Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Книга третья.

Время умирать

Вынужденная смена командующих положения 2-й ударной не изменила. А через неделю был ликвидирован Волховский фронт. Когда об этом стало известно к западу от Мясного Бора, оптимизма у нового командарма Власова и члена Военного совета Зуева не прибавилось. Они сомневались в необходимости подобной рокировки, резонно опасаясь, что станет она для Любанской операции началом ее конца.

Первым на свидание с незнакомым начальством вылетел в Малую Вишеру Зуев. Комиссар не был в армии двое суток и вернулся утром тридцатого апреля. Встречавший его у посадочной площадки Яша Бобков поразился перемене, которая случилась с Иваном Васильевичем. Изможденное лицо комиссара осунулось еще больше, резче обозначились скулы, щеки запали. Но к такому Зуеву верный его оруженосец привык, вроде и не замечал худобы начальства, все вокруг были такими. Но вот глаза... Умные и выразительные, наполненные жизнерадостным светом, они неизменно вселяли надежду, подбадривали упавших духом, укоряли тех, кто поддался минутной слабости, прибавляли решимости тем, кто в ней нуждался. Сейчас же глаза у комиссара были потухшими, и Яков испугался.

Пока ехали к командному пункту армии, Иван Васильевич молчал. Он будто не замечал робких взглядов Бобкова, который не смел заговорить первым, и только в конце дороги Зуев сжал рукою Яшине плечо, встряхнул легонько, слабо улыбнулся и сказал, глубоко вздохнув:

— Так-то вот, друг мой ситный... Белено рассчитывать только на собственные силы.

Так сказал член Военного совета и командующему армией, добавив: стрелковый корпус, который Мерецков готовил на подмогу, Хозин передал Северо-Западному фронту.

— Надо спешить с узкоколейкой, — напористо продолжал Зуев, стараясь смять гнетущую тишину, она возникла после его безрадостной вести. — Армия голодает... Срочно завезти больше продуктов!

— И снарядов, — спокойно заметил Власов. — Голод, комиссар, уставами не предусмотрен. И обязанность воевать с нас никто не снимает. Имеется ли у армии харч или нет его вовсе.

Сказано это было жестким, непререкаемым тоном. Но Зуев уловил в словах командарма и подспудную горечь, двойной смысл произнесенного. Иван Васильевич внимательно всмотрелся в генерал-лейтенанта, человека сдержанного, переходившего в официальной обстановке на сухую манеру общения.

— Тем более нужно все внимание обратить на строительство дороги, — упрямо проговорил Зуев. — Возьму ее под собственный контроль. [366]

Власов пожал плечами.

— Сделайте одолжение, Иван Васильевич, — скупо, как бы пересиливая привычную сдержанность, улыбнулся он. — Не подумайте только, что я недооцениваю значение узкоколейки. Уж коль выпала нам доля воевать в болотах, лучше делать это имея хоть какие-то надежные средства сообщения.

— Тогда я отправлюсь туда сейчас же, — решительно сказал Зуев.

— Но имейте в виду: немцы не меньше нашего понимают значение этой стройки, — предупредил командарм. — Потому на строительстве ад кромешный, Иван Васильевич. Будьте предельно осторожны. Там бомбят и стреляют...

— Буду, — усмехнулся член Военного совета.

Неуклюжая попытка Власова предостеречь его хотя и показалась Зуеву наивной, но тронула комиссара.

— Собирайся, Яша, — сказал он Бобкову, который, ждал его за дверью. — Поедем сейчас...

Хотел Яков сказать, что надо бы и отдохнуть, время-то обеденное, но вид у начальства был неприступный. Зуев, по всему видно, был мысленно уже там, где по лесам и болотам прокладывали узкоколейку к Мясному Бору.

«Прав Андрей Андреевич, — подумал комиссар, когда добрался до ближайшего участка строительства и слушал доклад случившегося здесь начальника штаба батальона Байдакова. — Может быть, и не ад, в геенне, по слухам, болот не бывает, но что-то около того...»

Он и прежде не оставлял дорогу без внимания, часто бывал здесь, обедал с саперами, которых называл «рабочим классом Красной Армии», порою и сам брался за инструменты, оставался ночевать. Работы шли днем и ночью, не останавливались и во время артобстрела или бомбежки. И Власов резонно предостерегал Зуева об опасности.

2

— Снаряды кидают по-прежнему и бомбят часто, — объяснял старший лейтенант Байдаков. — Одно утешение: взрывается далеко не каждый «гостинец».

— Из-за болот? — спросил Зуев.

— Так точно, — ответил начальник штаба. — Известное дело... Хлюпнет — и все. Как болванка. Потому и не укрываются бойцы, товарищ дивизионный комиссар, смысла нету. Да и где прятаться?

— А как с питанием?

Байдаков вздохнул:

— Как везде...

— Я распорядился, чтобы вашим саперам и дорожникам выдали немного продовольствия из НЗ.

— Получили уже, спасибо. Но к завтрему никак не закончим, духу не хватает, хотя люди изо всех сил стараются.

Работы шли уже четырнадцатый день, задачу саперам Военный совет армии поставил жесткую: к Первому мая открыть движение по узкоколейке. Этот срок наступал завтра, только Зуев и сам видел, как до предела истощились люди. [367]

— Не праздника ради жмем, Байдаков, — сказал комиссар начальнику штаба стройки. — Бойцы голодают... И стрелять по фашистам нечем.

Байдаков кивнул и посмотрел в сторону дальнего леса, откуда сваливались «юнкерсы».

— И отогнать их, стрекозлов, некому. Сейчас бы сталинских соколов сюда...

Зуеву почудилась некая ирония в последней фразе старшего лейтенанта, и комиссар внимательно посмотрел на Байдакова. Но лицо начальника штаба было непроницаемым. Он искренне жалел о том, что не видит в волховском небе наших летчиков.

«Где они, соколы, — горько усмехнулся про себя Иван Васильевич, хорошо помнивший, как горели новехонькие машины на аэродромах возле западной границы, от которой он отступал в июне сорок первого. — Подожди, брат Байдаков, новых орлят вырастим, более мощные самолеты построим. А пока на выдержке и мужестве потянем, с испытанной трехлинейкой в руках... Что делать, если русскому человеку другого оружия, кроме духа его природного, вдоволь пока не предоставлено».

Вслух комиссар ничего не сказал. И время для агитации неподходящее, и Байдаков в призывах не нуждается. Про сталинских соколов он скорее по традиции сказал. А Зуев вспомнил день 19 июня прошлого года. Перешел границу солдат вермахта, его срочно доставили в Каунас, где расположился штаб 11-й армии. Допрашивал его Иван Васильевич, как говорится, «со товарищи». Начальник Особого отдела Кокшаев присутствовал и полковник Сошальский, глава армейской разведки. Яша Бобков протокол вел, дело серьезное, без бумаги нельзя. Перебежчик и рассказал: в ближайшие дни немецкие войска перейдут государственную границу.

— В какой именно день? — спросил немца полковник Сошальский.

— Пока неизвестно... Ждут некий особый сигнал, он придет в субботу, 21 июня. Этот сигнал и решит: быть войне или ее отменят.

Ответ показался странным, и командиры переглянулись. Как же так? Если намечена война, то о какой отмене может идти речь? Подобная нерешительность не укладывалась ни в сознании чекиста Кокшаева, ни военного разведчика Сошальского, ни опытного, хотя и молодого по возрасту политработника Зуева. К этому времени они были уже во власти стереотипа, по которому сила и могущество высшего руководства определялись непреклонностью воли, отсутствием колебаний, невозможностью существования альтернативных вариантов. Всем троим, юнец Яша не в счет, показалось бы даже диким предположение, что товарищ Сталин может вдруг отказаться от принятого им лично решения в любом деле, да еще в таком жизненно важном, как война. Ведь ее всегда готовят. Никому и в голову бы не пришло, что и от войны можно в последний момент вдруг отказаться. Поэтому показания перебежчика сочли противоречивыми, а потому и недостоверными. Немца отправили по инстанции, сопроводив тщательно записанными Яшей Бобковым показаниями.

И никому из них и в голову не пришло, что стоп-кран для самой жестокой в истории человечества войны существовал до тринадцати часов 21 июня 1941 года. Именно до этого рокового — тринадцатого! — часа войска трех армейских группировок вермахта ждали одного, из двух предусмотренных фюрером заранее сигналов. Если приходил «Дортмунд», дивизии взламывали русскую границу в половине четвертого утра 22 июня... Но ежели возникало вдруг кодовое слово «Альтона», война отменялась.

Что надо было сделать для этого? Ничтожно мало — предъявить Германии разумный, но жесткий ультиматум. Сам Гитлер до последнего ждал его, ибо знал о нежелании Сталина воевать. Но стремясь подтолкнуть события, чтобы поскорее ввязаться в смертельную драку, которая страшила и его самого, фюрер досыта кормил генералов байками об агрессивности Кремля, о том, что план «Барбаросса» суть превентивная мера, имеющая целью опередить большевиков. И когда вермахт перешел границу, а его командиры увидели, что застали русских, не помышлявших о нападении, врасплох, немецкие генералы усомнились в искренности вождя партии и государства. Но карты были уже сданы. Приходилось играть по навязанным Гитлером правилам. Сигнал «Альтона» не прозвучал и превратился в исторический феномен, о котором комиссар Зуев никогда не узнает.

3

Поезда по железной дороге давно уже не ходили, но горстка разбитых боями домов по-прежнему называлась в сводках разъездом. Еще зимой, когда земля вокруг была завалена снегом, станцию освободила стрелковая бригада, положив здесь при этом немалое число красноармейцев. Разъезд Еглинский стал самым западным участком пространства, где избавились русские люди от власти оккупантов. И горько было осознавать, что именно отсюда начнется печальный, трагический путь нового отступления на восток.

Сопровождался отход ликвидацией Волховского фронта и сменой руководства. Группу войск, входящую теперь в Ленфронт, возглавил генерал Хозин, обосновавшийся в штабе Мерецкова. Преемником Клыкова во 2-й ударной незадолго до того стал Власов. А 25 апреля командующего 59-й армией Галанина отозвали в Москву, и войска принял под начало Иван Терентьевич Коровников, который возглавлял ранее оперативную группу.

Михаил Семенович Хозин едва ли не в первые дни понял, что силы, которые Ставка ему отпустила, вовсе не годятся для наступательных действий. И теперь остается только гадать, чем он руководствовался, легкомысленно обещая Сталину без резервов снять блокаду Ленинграда. Армия Власова была ударной только по названию. Ее дивизии и бригады были значительно ослаблены во время тяжелых зимних боев. К концу апреля снежные дороги окончательно порушились, колонные пути, проложенные через болотистые участки и лесные массивы, стали непроходимыми. Мало того, [369] что это обстоятельство срывало снабжение войск, оно затрудняло, а подчас и вовсе исключало любой маневр армии внутри гигантского мешка, в котором та находилась. А разве может армия, лишенная возможности передвигаться, оставаться боеспособной?

Уже в день отъезда бывшего комфронта Мерецкова в Москву генерал Хозин приказал 59-й армии перейти к временной обороне. Вместе с тем Михаил Семенович предписал ее командованию и другую задачу: готовить ликвидацию противника в районе Трегубозо, Приютино, Спасская Полнеть, чтобы расширить горловину прорыва в северной ее части, обезопасить 2-ю ударную от окружения. Новый командарм Коровников удар по противнику нанес неумело и потому довольно слабо. Успеха никакого Иван Терентьевич не добился, и немцы продолжали, накапливая резервы, усиливать группировки, сосредоточенные на флангах прорыва.

Вскоре и генералу Козину стало ясно, что требовать от 2-й ударной вести наступление не только бессмысленно, но и опасно. И он тогда вместо победного марша на Ленинград вынужден был отдать приказ: с 30 апреля 1942 года армии перейти к обороне.

В этот же день разгорелись бои под Еглино: противник пробовал собственные силы. Нажим на разъезд осуществлялся и прежде, но в канун Первомая командованию вермахта хотелось доложить фюреру об успехе под Ленинградом.

Силы были явно неравными. Станцию обороняли три десятка красноармейцев. А Первого мая на Еглино пошел в наступление свежий батальон пехоты, поддержанный танками. Помощи еглинцы так и не получили, но поступил приказ: организованно отойти. Поступил, когда станцию окружили фашисты. И все же бойцы пробились штыками и гранатами, возвратились к своим, сумев вынести всех раненых на руках.

4

...День 1 Мая 1942 года от Ладоги до Ильменя был безоблачным и солнечным. Газета «Отвага» вышла по случаю праздника в две краски. Украшал ее приказ войскам 2-й ударной, его писал Зуев. Приказ был выдержан в оптимистических тонах, не противоречил — как можно! — общему духу приказа наркома обороны. В нем Сталин снова заверял красноармейцев и советских людей, что Красная Армия будет отмечать Новый год в Берлине. «Отвага» тоже не оплошала, ее призыв гласил: «Воины Ударной, вперед к Ленинграду!»

О том, что сдали немцам западный рубеж и армия перешла к обороне, газета читателей не извещала.

Первомайский день в столице рейха тоже выдался как по заказу. Предстоял традиционный в нацистском государстве парад на Унтер ден Линден, и проснувшийся рано утром гауляйтер Берлина и министр пропаганды доктор Геббельс с удовольствием отметил, что погода не помешает, фюреру достойно приветствовать немецких солдат со ступеней мавзолея Гинденбурга.

В последние апрельские дни гауляйтеру пришлось немало потрудиться для пропагандистского обеспечения праздника. К обычным заботам Геббельса добавились и хлопоты, связанные с пребыванием фюрера в столице. Гитлер вечером 24 апреля покинул Ставку и выехал в Берлин, чтобы выступить в рейхстаге и потребовать от депутатов исключительных полномочий, которые наделяли фюрера единоличной и неограниченной властью. Йозеф Геббельс, как глава партийного руководства имперской столицы, отвечал за подготовку процедуры, которая затвердила бы де-юре фактическую диктатуру Гитлера в Третьем рейхе.

Все прошло как нельзя лучшее Подготовленные заранее депутаты германского парламента дружно, как один, проголосовали за предложенную резолюцию, сложив с себя, таким образом, полномочия избранников народа, отказавшись от последних, даже иллюзорных остатков демократии.

Победа в рейхстаге вселила в фюрера и его верного соратника Геббельса новую духовную энергию, привела их в состояние эйфории. Казалось, рухнула последняя преграда на пути к идеальному германскому государству. Оставалось разделаться с большевизмом на Востоке. Но это вопрос времени. Вовсю развернута подготовка к операции «Блау», успешное проведение которой — а иного и быть не может! — вспорет Сталину брюхо, лишит русских основных кормящих их южных районов и нефти Майкопа, Грозного и Баку.

Ужиная с Гитлером накануне праздника труда, министр пропаганды заметил: прав был некий философ, который сказал, что история повторяется. Фюрер поднял на Геббельса глаза.

— Что ты имеешь в виду, Йозеф? — спросил он.

— Коварные намерения Сталина... Ведь он хотел нанести удар в подбрюшье Европы, нацелившись на Румынию, Болгарию, Грецию и Дарданеллы. И сделать это малой кровью, не ввязываясь с нами в драку. Какое счастье, что нам удалось его опередить, мой фюрер! Теперь мы наносим ему такой же удар...

Оживившийся было Гитлер вдруг помрачнел.

— К сожалению, мы не обошлись малой кровью, — со вздохом произнес он. — Генерал Гальдер отмечает в последней сводке — потери сухопутных войск на Восточном фронте составили миллион сто пятнадцать тысяч человек. Из них офицеров — свыше тридцати четырех тысяч... Много крови пролил немецкий народ в России. Но великая цель оправдывает средства! Последнее усилие — и мы отбросим сталинские дивизии за Волгу, а на Кавказе соединимся с турками. Путь на Индию будет открыт.

— Да будет так! — восторженно воскликнул Геббельс.

...Сейчас Геббельс стоял справа и чуть позади от кресла с высокой и прямой спинкой. В кресле, стоящем на подиуме мавзолея Гинденбурга, сидел фюрер, принимавший парад. Одет вождь был в традиционный коричневый френч с накладными карманами и партийной повязкой на рукаве, без знаков различия, их Гитлер не носил, ибо не имел никаких воинских званий. Единственным украшением френча [371] был Железный крест, полученный фюрером на фронте в первую мировую войну.

Войска еще не начали движения к Бранденбургским воротам и заполонили пространство перед мавзолеем. На нижнем ярусе подиума и на тротуаре, перед ограничительной линией, разместились увечные ветераны восточного фронта. Кое-кто был на костылях, с подвешенными к груди руками на черных перевязях, иных привезли сюда в инвалидных колясках. Министр пропаганды знал: фюрер любит подчеркнуть особую признательность немцам, пролившим кровь за торжество национал-социалистской идеи, и специально распорядился доставить из берлинских госпиталей раненых героев.

К мавзолею медленно подошел черный мерседес с открытым верхом. Рядом с шофером в нем прочно стоял, не держась за поручень, но сохраняя равновесие, рейхсмаршал Герман Геринг, он объезжал изготовившиеся к параду войска. Когда автомобиль остановился, рейхсмаршал энергично вскинул правую руку, приветствуя фюрера. Гитлер скупо улыбнулся, встал с кресла и ответил на приветствие, приподняв руку, полусогнутую в локте.

Пока Геринг поднимался по ступеням, министр пропаганды почувствовал, как возник за его спиной Гиммлер. Доктор Геббельс невольно вздрогнул. Ему было известно, что Черный Генрих давно, действуя кропотливо и обстоятельно, собирал досье на него, в котором главное место занимали описания милых забав рейхсминистра с подопечными его ведомству киноактрисами с Бабельсбергской киностудии. Именно за это прозвали Геббельса, обладавшего феноменальными мужскими достоинствами, «бабельсбергским козлом». Но доктор не очень опасался этих компрометирующих материалов: кто из партийной верхушки не грешен. Рейхсфюрер внушал ему иной, мистический страх, ибо Геббельсу всегда, хотя доктор и был атеистом, при появлении Генриха явственно чудился запах серы, и от подобного наваждения избавиться ему не удавалось.

— Прекрасная погода, — заметил Гиммлер.

Доктор Геббельс подвинулся вправо, давая возможность рейхсфюреру пройти вперед и встать рядом, поближе к креслу фюрера. При этом он оборотился к стоявшему позади Гиммлеру и кивнул: сегодня они встречались впервые.

— Ничего, ничего, — улыбнулся Черный Генрих, и стекла его пенсне злорадно блеснули. — Мне и отсюда хорошо видно, из-за твоей спины, партайгеноссе Геббельс.

«Проклятый дьявол!» — мысленно выругался доктор.

Тем временем раздались воинские команды, грянул оркестр, размещенный слева от мавзолея. Стоявшие лицом к фюреру солдаты и офицеры повернулись теперь к Бранденбургским воротам. Начался парад.

Впереди сводных колонн армейских подразделений шли командиры и знаменосцы. Все войска были в касках и вооружены карабинами. На подходе к мавзолею солдаты переходили на парадный прусский гусиный шаг, менялся ритм движения, сплошное море металлических [372] касок вдруг начинало ходить волнами, вызывая ощущение неодолимой мощи вермахта.

Эмоциональный Геббельс испытывал искренний восторг, он чувствовал, как грудь его переполняет необыкновенная радость от сопричастности к всемирно-историческим событиям, которые вершит гений фюрера. «С такими солдатами Германия утвердит идеи национал-социализма не только на берегах Индийского океана», — растроганно думал Геббельс. Он искоса поглядывал на Гитлера, видел, как весел и оживлен фюрер, обменивающийся короткими замечаниями с Герингом, который стоял по другую сторону кресла, почтительно, хотя и соблюдая достоинство, наклонялся к вождю.

С той же стороны, уже за рейхсмаршалом, в группе высших военачальников находился и Франц Гальдер, прибывший на празднование в Берлин. Настроение у начальника генерального штаба было отнюдь не праздничное, хотя на бесстрастном лице его никак это не отражалось. Два предыдущих дня он провел в военной академии, где ужинал с офицерами-слушателями и давал завтрак в честь преподавателей, там и поделился с ними информацией о положении на фронте. Речь шла о развертывании стратегической операции, и фюрер требовал сосредоточить на главных направлениях будущего наступления максимальное количество резервов. Гальдер понимал, что Гитлер поставил на карту. Фюрер постоянно твердил в кругу приближенных о необходимости летом сорок второго года полностью разгромить Красную Армию. Сам Франц Гальдер серьезно сомневался, что это возможно. И его удручало, что во время встречи со старыми знакомыми, преподавателями академии, он почувствовал: они разделяют его сомнения. Нет, разумеется, никто не говорил подобного вслух. Но, опытный военный, Гальдер понял это и по задаваемым ему вопросам, хотя внешне они носили безобидный характер, и по осторожным фразам академиков, скрытый смысл которых был ему хорошо понятен.

Сейчас, спокойно наблюдая, как маршируют перед мавзолеем Гинденбурга немецкие солдаты, Гальдер знал: для многих из них это последний парад в жизни. Он вспомнил, как год тому назад вернувшийся из Москвы полковник Кребс представил ему доклад о боевом состоянии Красной Армии. Незадолго до этого, на совещании у фюрера 30 апреля 1941 года, Гальдер снова поднял вопрос о том, чтобы не начинать войну против русских, не накопив достаточных сил.

Настойчивость Гальдера вызывала у фюрера двойственное чувство. С одной стороны, предостережения, исходящие от генералитета, призывы действовать осмотрительно давали Гитлеру возможность в любой подходящий момент прибегнуть к сигналу «Аль гона» и отменить операцию «Барбаросса». К этому могло привести нечто экстраординарное, может быть, некая неожиданность во внешней политике Сталина, его решительный выпад, которого Гитлер ждал до тринадцати ноль-ноль 21 июня 1941 года. Ведь вовсе не случайно план «Барбаросса» начинался фразой: «На тот случай, если Россия изменит свое теперешнее отношение к Германии, необходимо [373] принять в качестве предупредительных все меры, которые позволят... разгромить Советскую Россию в одной быстротечной военной кампании».

Директива по стратегическому развертыванию сухопутных войск на Востоке по этому плану была подписана главкомом фон Браухичем 31 января 1941 года, и Гитлер до самого последнего балансировал между «Альтоной» и «Дортмундом», склонившись, в конце концов, к последнему варианту.

Необходимость сделать этот мучительный и, как теперь понимал Гальдер, роковой выбор заставляла фюрера, с другой стороны, искать и выпячивать любые моменты, которые бы подтверждали возможность начать и выиграть войну с Россией. Поэтому доклад полковника Кребса, суть которого начальник генштаба немедленно сообщил фюреру, принес ему глубокое удовлетворение. Полковник Кребс, исполнявший в Москве обязанности военного атташе, сообщал, что, хотя наркомом обороны Тимошенко и приняты радикальные меры по перевооружению Красной Армии и расширенной подготовке командных кадров, большевистские вооруженные силы куда слабее, нежели они были в 1933 году. Чтобы выправить последствия репрессивных ударов по офицерскому корпусу в 1937 — 1938 годах, России понадобится двадцать лет... Характерно, что в первую очередь уничтожены те русские офицеры, которые учились по обмену в военной академии Германии, хорошо были знакомы с боевыми особенностями рейхсвера и вермахта. Это могло иметь крайне негативное значение для Германии в будущей войне, но сейчас таких командиров в Красной Армии больше нет. После серии жестоких чисток в предвоенные годы в отдельных военных округах России дивизиями командовали капитаны и старшие лейтенанты. Теперь они стали полковниками, но военной мудрости, стратегического опыта приобрести, естественно, не успели.

В этом месте доклада Кребса Франц Гальдер не преминул заметить, что в сухопутных войсках вермахта нет ни одного командира полка, который бы не имел офицерского опыта первой мировой войны. Фюрер благодарно улыбнулся начальнику генштаба и часто-часто задышал. Это свидетельствовало о том, что Гитлер растроган и старается сдержать переполняющие его чувства.

Гальдер понимал, как сильно подвинул фюрера доклад Кребса к решению выбрать «Дортмунд». В первые недели войны генерал и сам находился в полной уверенности в том, что они поставили на единственно верную карту. Ошеломляющий успех вторжения, окруженные группировки русских, пленные, трофеи... Как тут было не потерять голову и такому осторожному в оценках человеку, как Франц Гальдер! В дневнике за 6 июля 1941 года он записал: «Русская тактика наступления: трехминутный огневой налет, потом — пауза, после чего атака пехоты с криком «ура» глубоко эшелонированными боевыми порядками, до 12 волн, без поддержки огнем тяжелого оружия, даже в тех случаях, когда атаки производятся с дальних дистанций. Отсюда невероятно большие потери русских». [374] А на последующий день: «Оптимистическое настроение у командования 11-й армией сменилось разочарованием. Наступление... опять задерживается. Причины этого неясны».

Теперь-то Гальдер лучше разбирается в причинах начавшихся тогда сбоев, которые зимой едва не привели вермахт к судьбе Великой армии Наполеона. Он вспомнил о чистках в армии противника, и в сознании всплыла цифра «34039». Она обозначала число потерянных с начала войны собственных офицеров.

«Как и у русских, эти жертвы из категории лучших, — невесело подумал Гальдер. — Таковы законы судьбы. Когда потрясаются основы жизни, под колесом истории оказываются достойные».

Он посмотрел туда, где виднелся купол Тиргартенского дворца, будто прикидывал: не покачнется ли колесо, под которым рано или поздно окажется он, генерал Гальдер...

Перед мавзолеем Гинденбурга гусиным прусским шагом проходили в первомайском параде последние батальоны.

Когда мавзолей миновали войска, Гитлер вместе с генералом Шмундтом, старшим адъютантом, спустился к раненым ландзерам. Он здоровался с каждым из них за руку, затем прицеплял к мундирам Железные кресты, их нес Шмундт на серебряном подносе. Вождь успевал ободрить награжденного двумя-тремя словами, не забывал при этом и ласково потрепать счастливца по щеке.

Добродушная, отеческая улыбка не сходила с лица фюрера. Настроение у Гитлера было превосходное.

5

От осознания собственного бессилия и беспомощности ей хотелось заплакать... Это как во сне: пытаешься уйти от грозящей опасности — и не в состоянии ни пальцем шевельнуть, ни двинуться с места.

Но во сне нет-нет да и пробьется пока еще слабое, эфемерное, но снимающее страх соображение о том, что вот проснешься — и все кончится. А тут явь была такой ужасающе реальной, что Настя Еремина призывала на помощь остатки самообладания.

Под ее руками все рвались и рвались бледно-зеленые с синевой кишки, истончившиеся от постоянного недоедания, а теперь множественно проколотые острыми остьями овсяных зерен. Лежавший на операционном столе боец находился в наркотическом состоянии, и у Анастасии подспудно возникало глухое раздражение от того, что напрасно распылился в воздухе так бережно сохраняемый эфир. Но военврач Еремина помнила и его запавшие глаза, залитые мукой, черные руки, охватившие раздутый живот, и жалобный шепот: «Доктор, пожалуйста... Доктор, пожалуйста!»

Теперь бы ему проклинать ту минуту, когда веселым зайчиком запрыгала мысль: как повезло! Брел красноармеец по лесной дороге и вдруг... Лежит на обочине кавалерийская торба, гусевский, видать, вояка обронил, их ведь через порядки 92-й дивизии выводили в тыл. Молодой воин, дурачок неискушенный... Столько дней голодать, [375] а тут добротное зерно, не какой-нибудь заменитель из березовой коры, добрый овес, его и лошади кушают с аппетитом, и детей кашей подобной кормят. Мочи терпеть голодуху никакой, разумение о том, что с зерном сделать можно, не приобрел парнишка, городского был происхождения, образца двадцать третьего года, понимал лишь одно: перед ним пища. Вот и наглотался, едва пережевывая зерна овса из торбочки. Непереваренные желудком острые зерна проникли в кишечник и стали там разбухать, одновременно пронзая тонкие стенки.

Парень был обречен. И все же Настя пыталась его спасти. Она вскрыла брюшную полость, еще не зная, что там обнаружит. Хотела убрать часть пораженной ткани, соединить здоровые участки, но таких уже не было почти. Анастасия выводила набитые овсом плети, они рвались у нее в пальцах, и никакое врачебное мастерство уже не могло спасти красноармейца.

Подошел старший хирург, взглянул мельком, не теряй времени, сказал. Командных ноток в голосе его Еремина не уловила, вроде совет коллеги, значит, можно еще потянуть, тут и профессиональная честь задета, и парня жалко, хотя вон какая очередь увечных. Правда, поток раненых несколько поиссяк — армия перешла к обороне, но артобстрелы и бомбежки исправно калечат людей, война никому не дает передышки. И обидно: по-глупому пропадает мальчишка, не в священном бою, а вот так, от того, что съел не то и не так, как следовало бы.

