья? - спросил опять Грейфе, продолжая вглядываться в совсем оробевшего Гурьянова. - Надеюсь, хоть это вы выяснили? Или мне надлежит прислать вам специального следователя? Вы оба, может быть, вообще не в состоянии командовать таким объектом, как Вафедшуле?

Гурьянов с тоской взглянул на Хорвата. У того ходуном ходил кадык, он все время пытался что-то проглотить, да никак не мог. "Даст тут дуба со своим миокардитом, - злобно по-русски подумал про него Лашков-Гурьянов, - как тогда я один управлюсь с этим идиотом?"

- В этом случае с расстрелом вы поступили весьма глупо и более чем поспешно, - произнес доктор Грейфе. - Сначала дознание, а потом казнь - неужели это детское правило вам не известно? Казнь есть этап заключительный, так нас учил Гиммлер, и никакое самоуправство здесь терпимо быть не может. Вы должны были этапировать преступников в Берлин. Или хотя бы ко мне, в Ригу. Там бы они все сказали. Я не сомневаюсь в том, что ваш Купейко был связан с партизанским подпольем, если его не заслали партизаны в нашу школу.

- Исключено, господин оберштурмбанфюрер, - вмешался несколько пришедший в себя после пережитого страха Хорват. - Купейко вербовал лично я. Он был в лагере в таком состоянии, что не мог пробежать положенные нами три испытательных круга по плацу, упал на втором. Вербовался он вместе со своим другом, его фамилию я запомнил - Лазарев, тот тоже хотел к нам попасть, но его мы не взяли по причине искалеченных ног. Этот вот Лазарев сказал мне в беседе, что Купейко - сын крупного табачного фабриканта и что он вместе с Лазаревым попал в плен в районе Харькова...

- Что Лазарев показал вам после казни Купейко?

- Лазарев сейчас служит в войсках РОА, и его местопребывание мы не установили, - вмешался аккуратным голосом Гурьянов. - Такая работа нам не по плечу. Если бы господин...

Грейфе записал в книжечку инициалы Лазарева - "А.И.".

- Он тоже сын фабриканта? - спросил оберштурмбанфюрер. - Если посмотреть личные карточки наших курсантов из военнопленных, - с медленной усмешкой сказал он, - то выйдет, что в России жили только одни фабриканты, заводчики, расстрелянные идейные вредители, раскулаченные кулаки и директора банков. И многие наши идиоты попадаются на эту удочку...

Хорват внезапно осмелел.

- Но нам же приказано инструкцией вербовать именно этих лиц, - начал было он.

- Как Купейко попал в плен? - жестко перебил Хорвата Грейфе, давая голосом понять, что инструкции никакому обсуждению не подлежат. - Доложите подробно.

- По его словам, сдался намеренно. И по словам упомянутого Лазарева.

- Вы проверяли?

- К сожалению, после казни. Патологоанатом...

- Патологоанатом? - удивился Грейфе. - При чем тут патологоанатом?

- Так случилось, что, когда господин Гурьянов расстрелял негодяя, мы получили сведения о том, что Купейко в бане тщательно скрывал левую сторону тела...

- От кого сведения?

- От преподавателя взрывного дела ефрейтора Круппэ. Тогда мы отправили мертвеца на вскрытие. Он, то есть Купейко, никогда не сдавался, это показало позднейшее расследование. Он был подобран в бессознательном состоянии, и лечили его в каком-то подполье, которое и было накрыто нашей полевой жандармерией. Тут его опять ударили прикладом, но он выжил...

Грейфе демонстративно закрыл глаза, показывая, что ему надоело. А после паузы с угрожающей усмешкой осведомился:

- Надеюсь, вы отыскали папу-фабриканта?

Хорват и Гурьянов попытались улыбнуться.

- Плохо, - сказал Грейфе и отхлебнул коньяку. - Очень плохо, господа, совсем плохо. Наши школы стоят бешеных денег фатерланду. Мы вкладываем в них огромный потенциал энергии, которая могла бы быть с успехом использована по назначению, гораздо более действенному и насущно необходимому имперским вооруженным силам, чем это осуществляется на практике. По три месяца, а то и по полугоду мы дрессируем, кормим, обучаем и одеваем тысячи людей, которые, как показывает практика, должны быть в лучшем случае направлены в газовые камеры, потому что они суть враги новой Европы. Но мы, вместо того чтобы уничтожать эти контингенты, снабжаем их оружием, боеприпасами, питанием, снабжаем их современнейшим вооружением, безотказной радиоаппаратурой и на наших самолетах, подвергая риску наших пилотов, со всевозможной безопасностью сбрасываем эту, с позволения сказать, агентуру в тыл нашего противника, а по существу к себе домой. Там ваши выученики и воспитанники сдаются, а мы утешаем себя тем, что они пленены после героического сопротивления.

- Почему же непременно сдаются? - опять задребезжал голосом Хорват. - Может быть, их задерживают, так как не исключена возможность...

- Исключена! - обдав Хорвата бешеным пламенем своих оглашенных глаз, рявкнул доктор Грейфе. - Исключена, потому что нет контрразведки сильнее и активнее нашей, однако мы твердо знаем, что их агентура к нам просачивается и работает на них. Их Иваны торчат здесь повсюду, они даже контролируют железные дороги в нашем глубоком тылу. Разве вам это не известно? А ваши мерзавцы вообще не выходят на связь. Если же выходят, то только для радиоигры, которую мы всегда проигрываем. Мы даем всем легчайший шифр формулы "работаю под принуждением", но ни одна сводка, ни одна, не дала мне, - брызжа слюной и надвигаясь на Хорвата, сказал шеф, - не дала этого "принуждения". Даже не попадаясь, они находят части своей армии и сдаются, вот что они делают, ваши выученики, и вот, следовательно, чему вы их учите и выучиваете!

Он вытряс в свой стакан остатки коньяку и велел Хорвату сходить к его автомобилю и принести оттуда бутылку.

- Шофера зовут Зонненберг! - крикнул он в узкую спину совсем скисшего Хорвата. И, взглянув на Лашкова-Гурьянова, спросил деловито: - Как вы предполагаете, он не работает на русских?

Гурьянов даже не понял сразу, о ком идет речь.

- Любые свои предположения вы можете написать лично мне. Конверт оформляется как нормальная секретная почта, и никто ни о чем никогда не узнает. Вы должны следить за вашим начальником, понимаете?

Гурьянов быстро дважды кивнул.

- Впрочем, это между нами! - предупредил немец и, не поблагодарив Хорвата, приказал Гурьянову откупорить бутылку. Глаза его смеялись почти добродушно, когда он спросил у начальника, не работает ли его Лашков, "подполковник или майор в прошлом", как он выразился, на русских.

- Не думаю, - покашляв в кулак, ответил Хорват.

- Еще бы вы думали, - уже засмеялся шеф. - Но вообще смотрите за ним, черт его разберет.

Посмеявшись, Грейфе предложил выпить всем вместе.

- Отчего не выпить на досуге? - спросил он - Не правда ли? А на мою подозрительность не обижайтесь, господа. Я слишком осведомлен для того, чтобы кому-либо, когда-либо верить. Себе я тоже верю с трудом. Своим глазам. Например: где мы? Почему мы тут? Почему этот майор в прошлом с нами? Чьи боги нарисованы на стенах? Здоровы ли мы психически?

И он замолчал надолго, быть может сладко прислушиваясь к тому, как работает таинственный серый порошок, изобретенный для избраннейших химиками "Фарбендиндустри".

"Угостил бы! - подумал Лашков. - Наверное, получше шнапса!"

- Вы решительно во всем правы, господин доктор, - осторожно нарушил молчание Хорват, - но ведь не исключено, что наша школа готовит агентуру и на длительное оседание. Во всяком случае, особый курс у нас существует с основания школы. А такие агенты не имеют права давать о себе знать.

- Да что вы! - издевательским голосом произнес шеф. - В первый раз слышу. Неужели?

Серый порошок срабатывал, видимо, на славу. Угасшие было глаза Грейфе вновь начали светиться фанатическим огнем.

- Может быть, вы прочтете мне курс конспирации разведочной агентуры? - осведомился он. - Я бы прослушал. У меня есть и время для этого...

Хорват сконфузился и сделал вид, что протирает очки.

- Купейко был бы хорошим резидентом на глубокое оседание, - серьезно, без усмешки произнес Грейфе. - Отличным. Смотря только на чьей стороне. Вам, кстати, не кажется странным, что рабочие качества человеческой особи иногда раскрываются после смерти. То есть я хотел выразиться в том смысле, что как человек умирает - таков он и есть на самом деле?

Гурьянов и Хорват промолчали, у них не было никаких мнений на этот счет. Грейфе раскурил сигару. Он заметно оживился от своего порошка и от коньяка тоже, пот высыпал на его высоком лбу.

- Вас информируют о чем-либо в смысле действий вашей агентуры или вы решительно ничего не знаете? - осведомился шеф. - Хоть что-нибудь вам сообщают?

- Только один раз нам прислали литографированное сообщение из английской печати о том, что мощная диверсионная группа, выброшенная в Ленинград, была после выполнения своих заданий ликвидирована органами МГБ.

Хорват помедлил: говорить дальше или нет? Грейфе молча сосал сигару.

- Сообщение в школе я не вывесил, - сказал Хорват. - Такие вести не укрепляют моральный дух курсантов...

- Тем более что в Ленинград мы никого не выбрасывали, - усмехнулся Грейфе, - это все фантазии писак из отдела пропаганды "Остланд". Без моего грифа прошу все литографированные сообщения уничтожать. Теперь послушайте меня. Я вам расскажу кое-что. Кое-что из жизни. Из невеселой жизни.