Он пребывал в наркотическом сне, который и сном-то назвать нельзя, ибо в таком состоянии психика отключена наглухо, никаких, пусть и нереальных, просветов в обыденный мир. Не снилась красноармейцу мать, которой напишут: сын ее умер от ран, полученных в сражениях с немецко-фашистскими захватчиками у поселка Мясной Бор, что в Ленинградской области. Не смог перед смертью увидеть молодую жену Наташу, с которой сыграл свадьбу за неделю до войны. Так и не узнал Николай Петранков, бывший слесарь из города Красноярска, что месяц назад родила ему Наталья сына, которого в честь отца назвали Николаем.

Для него все кончилось в тот момент, когда наркоз отключил сознание. Снова и снова пыталась исправить роковую оплошность Анастасия. Она выбилась из сил, понимала: нет никаких шансов, и продолжала работать. Нелепый сподобился случай, и так хотелось выцарапать у смерти бедолагу.

Снова возник старший хирург. На этот раз не сказал ни слова, лишь глянул удивленно на Анастасию.

Хотела Еремина глубоко вздохнуть, и даже грудь поднялась, принимая воздух. Но сдержалась, остановила на мгновение дыхание, осторожно выдохнула, расслабилась, усилием воли стерла произошедшее, знала по опыту: поступишь иначе — замучают воспоминания.

— Кто у нас следующий? — уже спокойно, переключаясь на иной случай, спросила Анастасия хирургическую сестру.

— Проникающее ранение грудной клетки, доктор. [376]

— Хорошо, — промолвила военврач, она уже переключилась, быстрыми движениями убирала вовнутрь содержимое брюшной полости несчастного Петранкова. Зашивать не имело смысла, ему все равно, а время, цена которому жизнь другого человека, потеряешь.

— Снимайте, — сказала она санитарам.

Насте казалось, что забудет того несчастного красноармейца, чьи кишки так обреченно рвались в ее пальцах.

Но врач Еремина ошиблась. Она помнила его всю жизнь.

6

Первым провалился в воду Яков.

Восьмого мая вместе с Зуевым отправились они в 46-ю дивизию, к полковнику Черному в гости. Ехали верхом, бездорожье стало форменным бичом. Единственной магистралью, которая сообщала десятки частей сидящей в болотах армии с внешним миром, была построенная саперами майора Маркова узкоколейка. Дорога хоть и железная, только вот паровозы по ней не ходили, их просто не было. Облепляли груженый вагон полтора десятка красноармейцев и толкали его. Раненых вывозили на открытых платформах, клали в два ряда, стараясь того, кто побольше весом, положить вниз. Только все уже весили немного, истощились от голода и недосыпа: немцы затравили людей бомбежками и артобстрелами.

Дорога была одноколейная, про балластировку под шпалами мало кто думал, не до того, торопились. Поэтому вагоны с грузом в восемь — десять тонн часто сходили с рельс и валились в воду, она подступала к насыпи и справа и слева. Но хоть так, а дорога действовала. Выходила она из болот и леса и вела к Мясному Бору.

— А как же здесь местные жители ухитрялись сообщаться? — спросил Яков дивизионного комиссара, когда они уже часа полтора перемещались по залитому водой пространству, полагаясь на чутье и животную сноровку лошадей.

— В это время, Яша, они сидели на сухих островах и ждали, когда спадет весеннее половодье.

Еще в апреле, когда все вокруг потекло, Зуев часто беседовал со сторожилами, прикидывал, как спасти армию в невероятных условиях. Он понимал: воевать в болотах голодным бойцам и командирам невозможно, дивизии и бригады надо отводить к волховскому плацдарму. Но была у Ивана Васильевича особая обязанность. Смысл ее заключался в том, чтобы обеспечить выполнение любого приказа, который отдали или еще отдадут сверху. Правда, он надеялся на благоразумие начальства, оно ведь с предельной точностью осведомлено о тяжком положении 2-й ударной, тут комиссар не стесняется и в политдонесениях режет правду-матушку, не опасаясь прослыть паникером.

— Так они и сидели сиднем до лета? — удивленно воскликнул Бобков. — Ну и житуха... Не позавидуешь. [377]

— Завидного мало, — согласился дивизионный комиссар. — Только ведь многие наши предки так жили. Когда славянские племена смещались к северу, они попадали в эти места, издавна населенные людьми, которые называли себя весью, от слова «веси» — вода, значит. Так и устраивались вместе, старались не ссориться, не было этого в заводе у нашего народа. В этом-то и есть наша сила, Яков: не зариться на чужое, принимать с уважением иные обычаи и привычки.

— А при Александре Невском все так и было, как сейчас? — спросил Бобков и левой рукой, свободной от поводьев, обвел вокруг.

— Если ты про болота, то все так и было, — улыбнулся Зуев, он ехал позади Якова, конь о конь здесь не пробиться.

Иван Васильевич подумал, что следует рекомендовать комиссарам и политрукам проводить беседы с бойцами о том крае, в котором они воюют. Вот статья в «Отваге» про битву на Чудском озере хорошо была воспринята в частях. Надо бы еще и про Новгород рассказать. Только там сейчас фашисты. Древний город у воинов за спиной, армия рвется к Ленинграду...

«Рвется, — усмехнулся про себя Зуев. — Это, к сожалению, уже в прошлом...» Он снова вспомнил поездку в Малую Вишеру, генерала Хозина, который не сумел скрыть растерянности после того, как дивизионный комиссар доложил ему и Запорожцу о реальном состоянии армии.

— А что же генерал Власов? — спросил Михаил Семенович. — Ведь он так отличился под Москвой...

— Власов — не волшебник, — пожал Зуев плечами. — Под Москвой он командовал наступающей армией. А здесь принял у генерала Клыкова войска, которые вели беспрерывные бои свыше трех месяцев кряду. Да еще в таких сложных условиях...

— Надо что-то делать, — осторожно заметил Александр Иванович.

Запорожец хотел напомнить про стрелковый корпус, который Мерецков готовил на смену 2-й ударной, но что толку говорить о нем, если Хозин передал резервы в распоряжение Ставки.

— Пока переходите к обороне, приказ мы подготовим, — неуверенно сказал Михаил Семенович. — Потом будет видно...

С тем Зуев и улетел к болотным солдатам. А сейчас, когда узкоколейка заработала и в армию относительно регулярно стали поступать грузы, а из частей стали вывозить раненых, комиссар решил объехать передний край, встретиться с людьми, выяснить обстановку.

— Будь осторожнее, Яков, — предупредил он молодого спутника. — Не угоди в воронку...

И будто напророчил. Через сотню метров конь Бобкова ухнул в ледяную воду по самые уши. Провалился и застыл, только морду тянет вверх, чтобы не захлебнуться.

— Но! Но! — принялся понукать лошадь порученец.

— Сойди с седла! — крикнул Зуев, дергая собственного коня вправо, стараясь обогнуть случившуюся на пути ловушку. [378]

Яков соскользнул с лошади, дна ногами не достал, не бросая поводьев, стал загребать рукой, чтобы плыть впереди застрявшего коня и помочь ему выплыть. Пока возился, забыл о комиссаре, а когда добрался до твердого дна, оглянулся и увидел, что Иван Васильевич плывет к берегу, а конь его пробирается следом: тоже провалились.

Нашли сухое место, принялись раздеваться, выкручивать одежду. Зуев подтрунивал над посиневшим от холода спутником, приговаривал:

— Это тебе, брат Яша, не в Испании воевать...

Про Испанию Бобков только в книгах читал, про Дон-Кихота знал и про то, как быков на стадионе убивают: «Тореадор, смелее в бой!..» И конечно, про мужественных республиканцев, про оборону Мадрида, в которой и комиссар участвовал. «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях».

— Тут и на танке не пройти, — рассуждал тем временем Зуев, и Яков знал, что ему можно верить на слово: в Испании комиссар был танкистом и республиканцев обучал, как воевать на броневых машинах.

Зуев переоделся в отжатую от воды одежду, а порученец еще белел в кустах кальсонами, пытался выкрутить досуха ватные штаны, которых так и не снял еще с зимы.

Неподалеку послышался женский смех. Парень присел со штанами в руках, а Иван Васильевич шутливо крикнул:

— Кто там прячется? Выходи и покажись старшему по званию...

Перед ним возникла молодая женщина в зеленых брюках, заправленных в обмотки, на ногах большие ботинки, шапка на затылке, прядь волнистых волос выбилась из-под нее. Ватная телогрейка с прожженной левой полой распахнута, и женщина принялась застегивать ее, едва заметила два ромба в петлицах незнакомца.

— Старшина медицинской службы Караваева! — бросив ладонь к виску, доложила девица.

— А зовут-то как? — спросил Зуев приветливо.

— Марьяной, товарищ комдив, — ответила она, но, заметив на рукаве Зуева звезды, поправилась: — Извините... Товарищ дивизионный комиссар!

— Все одно, — махнул рукою Зуев.

Марьяна верно уловила особенность ситуации, ее неофициальность, что ли, и крикнула Якову, все еще управлявшемуся в кустах:

— Да не смотрю я на тебя, парень! Надевай штаны спокойно... Иван Васильевич от души расхохотался.

— Видишь, Марьяна, в какую топь угодили. Где мы сейчас?

— В расположении медсанбата 46-й дивизии... Вон за деревьями наши палатки.

— А ты что здесь делаешь?

— Хотела клюквы прошлогодней раненым набрать... Да где там! Всю уже обобрали. Зуев помрачнел:

— Голодают [379] люди... Знаю, знаю, милая девушка. Всем сейчас нелегко. Вот спасибо саперам — изладили дорогу. Завозим и снаряды, и продукты.

— С медикаментами худо, — добавила Марьяна.

— И про то наша забота. Ведь целая армия! Скольких накормить надо... Хвойный настой пьете?

— Обязательно пьем и бойцов заставляем...

— Это хорошо. Только цинги нам еще не хватало.

Хотела Марьяна сказать, что ею уже болеют красноармейцы, да не решилась, сообразила, кого повстречала. Начальство большое, ему, поди, и не до таких мелочей.

— Веди нас к командиру, русалка, — попросил мягким тоном Иван Васильевич. — Лошадей у вас оставим, а сами станем на своих двоих в штаб дивизии добираться. Так оно, видно, надежнее будет. Ты готов, герой?

Последний вопрос Зуев обратил к Якову, который выскочил на открытое место при полной амуниции.

— Так точно! — ответил порученец, оправившись от смущения и искоса поглядывая на красивую девушку с четырьмя треугольничками в петлицах.

— Тогда бери коней и двинемся.

Шли медленно, держа в руках длинные палки, часто проваливались по пояс в воду. До штаба полковника Черного добрались в сумерках.

Здесь им дали переодеться в сухое, напоили горячим чаем. Потом Иван Васильевич собрал командиров, судил-рядил с ними, как оборонять то, что они с немыслимым трудом отвоевали.

В три часа ночи противник неожиданно атаковал позиции майора Соболя.

— Странно, — сказал полковник Черный. — Там они обычно не рискуют лезть, ищут, где послабее.

— Разведка боем? — предположил дивизионный комиссар. — Может, проверяют: не отвели мы Соболя с этого участка?

— Наш Иван сейчас их убедит в том, что никуда он-таки не делся, — усмехнулся Черный.

Прошло около часа, и противник угомонился.

— Ишь ты, — сказал Зуев о немцах, — по ночам стали воевать. Придет время — заставим по нашим правилам драться.

«А пока, — подумал он, — сидим у моря в ожидании погоды... Вернее, увязли в болоте по уши. Или сами себя вытащим, или...»

Про это даже думать не хотелось.

— Послушайте, Кружилин, — сказал начальник Особого отдела, — вы знаете эти стихи?

Олег удивленно посмотрел на Шашкова. Он вспомнил, что в первую их встречу Александр Георгиевич говорил с ним о поэзии и даже читал вслух Надсона. За время совместной службы при не [380] таких уж и частых встречах Кружилин успел составить впечатление об Александре Георгиевиче как о незаурядном, нестандартном человеке. Шашков не вписывался в схему, по которой обыкновенный пехотный командир, а им и был по существу старший лейтенант, судил о сотрудниках этого ведомства.

Прямо скажем, популярностью в армии особисты не пользовались. Их попросту боялись, а тех, кого боишься, нельзя уважать. Конечно, армия — не пансион благородных девиц, а на передовой во сто крат неуместнее понятия «любишь» — «не любишь». По жестокой необходимости существует армейская контрразведка, с которой у любого командира и красноармейца не может быть отношений, как у любимого зятя с тещей.

Все отлично понимали, что враг хитер и коварен, того и жди, учинит какую-нибудь пакость, это уж непременно. И про лазутчиков-парашютистов слыхали, и про шпионов-агентов помнили постоянно. Как тут без контрразведки обойтись? Но что со своими-то лютовать? Вот в бою тебя товарищ грудью прикрыл, на твоих глазах танк немецкий спалил, в рукопашной схватке фашиста достал штыком, да известно к тому же, что семья у него погибла под бомбой в одночасье, трудно тогда поверить, что был он рядом с тобой как изменник и враг народа. А все потому, что произнес у костра неосторожное слово, сказал в кругу своих, не было вроде никого из начальства рядом. А приходит вскоре уполномоченный, неотвратимый как судьба, и уводит с собой беднягу. Какая уж тут любовь к сотрудникам Особого отдела...

Кружилин вторую войну работал, опыта ему не занимать, теперь и сам при этом ведомстве состоял, и спецподписку у него взяли. По наивности он полагал, что теперь как бы свой и, вроде жены Цезаря, вне подозрения. Но как-то сержант Чекин, краснея и запинаясь, сообщил, что один из особистов настоятельно требует от него сообщать обо всех разговорах командира роты с бойцами.

— И чтоб вы об этом не знали, — выдавил из себя Степан. — Ну, про то, что я сообщаю...

— Разумеется, — усмехнулся Кружилин. — И что ты решил?

— Сказал, что подумаю... А мне тот особист строго говорит: «Тут и думать не о чем, ведь ты же комсомолец!»

— И это верно, — задумчиво произнес Кружилин. — Тогда соглашайся, Степа.

— Так это же... — Он хотел произнести слово, которое у них, мальчишек, еще в школе считалось самым позорным, но язык у Чекина не повернулся. — Я никогда им не был...

— И не будешь, — успокоил его командир роты. — Это военная необходимость, дружок. Парень ты грамотный, приметливый, что говорить тому товарищу, сообразишь.

«Значит, одного теперь знаю, — невесело подумал Олег. — А сколько их еще?.. Вот уж не думал, что и в такой роте будут стукачи, чтобы следить за особо проверенным командиром».

В обычной роте, которой он командовал прежде, в той роли, которую определили Чекину, был даже один из командиров взводов. [381] Олег случайно об этом узнал, не показав, разумеется, вида. Он иногда размышлял: почему к нему не обращались с подобными предложениями? И даже не подозревал, что за ним у особистов закрепилась недобрая слава «умника и вольнодумца». И Шашков, конечно, сильно рисковал, взяв Кружилина к себе на службу.

Сейчас он с интересом наблюдал за Кружилиным, который, с трудом скрывая недоумение, взял листок со стихами. Они были переписаны от руки двумя семистишиями аккуратным, писарским почерком.

— «Из крови, пролитой в боях, из краха обращенных в прах, из мук казненных поколений, из душ, крестившихся в крови, из ненавидящей любви возникнет праведная Русь», — прочитал Кружилин, оторвал взгляд от листка, посмотрел на Шашкова, облегченно вздохнул и улыбнулся. — «Я за нее одну молюсь, — читал он следующие строки, — и верю замыслам предвечным: ее куют ударом мечным, она мостится на костях, она светится в ярых битвах, на жгучих строится мощах, в безумных плавится молитвах».

— Хорошие стихи, — проговорил после некоторой паузы Кружилин. — Это написал Максимилиан Волошин.

— Не белогвардеец, часом? — осведомился Шашков, и было по всему видно, как хочется получить ему отрицательный ответ. — Душка ты тут не усматриваешь чужого?

— Ни в коей мере, — возразил Олег. — Известный советский поэт.

Тут он покривил душой, зная, что в известных Волошина официально не числят.

— Не слыхал, — вздохнул Александр Георгиевич. — Но если так говоришь... У меня в отделе только ты один из университета.

— Так я же не закончил его, товарищ комбриг, — протестующе сообщил Кружилин.

— Все равно грамотный, — усмехнулся Александр Георгиевич. — Даже слишком... Ну ладно, шучу. Спасибо тебе, Кружилин. Выручил меня. По поводу задания поговори с моим замом. Горбов уточнит детали. Свободен.

— Есть, — козырнул Кружилин, так и не поняв, зачем понадобилась Шашкову эта литературная консультация. Он так никогда и не узнает, что минуту назад спас жизнь двум молодым людям, которые имели неосторожность без ссылки на автора использовать стихи в письмах друг другу. Насте Ереминой писал военврач Баскаков, который не забыл той памятной встречи в медсанбате 92-й дивизии и продолжал посылать приглянувшейся ему девушке весточки.

Военный цензор счел безымянные стихи идейно сомнительными, если не хуже того, и сообщил уполномоченному Особого отдела. Тот, получив сигнал, завел соответственно дело-формуляр по имевшему место факту. Машина получила первый импульс и грозно, неотвратимо стала надвигаться на двух ни о чем не подозревающих молодых людей. Бездушный, а потому и безжалостный каток раздавил бы их беспощадно. Но сотрудники Шашкова знали о его слабости к поэзии, и на одном из звеньев этой цепи кому-то пришло [382] в голову потрафить начальству, подбросив ему нечто эдакое, возвышенное, что ли. Сигнал выделялся среди стандартных донесений о сомнительном анекдоте, рассказанном в окопах, или несчастном бойце, неосторожно обматерившем в сердцах колхозный строй после прочтения письма с намеками из дома.

А тут стихи... Командир, мол, в сем деле знаток, пусть он и решает. История раскручивалась нешуточная. Чьи стихи, зачем их привел в письме военврач Баскаков, какой в них смысл?.. Особенно «казненные поколения» смущали. Тут и Александр Георгиевич заколебался. С одной стороны, надо на экспертизу посылать, где тут знатоков литературы сыщешь. С другой — на смех могут поднять в инстанции. Шашкову, мол, делать больше нечего. А решение принимать надо. Тут и подвернулся Олег Кружилин... Ему начальник Особого отдела доверял не только по анкете, а еще и нутром чуял предельно своего, ограждал от недобрых поползновений, берег, возможности к тому у Шашкова, конечно, были.

Наложив резолюцию о прекращении «поэтического» дела, Шашков раскрыл папку, где лежали списки командиров, знающих немецкий язык. Списки были составлены согласно циркуляру, полученному сверху и гласившему: ввиду особых обстоятельств, в которых находится 2-я ударная, при тенденции к ухудшению обстановки надо выявить всех знатоков языка противника и установить за ними негласный надзор.

«Так, — сказал себе Александр Георгиевич, прочитав казенную бумагу, — мы еще воюем, а нас уже приговорили...» Ведь что может для полуокруженной армии означать формулировка «ухудшение обстановки»? Только полное окружение. И тогда командир Красной Армии, знающий немецкий язык, оказывался по этой директиве потенциальным изменником, пособником врага.

Список был не так уж велик, германистов в Красной Армии, особенно тех, кто учился у немцев военному делу, давно уже вывели под корень, но кое-кого из новеньких включили сюда. Были здесь корреспонденты из «Отваги», переводчики из штабов, сотрудники разведотдела, кроме самого Рогова. Тот знал английский, и у Шашкова иронично проклюнуло в сознании: не будь Англия в союзе с нами, попал бы его сосед в агенты Интеллидженс Сервис.

Занесли в список и Кружилина, только еще в черновике Александр Георгиевич вычеркнул его фамилию. Так, на всякий случай. Пока Олег у него под рукой, он его в обиду не даст, но ведь и сам Шашков смертен, а списки пойдут наверх, где хрен его знает для какой цели их могут использовать.

Профессионал высокого класса, уцелевший от чисток и «санитарных рубок» в аппарате НКВД, Александр Георгиевич крепко усвоил: самое надежное дело — ни в каких списках не значиться вообще.

И в новом перечне «шибко грамотных и умных» Олег Кружилин уже не состоял.

Шашков вздохнул и занялся планом совместных с партизанскими отрядами действий за линией фронта. Ему переслали для ориентировки [383] копию рапорта командира отряда, состоявшего из студентов и преподавателей института физкультуры имени Лесгафта.

Едва он успел прочитать документ, вошел его новый помощник Ряховский.

— К вам просится начальник связи, — сообщил он.

— Просятся на горшок, парень, — усмехнулся Шашков. — Когда ты в себе военную косточку разовьешь? А еще милицией командовал.

До службы в армии Ряховский возглавлял райотдел под Гродно.

— Зачем мне да и моим костям еще одну мосалыгу, — отшутился тот. Он и вправду худ был до неправдоподобия.

— К вам генерал Афанасьев, товарищ майор государственной безопасности, — теперь уже четко доложил бывший милиционер.

— Пусть заходит, — ответил Шашков.

7

В начале мая, едва ландзеры отметили День труда, роту, где служил Руди Пикерт, охватило уныние. Их командира, обер-лейтенанта Шютце, ставшего гауптманом, перевели в соседний батальон начальником штаба.

Старик Вендель первым пронюхал через знакомого писаря, что новым их ротным назначен лейтенант Герман Титц.

— Ну, держитесь теперь, засранцы вы эдакие, — сказал Вендель солдатам, придя в блиндаж с новостью. — Этот славный вояка поубавит вам прыти, какую вы обрели при добряке Шютце.

— Почему, господин фельдфебель? — почтительно спросил Венделя новобранец Хорст Фельдман, занявший место пропавшего без вести Вилли. По иронии судьбы он тоже был крестьянином из Баварии, приученным к порядку и уважению к старшим.

— Старший фельдфебель, щенок! — рявкнул на него Вендель, любивший нагнать страху на желторотых.

Фельдман вытянулся во фронт и, заикаясь, попросил извинить его.

— Вольно! Садись! — смилостивился Вендель. — Распустились на фронте... Впрочем, тебе-то, Фельдман, некогда было распускаться, без году неделя на передовой. Тебя попросту недоучили в тылу. Ничего, лейтенант Титц устроит вам русскую баню...

— Не томи нас, Вендель, — примиряющим тоном попросил Руди, как старый солдат он мог себе позволить говорить с обер-фельдфебелем почти на равных, по крайней мере вне службы. — Почему нового командира роты считаешь монстром?

— Да потому, что он пруссак! — воскликнул Вендель. — А для любого пруссака, когда тот надевает военный мундир с офицерскими погонами, люди становятся оловянными солдатиками, независимо от того, сколько их у него в подчинении: взвод, рота, дивизия или целая армия. У надменных болванов особое устройство в головах: оно исключает заботу о том, чтоб воевать малой кровью.

— Ты знаком с лейтенантом Титцем? — спросил Руди Пикерт.

— Я знаю, что он пруссак — этого достаточно.

— Но ведь и Фридрих Великий был родом... [384]

— Ну и что? — оборвал Руди на полуслове обер-фельдфебель. — У того счет вообще шел на миллионы...

Пикерт заметил, как испуганно округлил Хорст Фельдман глаза, и перевел разговор, резонно полагая такой поворот разговора опасным.

— Интересно, а у русских есть свои пруссаки?

— Главный пруссак у русских — Сталин, — неожиданно для всех и прежде всего для самого себя выпалил и пунцово зарделся юнец Фельдман.

— Дурак, — сплюнул в угол Вендель, а Руди Пикерт от души захохотал. Едва успел отсмеяться, как за дверью блиндажа послышались голоса. Ушлый Вендель шестым чувством учуял: начальство... Свирепо глянув на ландзеров, он вскочил с места, поправил мундир и застегнул распахнутый ворот.

Солдаты только успели привести себя в порядок, как дверь распахнулась и в блиндаже стало тесно от вошедших в него офицеров. Здесь оказались и их новый ротный с застывшим, ничего не выражающим лицом, и офицер пропаганды, и майор Гельмут Кайзер, батальонный командир. Он и представил ландзерам среднего роста человека лет пятидесяти или около того, одетого в офицерскую шинель без знаков различия и суконную шапку-кепи, похожую на головной убор альпийских стрелков.

— Солдаты! — несколько торжественным тоном сказал майор Кайзер, — К нам на фронт прибыл почетный гость, наш германский писатель, член Имперской палаты словесности господин Иоганн Ширрваген... Выполняя поручение самого фюрера, он напишет книгу о доблестных воинах Волховского фронта.

«Сам фюрер» такого поручения Ширрвагену не давал, но тот оспаривать слова майора не стал, позволил себе лишь тонко улыбнуться. Впрочем, у него имелось предписание рейхсминистра пропаганды, оно ведь тоже значило немало. Кайзер глянул на офицера пропаганды, и тот глазами указал на Руди Пикерта, которого знал лично. Командир поманил саксонца пальцем, и тот, браво выпятив грудь, шагнул вперед.

— Тот самый храбрый солдат, который перехитрил русских и вернулся в родной батальон с оружием противника в руках, — представил Пикерта майор. — Поступаете в распоряжение господина Ширрвагена, солдат. Лейтенант Титц! Распорядитесь...

8

Вид у генерала Афанасьева был подавленный и изнуренный. Вошел он как-то боком, виновато глянул на Шашкова и на предложенный чекистом стул уселся робко, осторожно.

— Что с тобой, Алексей Васильевич? — спросил начальника связи армии Александр Георгиевич. — Вроде как с повинной явился ко мне...

— Да оно вроде так и есть, — слабо улыбнулся Афанасьев.

— Тогда выкладывай, — подмигнул генерал-майору Шашков. — Повинную голову меч не сечет...

— Это верно, — согласился начальник связи. — Я как за щитом к тебе, Александр Георгиевич, только неофициально. Посоветоваться надо... Попал в пиковое, понимаешь, положение. [385]

И Афанасьев рассказал Шашкову, что служил он во время оно вместе с нынешним командармом в одной дивизии, был тогда нынешний генерал-лейтенант Власов командиром полка.

— Еще до тридцать седьмого года, — многозначительно уточнил Алексей Васильевич.

— Так это же замечательно! — воскликнул Шашков. — Встретились бывшие сослуживцы...

Начальник Особого отдела лихорадочно пытался сообразить, с чем пришел к нему этот человек, ибо просто так к нему в кабинет не ходят, даже и предупреждая о приватном характере визита. Генерал этот не о ком-нибудь, о самом командующем затеял разговор! И лучше пока подольше прикидываться простачком...

— С одной стороны, — согласился начальник связи. — Но тут заковыка в том, что я был в составе тройки, которая занималась чисткой армейских партийцев. А Власов, значит, того... Подлежал рассмотрению.

— И что вы с ним решили? — осторожно спросил Александр Георгиевич.

— Оставить в партии. Несмотря на происхождение...

— А что у него с этим вопросом? Справку в газете «Отвага» читал? Из семьи крестьянина-кустаря. Почти пролетарий из сельской местности. У них, нижегородских, к кустарным промыслам особое пристрастие.

— По нашим данным тогда выходило, что кулак у него батя... Корову имел и в колхоз ее сдавать противился.

— А как сын это объяснял?

— В отпуск, говорит, с женой приезжал, это еще до начала коллективизации было, и купил отцу корову в подарок. Ее тот и не хотел сдавать. Но все одно раскулачили, хотя и высылке не подвергали. Потому по документам в кулаки его отец не попал.

— Так вы по документам чистили или еще по каким бумагам? — спросил Шашков.

Разговор принимал неприятный характер и начинал раздражать Александра Георгиевича, который никак не мог понять, чего добивается Афанасьев. Но чекист заставлял себя терпеливо слушать и расспрашивать начальника связи.

— Имелось и еще кое-что, — уклончиво ответил Алексей Васильевич. — До революции старший Власов церковным старостой состоял...

«Значит, уважали его односельчане», — подумал Александр Георгиевич, но вслух ничего не сказал.

— Брат его Иван замешан был в заговоре, еще в гражданскую войну, — продолжал Афанасьев. — Приговорен к высшей мере. А еще сам Андрей Андреевич духовную семинарию закончил...

— И не только он, — усмехнулся Шашков.

— Что? — вскинулся Афанасьев и, сообразив, испуганно закивал: — Да-да... Это, конечно, не факт. Я понимаю...

— Так о чем ты печешься, Алексей Васильевич? — теряя терпение, но сохраняя дружелюбный тон, спросил Шашков. — Вычистили вы нашего командарма из партии или нет? [386]

— Оставили, — уныло сообщил Афанасьев. — Двое были за то, чтобы оставить... А третий против них голосовал. Вот он и сидит сейчас перед тобой. Соображаешь?

— Да, — протянул озадаченно Александр Георгиевич. — Дела, брат, твои... И генерал об этом знает?

Начальник связи кивнул. Впрочем, и Шашков спросил только для проформы. Хорошо ведь понимал, что Власову известен товарищ по партии, настаивавший на исключении его из рядов. Александр Георгиевич неоднократно присутствовал на таких публичных партийных казнях, где члены тройки открыто высказывались «за» или «против».

— Что же мне теперь делать? — с тоской спросил Афанасьев.

Шашков пожал плечами. Что он мог ответить? Посоветовать разве... Только связист, видимо, ждет вовсе другого. А чего ждет Афанасьев от начальника Особого отдела?

— Як тебе как партиец к партийцу, — подсказал ответ начальник связи. — Посоветуй... Может, объясниться с командармом? Шашков покачал головой. Это и вовсе выходило глупо.

— Он тебе хоть чем-то дал понять, что помнит? Или намекал как?.. Я про Власова говорю.

— Ни боже мой... Будто и не было ничего. Делает вид, что никакого конфликта не сотворилось.

— Ну, вот и ты делал вид, Алексей Васильевич, — поднимаясь из-за стола, энергично заключил Шашков. — Служи и ни о чем таком не думай. Командующий, если и помнит, то молчанием дает понять: забудь. Мало ли что было. Воевать надо, а не прошлые тебе ошибки вспоминать, ему — обиды.

«А чего же он к комиссару, к Зуеву, с этими сомнениями не пошел? — подумал Александр Георгиевич. — Дело-то партийному ведомству ближе. Хитер связист...»

— Бывай, Васильич, — вслух сказал он, протягивая руку гостю. — И будь спокоен. В случае чего считай: сигнал я от тебя получил.

9

На целых три дня освободил майор Кайзер бравого саксонца от службы, велев сопровождать писателя Ширрвагена, пока тот работает в их батальоне. Заодно надо поделиться впечатлениями о пребывании у русских. Не так часто встречаются на фронте солдаты вермахта, сумевшие уйти из рук врага.

Доктор Ширрваген обрадовался возможности свободно выспросить подробности о противнике у человека, побывавшего на той стороне. Сказочная удача! Он утрет нос коллегам по Имперской палате словесности, у которых есть, конечно, неплохие работы о героизме германских солдат в России. Но вот никто еще до него, доктора Ширрвагена, не додумался изобразить русских фанатиков изнутри! Не голодных, в оборванной одежде пленных за колючей проволокой лагеря, а тех, кто еще жив и здоров, стреляет в них, доблестных защитников рейха и европейской культуры. [387] — Боюсь, что мало чем могу помочь вам, доктор, — сказал Руди писателю, когда тот поделился с ним творческими планами. — Показать русскую армию изнутри — дело архитрудное. Наверное, как и ихнему Эренбургу написать про нашу роту.

— Вы знаете имя главного пропагандиста противника?

— Русские часто цитируют его в листовках.

— Но ведь он призывает убивать всех немцев подряд?!

— Вы меня не поняли, доктор, — улыбнулся Руди. — В листовках для немцев его, конечно, не цитируют... Офицер пропаганды показывает мне переводы тех листовок, которые распространяет противник для собственных солдат. И потом, книги Эренбурга выходили когда-то в Германии. Я, кажется, читал что-то его.

— Понятно, — сказал Ширрваген. — С Эренбургом мы выяснили... Кстати, почему бы вам, юноше, почти закончившему университет, не служить по ведомству пропаганды? Я могу за вас похлопотать...

— Спасибо, доктор. Боюсь, что это не мое призвание. Ведь мне довелось изучать богословские науки. Родители мои были набожными людьми. А мне захотелось изучать философию, чтобы постичь смысл жизни. Не решил я для себя только одно: останусь мирянином и стану, скажем, преподавателем в университете или приму сан и буду совмещать углубленные занятия философией с врачеванием душ прихожан? Но фюрер предложил мне третий путь. И вот я здесь, в России, уж скоро год сражаюсь за идеалы национал-социализма, хотя и не состою в партии.

— Так вам цены нет как пропагандисту! — вскричал Иоганн Ширрваген. — Я лично доложу о вас доктору Геббельсу, рейхсминистру! И вам немедленно присвоят офицерское звание, Пикерт!

— Оставьте меня здесь, с моими товарищами, доктор, — улыбнулся Руди. — Пусть я изопью отмеренную мне чашу до дна. С удовольствием расскажу вам о том, что видел у русских, хотя, может быть, это не совсем то, о чем вы хотели бы узнать. Ни пыток, ни угроз расстрела... Рогов у иванов я тоже не видел.

— Ценю ваш юмор, Пикерт, и все-таки не могу понять, что держит вас в окопах...

— Хотите откровенно? Впрочем, я честно выполняю солдатский долг, тут меня никто не упрекнет. И дело не в идеологических расхождениях. Я верный слуга фюрера и рейха. Но еще и христианин. Мне приходится убивать неверующих русских, потому как на мне военная форма, они мои противники, враги. И я понимаю, что национал-социализм возник как естественная реакция на изжившую себя буржуазную демократию. Фюрер сумел создать в Германии бесклассовое общество, честь ему за это и хвала. Но я не могу согласиться с тем, что право на существование принадлежит только избранному народу. Христианская мораль, господь наш учат равенству всех людей, уверовавших в бога. А я верю в Иисуса Христа. Вот это противоречие и мешает мне стать офицером пропаганды.

— В ваших словах есть нечто, — задумчиво произнес Ширрваген.

— Поймите, доктор, чтобы забыть о собственной вере в бога, я должен признать господом нашего вождя. Но возможно ли такое? [388] «Еще как возможно», — мысленно усмехнулся писатель.

— Мне кажется, и фюрер был бы против того, чтобы его называли богом, — закончил Пикерт.

— Вы правы, Руди, — домашним тоном, проникновенно сказал Ширрваген. — Фюрер — земной человек, такой же внешне, как мы с вами. И в этом его подлинное величие.

«Аминь, — завершил про себя Пикерт. — Не слишком ли я откровенен с этим борзописцем?»

Доктор ему нравился раскованностью мышления, что было довольно редким явлением, и ума у писателя доставало. Руди давно не общался с эрудированными людьми, но береженого, учили его в детстве, и ангелы берегут.

— Конечно, — продолжал Ширрваген, — фюрер не является богом в общепринятом смысле. Но как существо, которому всецело доверяют люди, он бог для девяти из десяти немцев. Если же фюрер выиграет и эту, последнюю, войну, он станет богом для всей германской нации. — Писатель усмехнулся. — А вы, значит, тот самый десятый немец?

— Десятый, — спокойно согласился Руди. — Но тот, кто никогда и ни при каких обстоятельствах не оставит фюрера в беде. Даже если...

Саксонец хотел сказать, что и в том случае, если усомнится в правоте вождя, но доктор Ширрваген поднял руку.

— Не продолжайте, — сказал он. — Я понял... И, поверьте, оценил вашу искренность, камрад.

Писатель употребил это слово, такое привычное в солдатской среде, с неким неуловимым для Руди Пикерта оттенком, и с этой минуты между ними возникла незримая связь не только интеллектуальной, но и нравственной сообщности.

— Скажите, доктор, — спросил саксонец, меняя тему разговора, — верно ли, что рейх покинули известные прежде писатели?

— Уехали в основном расово неполноценные литераторы, — спокойно ответил Ширрваген, который на четверть был евреем и по евгеническим принципам, возведенным в рада государственного законодательства, подлежал немедленному исключению из Имперской палаты словесности. Но его дед по материнской линии, от которого Ширрваген и получил неарийскую «четвертушку», уже два или три поколения числился немцем. Дед считал себя евреем только в историческом смысле, происходил от библейского народа, но резонно и справедливо полагал, что поскольку вырос в условиях немецкой культуры и думает на немецком языке, то и есть самый что ни на есть «дойч» по разуму своему и сердцу.

К счастью, дед никогда не делился подобными соображениями с окружающими, и потому те и не подозревали о его исторических корнях. Не возникло расовых проблем и у его внука, который, увы, знал правду о деде, но с фатальной обреченностью не думал, к какому концу приведет его банальная по сути история, и пока честно и добросовестно служил фюреру и рейху.

— Но кто-то ведь остался! — повторил вопрос иначе дотошный саксонец.

Он неплохо знал немецкую классику, читал книги братьев [389] Маннов, обоих Цвейгов, Лиона Фейхтвангера и, конечно, Ремарка. До их изъятия из обращения в рейхе, конечно. Теперь они жили в эмиграции, о них в Германии попросту забыли, и Руда хотелось узнать, кто же все-таки из среды известных литераторов принял идеи национал-социализма.

— Ганс Фаллада, Герхарт Гауптман, Бернхарт Келлерман, — со вкусом произнес фамилии известных писателей доктор Ширрваген. — Титаны немецкой литературы! Представьте себе, Пикерт: расовый паспорт Фаллады прослеживает его чистую родословную с семнадцатого века. Иначе б его не приняли в нашу Палату. А писателям-евреям пришлось уйти... Их бытие немыслимо в нашем рейхе! Вы помните, как наш рейхсминистр пропаганды в одной из речей охарактеризовал обобщенный тип еврея? Сейчас я вам это прочту, Пикерт... У меня записано в блокноте. Вот, послушайте: «Враг мира, разрушитель культуры, паразит среди народов, сын хаоса, средоточие зла, фермент разложения, демон, несущий в себе начало упадка человечества». Что вы скажете на это?

Руди Пикерт пожал плечами.

— Я христианин, доктор Ширрваген, — ответил он.

Они находились в блиндаже, который командование выделило Ширрвагену для работы. Последний предложил расположиться здесь и бывшему студенту. Разговаривать тут было удобно, писатель и солдат не заметили, как пролетело время, и часы доктора показывали третий час ночи.

— Пора ложиться спать, — сказал доктор Ширрваген. — Как говорится, у утреннего часа золото во рту.

10

Выдалась у Марьяны небольшая передышка.

— Разрешите сходить в деревню, — попросилась она у командира медсанбата. — Может быть, съестного раздобуду. Страх один на раненых смотреть, оголодали вовсе. И санитары движутся шатаясь, вроде хмельные...

— Окстись, девка, — простецки ответил Марьяне Ососков и вяло отмахнулся, от недоедания тоже ослаб, экономил силы. — Какая еда в деревне?! Аль не видишь, как ребятишек, беженцев подкармливаем? Да и на себя посмотри: на кого стала похожа. Кожа да кости...

— Были бы кости, товарищ командир, а мясо нарастет, — отшутилась Марьяна. — Нам, женщинам, полегче голодуху выносить, мужики скорее сдаются... Я больше на огороды надеюсь. Может быть, там и взошло чего.

— Ты забыла, где находишься, старшина, — вздохнул комбат. — Новгородчина ведь, почти что север... Что тут вырастет в середине мая?

— На щавель надеюсь, он раньше прорастает, пощиплю где придется. Вдруг заячьей капусты наберу или кислицы? [390]

— Тогда иди, — разрешил Ососков. — Коль всю энергию не сработала еще — действуй.

Деревня, куда направилась Марьяна, была недалеко. По прежним временам за полчаса бы дошла. А тут от слабости ноги дрожат. Хотела подсесть в попутную машину, но та мучительно, с великой натугой одолевала колдобины и залитые водой ямы. Она поняла, что на своих двоих все же быстрее доберется.

Поселение было хуторского типа — одна улица вдоль дороги, за домами, на берегу речки, лежали огороды. Сохранилось здесь целыми домов пять, добротные пятистенки или крестовики с большими окнами, украшенными резными наличниками. В домах расположился полевой госпиталь, забиты ранеными были и подворные постройки. Стояли палатки, такие, как у них в медсанбате, и во дворах, в затынной части усадеб. Остальные хаты были разрушены, выглядели страшно. Стены вывалены разрывами бомб и снарядов, домашний скарб разметало по сторонам, все обезображено и бесстыдно обнажено. Сохранившиеся изгороди палисадников, в которых кустилась черемуха и сирень, только подчеркивали мерзость запустения, которое неотступно, неотвратимо надвигалось на бывшие человеческие жилища.

Повсюду стояли заполненные коричневой водой огромные воронки. В них плавали разбухшие трупы лошадей — прибежища зеленых мух, слетавшихся к обильной падали. На местах, где посуше, хоронили в братских могилах умерших от ран. Погибших в бою здесь не было, этих зарывали у переднего края.

Марьяна свернула к одному из таких свежих холмиков, под которым, судя по записям на фанерной дощечке, прибитой к колышку, лежало до трех десятков несчастных. Фамилии их нанесли химическим карандашом, но весенние ливни превратили трагический мартиролог в размытое, с потеками, пятно. Она попыталась прочесть фамилии, но кроме отдельных слогов и букв разобрать ничего не сумела.

Здесь, на сухом приподнятом месте, густо росла, стелилась зеленым ковром заячья капуста, мелкие трилистники сплошь закрывали землю между могилами. Мелькнула у Марьяны мысль раскрыть прихваченный вещмешок, набить его скорее живительной травой, но подумала, что нехорошо так будет. Понимала: предрассудки, а рвать траву над захоронением не смогла.

Обойдя развалины одного из домов, Марьяна вышла к огородам и прошлась по обнажившимся из-под снега, порою уже просохшим грядкам, которых не коснулась весной рука человека, и потому безжизненных, даже не разрыхленных. Грядки были пустыми, командир оказался прав, искать здесь что-либо напрасно. Но возле изгороди она увидела бледные листки щавеля. Отщипав побеги, Марьяна спустилась к реке и нашла поляну, заросшую желтыми цветками, что первыми появляются после зимы.

Ей вспомнилось, что из таких же одуванчиков варят варенье. Но вот как это делается, Марьяна не знала. [391] «Это же не одуванчики, — одернула она разыгравшееся воображение, и тут возникла перед глазами глиняная миска с гречневой кашей, залитой горячим, дымящимся молоком и такой аппетитной пенкой. — Это другие цветы... Одуванчики будут позднее».

Она сорвала несколько цветков и спрятала их в кармашек гимнастерки, покажет доктору Сидорову, тот сказывал, что ботаником был еще до того, как в медицину подался. Серьезный такой военврач, хотя и молодой еще, на место погибшего Саши Свиридова прибыл.

«Наверное, от голода память стала плохая, — вяло думала Марьяна, собирая заячью капусту и щавель на огороде третьей или четвертой по счету избы. — Никак не вспомню название цветка. Знаю, что двойное какое-то название... И больше ничего на ум не приходит. Конечно же, это еще от того, что соли давно у нас нет. А что говорит медицина про обессоливание организма?»

Тут и огород кончился, и щавеля больше не было, хотя мешок она заполнила едва наполовину. Вышла к целому дому, во дворе — сарай, правда, без крыши.

Здесь было полно раненых и, судя по всему, только что привезли еще партию. Во дворе громко спорили два военных врача: один молодой еще, высокий и симпатичный, в сапогах со шпорами, а второй маленький, с рыхлым, а может быть, опухшим от голода лицом, с красными от бессонницы глазами.

— Какой кретин отдал такое распоряжение? — кричал, срывая голос, опухший, и Марьяна поняла вскоре, что это начальник полевого передвижного госпиталя. — Как можно передавать раненых мне, сидящему в болоте, из части, уходящей в тыл?

— Вы, пожалуйста, без намеков, — спокойно объяснил ему врач со шпорами и предостерегающе повел взглядом вокруг. Марьяну они пока не замечали, а раненые на носилках, установленных во дворе, маялись собственными болячками. — Команду мы получили из санупра фронта. Корпус выходит на переформирование к Мясному Бору. Транспорта у нас нет, легкораненых берем с собой, долечим по дороге. А вот лежачих...

— Сбагриваете мне? А чем кормить? Опять же медикаменты... А потом что с ними будет, если не дай бог...

Начальник госпиталя не договорил и теперь, в свою очередь, беспокойно оглянулся по сторонам: не слышит ли кто паникерские рассуждения. И тут вдруг увидел Марьяну.

— Почему не на рабочем месте? — строго спросил он. — Марш к раненым! Откуда мешок? Фамилия? — И не дав Марьяне ответить, сестра несколько растерялась от выпаленных разом слов, добавил: — А почему я вас прежде не видел?

Марвяна доложила, кто она и откуда. И собралась уже уходить, когда высокий, со шпорами на сапогах, сказал ей: задержитесь, старшина, имею к вам отдельный интерес.

Врачи поспорили немного, и стало Марьяне понятно, что тот, кто в этом дворе хозяин, начальник хирургического передвижного полевого госпиталя. А второй из кавалеристов, уходящих на Большую землю, начальник медсанэскадрона. [392]

— Сдавайте ранбольных, — устало махнул начальник госпиталя.

И пошел со двора, на ходу потирая опухшую щеку.

А врач из конников отдал команду выскочившему из-за угла избы молодцеватому парню в кубанке и, конечно же, со шпорами на сапогах, а сам подошел к Марьяне.

— Значит, вы из Сорок шестой, сестрица? — ласково улыбаясь, сказал он. — Правильно я вас расслышал?

— Слух у вас отменный, товарищ военврач второго ранга, — улыбнулась в ответ Марьяна. — Могу я быть свободной? Меня в медсанбате, поди, хватились...

— И я о том же, старшина, — посерьезнел доктор. — Ах да, надо себя назвать... Михаил Мокров, командир медсанэскадрона. Про конников-гусевцев слыхали?

— А кто про них не слыхал... Говорят, немецким танкам стволы у пушек саблями отсекали. Верно?

Мокров рассмеялся:

— До этого не доходило, но похожее случалось. Есть у вас в санбате Сидоров, военврач?

— А как же! Анатолий Никитич...

— Вот елки-палки! Это же мой однокашник! Повидаться бы... Случайно узнал, что он у вас. Не успею, наверное. А жалко... Он посмотрел на часы.

— Да мы ведь рядом стоим, — сказала Марьяна.

Очень ей хотелось, чтоб повидались друзья. Она хорошо знала цену таким встречам. И Мокров понравился Марьяне. «На Олега чем-то похож», — подумала она. Все мужчины, которые гляделись ей, напоминали Марьяне Олега.

— За два часа успеем? — спросил Мокров.

— Свободно, — ответила молодая женщина.

— Тогда пойдем, дорогу покажешь.

Марьяна шагнула вперед, и вдруг ее так шатнуло, что она повалилась на руки военврачу.

— Голодная небось, — утвердительно спросил подхвативший ее Мокров.

Старшина медицинской службы высвободилась из рук доктора и виновато кивнула.

— Расклеилась немножко, — слабым голосом, приходя в себя от короткого голодного обморока, объяснила она.

— На вот, погрызи. — Мокров протянул ей большущий, с ладонь величиной, сухарь. — А то ведь и не дойдешь до родного дома. Зубы острые? Цингой не повредила?

— Что вы! — оживилась при виде сухаря Марьяна, откуда и силы взялись. — Мы ведь хвойный отвар регулярно пьем, тем и сами спасаемся, и ранбольных вызволяем.

— Матерят они вас, поди, — усмехнулся Мокров.

— Не без того, — согласилась Марьяна. — А что поделаешь? Терпи... Они ругаются, а мы ласково: еще кружечку, миленький. Военврач с интересом посмотрел на Марьяну. [393] Они выбрались уже на обходную дорогу, по деревне сейчас не ездили, улица ее была завалена обломками разрушенных домов, изрыта огромными воронками от крупнокалиберных бомб.

— С толковой сестрицей служит мой однокашник, — заметил врач-кавалерист. — Жаль, что следуем в пешем порядке, лошадей вам на прокорм оставили.

— И что бы тогда было? — усмехнулась Марьяна.

— Через седло б перекинул и в эскадрон... За такую сестру милосердия ничего б не пожалел. В хирургическом взводе небось?

— Шоковая я, товарищ военврач.

— Ого, — с уважением глянул Мокров. — Тем более... Может быть, добровольно перейдешь?

— Не в нашей это воле, доктор, — уже по-домашнему ответила Марьяна. Спутник нравился ей все больше, не чета их толковому, но вовсе не такому душевному Ососкову. И манеры у последнего не те, мужиковатый у них командир. А этот... Сразу видно — кавалерист. Лихой гусар, если по-старому считать, о чем Марьяна знала из книг писателей прошлого века.

А гусар Мокров промолчал, соглашаясь, покачал головой и вздохнул. По дороге, прежде пустынной, двигались машины, покрытые брезентом, вперемежку с тягачами, которые тащили за собой небольшие пушки. Это уходили из мешка противотанкисты.

Вот и дивизион Дружинина. Сейчас тягачи с сорокапятками двигались мимо остановившихся на обочине Марьяны и Мокрова. Младший политрук увидел их, велел водителю притормозить и пригласил их к себе в кабину.

— Такси подано! — галантно сообщил он и жестом предложил Марьяне садиться.

«Где-то я видел эту сестричку», — подумал Дружинин, давая знак водителю трогать. Проехали вместе недолго, Анатолий так и не успел припомнить, где встречался с медсестрой.

— Далеко ли путь держите? — спросил Мокров у младшего политрука, так любезно пригласившего их в вездеход.

— Военная тайна, — усмехнулся Дружинин.

— А если угадаю?

— Попробуйте, доктор, — рассмотрел Анатолий змею с чашей на петлицах Мокрова.

— Сосредоточиться в лесу юго-западнее Кречно, — приказным тоном вдруг произнес военврач.

— Есть сосредоточиться! — лихо ответил Дружинин и рассмеялся.

Водитель вездехода крикнул политруку, и тот, приоткрыв дверцу, задрал голову, посмотрел наверх.

— Сволочь, — сказал он, — выследил колонну! В небе кружил корректировщик.

— Проклятый костыль! — выругался Анатолий и в сердцах захлопнул дверцу. — Приготовьтесь выскакивать, ежели что... Потом, беззаботно улыбаясь, [394] спросил:

— А что, доктор, это правда, будто человек может обходиться без пищи аж целых сорок дней?..

Ответа Дружинин не дождался. Справа от дороги взметнулся огромный столб воды. Вездеход резко дернулся и остановился.

Марьяна опомниться не успела, как ее вынесла из вездехода могучая неведомая сила и кинула в вонючую жижу болота. Там уже барахталось несколько артиллеристов. Благо не глубоко, всего по пояс.

Впереди ахнул взрыв и высоко взметнулось рыжее пламя: в один из ЗИСов, загруженных бочками с бензином, попал снаряд. Бочки и автомобиль разнесло напрочь, легкий бензин, схватившийся огнем, разбросало по болоту, и оно загорелось. Раздались крики тех, кого достал неумолимый жар. Марьяна, потрясенная, смотрела на гигантский костер.

Языки огня расползались по воде, настигая людей, на некоторых из них загоралась одежда и ее помогали тушить те, кто оказывался рядом. Другие спешили прочь, с трудом выдирая ноги из вонючей тины, проваливаясь в невидимые воронки, падая лицом в грязь.

Марьяна попыталась выкарабкаться из болота. Ее ухватил за руку появившийся откуда-то Мокров. Вытянул на дорогу и велел оставаться у вездехода, развернуть аптечку: придется оказывать помощь обожженным бойцам.

Тем временем остатки разбитого ЗИСа столкнули с дороги. Пламя угомонилось. Пришел военфельдшер дивизиона, стали прибывать пострадавшие. Марьяна с фельдшером начали обрабатывать ожоги. У многих обгорели брови и ресницы, опалило волосы.

— Ну вот и дело нам нашлось, — спокойно сказал Мокров, когда обработали последнего обгоревшего. — А мешок твой, сестрица, целый?

— Вот он, — отозвался водитель вездехода, — в сохранности. Мешок с травой лежал на сиденье командира расчета.

— Вези витамины раненым, — улыбнулся врач-кавалерист, — а я обратно... Толе Сидорову привет. Мою фамилию не забыла?

— А как же к нам?.. Вы ж хотели повидаться...

— Теперь не успею. Кто знал, что нас приключение ждет. Никитичу кланяйся. Мокрова, мол, повстречала.

— Он ведь у нас ботанику знает, — вовсе некстати произнесла Марьяна и вдруг встрепенулась. — Я же ему цветочки несу! Никак не могу вспомнить, как называются... Двойное название какое-то.

Она расстегнула карман мокрой гимнастерки, достала жалкие остатки желтеньких, теперь измочаленных цветков.

— Двойное название, говоришь? — переспросил Михаил Мокров. — Верно... Мать-и-мачеха их зовут... Не такой я ботаник, как Сидоров, но хоть это, а помню.

— И верно, — обрадовалась Марьяна. — Спасибо вам, доктор. Встретимся после войны — пойду к вам в больницу работать.

— Ловлю на слове, — искренне обрадовался военврач. — И младший политрук тому свидетель... [395]

11

Бои в Мясном Бору не прекращались. Звуки канонады, бомбовых разрывов доносились с востока, и бойцы гнали от себя растущее смятение, ибо сражение шло уже там, где полагалось быть тылу.

После падения Еглино части 2-й ударной оставили западный выступ и отошли на новый рубеж обороны, передовые позиции которой заняли 382-я стрелковая дивизия и 59-я бригада с ОСБ на левом фланге. Пришлось оставить и село Дубовик, где прежде был штаб кавкорпуса. Со стороны Красной Горки сдерживали натиск немцев сразу три стрелковых дивизии и одна отдельная стрелковая бригада. По двухсоткилометровому обводу мешка развернулись и другие части, в том числе и дивизии соседних армий.

...Мерный, нестихающий гул сражений в мясноборовском коридоре доходил и до Новой Керести, где разместилась армейская газета. Деревень со словом «Кересть» в названии вокруг было несколько — Глухая и Малая, Сенная, просто Кересть. Виктора Кузнецова удручало, что по законам военной цензуры ему приходилось вычеркивать из газетных материалов необычно звучавшие названия населенных пунктов. Ведь за каждым из них целая история! Вот бы вернуться сюда после войны в компании топонимиков и разобраться, почему так называется Финев Луг, что означает Кречно, какая связь с днями недели у Пятницы, как родилось Подсосонье, откуда взялись Земтицы и Теремец Курляндский, что такое Огорели, Вдицко, Сустье Полянка, Тигода и Пустое Рыдно, рядом с которым есть еще и Рыдно Жилое.

Кузнецов никому из товарищей об этом не говорил, потому как был по натуре сдержан. Виктор не умел раскрываться, стеснялся бурных проявлений чувств, на что горазды были некоторые его коллеги из «Отваги». Но рассказы друзей слушать любил, умел сопереживать, а это великое свойство, далеко не каждый им наделен. В тех, кто хотел ему выговориться, у Кузнецова не было недостатка. Потому, несмотря на подначки и заглазное прозвище «сухарь», ответ секретаря в «Отваге» по-своему любили.

Вчера Борис Бархаш и Николай Родионов летали на По-2 за Волхов. Редактор хотел дать материал о летчиках, помогающих бойцам выстоять в проклятых болотах.

— Хреново помогают, — заметил Николай, — но чем могут... И на том спасибо.

Они побывали на аэродроме, нашли отличившихся, а ночью подались домой. Рассказывали о перелете через Мясной Бор в разное время, каждый отдельно, и Кузнецов еще раз подумал, как неодинаково люди видят войну и как по-разному о ней станут писать, когда она закончится и все дальше станет уходить в прошлое. Вот эти оба, два журналиста, втиснутые в крохотную кабинку фанерно-тряпочного По-2, видели одно и то же. А как отличалось то, что говорили они Кузнецову!

— Ночной бой в коридоре — удивительное зрелище! — рассказывал Бархаш. — Цепочки трассирующих пуль, взлетающие ракеты, [396] вспышки разрывов... Праздничная иллюминация! Фантастика! Мне казалось, что я на другой планете, и сейчас вот мы сядем в городе братьев по разуму, и я обращусь к ним с призывом к вечному миру. Мне стало даже не по себе от того, что смертный бой внизу навеял представления о празднике неких, пусть возникших только в воображении, несбыточных видений. Наверное, нельзя отрываться от суровой действительности... Правда, она вскоре сама реально напомнила о себе, когда с земли по нам стали бить зенитки. Мы летели без парашютов, да и вряд ли бы успели воспользоваться ими. И все-таки, Витя, красиво выглядит бой среди ночи! Понимаю: битва не может нравиться людям. О войне надо писать страшно, готовить надо людей к войне и в то же время отвращать от нее в мирное время, заместить как-то агрессивное начало в нас неким другим движущим чувством. Но тот бой, который я видел с неба, никогда не забуду, хотя и боюсь восторга, что пришел мне тогда в душу. Может быть, я извращенец какой, Витюша?