Он опьянел довольно основательно.

- У меня, у меня самого, в отделе "Норд" на станции Ассари работал советский разведчик. Вы понимаете, что это значит?

Хорват и Гурьянов понимали. Они оба даже перестали дышать. Уж это не литографированное сообщение из английских газет - это говорил сам Грейфе.

- В ванной комнате он ухитрился держать рацию. Не в своей квартире, а в здании моей разведки. Ванна, конечно, там не работала. У него была якобы фотолаборатория. И вдруг мое здание запеленговали. Вы понимаете?

И это они понимали.

Пожалуй, им стало полегче. Уж если такие крокодилы, как Грейфе, ухитряются держать при себе советских разведчиков, то что можно спросить с какого-то начальника школы и его заместителя?

- Он выбросился из окна головой о камни. Вот и вся история, - сказал Грейфе. - Тут и начало и конец. А в отделе "А-1" еще похуже, - слава господу, что там я не командую. Там работала целая группа советских разведчиков. Приезжала комиссия из Берлина. Лейтенант Вайсберг оказался Кругловым. Его опознали. Было расстреляно сто девять человек.

Он выпил еще и посмотрел бутылку на свет.

- Со следующей недели вы будете получать регулярную информацию о том, куда, когда и даже с какими результатами забрасываются ваши паршивцы, - сказал Грейфе. - Вы будете получать и информацию, и наши выводы. Вы будете получать все для того, чтобы знать, сколько времени осталось до рассвета...

Гурьянов и Хорват глядели на шефа неподвижными зрачками.

- На рассвете обычно казнят, - отпив еще коньяку, сказал шеф. - Должны же вы знать, когда это с вами произойдет? Ну, а возможно - почему же нет? - возможно, что ваши воспитанники действительно так хороши, что заброшены на длительное оседание. Тогда это... дорогой товар, очень дорогой...

Доктор Грейфе вдруг задумался.

- Он много пьет? - спросил вдруг шеф, кивнув на Лашкова-Гурьянова.

- Вечерами, - сказал Хорват.

- Я не спрашиваю - когда. Я спрашиваю - много ли?

- Порядочно, - твердым голосом произнес Хорват. - Мог бы меньше.

- А этот? - отнесся шеф к Гурьянову.

"Сволочь, - подумал заместитель. - Сейчас ты у меня попляшешь!"

И ответил, стараясь не замечать стеклянного блеска очков своего начальника:

- Мы пьем обычно вместе. Поровну. Господин Хорват делит все наши блага по-братски.

Но Грейфе уже не слушал.

- Контрразведкой здесь против нас ведает очень крупный чекист, - сказал он. - Вы это должны знать. Генерал Локоткофф. Но то, что он генерал, знает только "Цеппелин". Он конспирируется старшим лейтенантом. Есть сведения, что мы получим приказ об уничтожении этого субъекта, не считаясь ни с какими затратами и потерями. И надеюсь, мы выполним этот приказ. Не правда ли, господа?

Он поднялся, давая понять, что беседа окончена. Еще минут десять он просидел в одиночестве, потом не торопясь оделся и вышел из часовни, возле которой два часовых отсалютовали ему автоматами. Зонненберг распахнул перед доктором Грейфе дверцу "адмирала", обтянутую имитацией красного сафьяна. В машине пахло крепкими духами и мехом, грубой овчиной, которой Грейфе любил покрывать ноги в долгих поездках по русским дорогам.

- Куда? - спросил Зонненберг.

- Пожалуй... в Ригу.

- Тогда нужно вызвать автоматчиков и мотоциклистов.

- К черту! - ответил Грейфе. - Выезжайте из этой крысоловки, я еще подумаю...

Зонненберг нажал сигнал, "оппель-адмирал" пропел на двух тонах - выше и ниже. У ворот вспыхнула синим светом пропускная контрольная лампочка. Ехали они недолго. Неподалеку от Поганкиных палат машина притормозила.

- Я пройдусь, - сказал Грейфе. - Вы подождите здесь, Зонненберг.

Стрелки часов на приборной доске автомобиля показывали девять. Было темно, моросил весенний дождь. Из-за угла навстречу Грейфе вышел высокий костлявый человек в широком пальто и в низко надвинутой на лоб шляпе. Грейфе сказал ему на ходу:

- Приезжайте в Ригу. Здесь нет возможности поговорить. Я вызову вас повесткой в свой кабинет, и вы явитесь незамедлительно. Вы ведь швейцарский подданный?

- Моя фамилия - Леруа, - ответил высокий и слегка приподнял шляпу.

А шофер Зонненберг записал в это время: "21 час. Встреча возле Поганкиных палат. Широкое пальто, длинный. Беседа не более минуты".

Дальше
Место для рекламы