— Говорю им: дайте парашюты, — рассказывал Родионов. — Смеются летуны... Места там вам едва на двоих хватит. И еще груз будет. Обрадовался, думаю, харчишек борзописцам привезу, накормлю вас, мастеров армейского пера. Давайте, говорю, ваш груз. Приносят два тюка, один мне, другой Борису вручают. Вот вам, объясняют, боевое задание. По сигналу летчика откроете мешки и будете кидать вниз пачки... «Пачки чего?» — спрашиваю. На меня таращатся недоуменно: листовок, конечно. «Вы что, никогда не летали?» Летать-то летал, но без подобных мешков. Серьезное политическое мероприятие, объясняет парень со шпалой, поручение политотдела.

— И бросали? — спросил, скупо улыбаясь, Кузнецов.

— А как же! Борис Павлович так увлекся, что едва сам не выбросился. Забыл, что без парашюта.

В редакции о положении армии знали лучше, чем в нижестоящих штабах, но и журналистам неведомы были планы командования 2-й ударной, которое, впрочем, и само пока смутно представляло, какую судьбу уготовили им генерал Хозин и Ставка.

...Кузнецов вздохнул и отложил в сторону законченный макет нового номера газеты. «Думы у тебя, ответсек, невеселые, но от выпуска «Отваги» никто не освобождал. Пусть не хватает пищи обычной, нельзя позволить перебоев с духовной...»

Вошел редактор. Посмотрел на аккуратно нарисованный макет, довольно глянул из-под круглых очков.

— Вы как всегда стахановец, Витюша, — мягко, почти ласково проговорил Румянцев. — Прогуляться в войска не хотите?

Кузнецов молча встал, с готовностью одернул гимнастерку: «Что за вопрос, конечно хочу». Впрочем, Николай Дмитриевич сам хорошо знал об этом.

— Вы знаете, что некоторые части выводят за Волхов, — сказал Румянцев, и секретарь снова молча кивнул. — Они скапливаются в районе Кречно. Оттуда сейчас ведут дорогу-лежневку, чтоб вызволить технику. С обратной стороны к нам придут машины с припасами [397] и бензовозы. Надо бы подскочить туда, посмотреть, как строят дорогу, и написать о лучших саперах.

— Выезжаю, — просто сказал Кузнецов.

12

Подгоняемый Хозиным, генерал Федюнинский задумал рокировку.

Начальный успех, которого он добивался, введя в бой корпус Гагена, противник свел почти на нет, выдвинув новые резервы. Но директива Хозина нацеливала 54-ю армию на Любань, чтобы взять город и соединиться в нем со 2-й ударной.

«Ежели сниму тех, кого фашист потрепал, — думал Иван Иванович, — а взамен поставлю отдохнувших, то, глядишь, и опережу Власова, первым выйду на Октябрьскую железку».

Так и сделал. Потрепанные в боях части определил во второй эшелон, а те, что живой силой пополнились, успели немного отдохнуть, двинул в наступление. И грянул бой сразу в нескольких местах. Ладили отнять у немцев Смердыню с Кородыней, Липовик с Дубовиком, Макарьевскую Пустынь, еще с полдюжины больших и малых деревень и поселков.

Тут и случилось, что следовало ожидать, когда наступление откладывается до весеннего распутья. Прежде двигали на немца в обход населенных пунктов, где враг укрепился полгода еще назад. Расчет был на то, что окруженный противник запаникует и ослабнет духом. Бить же их в лоб — себе дороже: снарядов нет, авиации тоже, штыком и гранатой, увы, не пробьешься, зазря людей положишь, а опорным пунктом не овладеешь.

И как ни рвалась армия к железной дороге, весна наступала быстрее. Снежные дороги исчезли, болота стали непроходимы. Лишь деревни на возвышенных местах стоило захватывать у немцев, чтобы сделать их форпостами обороны, накапливать там силы для нового удара. Только немцы и сами отнюдь не дураки, за деревни держались зубами, а наступавшие на них в обход русские танки проваливались в залитые водой воронки, да и естественных преград на их пути оказалось предостаточно. Пехота же наша не просыхала, обретаясь в постоянной мокроте и сырости, снарядов для артиллерии, как обычно, не хватало. Наступление забуксовало.

Как две руки тянулись друг к другу 2-я ударная и 54-я армии двух фронтов в страстной надежде соединиться в Любани... Сколько беспримерных подвигов свершилось с той и другой стороны! Дрались, прямо скажем, удивительно бесстрашно, а если коэффициент ввести на климат и природу, то и вовсе бесподобно, ибо ни на одном из фронтов Отечественной войны не было подходящих аналогов.

...Яростно рвался к Дубовику танк младшего лейтенанта Петрова. Не рассчитал водитель, угодила тридцатьчетверка в речку, и ни туда ей двинуться, ни сюда. Обиднее всего, что вокруг никого из своих не оказалось. А гитлеровцы — тут как тут... Окружили танк, лопочут на гансовском языке, на ломаном русском призывают [398] сдаваться в плен. Танкисты на уговоры никакого внимания, принялись отбиваться, благо боезапас не был израсходован. Кучу врагов вокруг положили.

Так прошли сутки, начались вторые, а подмога все не приходила. Скоро и стрелять станет нечем... Петров уже на личный пистолет поглядывал: как бы не прозевать, не выпустить во врага последнюю пулю — ее он для себя берег. Но держался покуда сам и командира орудия Новожилова, механика-водителя Малика и заряжающего Белякова ободрял.

И еще сутки продержались ребята. Дождались родную матушку-пехоту. Красноармейцы подсобили голодным и измученным танкистам, вызволили боевую машину из ловушки, благословили на новый праведный бой.

...Ежедневные атаки на Дубовик распыляли силы русских, а вот оборона гитлеровцев крепла, насыщаясь артстволами из резерва, и явственно было для всех, что изнуренным федюнинцам не под силу захватить поселок. Впереди снова замаячил призрак позиционной войны.

Мысли о том пока не произносились в штабе армии вслух, но укреплялись в сознании генерала Федюнинского, его помощников в оперативном отделе. Размышлять они были вольны как угодно, а вслух сказать, что наступление сорвалось, никто не решался. И потому по инерции шли из армейского штаба команды «Вперед!». Кое-где измотанным людям удавалось в жестоких схватках немного подвинуться к Любани, захватить еще одну деревню, разгромить еще один немецкий гарнизон.

Когда 115-я дивизия вместе с танкистами удачно сшибла немцев с железной дороги в трех километрах юго-восточнее разъезда Жарок и отбросила противника к Посадникову Острову, Федюнинский ввел в этот прорыв корпус Гагена, надеясь фланговым охватом овладеть Дубовиком. И захватил бы это разнесчастное село: на его северной окраине уже дрались вовсю гвардейцы. Если бы не эскадрильи люфтваффе. Они свели на нет усилия бойцов, обрушив на них с воздуха тонны смертельных гостинцев. Отогнать стервятников было некому: у нас каждый самолет на учете. Вот и вынужден был отойти генерал Гаген.

13

Когда Кузнецов собрался в дорогу, к нему неожиданно присоединился Бархаш. Он отошел от группы журналистов, в центре которой стоял Евгений Вучетич. С ним ожесточенно спорил Ларионов, остальные — Кузьмичев, Моисеев и Родионов — слушали их молча.

— Наши бурсаки, — кивнул в их сторону философ. — Завтра уж будут в тылу...

Четверых журналистов отправляли на трехмесячные курсы переподготовки.

— На прощание наставляют бедного Женю? — спросил Кузнецов. [399]

Они направлялись к редакционной полуторке, ее разрешил взять, чтобы добраться до Кречно, Румянцев.

— Великий спор затеяли ребята, — улыбнулся Бархат. — По поводу личности нового командарма...

— Опасный спор, — заметил Кузнецов, и Бархаш, умеющий различать оттенки в произносимых товарищем словах, уловил в них иронию.

— Евгений опять попался на глаза начальству, — продолжал Борис. — Теперь самому Власову. Вот он и рассказывал, как тот поприветствовал его первым. Да еще и добавил: «Здравствуйте, товарищ боец». Каково?

— А спор-то о чем?

— Мнения разделились... Одни говорят: здорово это, демократичный генерал, красноармейца ценит, видит в нем отнюдь не пушечное мясо. Другие считают, что это заигрывание с массой, панибратство и все такое прочее. Сам Вучетич горой стоит за генерала: сразу, мол, отличил, кому надо оказывать честь.

— Наш командарм и других бойцов приветствует первым, — отметил Кузнецов.

— Слыхал об этом, только мне он, слава богу, навстречу не попадался.

— Так ты ведь, Боря, не красноармеец, а командир, тебе генерал первым козырять не будет. А если опоздаешь руку поднять к головному убору, влепит он тебе на полную катушку. Власов наш по части выправки педант,

— Какая выправка в полевых условиях?!

— Не скажи, — возразил Кузнецов. — Сейчас она еще нужнее. А по части козырянья тут вот какая история. Еще до войны Управление пропаганды спустило инструкцию. В ней говорилось, что красноармеец — основа советского воинства, он — представитель рабочих и крестьян, потому и достоин глубокого уважения. Значит, не будет зазорным командиру, первому увидевшему бойца, первому и поздороваться с ним, показав собственную высокую культуру.

— Интересно, — сказал Бархаш.

— Это была только рекомендация, — продолжал Виктор, — устав никто не отменял. Тем не менее, как теперь ясно, наш командарм рекомендацию эту для себя лично принял. По крайней мере, придерживается ее в повседневной жизни.

— Надо присмотреться к нему, — задумчиво произнес философ.

— Присмотрись, — усмехнулся ответсекретарь. — Только не в ущерб положенным с тебя для «Отваги» строчкам. Кстати, для начала очерк о нем прочти, сам Эренбург написал...

— В «Красной звезде»?

— В ней самой. За одиннадцатое марта... А ты зачем со мною едешь?

— Досье хочу пополнить на одного политрука-артиллериста. Выдвиженец из сержантов, из гвардейского дивизиона. Дрались они здесь отлично. [400]

...У Кречно всюду валили лес, гнали к Мясному Бору лежневку. Нет более тягомотного дела, чем пытаться проложить по болотам дорогу. Руководил строительством полковник Бугачев, начальник штаба 4-й гвардейской дивизии.

— Вы, товарищи корреспонденты, погуляйте пока, с народом потолкуйте, — предложил он журналистам, когда Бархаш и Кузнецов представились ему. — А я комиссию приму — участок проверяют. Потом усиленный обед вам обещаю...

Бархаш искал своего героя, но не нашел: Анатолий Дружинин ушел уже с батареей к Долине Смерти.

— Так бойцы участок коридора прозвали, — пояснил батальонный комиссар Ляпунов. — Тот, где последний переход в шесть километров. Самое узкое место. Противник покоя здесь никому не дает. Гибнут там люди изо дня в день. Одним словом, Долина Смерти.

— Надеюсь, что парень этот ее удачно минует, — тихо сказал Бархаш. — А я поеду обратно...

— Погоди, — остановил товарища Виктор, — нам ведь обед посулили. Да и строителей отличившихся не записал. Освободится Бугачев, расспрошу его.

Бойцы по колено в воде таскали мокрые, скользкие бревна, часто спотыкались, падали, матерились на чем свет стоит, вновь поднимались. От постоянного недоедания силы у людей были на исходе, дрожали от слабости руки, гулко колотилось сердце, пот заливал глаза и тоскливо сводило желудок.

— Хочу побывать в Долине Смерти, — сказал вдруг Борис Бархаш.

— Это можно, — отозвался Ляпунов, — только зачем? Для газеты то, что вы там увидите, не пойдет. Кладбище техники по обочинам, весь лес срезан, торчат расщепленные пни в полтора-два метра. И трупы повсюду. Тучи воронья над ними... — Комиссар сердито сплюнул: — Об этом в «Отваге» ни слова не дадите. Так зачем вам погибать? Успеете еще. Пишите о героях, их и здесь достаточно.

Закуковала кукушка. Стали прислушиваться, считать, сколько лет жизни отмерит им птаха. Считал и Бархаш. Но он не знал, в каком масштабе считает кукушка: недели, месяцы или годы означает каждое ку-ку. Откуда ему знать, что в каждом ее вскрике только один день из тех, что отпущены ему судьбой? Что скоро он примет смерть, о которой никто и никогда не расскажет людям, а вдове его придет казенная бумажка со страшными словами: «Пропал без вести». Они означают, что военный корреспондент Бархаш отныне стал лицом без права на память, лицом вне закона, а значит, и вдова, и сиротка-дочь не имеют права ждать никакой помощи от государства. И таких пропавших, которые наверняка бы предпочли считаться убитыми, оказалось при не очень дотошных подсчетах многие сотни тысяч.

Но сейчас бывший философ был жив и здоров, хотя и расстроен тем, что не нашел своего героя.

— Генерал Гусев! — встрепенулся стоявший рядом и тоже считавший ку-ку полковник Бугачев и двинулся навстречу комкору, среднего роста человеку с изогнутой саблей на левом боку. Тот поздоровался [401] с Бугачевым, и журналисты услыхали, как Гусев сообщил: фронт выделил истребителей, они прикроют с воздуха выход кавалеристов и гвардейского дивизиона.

— С нами выходит и часть беженцев, — сообщил вполголоса Ляпунов. — Женщины с детьми, старые люди... Оголодали вовсе. Может быть, кого и спасем.

— А как же все мы, остальные? — вырвалось у Бархаша.

— Вместо нас замену пришлют, — уверенно ответил комиссар, Ляпунов не сомневался в этом. — Нас — отсюда, других, хорошо вооруженных, с боеприпасами, — сюда. Обычное дело! Закон войны!

— Зачем?.. — сказал вдруг Бархаш и обвел рукою пространство, где измазанные болотной вонючей грязью люди ладили путь, по которому хотели уйти из гибельных мест. — К чему все это? Где первопричина хаоса, именуемого войной?

— Продолжение политики иными средствами, — усмехнулся Кузнецов. — А верующие люди объясняют проще: божья кара за грехи людские, суд господень...

— Нет, — сказал бывший философ, — только высшее, вселенское, зло может измыслить такое зверское дело, как война!

Кузнецов внимательно посмотрел на товарища и отрицательно качнул головой.

— Высшего зла не существует, его попросту не может быть, — сказал он. — Хотя зло всегда и умаляет добро, только никогда не может полностью его уничтожить.

Бархаш изумленно глянул на Кузнецова.

— Да ты знаешь, кого тех пересказал? Представляешь?! Виктор смущенно улыбнулся:

— Не представляю... Пришло на ум сейчас, вот и все.

— Так говорил Фома Аквинский, — пояснил Бархаш, но Виктор, что называется, и ухом не повел.

— Может быть, — спокойно проговорил он.

— «Кому назначен темный жребий, — вполголоса произнес Борис, — над тем не властен хоровод. Он, как звезда, утонет в небе, и новая звезда взойдет. — Он замолчал, испытующе посмотрел на Кузнецова. — И краток путь средь долгой ночи, друзья, близка ночная твердь! И даже рифмы нет короче глухой, крылатой рифмы: смерть...»

14

Власов и Зуев прилетели в Малую Вишеру 12 мая и на следующий день предстали перед руководством Волховской группы войск Ленинградского фронта. Вел совещание генерал-лейтенант Хозин. После доклада командарма слово взял Иван Васильевич.

— Надо строить транспортную дорогу от Финева Луга до Новой Керести. Будем тянуть ее через Кересть Глухую. От Кречно до Мясного Бора худо-бедно, а какой-то путь имеем. Только вот внутри оперативного района, собственно мешка, в котором мы сидим, любая переброска войск, диктуемая обстановкой, — проблема. [402] Наличие транспортных связей развяжет нам хоть в какой-то степени руки.

— Что ж, я рад тому, что комиссар армии настроен так оптимистично, — улыбнулся Хозин. — Ему, видимо, и поручим руководить стройкой.

— Кому же еще, — поддержал командующего фронтом Власов. — У Ивана Васильевича опыт... Одну «железку» на пустом месте уже соорудил...

Нахмуренное лицо Зуева несколько посветлело.

— А что? — сказал он. — Дороги строить лучше, нежели воевать.

Тут бы и перейти к текущим вопросам, но последняя реплика дивизионного комиссара задела члена Военного совета фронта Запорожца за живое.

— Когда войну закончим, тогда и решим, кому что делать, — раздраженно произнес он. — Все мы Ивана Васильевича уважаем, но я бы предостерег его от выражений типа «мешок». Не в мешке вы находитесь, дорогие товарищи, а на освобожденной от немецко-фашистских оккупантов советской территории, обороняете ее от гитлеровцев. Так и надо рассматривать вашу задачу в военном и особенно в политическом аспекте. А такие слова деморализуют бойцов, вносят элемент паникерских настроений, что, как вы сами хорошо, товарищи, понимаете, нам вовсе ни к чему. Поэтому я попрошу быть осмотрительнее и подобных терминов гражданских не упоминать.

Наступило неловкое молчание. Кто-то должен был прервать его первым, и все с надеждой посмотрели на Хозина.

Командующий откашлялся.

— Подведем итоги, — сказал он. — Дороги — дело нужное, особенно в вашей зон е... — Он выразительно глянул на Запорожца, и тот согласно кивнул. — Мы тоже не сидим сложа руки, — продолжал Хозин. — Заканчиваем строительство наплавного моста в Селище и новой переправы в Шевелево. Там работают три саперных батальона и понтонеры майора... Как его?

— Ермаков, товарищ командующий, — подал голос Стельмах.

— Вот-вот... Саперы работают день и ночь, да еще под ударами вражеской авиации. Плохо у нас пока с прикрытием, но когда-нибудь будет и хорошо.

Все, будто по команде, вздохнули.

— Вам уже довели мою сегодняшнюю директиву: Второй ударной занять более выгодный рубеж по линии Ольховка, река Рогавка, Финев Луг... Ставка Верховного Главнокомандования о нашем решении знает, но план этот ею пока не утвержден. К сожалению, Пятьдесят девятая армия не в состоянии потеснить противника в районе Спасской Полисти. Немец ожесточенно отбивает наши атаки, подтягивает резервы.

— По уточняющимся сейчас данным, — вклинился в паузу начальник [403] разведки фронта, — для усиления группы Венделя из рейха прибывает Баварский стрелковый корпус.

Козин поморщился. Не ко времени вылез, незачем ошарашивать людей. Да и нежелательную параллель могут провести: дескать, Хозин отдал Ставке стрелковый корпус, а немцы такую подмогу своим присылают.

— Мы надеемся, что противник не догадывается о нашем решении сократить линию обороны Второй ударной, — сказал Михаил Семенович. — Значит, нам необходимо сохранить их уверенность в том, что войска волховской группы будут укреплять транспортные коммуникации, связь с вашей зоной за счет расширения горловины прорыва ударами Пятьдесят девятой армии с востока. Одновременно продолжать отражать натиск немцев из района Новгорода и Подберезья. Тут вся ответственность ложится на Пятьдесят вторую армию. А Пятьдесят четвертая армия, которую принял генерал Сухомлин, будет продолжать наступление на Любань в районе По-гостья. Таким образом, совместными усилиями мы обязаны прорвать фронт германских войск.

— Так мы обороняться будем или наступать? — спросил генерал Власов.

— И то, и другое, — оживился Хозин. — В этом и будет состоять своеобразие нашей стратегии. Вам что-нибудь неясно, Андрей Андреевич?

Власов неопределенно повел плечом.

— Вопросов не имею, — бесстрастным тоном произнес он.

— Из состава нашей армии выводят кавкорпус Гусева, Четвертую дивизию, полк гвардейских минометов, артиллерию, — подал голос Зуев. — А вместо боевых частей развертывают полевые госпитали, хотя раненых и без того скопилось на освобожденной территории огромное количество. Получим ли мы что-либо взамен?

— Да у вас там свыше сорока боевых частей! — вскричал Хозин. — Мне известно, что Мерецков ободрал все армии фронта, бросая их дивизии в вашу ненасытную прорву! А вы еще плачетесь... Вот я сам как-нибудь соберусь, приеду к вам и проверю, где вы там прячете боеспособные единицы!

— Они были такими прежде, товарищ командующий, — смело глядя Хозину в глаза, ответил Зуев. — Да, Мерецков укреплял нашу армию, ибо она шла на острие прорыва, Но теперь эти части обескровлены непрерывными боями, измучены голодом, который начался еще в апреле. Военный совет делает все, чтобы мобилизовать бойцов, дух армии необычайно высок, несмотря на лишения и потери. Но человеческим возможностям все-таки есть предел.

— Вы правы, комиссар, — устало произнес Хозин и опустил голову. — Силы человека не беспредельны... Но вот резервов для вас у меня нет никаких. Обходитесь как-нибудь сами.

«А что я скажу Сталину?» — с тоской спросил себя командующий фронтом.

<blockquote>Командующемуblockquote> <blockquote>Ленинградскимblockquote> <blockquote>фронтом

14 мая 1942 года в 02 часа 50 минут

170379

Отвод 2-й ударной армии на рубеж Ольховские Хутора — озеро Тигода не дает нам больших выгод, так как для удержания этого рубежа потребуется не менее четырех-пяти дивизий. Кроме того, с отводом армии на этот рубеж не устраняется угроза армейским коммуникациям в районе Мясного Бора. В силу этого Ставка Главнокомандования приказывает:

1. Отвести 2-ю ударную армию из занимаемого ею района и организовать уничтожение противника в выступе Приютино — Спасская Полнеть одновременным ударом 2-й ударной армии с запада на восток и ударом 59-й армии с востока на запад.

2. По выполнении этой операции войска 2-й ударной армии сосредоточить в районе Спасская Полнеть — Мясной Бор с тем, чтобы прочно закрепить за собой совместно с 59-й и 52-й армиями Ленинградскую железную дорогу и шоссе, а также плацдарм на западном берегу реки Волхов.

Получение подтвердить.

И. Сталин

А. Василевский

15

...Несколько дней назад Василевский доложил Сталину, что состояние 2-й ударной безнадежно, оперативная обстановка такова, что ее стоит, видимо, отвести на отвоеванный еще зимой волховский плацдарм.

Сталин на его слова реагировал довольно вяло. Он уже утратил интерес к Любанскому варианту, поскольку должного пропагандистского эффекта захват мало кому известной станции не давал. Стратегические результаты незавершившейся, увы, операции вождя не волновали. Вот прорваться к Ленинграду, сокрушить всю группу армий «Север», это да, этим стоило ему, Верховному, заниматься.

Кроме того, он находился в приподнятом настроении от бодрых реляций из Крыма, которые слал ему Мехлис, предвкушал освобождение Харькова, что обещали вождю Хрущев, Ватутин и Тимошенко.

Тем не менее Сталин нашел время для Волховского фронта и решил судьбу 2-й ударной.

— Отводите, согласен, — равнодушно сказал он. — А что думает генерал Хозин?

— То же самое, товарищ Сталин, — быстро ответил Василевский, ловко, но без суетливости собирая карту и дивясь про себя тому, что не далее как три недели назад Хозин обещал безо всякой помощи Ставки освободить колыбель революции от блокады.

«Видимо, не до конца представил, что там происходит, — осторожно и тайно подумал о вожде Василевский. — Считает маневром».

Во всяком случае, тогда вождь директиву подписал и формально развязал Хозину руки. Но сегодня, 19 мая, Сталин уже знал, что Крымская битва проиграна бесповоротно. Ему не было, конечно, известно, что генерал Гальдер записал в этот день в [404] дневнике: «Керченскую операцию следует считать законченной. 150 000 пленных и большие трофеи». Но Сталину доложили: полный разгром.

Угрызения совести не мучили вождя. Он сделал вывод: да, во всем виноват Мехлис, которого он, товарищ Сталин, послал на помощь комфронта Козлову. Да, Мехлис действовал от имени товарища Сталина и, подмяв под себя слабовольного Козлова, наделал грубых ошибок. За это Мехлис будет сурово наказан. Он, кстати, уже прислал товарищу Сталину депешу, в которой требует для себя немедленного расстрела.

Вождь вспомнил этот казус и ухмыльнулся: много на себя берет Мехлис. Это он, товарищ Сталин, решает, кто достоин расстрела, а кто может быть и повешен.

Он позвонил помощнику.

— Мехлис здесь, — сообщил тот, возникнув в дверях.

Сталин странным образом благодушно кивнул. Вид у него был непривычно смиренным.

«Надвигается буря», — бесстрастно подумал Поскребышев.

16

«Мессершмитт» свалился из-за серого облака и короткой очередью срезал ползущий над лесом «кукурузник». Тот даже не загорелся... Убитый летчик посунулся вперед, толкнув вниз ручку управления, и двукрылый самолет, клюнув носом, упал в болото.

— Пропали наши сухарики, — горестно и с шутовским одновременно ерничеством вздохнул ординарец комдива. — Размокнут...

Хотел его обматерить в сердцах Иван Михайлович, но крепким словом Антюфеев никогда не злоупотреблял. Только поднял неторопливо руку и несильно толкнул балбеса в затылок.

— Виноват, товарищ полковник! — рявкнул смекнувший, что проявил дурость, парень, от неожиданности едва не свалившись с болотной кочки, на которой стоял рядом с комдивом.

Полковник Антюфеев поворотился влево, кивнул начальнику разведки. Тот молча козырнул и отошел распорядиться: авось кто и жив там остался, если самолет трясина не засосала. Дело шло к полуночи, а небо все голубело, только там, где кучковались облака, было грязновато-серым. Иван Михайлович Антюфеев вспомнил, что до Ленинграда им осталась сотня километров, а там ведь сейчас белые ночи, что поэты всегда воспевали. Для них же это природное волшебство боком выходит: теперь и ночью «кукурузникам» с сухарями не пробраться. Тот, кого тюкнул сейчас «мессер», далеко не первый из тех, что нашел погибель в болотах.

«Вот' и сухари пропали», — невольно подумал Антюфеев и теперь уже себя мысленно обругал: о погибшем летчике надо горевать, а не о сухарях. Хотя если с другой стороны посмотреть, то те самые сухари для многих бойцов означают продление жизни. Только и то верно, что целую армию, залегшую в диких топях, не прокормить теми мешками с сушеным хлебом, что кидают авиаторы. Его дивизия давно перешла на подножный корм. Правда, был он куда как [406] скуден — травинки объедали, едва они появлялись на свет божий, хвоя на отвар шла. Вот еще березовым соком пробавлялись. А дохлых лошадей — они весной так выручили всех — давно уже на харч перевели.

Но оборону Антюфеев, стоявший, против Красной Горки, держал вместе с соседями стойко. И будет держать. Не зря старый вояка Мерецков назвал его еще зимой лучшим на Волхове комдивом. Только вот дивизию жалко, таяла она, будто старый снег на весеннем солнце. Рожки да ножки остались от того полнокровного соединения, которое 7 ноября 1941 года так браво вышагивало на параде в Воронеже перед маршалом Тимошенко и Хрущевым. Тает дивизия... А пополнения нет, припасы не поступают, красноармейцы берегут каждый патрон. К пушкам тоже не хватает снарядов, за ними отряжают бойцов, и те несут их на себе по неверным тропинкам и гатям пешком за многие километры. ,

Вот осмотрел он сейчас позиции полка, которым командует Иван Сульдин. Грамотно командует, с умом использует особую природу здешних мест. Но ты хоть Александром Македонским будь, а без того, чем люди воюют, то есть оружия с припасами и харча, жар-птицу победы за хвост не поймаешь.

Комдив с печалью глянул в сторону, где исчез незадачливый «кукурузник», отвернулся. А перед ним возник Иван Сульдин.

— Из армии звонок, — понизив голос, сообщил он.

Разговор тот был коротким, но толком комдив почти ничего не понял. Речь не о приказе — тут все лаконично и потому предельно ясно: сдать дивизию начальнику штаба, а самому немедленно прибыть на армейский КП. Но вот зачем, Ивану Михайловичу, как и водится у военных, не сообщили. Обычное дело — сдать боевую часть, явиться к начальству... Зачем — разъяснят на месте.

Но Антюфеев вдруг запаниковал. Он расстроился скорее не от неясности положения, а от того, что соратники заволновались, едва ли не слезу пустили, узнав, что командира отзывают.

Комиссар Чувилин отвел комдива в сторону.

— Не дрейфь, Иван, — по-домашнему шепнул ему. — Я так полагаю, что решили тебя отозвать неспроста. Не по твоему размаху ты командуешь теперь. По нашим сусекам народ подсобрать — на добрый полк едва собьется. А ты большой квалификации товарищ. И в армии это тоже понимают.

Сказал «спасибо» Антюфеев комиссару, а кошки на душе все одно скребли.

Сдача дел времени большого не заняла. Написал Антюфеев последний приказ: убываю, дескать, согласно высшей воле, а вам в комдивы определяется другой товарищ. И в акте расписался: 327-ю сдал...

На рассвете — по времени, конечно, ведь белые ночи — небо над головами так всю ночь и не потемнело, отправился с ординарцем в путь. До штаба армии было километров тридцать или тридцать пять, это если мерить по старой, еще зимней дороге, которая давно испарилась. А по нынешней и того больше. Ехали верхом на страшно отощавших лошадях, их еще не всех съели: голод голодом, а кони и для войны нужны.

О таких переходах, какой едва за длинный день одолели Антюфеев и верный его оруженосец, потом обычно никому не рассказывают, стараются забыть. Не передать словами, как шастали по болотам, надо самому отведать. Но и их одолели бывший комдив и Ваня Христофоров, к позднему вечеру прибыли в штаб армии.

— Здравствуй, герой, — сказал Антюфееву Власов, едва тот возник на пороге. — Проходи и садись, гостем будешь. Давно о тебе слыхал, еще от Мерецкова. Думал — ростом великан.

Генерал-лейтенант рассмеялся и навис над маленьким полковником, дружелюбно поглядывая сквозь большие очки в роговой оправе.

— Не тушуйся, полковник, не в росте дело, — продолжал Андрей Андреевич. — Суворов еще меньше твоего удался, а каким орлом летал над всей Европой. Опять же при такой комплекции пуль и осколков достанется меньше. Тут ты меня, Антюфеев, и вовсе обошел. Ну да ладно, все это суетное... Давай с тобой сейчас перекусим чем бог послал, а потом и о деле поговорим. Слыхал небось, что голодное брюхо к умным разговорам глухо? Присаживайся к столу, Иван Михайлович, давно хотел познакомиться с прославленным комдивом.

На сердце у Антюфеева полегчало, по всему выходило, что не для казни его вызывали, хотя и такая встреча пока еще ни о чем не говорила. Может, Власов из тех, кто мягко стелет, да потом жестко спать.

Тут появилась молодка в красноармейской форме, и командующий армией пояснил: после госпиталя долечивается прямо на фронте, вот и прикомандировали к нему медсестру.

Антюфеев удивился: зачем генерал ему это объясняет, не его, полковника, ума дело. А хозяйка, как мысленно стал звать ее Иван Михайлович, подала на стол мелко нарезанную копченую колбасу и початую бутылку коньяка. Это заставило гостя вытаращить глаза от изумления: о подобных роскошествах они в дивизии и думать забыли.

Приняли по норме, закусили. Хозяин принялся рассказывать, как он в Китае служил военным советником, потом в Россию вернулся и, командуя дивизией, вывел ее на первое место в РККА... И дальше — всю одиссею: как под Киевом воевал, как выходил из окружения и затем отличился под Москвой.

Слушать Власова было интересно, но Антюфеев едва не ерзал от нетерпения на табуретке, так хотелось спросить о собственной судьбе.

— Доложи обстановку, Антюфеев, — вдруг строгим голосом приказал генерал.

Иван Михайлович доложил, что обстановка хуже некуда.

— Не у тебя одного такая, — снова по-домашнему проворчал Власов. — Вся армия в похожем состоянии. Проход у Мясного Бора почти закрыт, только формально мы не окружены полностью. В штаб фронта летаем. .. Две армии обеспечивают нашу связь с Большой [408] землей, а результата никакого. Не только не расширили проход у Мясного Бора, но и удержать его не смогли.

Власов помотал головой, будто отгоняя надоедливую муху.

— Наша армия получила директиву фронта, — снова официально заговорил командарм. — Будет выходить из мешка на волховский плацдарм. Бывшая ваша дивизия, полковник, отходит последней в арьергарде. Но эти заботы для вас уже в прошлом. — Власов усмехнулся и пристально посмотрел на Ивана Михайловича. Тот растерянно глядел на генерала. — Поздравляю, для вас все кончилось. Муки выхода из окружения, а дело это, поверьте мне, хлопотное, испытывать не придется. Есть указание фронта, полковник... Вы назначены заместителем командарма Пятьдесят второй армии. Словом, едете к генералу Яковлеву. Отправим самолетом в следующую ночь. Еще раз поздравляю!

«А ведь я вроде крысы, — с тоской подумал Антюфеев, — бегу отсюда, как с тонущего корабля...»

Никакой вины за ним не было, а чувствовал себя Иван Михайлович гадко, так, будто предал товарищей по дивизии.

— Разрешите сказать, товарищ командующий? — выдавил он глухо.

Власов удивленно глянул на маленького полковника, поправил очки.

— Говори, — разрешил он.

— Разрешите остаться! — умоляющим голосом произнес Антюфеев.

— Не понял, — повел бровью генерал Власов.

— Спасибо за доверие, но сейчас не могу... Как же товарищей бросить?! Ведь я привел дивизию сюда, с января вместе воюем с немцем, и вдруг... Меня, значит, самолетом, а дивизия в болоте сиди? Дозвольте обождать, товарищ командарм?.. Хочу со всеми выйти.

Ответить Власов не успел, в блиндаж вошел Зуев. Его Иван Михайлович прежде тоже не видел, но знал по рассказам: молодой, подтянутый, красивый, одним словом, комиссар.

Иван Васильевич вопросительно глянул на полковника, тот встал, представился. Фамилию и звание назвал, а про должность промолчал, он с ней уже некоторым образом расстался.

Зуев стиснул руку Ивану Михайловичу, посмотрел улыбчиво, дескать, знаю про такого, наслышан о делах.

— Ты полюбуйся на этого героя, Иван Васильевич, — заговорил Власов, показывая на Антюфеева. Махнул рукой: садитесь, дескать. Присели к столу. — Полковник сдал дивизию начштаба, а на Большую землю лететь не хочет. Не могу товарищей, мол, бросать... Ходатайствует оставить его в дивизии до выхода армии на плацдарм. Таково, говорит, мое желание... Что будем делать?

— Доброе желание, — улыбнулся Зуев и лукаво подмигнул гостю. У Антюфеева отлегло чуточку от сердца.

— А приказ фронта? — подыграл Власов, и по тону, каким он спросил это, Антюфеев понял, что обоим по нутру его протест.

— Туда мы наше мнение сообщим, — продолжая улыбаться и хитро поглядывая на Ивана Михайловича, не возьмет ли слова обратно, проговорил Зуев. — И добавим: просьбу комдива поддерживаем, оставьте его у нас до выхода Второй ударной.

— Годится? — спросил Власов.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! — во весь голос рявкнул радостный Антюфеев.

— Голос у тебя, полковник, не по росту, — заметил Власов. — Значит, надо к голосу и званье подгонять? А вообще-то, полководцы все, как правило, туго растут.

Пока запрашивали штаб фронта, хозяин Антюфеева не отпускал. А тот как на иголках сидел, ждал, как решат его судьбу в Малой Вишере. Зуев же все про настроение бойцов выспрашивал, как продовольствие распределяют, что с воздуха и по огненной дороге через Долину Смерти идет, про немецкие призывы сдаваться, про их листовки и реакцию на них красноармейцев.

Антюфеев рассказал, как однажды немцы, зная о голодном пайке русских, буханки хлеба на штыках над бруствером подняли и кричат: «Иди сюда, Иван, таких буханок у нас пропасть!» Бойцы из полка Сульдина подобрались заранее поближе к их траншеям и, когда те с хлебом забавлялись, взяли их с двух сторон врукопашную. Выбили с позиции, забрали в плен с пяток солдат и хлебные буханки.

— На всех, кто был в бою, распределили, а половину отдали в медсанбат, — рассказывал комдив. — Одну буханку мне принесли, с цифрой на горбушке: «1937». Пять лет хранили...

— Такой хлеб я видел, — сообщил Зуев. — Еще зимой трофеи брали. В Москву отправили экспертам, пусть знают, как немцы хлеб готовили к войне.

— Буханку-то себе оставил? — подмигнул Власов полковнику.

Тот недоуменно посмотрел на командарма, потом до него дошло, и Антюфеев покраснел.

— Как можно, — пробормотал он. — Раненым отдал...

— Не обижайтесь, Иван Михайлович, — мягко произнес Зуев. — Андрей Андреевич пошутил...

— А разве он этого не понял? — удивился Власов. — Значит, устал воевать наш славный Антюфеев, если чувство юмора подрастерял. Ничего, скоро отдохнем, силы накопим и начнем ломать супостата.

Ответ из штаба фронта гласил: полковника Антюфеева до выхода 2-й ударной оставить в прежней должности.

17

21 мая 1942 года, в семнадцать часов двадцать минут, Ставка Верховного Главнокомандования передала в Малую Вишеру директиву для генерала Хозина. В директиве подчеркивалось, что главная и ближайшая задача для войск волховской группы войск Ленинградского фронта — отвод 2-й ударной армии. Предписывалось, прочно прикрывшись на рубеже Ольховские Хутора — Тигода от атак противника с запада, ударом главных сил армии в восточном [410] направлении с одновременным встречным ударом 59-й армии уничтожить немецкие войска в выступе Прйютино — Спасская Полнеть.

В указаниях Ставки подчеркивалось: не допустить, чтобы противник соединил чудовскую и новгородскую группировки, ибо это означало бы полное окружение 2-й ударной.

Командование группы армий «Север» до сих пор пока не подозревало о намерениях русских. В оценке обстановки, которую составил штаб в начале мая, говорилось, что советские войска будут придерживаться прежней тактики: стремиться раздвинуть коридор, связывающий 2-ю ударную с главными силами, атаковать изнутри волховского мешка и давить на Любань со стороны Погостья.

Когда генерала Федюнинского отозвали в Москву, 54-ю армию принял генерал-майор Сухомлин. Изучив обстановку и выслушав точку зрения начальника штаба армии Березинского, Сухомлин боевым состоянием армии весьма удручился. Почти все ее дивизии были измотаны непрерывными боями, люди устали так, что валились с ног. А тут еще весенняя слякоть, она и везде-то несподручна для войны, в этих же местах губительна. Дороги превратились в километры вязкой грязи. Снаряды и продукты доставляли на руках за двадцать — тридцать километров.

Генерал Сухомлин ясно представлял: ситуация, увы, не для активных действий. Но... По ту сторону Октябрьской железной дороги ждала помощи 2-я ударная, ей было еще труднее. Штаб фронта нажимал на Сухомлина: только вперед! Он повздыхал-повздыхал, потом усилил гвардейцев Гагена, и 4-й стрелковый корпус нанес удар на Липовик. С отчаянной решимостью рванулись бойцы в атаку, и им удалось вклиниться в оборону противника.

Этот успех, хотя был он довольно незначительным, показался немцам совсем некстати. Поначалу они ввели в сражение одну пехотную и одну танковую дивизии, завязали бои с тем, чтобы остановить наступление Гагена. А вскоре перебросили на этот участок фронта еще две дивизии.

Сбив темп атак, противник и сам принялся активно огрызаться. Сначала ротой или двумя бросался останавливать гвардейцев, завязывая встречные бои, потом стал переходить в наступление уже полками. Корпус Гагена остановился, а кое-где и отошел, дав возможность противнику выпрямить в ряде мест линию фронта.

Тогда генерал Хозин приказал снять корпус с передовой. Отважных гагенцев отводили на пополнение в тыл. А остальные части должны были начать инженерные работы по всей линии фронта, перейти к обороне.

18

Из Берлина в «Вольфшанце» Гитлер вернулся 24 мая, пробыв в столице рейха три дня. Здесь он наскоро решил ряд проблем, связанных с форсированным выпуском новых танков, продовольственной программой, пересмотром режима работы военной промышленности и пополнением резервной армии новобранцами весеннего [411] призыва. Фюрер торопился в ставку, чтобы лично убедиться в начавшемся триумфе операции «Блау». Он знал уже, что вчера был закрыт изюмский котел, и хотя русские активно контратакуют внешний обвод окружения, сочетая эти удары с попытками прорваться изнутри, судьба трех русских армий предрешена. Еще немного — и дивизии вермахта устремятся к Волге и на Кавказ.

Особенно радовала Гитлера так удачно завершившаяся крымская кампания. Шутка ли — полтораста тысяч одних только пленных! Не считая огромного количества боевой техники, оружия, снаряжения, которые бросили на полуострове русские, в панике переправляясь через Керченский пролив.

Продолжавший держаться Севастополь фюрера уже не беспокоил. Его падение — вопрос времени. А тогда можно снять армию Манштейна и перебросить ее к Петербургу, и к осени он, фюрер, раздавит этот ненавистный город. Из вчерашней сводки, полученной им еще в Берлине, Гитлер знал: на севере наступило затишье. Русские прекратили атаки против 2-го армейского корпуса, перешли к обороне в районе Погостья и готовятся отвести войска из волховского котла. Надо принять меры к тому, чтобы не дать им безнаказанно уйти, хотя эта операция теперь носит уже частный характер. Главное сейчас происходит на юге.

«Через два дня в Африке перейдет в наступление Роммель...» — подумал фюрер, заканчивая скромный обед, на который он пригласил ближайшее окружение из тех лидеров партии и государства, что имели собственные постоянные резиденции в районе «Вольфшанце». Находился здесь и Франц Гальдер, к которому Гитлер подобрел в последнее время. Это было связано с успехами вермахта на Востоке. Прогнозы фюрера оправдывались, и Гитлер интуитивно ощущал, как ослабевает хотя и скрытый, но постоянный скепсис начальника генерального штаба.

Сегодняшний обед фюрера состоял из листиков салата, двух половинок редиса, Гитлер любил сочетание красного и белого в нем, молочного супа и отварной рыбы без гарнира. Ел фюрер неровно. То быстро прожевывал пищу, набрасывался на нее с одержимостью голодного человека, то забывал поднять вилку, увлекаясь разговором.

Еду Гитлер запивал минеральной водой. Он давным-давно отказался от спиртного и мяса, не пил даже пива, хотя путь его к власти начался из мюнхенских пивных Хофсброй и Бюргербройкеллер. В принципе, Гитлер был равнодушен к кулинарным премудростям. Он испытывал слабость только к тортам и пирожным, которые издавна закрепились в его сознании как символ сытной жизни, о ней он мечтал, ночуя под дунайскими мостами и обретаясь впроголодь в венских ночлежках.

Да, торты фюрер обожал. И хотя его личный врач не рекомендовал Гитлеру есть много сладкого, он объедался, когда по случаю каких-либо торжеств устраивал пиршества в кругу соратников. Вот и в минувший первомайский день, когда усталые возвратились они с парада, главный кондитер вождя потряс всех сюрпризом: он изготовил торт в виде Кремля. С каким поистине детским восторгом [412] фюрер схватил нож и принялся кромсать зубчатые стены русской твердыни, отделяя приближенных кусками незавоеванной еще территории! Себе он выбрал Покровский собор, хотя его варварская красочность претила строгому художественному вкусу вождя.

Сегодня Гитлеру подали только небольшую порцию сладкого, он с грустью посматривал на нее, не решаясь попросить добавки: врачу вождь верил. Будучи сдержанным в быту, от принципиального трезвенничества до нормативной сексуальности, Гитлер сквозь пальцы смотрел на излишества и пороки верных янычаров — партайгеноссе. Не требовал от них и соблюдения диеты за тем столом, к которому приглашал разделить с ним трапезу.

Поощрял он и мужские разговоры. Сегодня даже заулыбался, когда Геринг, оттолкнувшись от замечания генерала Гальдера о трудностях мобилизационной кампании, — тот уже ставил вопрос о разбронировании части рабочих, занятых в военной промышленности, — вспомнил вдруг о трактатах двадцатых годов. Они проповедовали многоженство как главный принцип существования будущего «солдатского государства».

— История показала, что мы напрасно не взяли идеи этих авторов на вооружение, — прожевывая кусок сочного лангета, сказал рейхсмаршал. — Один средний немец мог бы без особого труда докрыть трех-четырех истинно германских матерей. И тогда ни одна здоровая немка, могущая выносить ребенка, не пустовала бы, уклоняясь от долга перед партией и народом.

— Местные власти и органы пропаганды поощряют зачатия женщин, не имеющих законных мужей, особенно от фронтовиков, прибывающих в рейх для проведения отпуска, — заметил Альфред Розенберг.

— Все это самодеятельность, — отмахнулся Геринг. — Процесс зачатия не так уж и прост, товарищи, чтобы пускать его на самотек... Тут нужна истинно немецкая практичность и четкий порядок.

— Ты прав, Герман, — согласился с рейхсмаршалом фюрер. — Стоит подумать над этим... Правда, Генриху прибавится работы. Придется бдительно следить за тем, чтобы соблюдалась расовая чистота плановых зачатий.

Он выразительно посмотрел на Гиммлера, и рейхсфюрер наклонил голову, показывая, что готов проделать и эту пусть и хлопотливую, но такую необходимую для могущества рейха работу.

Тут Гиммлер собрался было сообщить о том, что в медицинском управлении РСХА уже отработана и успешно осуществляется операция Soden Knaben — содовые мальчики. Искусственно зачатые дети были названы так потому, что врачи, опытные специалисты войск СС, брали сперму отборных представителей нордической расы и в содовом растворе вводили в матки тех немок, которые хотели ребенка, но по природной стыдливости не соглашались на половую связь с подобранным для зачатия партнером.

Отцом такого младенца записывали самого фюрера, и государство брало на себя обязательство заботиться о нем как о сыне вождя.

Рейхсфюрер знал, что Гитлеру понравится его инициатива, но говорить об этом сейчас не стал. Во-первых, Черный Генрих считал себя хорошо воспитанным человеком и полагал неприличным произносить за обеденным столом такие слова, как сперма, и ему подобные. А во-вторых, его осуществляемая уже идея произведет на фюрера больший эффект, если он поведает ее Гитлеру в разговоре наедине, когда ему, Гиммлеру, понадобится склонить вождя к какой-либо просьбе рейхсфюрера.

Упоминание о прошлом оживило Гитлера.

— Ты не забыл, Герман, как стрелял в потолок? — спросил он у Геринга.

Тот недоуменно воззрился на вождя, мысли заворочались в замутненном обильной пищей сознании, потом Геринг вспомнил и широко осклабился.

— В Бюргербройкеллере? — спросил он.

— Да, — сказал фюрер, не замечая, как ловко убирают со стола тарелки с остатками пищи, он вошел, что называется, в раж и не видел ничего вокруг, — тогда мы были молодыми, но хорошо понимали: миром управляет незыблемый принцип — у кого сила, тот и властелин. Потому и ненавистны мне большевики, что они провозгласили равенство людей... Это ведет к хаосу и разврату! Существует лишь единственная раса избранных — раса светлокожих арийцев, и немцы в ней — первые среди первых. Мы поставили перед собой задачу привести наш народ к мировому господству и уже близки к победе. Напрасно пытался Сталин добиться власти над всем миром моими руками. Фюрер германского народа без труда разгадал его дьявольский план и переиграл коварного азиата. Я не побоялся рискнуть принести в жертву немецкий народ, чтобы привести Германию к великой цели. Тот, кто сомневается в праве немцев главенствовать над другими, над человеческой мякиной, недочеловеками, будет безжалостно уничтожен!

Теперь мы у себя дома навели абсолютный порядок, — продолжал Гитлер при абсолютной тишине, воцарившейся за столом. — Слава богу, нет больше у нас и тени парламентской суеты, которая только мешала фюреру осуществлять великую миссию. Мы создали гениальную пропаганду, на которую не были способны старые партии. Эта система внедрения в головы немцев идей национал-социализма действует безупречно, она заменила насквозь прогнившую демагогию болтунов-депутатов. Народ в массе глуп и ленив, безволен и простодушен. Народ — большой ребенок, который даже наказание воспринимает как награду, если верит в авторитет фюрера-отца. Умелое сочетание кнута и пряника — вот секрет могущества того, кто взялся осуществлять родительский надзор за собственной нацией. А к тем, кого покорил великий рейх, больше кнута! Они должны еще и бояться хозяев, а вместо пряника пусть радуются куску хлеба и похлебке. Тот же, кто работает особо хорошо, в награду получит талоны на водку и табак. Да-да! В этом я вижу двойной смысл... Никакой медицинской помощи сброду восточных земель! Никаких прививок, минимум санитарии... И не жалеть шнапса для отличившихся на работе! Производство патронов обходится дороже [414] производства спирта, которым мы довольно быстро и без особых затрат сократим население России.

— Гениальная мысль, мой фюрер! — воскликнул рейхсминистр Альфред Розенберг, когда Гитлер сделал паузу, остановив на нем взгляд.

— Постоянное потребление алкоголя славянскими работниками приведет к увеличению числа умственно неполноценных, — осторожно заметил Франц Гальдер. — Снизится качество трудовых ресурсов.

— Для умственно неполноценных в рейхе есть закон об их обязательной ликвидации, — не снимая возвышенного порыва ответил Гитлер. — Если мы очищаем нацию от психически больных немцев, то зачем нам делать исключение для русских дебилов? У Генриха найдутся специалисты и для подобных акций.

Рейхсфюрер Гиммлер молча кивнул.

19

Звание Героя Лапшов получил в конце марта. Тогда только-только пробили путь к Мясному Бору, а вскоре прибыл в дивизию комиссар Зуев.

— Ну, Афанасий Васильевич, поздравляю от души и рад безмерно, — сказал он полковнику Лапшову. — Полагаю, что всей армии от этой награды почет и уважение. Героев у нас пока не густо...

— Мало своих представляете, товарищ дивизионный комиссар, — смело ответил Лапшов, таким он был не только в бою, политначальства тоже не боялся. — Мне-то ведь за старые дела награда вышла...

— Знаю, — спокойно ответил Зуев. — За Чонгарский полк, за прошлогоднее лето. «Отвагу» тебе привез. Смотри, что в газете пишут. — И комиссар прочитал: — «С первых дней Великой Отечественной войны тов. Лапшов командует полком. Его полк в течение 29 дней вел упорные непрерывные бои. О размахе этого сражения говорят такие цифры. Полк выпустил по врагу 25 млн. патронов, 24 с половиной тысячи противотанковых снарядов, десятки тысяч снарядов и мин разных калибров.

Немцев приводило в ярость упорство советских воинов. За голову полковника Лапшова гитлеровцами была обещана награда в 50 тысяч марок».

— Мало оценили, мандрилы, — проворчал комдив. — Я им куда как больше ущерба причинил...

— Это точно, — согласился Зуев. — Ты посмотри, тут и про нынешние дела есть. Вот послушай: «Артиллеристы и снайперы, гранатометчики и пулеметчики Лапшова истребили за время боев более восьми тысяч немецких солдат и офицеров, подбили и захватили пятьдесят орудий разного калибра, в том числе шестнадцать тяжелых, уничтожили двенадцать танков, тридцать автомашин и тягачей. Зенитчики-лапшовцы имеют на счету двадцать пять сбитых немецких самолетов. В числе захваченных лапшовцами трофеев три миллиона патронов, сто повозок, склад с боеприпасами, двести [415] километров телефонного кабеля, пятнадцать раций, сто тридцать велосипедов и мотоциклов...» Возьми на память, — протянул он газету, — Тут еще пишут, что ты немцев бьешь их снарядами.

— Верно пишут, — ухмыльнулся комдив. — До сих пор бью... А что делать, если своих не хватает. И вот эту оружию таскаю... — Он похлопал по магазину-рожку немецкого пистолета-пулемета, который висел у него на шее. — Намекал мне наш комиссар, получается, мол, что пропагандируешь как бы оружие врага, — продолжал он. — Да я не согласился. Удобная штука, я ее заместо нагана теперь держу. У вас нет возражений, товарищ член Военного совета?

— Носи, — махнул Зуев, — Что с тобой, Афанасий Васильевич, поделаешь...

Было что-то в Лапшове от взрослого ребенка, и комиссар это понимал. «Такими прежде святые были, — думал Зуев, когда торжественно вручал полковнику Золотую Звезду, — А в гражданскую из них Чапаевы выходили,, из подобных людей».

За ужином по случаю награды комдив показал Зуеву старую фотографию, в шестнадцатом году сделанную. Фуражка набекрень, лычки старшего унтера на погонах, бравые, задорные усы, брови вразлет, веточка сирени в петле гимнастерки на груди и три Георгиевских креста над левым карманом. Кавалер!

...В середине мая пришла на фронт другая весть: товарищ Сталин постановление Совнаркома подписал, по которому стал полковник Лапщов генерал-майором.

20

— Толпа любит, когда вождь не просит у нее, а требует, — сказал Гитлер. — Она уважает силу, а сильный берет сам то, что принадлежит ему по праву избранности. Мышление так называемой народной массы и действие ее определяются куда меньше трезвым размышлением, нежели эмоциональным ощущением. Поэтому наши идеологические службы должны обращаться в первую очередь к чувству народа, а уже потом и в куда меньшей степени к его рассудку. И не бойтесь лгать во имя высшей цели! Она всегда оправдывает средства... Чем больше лжи, чем величественнее она, тем скорее и бесповоротнее поверят в нее ваши подопечные. И всегда усиливайте это направление той безоговорочной, наглой, односторонней тупостью, с которой сочиненная вами ложь преподносится.

Мир — это бездна, в которой исчезают одно за другим целые поколения. Тогда что же является главной ценностью окружающей нас Вселенной? Что есть безусловное? Сама жизнь, которая есть миф и, будучи таковой, нуждается в постоянном приукрашивании, потому-то ложь и неизбежна. Не случайно, — продолжал фюрер поучительным тоном, — великий Ницше подчеркивал: жизнь есть условие познания, а заблуждение есть условие жизни… Мы должны любить заблуждение и лелеять его — оно материнское лоно познавания. Человек живет в мире фантазий, измышлений, ложно понятых ценностей. Все это так. Но я поправил бы Ницше одним соображением. [416]

Да, заблуждение для всех, кроме тех, кто этим заблуждением управляет. Далеко не всем дано понять, в чем подспудная цель фюрера. Да... Но Ницше совершенно прав, когда утверждает: люди по природе не равны. Любое равенство — уродство. Ведь оно только помогает выжить слабому, а это ведет к вырождению. Все слабые и неудачники должны погибнуть: таково первое положение нашей любви к людям. И мы должны им помочь в этом! Природа не знает пощады, жизнь жестока и беспощадна. Овца существует для того, чтобы ею насытился беспощадный к слабым германский волк!

Гитлер ударно завершил фразу, почти выкрикнув слова «дойчес вульф», и неожиданно смолк. Наступившую паузу никто не смел нарушить, а фюрер как-то сразу обмяк, уронил подбородок на грудь, смотрел отсутствующим взглядом в стол.

«О чем это я? — вяло спросил себя Гитлер. — При чем тут овца и германский волк? Сталин... Вот кто меня подсознательно беспокоил! Пока я тут безмятежно говорю с друзьями, вероломный и непредсказуемый кавказец затевает очередную коварную хитрость. Нельзя так расслабляться! Вождь Германии обязан всегда быть начеку...» Самому себе страшился Гитлер признаться, какой мистический ужас вызывает у него тот человек. Фюрер не верил ни в бога ни в черта, но Сталина полагал некоей третьей, роковой силой. Вслух он сказал:

— Роммель готовится наступать от Эль-Газалы к Эль-Аламейну. И это хорошо. Но мне хотелось бы узнать обстановку на восточном фронте. Вы готовы, Гальдер?

— Да, мой фюрер.

— Сейчас мы перейдем в оперативную комнату, — набирающим силу голосом проговорил Гитлер, не вставая, тем не менее, со стула. — Там мне обо всем и доложите, Гальдер. И потом... Не пора ли перебраться в новую ставку, генерал? Фюрер обязан быть там, где дерутся его ландзеры.

— Полковник Цильберг доложил мне вчера, что новая штаб-квартира в Виннице готова. Ждем вашего приказа, экселенц.

Такое обращение к вождю согласно нормам партийной морали не употреблялось, но в устах Гальдера оно звучало как обращение к генералу более высокого ранга, и ефрейтору Гитлеру импонировало вполне.

— Хорошо, — сказал Гитлер и удовлетворенно кивнул. — Я назначу день отъезда.

Он приподнялся со стула и оглядел уже стоявших соратников по его борьбе.

— Сегодня Троица, — напомнил Гитлер. — Мы отнюдь не религиозны, но чтим этот день как народный праздник. Надо соблюдать немецкие обычаи, товарищи, но обязательно наполнять их партийным, национал-социалистским содержанием. Устроим в честь Троицы ужин.

Гитлер откровенно улыбнулся. Он радовался поводу заказать личному кондитеру грандиозный торт. [417]

21

Командующего фронтом Хозина ободряло то обстоятельство, что Ставка без обиняков согласилась на отвод 2-й ударной и на переход армии Сухомлина к жесткой обороне. С погостьевским направлением все ясно. Там надлежало ждать лучших времен. Теперь отвести войска генерала Власова к Мясному Бору и забыть о том, что он, генерал Хозин, не только не пробился к Ленинграду, но и не сумел взять Любань.

А как быть с тем, что дал Верховному слово? Выходит, обманул? Можно и помягче: ввел в заблуждение, не оправдал доверия, подвел, переоценил себя, не разобрался в обстановке... Все равно плохо, хуже некуда.

«Товарища Сталина нельзя обманывать... Товарища Сталина нельзя обманывать...» Дикая и бесспорная по смыслу фраза рефреном звучала в сознании Хозина в эти майские дни. Он остановил уже наступление 54-й армии, но почему-то медлил с отводом 2-й ударной, будто нарочно давая немцам время окончательно разобраться в обстановке, разгадать намерения русских и предпринять маневр освободившимися в районе Погостья частями.

Только 18 мая, через четыре дня после получения разрешения об отводе, командующий фронтом связался со штабом армии и узнал, что отвод может быть начат не ранее 22 мая — не готовы транспортные коммуникации к новым рубежам.

— Почему же вы так долго тянете с дорогой? — довольно резким тоном спросил Михаил Семенович у Власова.

— Нам приходится делать дорогу из сплошного настила бревен, — ответил генерал-лейтенант. — И на большое расстояние... Ведут строительство только два дорожных батальона неполного состава. Никак не справляются.

— С таким сроком согласиться не можем, — возразил Хозин. — Обстоятельства против нас. Они требуют форсировать строительство дороги. Почему вы надеетесь только на дорожные батальоны? У вас много тыловых учреждений. Немедленно мобилизуйте их! Надо к исходу 20 мая дорогу закончить... Действуйте решительно и энергично!

Из Малой Вишеры положение, в котором находилась 2-я ударная, казалось не столь трагическим. Легко было отсюда говорить о тыловиках, которых уже давно поставили в строй, на место выбывших воинов. На шее армии висело также огромное количество тяжелораненых бойцов и командиров. Их не сумели вывезти по санному пути, постоянные бои увеличивали число страдающих обитателей медсанбатов и госпиталей.

Но генерал Хозин судил обо всем по сводкам. Во 2-ю ударную он так ни разу и не выбрался, собственными глазами увидеть болотный ад, в котором находилась армия, не удосужился.

Конечно, уже с наступлением весны все силы надо было бросить на ремонт старых транспортных связей и строительство новых путей. Это хорошо, что построили узкоколейку. Но одним концом дорога [418] упиралась в район, до которого надо было еще добраться тем частям, что веером расположились на большом пространстве.

Во все периоды Любанской операции инженерное обеспечение армии было организовано из рук вон плохо. Саперные и дорожные батальоны никогда не были укомплектованы по штатам, особенно не хватало транспорта и специальных машин, дороги строили вручную. Можно упрекнуть, разумеется, и командование, оно могло использовать на строительстве и другие технические части, вообще пораньше заняться путями-дорогами, ведь приказ о том был отдан фронтом еще в марте.

Трудно объяснить, почему за дороги взялись так поздно. Тут, наверно, сказалась надежда прорваться все-таки к Любани — вот и будет тогда в наших руках Октябрьская железная дорога на участке до Малой Вишеры, а оттуда и до самой Москвы. Зачем тогда лежневки и гати в болотах? Ведь в те дни во 2-й ударной никто не думал об окружении. А силы тратились уже последние. На строительство спасительных дорог их уже недоставало. В дороги и генерал Хозин поверил, подгонял Власова ежедневно. Тут случился разговор с генералом Бодиным, представителем Генштаба, который прибыл в штаб фронта, чтобы на месте разобраться в обстановке.

— Отсутствие дорог, — говорил Хозин, — нас держит. Без путей отвода нечего и думать о благополучном проведении в жизнь директивы Ставки. Это было бы равносильно тому, что согласиться бросить в болотах всю материальную часть, артиллерию и автотранспорт и продолжать воевать с одними винтовками. Этого допустить мы никак не можем. Как только будет готова еще одна дорога, помимо узкоколейки, по которой вывозим раненых, тогда операцию по отводу армии проведем быстрее и организованнее.

— Как же вы собираетесь это делать? — спросил Бодин.

— Сначала выведем материальную часть и тылы западной группы армии Коровникова, — объяснил . Михаил Семенович. — Кое-какие части уже здесь, за пределами горловины. Четыре дивизии, а также кавкорпус, правда без артиллерии, перебрались к Мясному Бору. Затем очередь тылов Второй ударной... После чего развернем оставшуюся артиллерию по линии река Кересть, Ольховка, Финев Луг и начнем отвод армии Власова по рубежам, одновременно создавая кулак для нанесения удара по противнику в выступе Спасская Полнеть — Приютино.

— План толковый, — согласился представитель Генштаба. — Только вот позволят ли вам немцы тянуть это дело дальше? Товарищ Василевский поручил мне сообщить: Ставка требует немедленного выполнения ее директивы!

Генерал Бодин как в воду глядел. 21 мая в журнале боевых действий группы армий «Север» появилась запись: «Движение в месте прорыва западнее Волхова все больше свидетельствует о том, что советское командование готовится отвести войска из района вклинения». И соответствующий практический вывод: «С 22 мая на всех участках начинается наступление сильных ударных частей, направленных на сужение волховского котла». [419]

В тот же день к деревне Филипповичи скрытно подобрались две роты вермахта и восемь поддерживающих пехоту танков. Внезапным ударом они захватили деревню. Но ночью подразделение 23-й стрелковой бригады, отвечавшей за этот участок фронта, в яростной атаке отбило Филипповичи. Утром немцы возобновили бой, но, потеряв три танка, временно отошли. Перегруппировавшись, на следующий день снова атаковали, выполняя общий приказ: не дать 2-й ударной армии уйти.

Немцы открыли сильный артиллерийский и минометный огонь по укрепленным позициям 1102-го стрелкового полка дивизии Антюфеева, занимавшего оборону южнее Червинской Луки. Поставив дымовую завесу, двести пехотинцев с танками двинулись на антюфеевцев. Но саперы позаботились о гостинцах, и часть танков подорвалась на минном поле. Гибель бронированных машин захватчиков не остановила, они вводили в бой новые танки и пехоту. Пехоту отсекали от танков фланговым огнем из пулеметов, затем брали в штыки. К вечеру бой затих, противника остановили.

Зато атаки последовали на других участках фронта. Гитлеровцы грызли армию уже со всех сторон. Только тогда командование 2-й ударной приступило к отводу войск.

22

Генерал Лапшов собрался в дорогу. Собственно говоря, генералом он был пока лишь на бумаге. В петлицах старенькой гимнастерки по-прежнему теснились по четыре жестяных, крашенных зеленой краской шпалы: где было взять генеральские звезды в тогдашней обстановке? Но и с прежними знаками отличия все звали его по-новому, передавая друг другу: «Батя-то наш генерала получил».

Тут и прибыл Афанасию Лапшову повторный приказ: назначен замом командарма-4, дивизию сдать во временное командование подполковнику Тарковскому, а самому выбираться через Мясной Бор в штаб фронта.

Такой расклад устраивал Лапшова. Воевать в обороне он не любил, его деятельный характер не терпел занудливости позиционной войны, да еще в гнусных этих болотах.

Жалел, что не смог обойти все полки и проститься, хотя и мало там осталось тех, с кем мыкал зимнюю военную страду, вот и Таута на повышение забрали. Правда, случился на лапшовском КП майор Захарченко. Тот самый, кому еще зимою комдив приказал взять деревню Гора, выбить оттуда легион голландских фашистов «Нидерланды» и обязательно захватить «языка». Захарченко подобрался к деревне ночью, бесшумно снял часовых и перебил весь легион, беспечно почивавший по избам. Когда спохватились — в плен брать уже некого. На упреки Лапшова колоритный хохол, ходивший в неположенной ему по званию папахе и расстегнутом на груди полушубке, отвечал:

— Виноват, товарыщ полковник... А «языка» не взяв потому, как по-ихнему не балакаю. Апонцив я бив, хвинов и нимцив бив, гишпанцив тоже бив... Тольки галанцив не бив! И етим паразитам «Хенде хох!» сказать не можу. Пока толмача шукали, всех галанцив хлопцы мои и кончили.

Сейчас он обнял Лапшова, прослезился, достал большой клетчатый платок и шумно облегчил с его помощью нос.

— Прощай, батько, — сказал он Лапшову, хотя был его куда постарше. — Не поминай лихом... Мы тут нимца еще поколотим, будь за нас в полной надеже.

Редактор Крылов принес макет будущей дивизионной газеты «В бой за Родину».

— Хорошо бы дать в прощальный номер и ваше напутствие, товарищ генерал, — сказал он. — Но ваш отъезд — военная тайна. Тогда вот какую хитрость мы учинили... Цензура это позволяет. Дадим шапку над полосой: «Будем свято хранить боевые традиции своей части, будем драться с врагом, как учил нас генерал Лапшов!»

— Чувствительно, — сказал комдив. — Только одно непонятно... Что за тайну ты придумал? Ну, уезжаю... А кто знает, куда? Нет, давай по-другому... Так, мол, и так, в связи с тем, что отбываю к новому месту службы, хочу со всеми через газету попрощаться. А напутствия вам, друзья, будут такие...

Крылов записывал, генерал увлекся, время поджимало. Ординарец Игорь Смирнов нетерпеливо поглядывал на командира: им предстояло отправиться к Мясному Бору пешком, и за светлую ночь надо было выйти к своим.

Последней простилась с бывшим уже теперь комдивом Варя Муханкина, фельдшерица. Генерал звонко расцеловал симпатичную девушку в обе щеки, она от голода ничуть не подурнела, только усохла чуток.

— Замуж тут без меня не выходи, Варвара, — с притворной строгостью наказал Лапшов. — Хочу на свадьбе твоей погулять... Договорились?

Варя кивнула, потом лицо ее сморщилось, она вдруг заревела во весь голос, ткнулась генералу в перекрещенную ремнями грудь.

— Ну-ну, — растроганно проговорил Афанасий Васильевич, — перестань, девка, народ смотрит... Ты ведь, как-никак, лейтенант Красной Армии.

«Какие люди! — размышлял генерал, пробираясь по разбитой бомбежкой лежневке, которую спешно латали саперы. — Голодные, обовшивевшие, без поддержки артогнем и с воздуха, а как воюют!.. Верно говорили нам на курсах «Выстрел»: важен не избыток снарядов, а дух войска. Для армии он главнее, чем боеприпасы».

В голову лезли обрывочные мысли, мутило от голода, и тогда генерал обрывал листья с приобочных кустов, жевал их, глотал горькую кашицу вместе с обильно выделявшейся слюной. Он думал о жене, которую попробует вызвать в Малую Вишеру, если задержится в ней. Она может быть полезна в штабе как переводчица с испанского: Голубая дивизия Франко по-прежнему воюет в составе армии Линдеманна. Вспоминал об оставленных товарищах, было немного не по себе, но Лапшов считал, что больше пользы принесет там, где [421] наступают. А отвести дивизию к плацдарму сумеет и Тарковский или тот, кого назначат вместо него.

Афанасий Васильевич никогда не задумывался, почему его так беззаветно любят красноармейцы. Учившийся от случая к случаю, он и не подозревал, что все его поступки интуитивно совершались им по законам военной психологии. Так, еще в прошлом году, когда дивизия готовилась драться за Малую Вишеру, командир обходил посты и увидел спящего часового. По всему выходила тому бедолаге верная смерть. Но что придумал Лапшов?! Взял у спящего парня винтовку и стоял в карауле, пока не пришёл разводящий со сменой. И в трибунал заснувшего красноармейца не отдал, учтя, что тот выдохся вконец после дневного перехода.

Кто подсказал тогда Лапшову психологический ход, известный биографам Наполеона? Афанасий Васильевич и слыхом не слыхал о подобном поступке «маленького капрала», но повторил его, став для бойцов человеком и командиром с большой буквы.

Он раз и навсегда запретил общие наказания, когда за проступок одного виноватят целое отделение или взвод. Считал, что доверием скорее добьешься порядка, чем страхом от предстоящего наказания. При этом учил командиров мгновенно пресекать своеволие, быть справедливыми к бойцам, искренне заботиться о них, но в то же время и спрашивать строго за промахи и нарушения.

Долину Смерти ординарец предложил обойти стороной, взяв южнее.

— Знаю тропинку, — сказал Смирнов. — По ней уже ходил, когда из Вишеры возвращался, пройдем оки-доки, товарищ генерал.

— Это ты по-японски, что ли, Игорь? — проворчал Лапшов. — Оки-доки... Заведешь меня к немцам...

— Как можно?! — воскликнул Игорь.

Но к противнику они все же едва не попали. Как случилось это — не понять. Но только на тропе, которая считалась нашей, встретили двух немцев с термосами за спиной. Генерал не растерялся и срезал обоих из автомата, который почти не снимал с шеи, едва ли не спать с ним ложился.

Термосы были полными. Одна посудина оказалась с супом, но в ней Лапшов наделал дырок, когда полоснул по фрицам очередью, и теперь содержимое на глазах вытекало. А во втором термосе, целом, была картошка с мясом. Его подхватил на плечи Смирнов — не пропадать же такому добру.

Путники взяли на север, чтоб выйти к узкоколейке: рисковать на незнакомых тропах генерал больше не хотел...

23

В пехоту Никонов попал случайно.

Прибыл он на станцию Заозерная, где формировался стрелковый полк, вместе с дружком Маликовым, с ним вместе обучались в Новосибирске на радиокурсах для командиров. В штабе говорят: «Маликов пойдет в роту связи командиром радиовзвода. А вот что с тобой, [422] Никонов, делать — не ясно. За штатом ты у нас... Может быть, в Канск поедешь? Там наша дивизия формируется, начальства больше, оно и решит...» «Где начальства больше, там порядка меньше, — ответил языкастый лейтенант. — Оставьте в полку, авось сгожусь на что». «Ладно, — ему отвечают, — бери под начало штабной взвод, а там будет видно».

После дивизионного учения всех погрузили под «Прощание славянки» в товарняк и повезли на запад. Долго ли, коротко, а добрались до города Череповец. Пока выгружались, пошел снег, и пришлось топать в пешем строю до Белозерска уже по белому первопутку. Здешние места казались сибирякам скудными. Избы хилые, природа не впечатляет. Удивлялись: и как только люди в скучище такой обитают, с тоски не воют?

От Белозерска через Кириллов путь им велено было держать на Вологду. Шли все светлое время суток, темное тоже прихватывали, часов по шестнадцать в беспрестанном движении. Привал на прием пищи и чтобы поспать немного где придется. Так и добрались до Вологды, от нее под Тихвин ехали «железкой», а там и в бой вступили, отняли город у немцев. Кому не повезло, остались лежать в промерзлой уже земле. А оставшиеся в живых счастливцы двинулись на Будогощь. По дороге видели множество немецких трупов. Два из них, видно заброшенные туда разрывом снаряда, застряли в голых ветвях деревьев, будто огромные нелепые куклы.

На войне оно как: сегодня тебе повезло, а завтра судьба рассердилась... Впереди Ивана Никонова повозка двигалась, одноконная, везла военный скарб взвода. Когда свернули на боковую дорогу, первые повозки прошли по ней след в след. И ничего... А повозочный их взвода из колеи выбрался и ехал на ладонь правее. Так и угодил передним колесом на мину для танка. Беднягу вообще не нашли, будто испарился. А лошади оторвало взрывом заднюю половину. Постромки не дали оставшейся части упасть, и когда Никонов подбежал к тому, что осталось, лошадь была еще жива, стояла на передних ногах и тряслась.

Дивизия полковника Сокурова считалась резервной, ее бросали то влево, то вправо от основного направления удара, там, где Мерецков, руководивший Тихвинской операцией, ощущал более сильное сопротивление гитлеровцев. Отступая, те уничтожали любое жилье, и сибиряки, несмотря на крепчавшие в декабре сорок первого года морозы, спали в снегу.

Поначалу сибиряки воевали у Федюнинского, в 54-й армии, потом дивизию передали под начало командарма Галанина, но главное лихо караулило их во 2-й ударной. При прорыве через Волхов, дело было уже в январе, пошли южнее Селищенских Казарм, температура упала в тот день до минус сорока. Для обогрева привезли водку в бочках, прямо из ковша поили красноармейцев.

— Против приказа товарища Сталина ничего не имею, — сказал Никонов бойцам взвода. — Но как старый таежник прошу: водку не пейте. Поначалу вам будет казаться, что стало теплее, но к утру превратитесь в мерзлую кочерыжку. Водка всегда лжет, ребята, помните мои слова. [423]

Послушались взводного, водку пить не стали. А утром с ужасом смотрели на трупы замерзших красноармейцев из других взводов — им так и не пришлось пойти с ними в наступление. Конечно, погибать всюду нехорошо, только замерзнуть от водки перед атакой совсем позорно. Но похоронки написали им по форме, родные так и не узнали, как погибли их сыновья.

К Волхову незаметно подобрались по оврагу, потом выбежали скопом на лед и — «Ура!». С того берега стреляли, только народ уже разъярился и все валил и валил по красному волховскому льду. Потом влетели в снежные ячейки, только что брошенные немцем, на плечах его стали продвигаться к Спасской Полисти.

Тут Никонов огляделся. На станции возле железнодорожной платформы стоят пока еще целые дома с сараями, тянутся ровной улицей, огородами спускаются к речке Полнеть. Ближе к шоссе водокачку приметил, башня ее — удобное место, чтобы держать под контролем округу, если, конечно, пулемет на ней установить.

Взвод Никонова охранял КП, который комполка разместил за пару-тройку сотен шагов от переднего края, в небольшой землянке. Для бойцов укрытия не было, они сгребали снег, чтоб устроить хоть какую-то заграду, натягивали палатку, сбивались кучей, грелись от собственного дыхания и друг от друга. Еще ближе к противнику обнаружили яму, решили: быть в ней наблюдательному пункту.

— Давай, Никонов, тяни туда телефон, — приказал комполка. — Ты ведь у нас еще и связист к тому же...

Потянул Иван телефон, заработала связь с передним краем, тут и пришел приказ взять Спасскую Полнеть непременно, любой ценой.

— До единого штыка в атаку! — распорядился комполка, которому Первый по телефону накрутил хвоста до отказа.

Шли врассыпную, по снежному покрову, уже испятнанному воронками от мин и снарядов. И Никонов шел, ободряя бойцов. А навстречу ощетинились амбразуры вражеских дотов. И автоматчики, и пулеметчики, и снайперы забавлялись на выбор, выбивая из цепей белые полушубки — немцы давно знали, что в них щеголяют советские командиры. Потом артиллерия ударила, и все полетело кувырком. Бойцы растерялись, стали бегать среди разрывов.

— Ложись! — кричал Никонов. — Ложись, курвы эдакие!

Сам он залег в воронку, но постоянно выглядывал: необходимо ведь присматривать за взводом. И видел, как изрешетили осколки метавшегося по полю командира отделения, сержанта, нетрусливого вроде парня, а вот впавшего в неразумную суету.

Потери в этот раз случились большие, залегла пехота. Лежала в снегу четверо суток. Когда наступала ночь, взводный ползал от одного бойца к другому и проверял: жив или нет, и сколько годных осталось у него в строю штыков. Подберется к одному, начинает трясти... Бывало, что лежит иной уже закоченевший — морозы не сдавали, жали крепко, сибиряков тоже вниманием не обходили.

Во все дни наступления бойцы и запаха горячей пищи не чуяли. Полевые кухни пытались приблизиться к передовой, но их засекали немцы еще на подходе и расшибали вдребезги прицельным огнем. [424] А термосов тогда у нас еще не завели, это потом у немцев их переняли. Обыкновение было другое: полежат-полежат голодными бойцы несколько суток, потом их отводят назад кормить, а на их место маршевая рота ложится, чтобы под огнем противника попоститься.

Артиллерии в полку не было никакой. Патронов к трехлинейке выдавали по две обоймы на брата. Значит, если ты десять раз по врагу выстрелил, то война твоя в этом наступлении кончилась. Но кто стерпит, чтобы оставаться живой мишенью! Вот и ползали бойцы средь убитых, обшаривали земляков, искали оставшиеся патроны — мертвым они без надобности.

Так и ждали, когда высшие командиры и их штабы найдут выход из создавшегося положения.

24

Оренбургский батрак Антюфеев, волею революции ставший комдивом, в гимназиях и университетах не обучался, труды древних философов не читал, обходясь в мирной жизни конспектами «Краткого курса», которыми снабжал его комиссар. На войне же вообще было не до того, и потому Иван Михайлович так и не узнал, что некий Сократ еще в не нашей эре доказывал: смысл жизни, нравственное содержание ее выше самой жизни. Но отсутствие подобной информации отнюдь не помешало Антюфееву достойно довоевать собственную войну, пусть она и оказалась у него короче, нежели у иных.

Трудно сказать, от природы ли, воспитания ли был комдив-327 духовно целостным человеком. К тому же природа наделила его недюжинным военным талантом. Таких людей у нас принято называть самородками, намекая на то, что способности их даются не упорным трудом и учебой, а ниспосылаются свыше, а их странные, на первый взгляд, поступки иной раз вызывают озабоченность у окружающих. Так было и с решением Антюфеева остаться в дивизии. Комиссару Зуеву оно пришлось по душе, а некоторые посчитали неумным чудачеством.

...Вскоре после возвращения в родную дивизию Иван Михайлович получил приказ, постепенно оставляя оборонительные позиции, отойти на основной рубеж. Положение соединения было архисложным. Оно дальше других углубилось в захваченную врагом территорию. Начнешь отходить поспешно — насядут немцы, ворвутся на твоих плечах в середину мешка. Будешь медлить — оголятся собственные фланги, ведь соседи отходят назад. Тогда противник может отрезать тебя от остальной армии.

Словом, командир, торопись, не поспешая...

К концу дня 28 мая дивизия отошла на основной рубеж, определенный армейским штабом. Одновременно здесь развернулся ряд других соединений армии. Теперь за этим рубежом собрался, пусть и из потрепанных батальонов, серьезный кулак. Сюда же, вовнутрь уменьшившегося мешка, вывели армейскую технику, эвакуированных беженцев, раненых и больных красноармейцев и командиров. Этих [425] последних скопилось великое множество, их не успевали отправлять по узкоколейке в тыл.

Ночью с 28 на 29 мая Антюфееву доложили, что к ним прибыло какое-то подразделение с пакетом из штаба. Радостью полыхнуло сознание Ивана Михайловича, подумал: «Пополняют нас! Наверно, пойдет встречь теперь дело...»

Но это был Олег Кружилин с половиной роты. Незадолго до этого от немцев перешло несколько наших бывших бойцов. Попав в плен, они согласились пойти в разведшколу, другого пути для спасения не было. Закончили учебу в Риге, получили первое задание: проникнуть в тылы 2-й ударной и срочно выяснить, что там происходит, сама ли армия отходит или затеяла маневры перед новым броском. Но сообщений от них абвер так и не дождался: они тут же сдались и попали к Шашкову на допрос.

Из допроса перебежчиков начальник Особого отдела узнал, что немецкое командование засылает в наши войска группы головорезов для ликвидации штабов, и чекист принял решение разделить роту Кружилина. Половину пустил в обход по левому обводу мешка, а сам Олег получил приказ обойти правое полукольцо и предупредить командиров частей об опасности.

— Когда доберешься до Триста двадцать седьмой, там и останься пока, — напутствовал Шашков командира роты. — У Антюфеева большие потери, подкрепи его ребятами, они у тебя орлы. И присмотри за ним самим.

Шашков не сказал, что об этом его Зуев просил. Комиссар считал себя лично ответственным за комдива, старался сберечь его. Только на войне это не всегда выходит, чаще случается наоборот.

— Когда начнется новый отход, обезопась его тылы, штаб, — продолжал Шашков. — И карауль лазутчиков! Они сейчас, как грибы после дождя, начнут возникать. Потом, когда штаб армии будет выбираться, к нам присоединись.

Комдив принял старшего лейтенанта приветливо, чаем принялся поить.

— Ты из чекистов будешь? — спросил он Олега.

— Обыкновенная пехота, — улыбнулся Кружилин.

— Это хорошо, — кивнул Антюфеев и, спохватившись, торопливо стал объяснять: — Я, конечно, не в том смысле имел в виду... Понимаешь, к ним мы со всем уважением, только сейчас тут дела у нас скорее по части строевого командира. Улавливаешь?

— Вполне, — согласился Кружилин, и Антюфеев удовлетворенно засопел.

Чаевали со вкусом, спокойно, ибо к тому времени противник отошел ко сну. Антюфеев только ахал восхищенно, когда Олег ему про Питер толковал: комдиву там бывать не довелось. Но тут примчался взъерошенный адъютант.

— Товарищ полковник! — заорал он, заставив поморщиться комдива. — Звонили из штаба армии... Сам товарищ Зуев велел поздравить! Вам присвоено звание генерала! Разрешите, товарищ полковник... [426]

Антюфеев укоризненно покачал головой.

— Суетишься, — с легкой укоризной сказал он. — И обращаешься не по уставу. Что же ты меня полковником кличешь, если я уже генерал?

...2-я ударная заняла новый район обороны. Его передний край проходил от села Ольховка по реке Рогавка к Финеву Лугу. Район был выгодным, поскольку не давал противнику возможности прицельно обстреливать русские тылы, и армия впоследствии могла успешно продвигаться к Мясному Бору, сохраняя за собой оборудованные аэродромы у Новой Керести и Финева Луга.

За короткий срок в районе обороны саперы успели соорудить кое-какие инженерные сооружения. На главных направлениях построили дзоты, сделали на просеках завалы, заминировали подходы, насколько возможно в подобной почве отрыли и окопы.

Когда противник попытался с ходу продвинуться вперед, его боевые порядки наткнулись на плотный огонь из-за укрытия. Атаки захлебнулись, немцы от фронтального удара отказались.

И в штабе фронта, и в штабе армии полагали, что первая часть мер по выводу 2-й ударной исполнена по намеченному плану. Ведь сумели же без особых потерь оторваться от противника и занять новый район обороны. Еще немного, и все части армии соберутся вместе, как и предписано директивой Ставки Верховного Главнокомандования.

Казалось, что теперь, когда события подчинены неумолимой военной логике, вот-вот завершатся последние приготовления, и армия организованно начнет выбираться из гигантской ловушки. Но излишний оптимизм на войне — опасная штука, командирам не следует забывать реальное соотношение сил. А истекшие месяцы войны со всей наглядностью показали, что германские генералы достигали успеха исключительно за счет маневра, больших запасов снарядов и мин, преимуществ автоматического оружия, господства авиации в воздухе. Когда же дело доходило до прямой схватки — ее выигрывал красноармеец. Таким образом, моральное превосходство уже в самом начале войны было на русской стороне. И если окруженные войска и попадали в плен, то это, как правило, происходило лишь после длительного и жестокого сопротивления.

Поэтому и не было во 2-й ударной ни одного человека, от командующего до красноармейца, который сомневался бы в успехе задуманного и успешно пока осуществляемого плана возвращения героической армии на ею же отвоеванный в январе волховский плацдарм. Все приободрились, появилась надежда, что эта их жестокая работа в неприглядном, голодном краю в скором времени завершится. Тогда всем дадут отдохнуть малость, смыть в банях болотную грязь, подхарчиться, а затем вновь приняться за ратный труд, который они привыкли исполнять как должное, без лозунгов и громких слов.

...А пока наличные силы 2-й ударной сжимались в кулак, чтобы ударить по южной и северной частям горловины и беспрепятственно начать выход. Начальник генштаба сухопутных войск вермахта [427] уже 26 мая записал в дневник: «Противник выводит силы из волховского и погостьевского котлов». Если о наших намерениях определенно знал Франц Гальдер, то тем более осмысленно планировали собственные действия фон Кюхлер и генерал Линдеманн. Германское командование произвело перегруппировку сил, выдвинув на острие главного удара по коридору Эрика — так называло оно Долину Смерти к западу от Мясного Бора — две пехотные, одну моторизованную дивизии, отдельные части Баварского корпуса, артиллерийские, минометные и специальные подразделения.

Против истощенных голодом и общей усталостью, плохо вооруженных красноармейцев в ночь на 31 мая бросились в атаку сытые, налитые агрессивной силой пришельцы. Одновременными ударами от Спасской Полисти, с севера, и Подберезья, с юга, в общем направлении на Мясной Бор, они перервали тонкую пуповину, которая связывала ударную с войсками Ленфронта. Армия оказалась полностью окруженной.

25

Подчеркнутое равнодушие, с которым Сталин отнесся к совету Мерецкова проявить особое внимание к судьбе 2-й ударной, встревожило Кирилла Афанасьевича. Хорошо помня о непредсказуемости решений вождя и еще в большей степени внутренне содрогаясь при мысли о возможных репрессиях, генерал армии, назначенный заместителем Жукова по Западному направлению, решил держаться на приличном расстоянии от Ставки.

Направление объединило несколько фронтов и считалось едва ли не самым важным, ибо в Ставке по-прежнему верили подброшенной абвером дезинформации о том, что и в летнюю кампанию сорок второго года главный удар вермахта будет направлен на Москву. Впрочем, у Генерального штаба были некоторые основания полагать, что подобная опасность реальна, ибо немцы держали перед фронтами, прикрывавшими столицу, свыше семидесяти дивизий.

Когда Кирилл Афанасьевич прибыл в резиденцию Западного фронта, расположенную на месте небольшой деревеньки Власиха, близ платформы Перхушково Белорусской железной дороги, он напрямик сказал Жукову, что в должности его зама будет чувствовать себя неуютно.

— Лучше буду рангом пониже, да только при самостоятельном деле, — сказал Мерецков. — Пойми меня правильно... Может быть, армию какую дашь?

Жуков задумался. Ответил не сразу вовсе не потому, что в чем-то подозревал бывшего начальника Генштаба, который просится всего лишь в командармы. Интриганства за тем и другим не водилось, просто Жуков прикидывал, как на такой вариант посмотрит сам.

— К Сталину надо идти, — проговорил он наконец. — Решение Ставки единолично изменить не могу. И нет пока ничего стоящего для тебя. Но обещаю... А пока съезди на Калининский фронт, посмотри, как там Конев справляется. И прикинь предложения об [428] улучшении стратегической обороны на правом фланге направления

И Мерецков поехал подо Ржев. Здесь начинался Калининский фронт. Его боевые позиции огибали город, затем выдвигались к западу и пересекали Волгу. Потом линия обороны поворачивала на юг и через Рижскую железную дорогу уходила к верховьям Днепра, а от них снова на запад. После станции Ярцево фронт устремлялся на север, изгибался на юго-запад к Демидове, и снова на север, к Велижу, затем на северо-запад к Великим Лукам, а от этого пункта по реке Ловать до города Холм. Вот у Холма и кончались позиции группы армий «Центр» и жуковского направления. Далее, к озеру Ильмень, стоял генерал Курочкин с Северо-Западным фронтом, а за ним и его, Мерецкова, родной Волховский фронт. О нем Кирилл Афанасьевич не забывал, сердце часто саднило от дум про обреченную 2-ю ударную. Уж Мерецков-то лучше других понимал, какая судьба ждет ее.

У Конева он дотошно изучал обстановку, прикидывал вместе с командующим, как срезать причудливые изгибы передовой линии. Их узорчатая изощренность и оперативные выгоды сулила, и чревата была реальной опасностью для собственных войск.

В той роли наблюдателя и консультанта, в которой сейчас выступал Мерецков, у него оставалось время для размышлений, для теоретических раздумий по поводу происходящего на войне. Опытный штабист, умеющий по крохам информации, добытой из разных источников, составлять общую картину происходящего на фронте, он окончательно убедился в том, насколько мудрым и безальтернативным был план стратегической обороны на сорок второй год, предложенный Шапошниковым Ставке. Он до конца понял, что Красная Армия будет терпеть поражения до тех пор, пока Верховный не уяснит для себя роль и значение Генерального штаба, этого мозга любой армии, как метафорично назвал его Борис Михайлович в одноименном учёном труде. Но кому б он, Мерецков, сам чудом вырвавшийся из тягот зловещего гостеприимства Берии, мог растолковать эту мысль? Однажды он уже попытался советовать Сталину. А чем кончилось? Чаще всего вспоминалась ему последняя встреча со следователем Шварцманом, уже составившим до того обвинительное заключение, носившее до кровавой одури стандартный характер: немецкий шпион, завербован германской военной разведкой. И повод был: проходил стажировку в генеральном штабе рейхсвера.

Когда его снова вызвали, решил — все. Суда, правда, еще не было, но до того ли в военное время! Зачитают приговор и тут же приведут в исполнение. Поразили улыбающееся лицо Шварцмана, его мягкий, едва ли не воркующий голос, предупредительные манеры. Вместо «поганый фашист» и «гитлеровский ублюдок», как он называл его прежде, вдруг по имени и отчеству... Следователь заботливо усадил Мерецкова, предложил папиросы, заговорил, продолжая сострадательно улыбаться:

— Неувязка вышла, Кирилл Афанасьевич, извините, конечно. Должен ваши показания поправить, такова служба. Вот вы [429] пишете: «Немецкий шпион...» Да какой же вы шпион, дорогой товарищ Мерецков! Зачем же на себя напраслину писать?

— Это вы писали, — глухо проговорил генерал.

Мелькнула мысль о том, что затевается новая, теперь уже сверхдьявольская провокация, но старался не думать ни о чем, лишь бы снова не били и кончали поскорей.

— Но с ваших слов, с ваших слов, товарищ генерал армии! — зачастил, ернически подмигивая Мерецкову, следователь. — Разыграли вы нас, разыграли... А мы и поверили, будто вы шпион. Вот ведь нелепость какая... Шутник вы, Кирилл Афанасьевич, шутник!

Он вдруг посерьезнел и поднял над головой листки с протоколом допроса, на котором у Мерецкова выбили признания в немыслимых грехах.

— А с этим вот что сделаем...

Следователь Шварцман разорвал листки пополам, сложил, снова разорвал и театральным жестом бросил в корзину клочки бумаги.

— Вы свободны, товарищ генерал армии, — официальным тоном сообщил его теперь уже бывший мучитель. — Вас ждет парикмахер, потом душ... Форму вашу погладили, машину заказали. Пожалуйте бриться.

— А Евдокию Петровну... — едва прохрипел потерявший голос Мерецков.

— Уже известили, — кивнул следователь. — Ждет вас в родных пенатах. Желаю боевых успехов!

Потом Кирилл Афанасьевич часто вспоминал рассуждения Сунь-Цзы, военного стратега Древнего Китая, он познакомился с его теориями именно в Германии. «Если полководец станет применять мои расчеты, усвоив их, он непременно потерпит поражение, и я ухожу от него. Если он усвоит их с учетом выгод, они составят мощь, которая поможет и за пределами их».

«Подумать только, — сокрушался Мерецков, перебирая в памяти наставления Сунь-Цзы, — в какой седой древности рождались гении военного искусства! А вот те, кто берется воевать, ни слышать, ни видеть ничего не хотят... Как сделать, чтоб опыт не только китайцев, но и собственных предков и даже нынешней войны облечь в зримые формы грамотных военных решений?»

И вспомнил слова: «...сто раз сразиться и сто раз победить — это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего — покорить чужую армию, не сражаясь.

Самая лучшая война — разбить замыслы противника; на следующем месте — разбить его союзы; на следующем месте — разбить его войска.

Если у тебя сил в десять раз больше, чем у противника, окружи его со всех сторон; если у тебя сил в пять раз больше, нападай на него; если у тебя сил вдвое больше, раздели его на части; если же силы равны, сумей с ним сразиться; если сил меньше, сумей оборониться от него; если у тебя вообще что-либо хуже, сумей уклониться от него. Поэтому упорствующие с малыми силами делаются пленниками сильного противника». [430]

Мерецков усмехнулся. «Так завещал военным Сунь-Цзы, — думал он. — Я — не лучший его ученик...»

26

После неудачного наступления предельно поредевший полк, в котором служил лейтенант Никонов, отвели на исходные позиции. Едва отдышались — немцы пошли в контратаку. Молча шли, без артподготовки, надеялись, что получивший недавно крепкий отпор противник не окажет достойного сопротивления.

А Симоненко, который сторожил у палатки, заприметил их вовремя, крикнул: «Немцы!» Все, конечно, заняли места, а пришельцы уже в тридцати метрах. Никонов подал команду и стал расстреливать противника в упор.

Тут и ротный возник:

— Беги, Никонов, с пятком парней на правый фланг, там совсем худо...

Кликнул Иван самых надежных и, невзирая на плотный огонь, подался туда. Одного бойца вскоре убило, другому пуля в живот угодила, двое бойцов потащили его в санчасть, с таким ранением медлить негоже. Добрался Никонов до правого фланга только вдвоем с Мякишевым, был у него во взводе такой парень. Худо бы им пришлось, немцы стали с фланга обходить, да случился вскоре лейтенант Григорьев с пулеметом открыл прицельный огонь, ландзеры принялись отступать.

— Пойду я, — сказал Григорьев, — а вы тут держитесь... Ручной пулемет на плечо — и удалился.

Посмотрел Никонов вокруг, видит: спрятался Мякишев за единственную ель и стоит там, будто броней укрылся.

— Беги за патронами! — крикнул Никонов. — А то маловато остается.

Убежал Мякишев и больше не вернулся, видать, нашла его шальная пуля. Хоть и остался Никонов один, а защищать позицию надо: через это место может батальон противника в нашу сторону пройти и наделать безобразий в тылу. Рядом с елью Иван воронку разглядел, возле нее кусты краснотала с метр высотой. «Вот для тебя и позиция готова, Ваня, — сказал себе Никонов. — Тут тебе и КП, и НП — все вместе».

Устроился поудобнее, ориентиры прикинул, стал ждать. А кругом тихо-тихо, будто и войны нет никакой... Но вот идут солдат двенадцать. Подпустил метров на пятьдесят и открыл огонь, прямо как в тире выцеливал. Попадали, а те, кто жив остался, стали отстреливаться. Только они все в ель ладили попасть, думали, что он там укрылся. А ель-то была от Ивана в трех метрах правее, воронку же кусты прикрывали, никто не догадался выстрелить по ним.

Тех, кто лежа стрелял, Иван тоже перещелкал. А тут и вторая группа появилась, не подозревая, что идет под пули ворошиловского стрелка, да еще и сибирского охотника к тому же. Положил он и этих немцев. Потом третью группу в расход пустил. Всего осталось [431] лежать двадцать три трупа. Остальные отползали сами, кто и раненых волок по солдатской дружбе, выручали камрадов.

Опять стало тихо, и ночь наступила. Осмотрелся удачливый стрелок — ни души вокруг. Надо своих искать. Пошел туда, где стояла их палатка, из нее они выскочили по крику Симоненко. Сейчас он, раскинув руки, лежал на земле мертвый. И Снегирев неподалеку, и Швырев с Авдюховым, и другие ребята из его взвода.

Никак не мог Иван уложить в сознании, что вот недавно еще они разговаривали, шутили, читали письма из дома, добросовестно справляли ратное дело, выручали друг друга в бою, а вот теперь лежат бездыханные, только он один жив и даже не задет осколком или пулей.

Жутко стало Никонову среди мертвых. Поднялся он и побрел искать живых. По дороге заглянул в землянку комполка, там было пусто и зловеще неуютно. Повернул на дорожку, ведущую в тыл, миновал кустарник и едва не попал под автоматную очередь. «Немцы, — решил Иван, — у наших ведь автоматов нет». Ощупал себя: так и есть — шинель на боку прострелили, стервецы.

И тут вдруг завыло в небе и понеслись огненные хвостатые кометы. Никонов — командир обстрелянный, он сразу смекнул, что это дали залп «катюши». И как раз в то место, где он сейчас ждет неизвестно чего. «Потому-то и нет здесь никого, — подумал Иван, — что наши отошли с позиций. Сюда же проникли немцы, вот их-то реактивщики и решили накрыть, кому же известно, что я, лейтенант Никонов, остался на этом участке?»

Он упал ничком в канаву вдоль дороги и руками голову прикрыл. Снаряды рвались вокруг, поднимая огненные столбы, все вокруг горело, даже земля.

Когда стихло, Никонов поднялся и подался в тыл. Километра через три показалось село. Едва он приблизился к крайнему дому, оттуда заорали: «Стой! Кто идет?»

— Свой идет, не видишь, что ли!

Узнал командира полка и еще с десяток командиров.

— Где был? — строго спросил комполка.

— Немцев стрелял, товарищ майор. А сейчас их там нет. Командир недоверчиво посмотрел на лейтенанта.

— Казаков! — приказал он помощнику начштаба. — Иди с ним и проверь, есть ли там фашисты. Одна нога здесь, другая там!

Побежали резво, без опаски, а когда вернулись и Казаков подтвердил, что никого нет, командир приказал выдвинуться на прежние позиции и занять их.

Так и сделали. А утром Казаков пошел к прежней никоновской позиции считать, сколько же тот немцев убил. Пришел назад и докладывает:

— Восемь штук уложил, товарищ майор!

— Чего же ты хвастал, что больше двух десятков? — укоризненно спросил комполка. [432]

Никонов пожал плечами:

— Казаков даже до елки не дошел, на моей позиции не был, издалека прикинул. — А потом махнул рукой: — Да мне все равно, сколько их было. Трудодни за мертвяков не начисляют.

27

— Ну, Кирилл Афанасьевич, радуйся или печалься, — сказал Жуков. — Армию тебе у Сталина выбил. Принимай Тридцать третью...

— Тридцать третью? — удивленно переспросил Мерецков. — Так она же, по сути дела, не существует...

Этой несчастной армией друг его командовал, генерал-лейтенант Ефремов. В апреле нынешнего года в ходе общего наступления от Москвы армия освободила Наро-Фоминск, Боровск. Затем прорвала фронт, рванулась к Вязьме, и тут ее остановили немцы. 4-я танковая армия нанесла по Ефремову контрудар, а затем за его спиною фланговые обхваты захлопнули западню. Армия вместе с десантниками и кавалеристами Белова оказалась в окружении. Сам командарм был тяжело ранен, а когда возникла опасность попасть в плен, застрелился.

Подробности стали известны позже, но сейчас вокруг его имени ходили невероятные слухи, их передавали шепотом. Дело в том, что немецкий генерал Гофман, которому донесли о геройской смерти Ефремова, распорядился похоронить русского командарма на центральной площади Вязьмы с высшими воинскими почестями. Это смутило агентов нашей разведки в городе, за линию фронта посыпались сообщения с домыслами: фашисты хоронят генерала-коммуниста с оркестром и отдают почести неспроста. Значит, он был их шпион, не иначе. Поэтому имя Ефремова было сейчас как бы под запретом. Не произнесли его в этом разговоре и Жуков с Мерецковым, который в роли завербованного абвером уже побывал.

Да, речь шла об, армии, которой, по сути дела, «е было. Из окружения вышли жалкие ее остатки, две сильно побитые дивизии, третью вообще отвели в тыл на переформирование. Вот и все, чем располагал новый командарм.

— Так я и Сталину сказал. Негоже давать Мерецкову такую армию, — продолжал Жуков. — Один призрак! Командовать некем. Вот, говорит Сталин, и хорошо. Пусть нам Кирилл Афанасьевич эту армию воссоздаст. Опыт у него большой на пустом месте работать... Так что давай, кудесник, верши чудеса. А я помогу по возможности.

28

В поредевший полк, в котором воевал лейтенант Никонов, стало поступать пополнение, молодое, необстрелянное. Шли казахи и узбеки, люди, русского языка не знающие. Были они верующими, уповали на аллаха, но бог либо отказался от них, либо не мог договориться с тем богом, в которого верили убивающие мусульман пришельцы. Когда кто-нибудь падал мертвым, остальные собирались вокруг [433] трупа единоверца, воздевали к небу руки, молились аллаху, а может быть, и проклинали его...

Русские красноармейцы понимали чувства и настроения своих соотечественников с далекого юга. Недобрыми словами бойцы отзывались о тех начальниках, которые посылали на север, в леса и болота, слабо подготовленных к боевым испытаниям, специфичных по образу жизни и складу характера людей. Понятно, фронт велик, потери большие, но ведь можно распорядиться так, чтобы, скажем, больше южан воевало в тех природных условиях, в которых они могли бы принести больше пользы в битве с врагом.

Но передний край оказывался пустым, держать позиции было некому, приходилось драться и за младших братьев. Пришло, правда, однажды доброе пополнение, батальон уральских лыжников. Всем по двадцать годов, в чистеньких маскхалатах, веселые такие ребята, рвутся в бой, зубоскалят... Прямо с марша их и бросили в атаку. И через полтора часа никого из них не осталось. Пространство перед опять уцелевшим Никоновым было донельзя избито снарядами, воронка на воронке, вокруг все устлано трупами, есть и кучи из мертвецов, потому как раненые подползали к трупам, чтобы ими прикрыться, и умирали здесь от ран или попросту замерзали. Окопов у красноармейцев не было никаких, кто б для них обеспечил инженерное оборудование позиций в мерзлой почве под огнем врага. Ячеек личных тоже никто не рыл, защищались трупами товарищей, они и выручали живых после смерти.

Передохнули малость и снова пошли несколькими полками на Спасскую Полнеть. Никоновский полк наступал на левом фланге, рядом с водокачкой, и лег почти весь бездыханным. Но водокачку и один дом в конце улицы все-таки захватили, забились в подпол, стали осваиваться в нем, как в опорном пункте. Возле дома обнаружили траншею, заняли ее комполка Красуляк, комиссар Ковзун и Никонов с телефонистом. Вот и КП образовался...

— Бьют со стороны Чудова из пулемета и мины бросают, — сказал Красуляк. — Связь есть?

Связь была, соединили комполка с артиллеристом дивизий Довбером.

— Видишь дома от тебя справа, у водокачки? — спросил Красуляк.

— Вижу, — ответил Довбер.

— Дай по ним огонька...

— Сейчас сработаем в лучшем виде.

Стукнули с огневых позиций боги войны, да только не на ту риску прицелы установили, снаряды не в дома, откуда немцы стреляли, пошли, а прямо на командный пункт Красуляка.

— Ты что, сдурел, Довбер! — заорал Красуляк. — Окривел на оба глаза! Ты куда стреляешь?

Осколок пробил ему полу полушубка и на излете упал на ногу комиссару.

— Прекрати стрелять, если не умеешь! — кричал командир полка. — Своих поубиваешь...

Послушался Довбер, прекратил стрелять. До полной темноты едва попытаешься высунуться, противник открывает шквальный огонь. А подавить его нечем, комполка уже не рисковал просить огонька у Довбера, от отечественного снаряда помирать — нет ничего обиднее.

— Вот что, Никонов, — сказал Ивану командир, когда стемнело, — держи тут оборону, а я малость отдохну.

Тот ответил, как положено, передернуть решил затвор карабина, чтоб дослать патрон в положенное ему перед выстрелом место, но затвор вдруг отказал. «Плохая примета», — подумал Никонов, а сам подошел к куче винтовок на дне траншеи, стал выбирать оружие поисправнее.

Потом решил спуститься в подвал дома, который облюбовали его бойцы, но тут немцы открыли огонь по строению зажигательными пулями, оно загорелось. Из дома выскочили несколько красноармейцев и побежали прочь. Иван затормошил командира полка, тот вроде бы и не спал, встрепенулся.

— Стой! — закричал, увидев бегущих в тыл.

Те, что называется, и ухом не повели.

— Стрелять буду! — в бешенстве закричал Красуляк, вырвал из рук Никонова винтовку, выстрелил раз, другой, третий...

Двоих командир полка свалил, стрелял метко, а остальных, которые все бежали, спас Иван, решительно отведя ствол винтовки в сторону.

— Ты чего?! — заорал командир.

— Бесполезно, — ответил Никонов. — Всех перестреляете — не остановятся. В сполохе они, очумели от страха. Бесполезно стрелять. Отдайте винтовку.

— Держи, — остыл Красуляк, протянул оружие Ивану, огляделся. — Мы с комиссаром отойдем, а вы нас прикройте. Тут не НП теперь, а тир, и мы в нем — мишени.

Дом горел весело, в траншее стало жарко. Никонов подумал: «Начальство-то мы прикрыли, они отошли, а самим теперь как выбираться? При таком освещении мы у немцев как на ладони. Прежним путем нам не уйти». Он понимал, что теперь надо применить какую-либо военную хитрость. Подозвал телефониста Поспеловского, тот только один и остался при нем, объяснил:

— Двинемся перебежками перед амбразурами, у самых домов. Проскочишь амбразуру — и сразу ложись. Желательно в яму.

Так и пошли. Подбирались к очередной амбразуре и, полусогнувшись, шмыгали мимо нее. Немец спохватится, даст очередь, а они уже далеко.

Пока Иван в кошки-мышки со смертью играл, мимо пулеметных стволов бегал, то думал с тоской: гранат бы! Хоть бы по одной покидать гансам, мандрилам нечесаным, в дырки. Но с гранатами дело обстояло худо. В большой они находились тогда нехватке, и трехгранный надежный штык подкрепить было нечем.

Так они с Поспеловским и преодолели всю линию обороны станции. [435] Потом повернули налево и оказались у своих. Их привели в избу, где Никонов увидел собственного комполка, еще человек пять других командиров.

Вел с ними разговор представитель 2-й ударной, полковник Кравченко. Поначалу наорал на лейтенанта: «Кто такой?! Пошел отсюда!»

Красуляк вмешался:

— Мои люди, товарищ полковник. Никонов у меня завроде начштаба...

— Ладно, — махнул Кравченко, — пусть сидит. А вы все доложите, сколько у вас осталось людей.

Но тут он заметил, что один из командиров полков задремал.

— Спишь, сукин сын, на обсуждении боевых действий! — сорвался на крик представитель штарма. — Застрелю на месте!

Никонов вздохнул. Столько раз он это слово на войне слышал, что даже привык к нему. Уж на что до крайности аккуратный, все делает толково, приказы исполняет справно, а и ему кричали «застрелю» не раз... Зачем?

Бедняга комполка поднялся с места, пошатываясь.

— Четвертые сутки лежим на снегу, товарищ начальник, — просипел он. — Не евши тоже... Опять же на морозе... А тут в тепле разморило. Виноват...

— Сиди, черт с тобой, — смилостивился Кравченко. — А вы, кто рядом, толкайте его, если снова заснет. Докладывайте, сколько осталось людей в полках.

У одного оказалось пять человек, у другого шесть, у Красуляка даже семеро. А всего в шести полках набралось тридцать пять человек.

— Объявляю вас оперативной группой. Старший — Красуляк, — распорядился Кравченко. — Ставлю задачу: к утру взять Спасскую Полнеть. Выполняйте боевой приказ!

— А подкрепление? — подал голос один командир.

— К утру обещают прислать, — ответил представитель штаба армии. — Но до того надо взять поселок.

Когда пришел новый ясный день, наступавших на поселок остались считанные единицы. Правда, обещанное пополнение попозже прислали. С ним пошли в атаку с правой стороны шоссе Новгород — Ленинград и снова отбили водокачку. Но больше не осилили. К вечеру атаки прекратили, новые силы тоже иссякли. Командиры полков, Красуляк и Дормидонтов, положив своих красноармейцев, решили вернуться на исходные позиции.

Они перешли речку у моста, стали подниматься на берег, и тут их выцелил немецкий пулеметчик. Дормидонтова убил наповал, а Красуляка незначительно ранил в руку.

29

У Сталина болела голова. Он вызвал Поскребышева и чай велел заварить покрепче, нежели это делалось по обыкновению. Конечно, можно было снять боль, добавив в чай коньяка, однако вождь [436] справедливо полагал, что прием спиртного с утра вовсе не опохмеленье, а обычная пьянка, только в начале дня. Но товарищ Сталин не может не работать в такое тяжелое для страны время, как бы он себя плохо ни чувствовал. Он дотерпит до обеда и тогда может позволить себе выпить рюмку доброй русской водки, которую предпочитает любым напиткам мира. Водка так хорошо разгоняет кровь, да еще если смягчить ее горечь, запив глотком хванчкары или киндзмараули.

Спиртное вождь пил каждый день, и в праздники, и в будни. Первый раз за обедом, после шести часов пополудни. Этот обед, на котором решались судьбы страны, переходил в ужин, затягивался до полуночи и дальше. Сталин любил играть роль радушного хозяина, который щедро потчует гостей, заодно зорко наблюдая за поведением и произносимыми подвыпившими соратниками фразами.

Но вчера Сталин сам перебрал спиртного. Вождь начинал чувствовать: ему передавалась неуверенность и робость, которые постепенно охватывали того невзрачного и щуплого человека по имени Иосиф Джугашвили, живущего в сталинском незыблемом и гранитно-бронзовом могущественном обличье.

«А голова болит у товарища Сталина», — мысленно усмехнулся он, и от этого тайного остроумия ему полегчало.

Поскребышев принес заказанный чай, и Сталин, коротким кивком поблагодарив помощника, спросил:

— Что у нас с утра?

— Награждения, товарищ Сталин...

Поскребышев знал: эта часть работы для вождя самая приятная, а поскольку о головной боли товарища Сталина ему тоже было известно, то помощник и предложил начать рабочий день с рассмотрения представлений к высшим наградам. Одарять ими хороших людей Сталин любил. Тогда он физически ощущал себя Отцом миллионов винтиков, которые все вместе составляли смонтированный им, Великим конструктором, небывалый по силе и могуществу государство-механизм. Воочию представала оборотная сторона проводимой им политики обострения классовой борьбы при победившем социализме. Врагов народа, вредителей и диверсантов, инакомыслящих — к стенке и в лагерь. Тем, кто с нами, — ордена и медали. Сейчас, когда шла война, Сталин придавал наградам особо большое значение. Чтобы оперативнее осуществлялся процесс, широкие полномочия получили командующие фронтами, Военные советы, которые могли самостоятельно определять уровень награды, до Красного Знамени включительно. Ордена Ленина и Золотые Звезды Сталин распределял сам. Конечно, потом это формально закреплялось калининским указом, но без визы вождя Михаил Иванович и шагу самостоятельно сделать не мог.

Пока Сталин просматривал наградные представления, он допил чай и велел Поскребышеву принести еще. Скоро явится Василевский с бумагами... Видеть его Верховному не хотелось, ничего приятного попович сказать не может. Да, помощнички у товарища Сталина никуда не годятся, разве можно с ними по-настоящему воевать [437] с фашистскими наглецами и тем более выиграть войну. Один Мехлис чего стоит: просрал Крым фашистам. Но Мехлиса расстреливать товарищ Сталин не захотел. Если всех расстреливать, с кем тогда ему бить немецко-фашистских оккупантов?! Всё хотят свалить на товарища Сталина, и войну тоже...

С Мехлиса он снял по два ромба и понизил в должности. Для самолюбивого Льва этого хватит. Человек он лично преданный Верховному, еще поработает на общее дело. И Главпур у него товарищ Сталин отобрал, поручил его заботам Щербакова. Саша тоже лично предан. Хотя и закладывает иногда лишнее за воротник, но кто из нас без греха, в кого бросим камень?

— Василевского сегодня на полчаса позднее, — распорядился Сталин. — Поработаю там...

Это означало, что он отдохнет в задней комнате, где располагался его второй кабинет, туда никто, кроме прислуги, не допускался.

Вчера Василевский, который вместо заболевшего Шапошникова руководил Генштабом, сообщил Верховному о том, что противник отрезал 2-ю ударную и отдельные части двух других армий. Войска Волховской группировки теперь сражаются в отрыве от основных сил фронта.

— А что же генерал Хозин? — спросил Сталин.

— Готовит одновременные удары с запада и востока, — ответил Александр Михайлович.

— Генерала Власова надо выручать, — наставительно произнес Сталин. — Мы не можем рисковать такими полководцами. Что с Ефремовым? Узнали, почему фашисты хоронили советского генерала с оркестром?

— Версия пока одна: из уважения к мужеству противника, — пожал плечами Василевский.

— Какое уважение к врагу? Что за толстовские проповеди, понимаешь? Вы забыли, что являетесь военным человеком, товарищ Василевский, а не каким-нибудь духобором. Врага надо не уважать, а уничтожать! И если оккупанты хоронят коммуниста Ефремова с отданием воинских почестей, значит, в чем-то считают его своим. Иного быть не может, товарищ Василевский! Хорошо, с этим разберется Лаврентий Павлович, он сделает это профессионально. Что еще?

— Манштейн штурмует Севастополь...

Сталин не знал, что Гитлер находится сейчас в группе армий «Юг», на месте выясняет возможности вермахта для развертывания операций «Волчанск» и «Изюм». Верховный по-прежнему находился в плену версии о грядущем наступлении группы армий «Центр» на Москву. Он спросил Василевского о судьбе окруженного кавкорпуса Белова. Новости были неутешительными, они отовсюду были такими...

В задней комнате, куда Сталин удалился со стаканом чая в руке, он подошел к сейфу и достал оттуда Ветхий Завет, добротное издание на русском языке с рисунками Гюстава Доре.

Вождь никогда не обращался к образам и примерам из иудейской и христианской мифологии, не цитировал Библию ни в выступлениях, ни в статьях. Сталин не хотел напоминать людям о том, что получил [438] пусть и незаконченное, но духовное образование. Но оставаясь наедине с самим собой, любил рассматривать картинки, исполненные пером гениального рисовальщика, прочитывая порою тот или иной сюжет, пару-тройку крылатых, наполненных сокровенным и потаенным смыслом выражений.

Например, вождю очень нравилось место в Нагорной проповеди, где Иисус Христос произносит, обращаясь к ученикам: «Не думайте, что я пришел ниспровергнуть закон или пророков: я пришел не ниспровергнуть, но исполнить. Истинно говорю вам, пока не прейдет небо и земля, ни одна йота или одна черта не перейдет из закона, пока все не свершится». Как были бы к месту эти слова в те времена, когда товарищу Сталину приходилось отбивать нападки тех, кто, надев на себя двойную личину, пытался помешать ему, вождю советского народа, в утверждении в стране социализма! Но цитировать Христа всенародно было бы политически неверным, вождя-атеиста неправильно бы понял народ.

Сегодня Сталин раскрыл Библию на Книге Руфи, занимавшей в ветхозаветном разделе Писаний особое место. Увидев знакомые страницы, Сталин вздохнул, ибо ему показалось многозначительным случайное совпадение с теми мыслями, какие пришли незадолго. И вождь прочитал: «Не проси меня покинуть тебя, чтобы возвратиться от тебя, ибо куда ты пойдешь, я пойду, и где ты будешь жить, я буду, твой народ — мой народ, и твой бог — мой бог! Где ты умрешь, я умру, и там буду похоронена. Так пусть сделает Яхве мне и так добавит, что только смерть разлучит нас».

Жестокий смысл этих слов вновь вывел вождя из душевного равновесия. Он принялся прихлебывать горячий еще чай мелкими глотками и, прикрыв набрякшими веками желтые с крапинками тигриные глаза, постепенно вытеснял из сознания запоздалое сожаление о том, что рядом с ним нет такой женщины, как библейская Руфь.

Это давалось ему нелегко. Товарищ Сталин должен и может отказаться от любимой. Иосиф Джугашвили — нет.

30

Орден Красного Знамени комиссар Лебедев получил 22 июля, через месяц после начала войны. Он встретил ее секретарем парткомиссий политотдела армии, которой командовал генерал Курочкин, и показал себя настоящим воином в кровавой неразберихе тех дней. Когда армия оказалась под Смоленском в тяжелейшем положении, а на переправе через Днепр, где скопилось множество техники, при налете «юнкерсов» возникла паника, Лебедев под разрывами бомб бросился к мосту и железной рукой навел порядок. Попав в окружение, сколотил боевой отряд из разрозненных бойцов и командиров и вывел к своим более трехсот человек. В сентябре бросили Лебедева военкомом управления тыла, но в этом качестве он пробыл недолго. В октябре Николай Алексеевич был уже в 52-й армии генерала Клыкова на посту комиссара армейского тыла. [439] Заведование, прямо скажем, не из легких. А когда на все, от продуктов питания до снарядов, крайняя нехватка, то хлопотливее работы на фронте вообще не сыскать.

Но и в таких условиях Лебедев ухитрялся добиваться четкого взаимодействия тыловых частей, без успешной деятельности которых невозможен боевой успех. Так Николай Алексеевич и провоевал до мая сорок второго. Когда же генерал Хозин принял решение об отводе 2-й ударной на волховский плацдарм, член Военного совета фронта Запорожец вызвал Лебедева в штаб.

— Поедешь во Вторую ударную, — сказал он, — будешь там Власову с Зуевым помогать. Армия голодает. Боеприпасы на исходе. Мы приняли решение укрепить их тобой.

— Может быть, лучше армию укрепить боеприпасами и продуктами? — осторожно подсказал Лебедев. — Наладить снабжение с этой стороны, решить транспортную проблему...

— Много разговариваешь, Лебедев, — проворчал Александр Иванович. — Разве ты забыл, что кадры решают все? Вот мы тебя и того, значит... Как лучшего комиссара тыловой службы направляем на горячий участок.

Снова не сдержался Лебедев, когда Запорожец сказал:

— Там для тебя два мешка листовок приготовили. Возьмешь в самолет для раздачи бойцам.

— Может быть, лучше сухарей?

Запорожец наставительно поднял палец. Поначалу он хотел поставить на место белокурого красавца. Но Александр Иванович был в добром настроении, он уже подписал шифровку в Главпур — тыл 2-й ударной укрепили опытным работником, потому снисходительно разъяснил:

— Двумя мешками сухарей армию не накормишь, Лебедев. А несколько тысяч листовок поднимут дух красноармейцев. Слыхал о том, что не хлебом единым жив человек? То-то...

«Предлагать голодным людям пропагандистские листовки значит оскорблять их человеческое достоинство», — упрямо подумал Лебедев. Вслух он этого, конечно, не сказал, поскольку понимал бессмысленность и опасность подобных заявлений. Но до вылета к месту назначения обошел подразделения, которые снабжали армию генерала Власова, и, пребывая уже в новом качестве, подкрутил развинтившиеся гайки в интендантском механизме. Это было не так-то просто сделать, ибо повсюду распространился слух: 2-ю ударную выводят из мешка. А коли так, чего ради гнать туда в таком количестве припасы, рискуя людьми и техникой.

При этом Лебедев еще раз убедился, что был прав, когда предлагал отсюда заниматься снабжением армии. Что он сможет там организовать, среди болот и разоренных деревень, где нет никаких возможностей для прокормления тысяч изнуренных уже голодом людей?

От Вишневского, главного хирурга фронта, Лебедев узнал: в мешке находятся тысячи тяжелораненых.

— Сколько тысяч? — спросил бригадный комиссар. [440]

— Точных данных нет, — пожал плечами Вишневский. — Связи, сами понимаете, никакой... Может, восемь тысяч, а возможно, и все десять — двенадцать. Если не больше...

«Дела! — мысленно воскликнул Николай Алексеевич. — Как же их вывозить оттуда?»

Он немедленно отправился к Грачеву, начальнику тыла фронта, договорился о бензовозах, так как знал, что грузовики и санитарные машины армии стоят из-за нехватки бензина. Можно было и еще кое-какие вопросы решить, но полагалось лететь к новому месту службы.

Едва Лебедев появился в штабе 2-й ударной, Зуев предложил собраться узким кругом и обговорить, что может предложить им свежий человек. Были, кроме командарма, начальник штаба Виноградов, Шашков, недавно назначенный глава политотдела Гарус. Лебедев рассказал о том, что он стронул из Малой Вишеры к Мясному Бору. Но все понимали: дело не в том, сколько отправили к ним припасов, а в том, сколько немцы дадут доставить сюда.

— Есть еще один источник пропитанья, — сказал Виноградов, когда перебрали возможности для снабжения. — Отбивать продукты у врага...

— А что? — оживился Зуев. — Это неплохая идея... Образуем специальные группы. Разведчиков занарядим — ведь ходят они за «языками». Заодно и продукты прихватят.

Идея Лебедеву понравилась, но промолчал — человек он здесь новый, необходимо осмотреться, прежде чем высказываться.

Теперь все смотрели на Власова, ожидая, что скажет командарм. Андрей Андреевич снял большие очки в роговой оправе и близоруко посмотрел на подчиненных. Так он всегда поступал, когда нужно было принять решение на людях, а некие сомнения смущали его. Без очков лица окружающих превращались в размытые светлые пятна, люди как бы исчезали, он вдруг оставался один, отгороженный от всех слабым зрением. Так легче определиться, выбрать линию поведения. Об этой его манере Зуев уже догадывался и сейчас отвел глаза, ибо понимал, что тот не видел его вопрошающего, ожидательного взгляда.

— Предложение неплохое, и даже дерзкое, я бы сказал, — неторопливо заговорил Власов. — Словом, в нашем, то есть русском, духе... Но вот что. Не видится ли вам, товарищи, в том некая идеологическая неувязка. Отобьем мы у врага продукты, накормим бойцов, они и скажут друг другу: ну и порядки, братцы, пошли... Свои интенданты груши околачивают, а мы сами на немецкое снабжение перешли. Нравственный вроде минус.

Командарм смотрел теперь на Шашкова, и начальник Особого отдела понял, что надо высказаться.

— Не думаю, — спокойно сказал Александр Георгиевич. — Голодное брюхо к идеям глухо... К боевым приказам, к сожалению, тоже. Не знаю, что мы там наскребем у немцев, но попробовать стоит. И политических моментов бояться не надо. Подобная операция отнюдь не система, а частный случай. Наш боец правильно все [441] поймет и обратит в шутку. Во всяком случае, не поднимется до политических обобщений. По нашим данным, настроение в войсках хоть и голодное, но боевое. Люди верят в командование, ведут разговоры о том, что за Мясным Бором формируется целая армия, она и заменит их здесь.

«Целая армия, — вздохнул Зуев. — Если бы это было так на самом деле!»

— Кроме того, — продолжал Шашков, — предлагаю попробовать сей вариант силами Особого отдела. Есть у меня рота умельцев-молодцов. Посмотрим, что и как у них получится...

— Ну, что же... Если ЧК не видит в этом крамолы — у меня тем более возражений нет, — сказал Власов.

31

Побились-побились за Спасскую Полнеть Иван Никонов с товарищами — они менялись у него непрестанно, превращаясь в мерзлые трупы, — и вот ихний полк, от которого давно осталось только название, отвели малость передохнуть. Именно малость, ибо вскоре подошли маршевые роты. Быстро сформировали новые батальоны и снова двинули в дело.

Шли лесом. Пересекли шоссе и железную дорогу, снова углубились в чащу. Тихо вокруг. Вскоре пришел сладкий для пехоты приказ: «Привал!» Только присели — раздался выстрел.

— Кто стрелял? — закричал командир.

Таковых не сыскали, но едва бойцы успокоились, полетели в них снаряды. Многих убило и ранило.

— Организуй, Никонов, доставку раненых в санчасть, — распорядился комполка. — Чтобы они маневр наш не задержали...

Поднял Иван взвод, стал выводить пострадавших, и тут фашистские автоматчики отрезали их от своих. Что делать? Пока отбиваешься, раненые замерзнут. Велел быстро вырыть в снегу яму и уложить их кучней, чтоб грели друг друга. Но в полку почуяли неладное, ударили по просочившимся автоматчикам. Выручили Никонова с его командой из беды.

— Всем разобраться по взводам, приготовиться к движению поротно! — раздалась команда.

Полк стал собираться воедино, и тут снова прозвучал выстрел. На этот раз засекли, как с одной из елей пошла в воздух трассирующая пуля. Присмотрелись — человек на ней. Тут ему с разных концов врезали. Командир полка из пистолета стрелял, обойму патронов со злости выпустил, но тот наводчик так и не упал, видно, привязан был крепко к дереву.

— Быстро-быстро поднимайсь! — закричали вокруг.

Поняли командиры, что надо сменить позиции, иначе снова накроют. Так и сделали, никого не потеряли в этот раз. Полк двинулся к железной дороге и на станции наткнулся на крепкую оборону. Тут полегло много народу, и вскоре патроны, а их опять дали только по две обоймы на винтовку, почти кончились. Попытка [442] с ходу выбить противника из оборонительных укреплений не удалась, пришлось отойти. Но теперь немцы перешли к преследованию. Отстреливаться было уже нечем, и бойцы в беспорядке рассеялись в лесу.

Едва оторвались от автоматчиков, раздались разрывы снарядов — это противник открыл заградительный огонь, не давая им беспрепятственно отойти. Свернули в сторону, но немцы снова их настигли. Петляли в лесу, как офлаженные охотниками волки.

На третьи сутки беспрестанного движения по снежной целине стали спать на ходу. Командиры отобрали наиболее сильных бойцов, велели им поднимать упавших в снег красноармейцев и ставить их на протоптанные уже тропинки. Кого подняли, а кто так и лежит там до сих пор...

Прошло четверо суток, вышли к кострам, они горели только днем, за огонь в ночное время расстреливали на месте. Очумевшие красноармейцы шли на костры, протягивали руки к огню и падали, ничего уже не ощущая, в пламя. Загоралась одежда, но усталость была сродни наркозу, когда осознания происходящего не возникало. Никонов видел, как боец с обгоревшими кистями рук в истлевших от пламени валенках — из них торчали обугленные пальцы, с перекошенным в бессмысленной гримасе лицом зачерпывал остатками ладоней снег и бросал его зачем-то на огонь. Когда штаб полка, следовавший за боевым охранением, вышел на эти костры, для многих чудовищный этот сугрев был уже роковым.

— Затушить костры! — приказал комполка, а кого можно было спасти, оттащили подальше.

...Через пятеро суток силы кончились вовсе. Люди падали в снег, и никто уже поднять их был не в состоянии, замерзали. Когда ночью вдруг остановились, упал и Никонов. Но тут ему улыбнулось фронтовое счастье. Вообще-то ему постоянно везло, у Спасской Полисти убить Ивана могли десятки раз. И здесь, когда он был уже считай что мертвым, случилась рядом группа вернувшихся из-за линии фронта разведчиков, два из них Ивановы красноармейцы, бойцы его взвода.

— Нечего, лейтенант, в снегу байбайкать, — с суровой нежностью ворчал пожилой мужик по фамилии Зырянов. — На-ко, сухарика пожуй, да поднимайся, поднимайся... Чай, сам сибиряк-охотник, знаешь, что от такого сна бывает.

Пять суток блужданий по лесу да без маковой росинки во рту — тут и сибиряк загнется. Никонов сухарь сжевал и загибаться раздумал. «Надо вставать, — подумал он. — За меня мою работу делать никто не станет. Пока живой — давай воюй, лейтенант Никонов».

Поднялся вовремя, дело ему тут же нашлось. Полк блокировали с двух сторон, немцы открыли огонь, завязалась перестрелка. Что делать? Скоро ведь отвечать врагу будет нечем...

— Собрать оставшиеся патроны! — приказал командир. Все, что нашлось в подсумках, отдали остающимся их прикрывать, а сами стали выходить из-под обстрела. Отошли пару километров, [443] обошли пришельцев и вернулись на старое место, где группа прикрытия лежала вся перебитая,

— Ну, — сказал комполка, — вот что, братцы... Стрелять нечем, а пробиваться к своим надо. Примкнуть штыки! Встретим немцев — возьмем их на «ура». Больше брать не на что... И потихоньку, не поднимая шума, рассчитайсь!

Двадцать человек их от полка осталось.

— Значит, я двадцать первый, — усмехнулся командир полка. — Очко... Пошли, славяне!

Ночь была звездная, мороз жал по-страшному, двигались торопко, мечтали о тепле и горячем чае, про встречу с немцами не думали.

Снова пересекли железную дорогу. Неподалеку от станции увидели огромный костер, вокруг него стояло много немцев, грелись. Командир провел группу в семидесяти метрах от костра, прикинув, что из-за сильного огня их не заметят. Так и получилось. Прошли мимо греющихся у гигантского костра немцев без единого выстрела. Впрочем, с нашей стороны и сделать-то их было нечем. У командира, правда, оставался патрон в пистолете для себя, и Никонов сохранил пару в барабане револьвера.

Вернулись все двадцать один человек на прежние позиции у Спасской Полисти, откуда начался бессмысленный рейд полка. Было два батальона, осталось, как сказал комполка, ровно очко.

Отправили людей за кашей, ее наварили много, и на тех, кто не вернулся, ешь теперь, живые, не хочу... По правилу — кому сколько влезет — умяли по полтора-два котелка. А Гончарук, большой мужик, тихоповоротный, ведро каши схарчил. Народ удивлялся, сочувствовал: пропадешь, Гончарук. Не пропал боец, обошлось благополучно.

И снова полк на переформирование отошел.

32

После совещания в штабе Лебедев подошел к начальнику Особого отдела:

— Мне б хотелось лично участвовать в продуктовой операции.

— Выяснить возможности источника продснабжения? — Шашков понимающе улыбнулся и согласно кивнул: — Сделаем в лучшем виде. Хоть вам и не положено по чину, только я вас понимаю, товарищ...

— Просто Николай Алексеевич...

— Хорошо, — согласился Шашков. — Завтра прибудет Олег Кружилин с людьми, есть у меня такой лихой вояка-философ. С ним и пойдете в поиск. Операцию поручу разработать Астапову. Он большой спец по части ловушек.

К прибытию Кружилина старший лейтенант госбезопасности Астапов уже прикинул, где сподручнее перехватить им у противника продовольствие. Олег доложил про обстановку на берегах реки Тигода, за которую как за естественную преграду отходили, сосредоточиваясь, части 2-й ударной, и Шашков сказал: со всеми людьми поступаешь в распоряжение Астапова. [444]

— Пойдешь в поиск за щами и кашей, — усмехнулся Александр Георгиевич. — И комиссар тыла с вами. Отвечаешь за него головой, брат Кружилин...

...Олег взял с собой четверых бойцов и Степана Чекина. Сержант так и остался маленьким и тщедушным, но хватким был до удивления, чем и завоевал уважение красноармейцев. В надежность его верили, а это на войне первейшее дело.

Значит, вместе с комиссаром их было семеро. Астапов до лесной чащи между двумя болотами группу проводил.

— Пройдете лесом, там гать лежит, — напутствовал особист, испытывая некую неловкость от присутствия бригадного комиссара, тот ведь старший, ему надо докладывать.

А с другой стороны, ответственность за операцию на Олеге. Выручил Лебедев.

— Вы ему, ему толкуйте, — мягко направил он особиста. — А я иду в поиск вроде как посредник. А вообще — живьем хочу врага увидеть. У вас он, говорят, особо стойкий.

— Да уж, — отозвался Астапов, — есть такое дело. Серьезный противник. А главное — сытый.

Он уточнил, что гать эту немцы зовут Вильгельмштрассе. Они все лесные дороги назвали именами берлинских улиц, у них даже Унтер ден Линден имеется. Но это подальше, туда не добраться.

— По этой самой Вильгельмштрассе проходит транспорт, — сказал Астапов. — Имеем сведения, что доставляют и продукты.

...Идти по настилу рискованно, можно с Гансами носом к носу столкнуться, и Олег приказал перебраться на боковую тропу. Она, правда, наполовину была залита водой, но идти, ощупывая ногами, достаточно ли прочен грунт, можно. Прошли с километр, углубляться дальше в тыл было опасно, и Кружилин группу остановил. Вернулся и высланный вперед Чекин.

— Гать рядом, — сказал он. — И кто-то по ней уже едет... Слышал звук мотора, кажется, вездехода.

— Быстро вынуть жерди из настила! — распорядился командир роты. — Вы останьтесь со мной... — Последнее относилось к бригадному комиссару, вооруженному немецким автоматом, подарком Шашкова.

По бревенчатому настилу, перебирая жерди траками гусениц, неспешно перемещался тягач с открытым верхом и прицепом на коротком жестком буксире. В кузове тягача сидели четверо немцев.

«Подходяще, — подумал Кружилин, — и еще водитель на закуску...»

Старший лейтенант знал, что Чекин с бойцами уже разобрал настил и залег с той стороны гати. Сейчас тягач остановится...

— В чем дело, Ганс? — заорал, вскакивая в кузове, унтер-офицер. И до Олега донеслись знакомые «доннер-веттер», «шаесе», «химмель гот» и «ферфлюхтер».

Унтер-офицер бегал там, где обрывался настил, изощрялся в ругательствах, вставляя в бедный по этой части немецкий язык сочный русский мат. Виртуоз он был в этой области отменный, и Олег невольно улыбнулся. Наконец старший команды увидел в кустах [445] жерди, брошенные впопыхах Чекиным и его ребятами. Теперь он стал кричать на солдат: «Штайн ауф! Шнеллер! — Вставайте! Быстрее!» Солдаты мигом соскочили с тягача и принялись стаскивать жерди на место. Они по двое, унтер тоже включился в работу, лишь водитель не тронулся с сиденья, носили изъятые из Вильгельмштрассе бревна.

Пока гансы работали, разведчики подтянулись к тягачу поближе и ждали, когда немцы исправят настил. Тем оставалось уложить последнее бревно, когда Кружилин скомандовал: «Хенде хох!» Унтер отпустил край бревна, испуганно воззрился на вылезших из болота русских. Виду иванов был, мягко говоря, бродяжий. Бойцы поснимали с пленных карабины, а Чекин лишил унтера ремня с пистолетом.

Все произошло так молниеносно и гладко, что о водителе, сидящем в кабине, забыли. А ганс неторопливо вытянул из-за спинки сиденья автомат, приоткрыл дверцу и направил ствол в спину бригадного комиссара Лебедева.

Движение водителя не осталось незамеченным Кружилиным. Но стрелять ему было несподручно, и Олег, метнувшись, сбил Лебедева с настила. Пули ударили в бревна. Водитель попытался внести поправку, но выпустить вторую очередь не дал ему Степан, который, не целясь, ударил из висевшего на плече автомата.

— Быстро в кузов! — крикнул Кружилин бойцам, уже связавшим пленных немцев.

Тягач, замерев на бревенчатой дороге, мирно урчал мотором — водитель не заглушил его. Последнее бревно так и не успели положить, оно валялось вдоль настила.

Олег занял место водителя и уверенно включил скорость. Рядом разместился комиссар Лебедев.

«Наследили, — думал Кружилин, стараясь прибавить ходу, хотя и понимал, что по такой дороге тягач с прицепом не погонишь. — Стрельба эта вовсе ни к чему... Только переполошили гансов. Но, может, проскочим?»

Еще немного — и следует свернуть направо, а потом вывести машину на лесную дорогу и полным ходом к своим. Уже на полпути домой Олег остановился, приказал Чекину сменить его за рычагами управления. Надо было осмотреть прицеп, узнать, чего они тянут в качестве трофея. Прицепом, затянутым сверху брезентом, оказалась полевая кухня с двумя котлами. А в них — еще горячая гречневая и рисовая каша со свиной тушенкой.

— Всем разрешаю по котелку, — сказал Лебедев. — Вместо медали «За отвагу».

— Вполне эквивалентная замена, — подал голос Кружилин. — Я тоже согласен на кашу...

— Сегодня напишу представление к награде, — серьезно сказал Николай Алексеевич. — Вы спасли мне жизнь, Олег. Спасибо. Он протянул Кружилину руку.

— Ничего больше не оставалось делать, — смутился старший лейтенант. — А то Шашков мне за вас голову бы оторвал. [446]

33

Полк отвели на переформирование, а Ивану Никонову командир приказал сопровождать пять человек, очень слабых и обмороженных красноармейцев, в медсанбат. Вот и повел он их по фронтовой дороге. Скоро и ночь наступила. Заприметили в стороне огонек, видят, шалашик стоит. Зашли погреться, а там бойцы из пожилых мужичков обитают, за дорогой следят, ремонтируют ее. Угостили их супом из концентрата, никоновские сослуживцы уже и не помнили, каков на вкус суп бывает. Остались ночевать. Впервые за зиму спали не в снегу, а под крышей, хотя и убогой, на подстилке из лапника. Словно в раю побывали, такая им вышла награда.

Утром отправились в путь. Сколько-то верст сумели пройти, но ввиду того, что о супчике одно воспоминание сохранилось, обессилели вконец. Машины их обгоняли, а вот ни одна не брала, как Никонов ни пытался голосовать. И поперек пути становились, но все равно никто не пожалел, прут что есть мочи: отскакивай, мол, из-под колес, не загораживай, дескать, дорогу.

Гончарук, который давеча ведро каши съел, обозлился.

— Ложусь в колею и хрен с ними! — сказал он. — Пусть давят... Все одно иначе в снег упаду и замерзну.

Сказал — сделал. Первый же шофер грузовика, разглядев человека в колее, засигналил, а тот ни с места. Подвел водитель машину вплотную, выскочил на дорогу, хотел попинать Гончарука, но тут лядащие бойцы с Никоновым во главе надвинулись на него, стали взывать к совести, разъяснили, кто они и откуда телепаются доходяжно.

— Лезьте в кузов, — сжалился водитель, — да только не высовывайтесь, чтоб вас никто не видел. Запрещено нам попутчиков подвозить, окромя раненых. А вы, ребята, целые вроде...

Довез он их до станции Гряды, высадил у двухэтажного полуразрушенного дома, сказал, что здесь собираются такие же, как они, недокормленные слабаки. И верно, там полно было вышедших из боев красноармейцев. Вновь прибывших они угостили мучной болтушкой и кое-как разместили поспать.

Утром Никонов узнал: неподалеку склад с мукой разбомбило, ходят туда бойцы и скребут муку вместе со снегом. Кипятят эту смесь, вода паром уходит, а питательное нечто остается на дне. Отрядил Ваня, взводный, собственных добытчиков, и к завтраку они были уже со своим, незаемным харчем.

Комендант в Грядах сказал, что остатки их полка находятся в районе Дубцов. Так они и вернулись в родные пенаты, к домашнему, так сказать, очагу, непостоянному, правда, но очагу. И стоило только Ивану увидеть лица тех, с кем недавно в сотне шагов от костра с немцами прошли, и будто бы кровных родичей нашел. А впрочем, теперь они такими кровными стали, что крепче родства не бывает.

Не успели отдышаться — три маршевых батальона тут как тут. Вот и снова полк наличного состава, есть кого тратить у Спасской Полисти, которую так все еще и не взяли. Никонов на повышение двинулся, ему поручили командовать связью. Выделили одну лошадь [447] с повозкой под имущество. Велел загрузить гужевой транспорт катушками с телефонным проводом и рацией. Вскоре зовет его начштаба, капитан Стерлин. — Жалуются на тебя, Никонов. Загрузил, говорят, всю подводу. А с тобой еще и взвод автоматчиков ее делит. Разберись!

Посмотрел Иван — на подводе куски мерзлого лошадиного мяса, трупов конских под снегом было довольно. Доложил капитану. Стерлин выругался сквозь зубы, но приказаний никаких не сделал. Понял капитан, что те, кто уже побывал в боях, боятся остаться опять без продуктов, вот и расстарались сами, не надеются на интендантов. А Никонов все-таки велел часть мяса сбросить, надо же и другим дать на подводе место.

Теперь полк под Спасскую Полнеть больше не посылали. 382-ю дивизию погнали через горловину прорыва. Потому и прошли они мимо Мясного Бора на шоссейную и железную дороги, по накатанному уже зимнику, прямо на запад. Первый батальон прорвал оборону врага на реке Кересть, и скоро полк был у Финева Луга. Подвернули правее и вышли к железной дороге, здесь немцы засопротивлялись, разгорелся бой.

Никонов со связистами перемещался в передних цепях пехоты. В наступающих батальонах собственной связи не было, вот Иван и таскал катушки вместе с бойцами, пока стрелки дрались у насыпи «железки». Взять ее пока не удавалось.

Утром Никонов велел Гончаруку отправиться в тыл полка, к той самой повозке, и принести телефонный аппарат взамен разбитого пулей. Полдня Гончарука прождал, обругался весь, а после обеда звонок Никонову пришел. Из заградотряда спрашивают: «Есть у вас боец Гончарук?» «Есть такой, — отвечает Иван, — Послан утром с заданием в тыл, за аппаратом, но до сих пор не прибыл». — «А почему он у вас, лейтенант, в немецкой шинели ходит?» Никонов отвечает: «Ватник свой сжег у костра, новый не раздобыл, вот пока и носит трофейную штуку. Прошу, товарищи, его отпустить».

Вернулся Гончарук, ругается на чем свет стоит: «Падлы тыловые! Торчат за нашими спинами в полушубках и с автоматами, ряшки наетые, русского не могут от немца отличить, пусть он и в ихней шинели пока...»

Ватная одежда под шинелью не ноская была. От искр костров куртки и штаны горели как порох. И. мокрели быстро, тяжелыми становились, сохла ватная лопотина долго. Заменялись бойцы, снимая одежду и обувь с убитых, которые не закоченели пока. Бывали и курьезы. Бедняга только ранен, сознание потерял, а с него валенки уже тянут. Очнется, кричит: «Да живой я еще, так вашу и разэдак!» — «Извини, браток... Но и спасибо скажи, что в сознание тебя привел, иначе бы задубел ты на тот свет, это точно».

Бывало, валенки толковые надыбает боец, а хозяин их давно закоченел, с такого нипочем не снимешь. Тогда тащит труп к костру и ноги ему, безответному, греет. Потом уже и от обувки, ненужной теперь павшему, беспрепятственно освобождает...

Так и снабжались от мертвых всю зиму сорок второго года. [448]

34

Доставленный Кружилиным унтер-офицер сообщил, что к северу от Мясного Бора накапливаются германские войска. Он сам видел, как там зарывают в землю танки, превращая их в доты. Саперы ведут прокладку новых гатей, в том числе и рокадных, позволяющих маневрировать резервами. Из района Погостья прибывают освободившиеся там части. По всему выходило, что противник готовится нанести по русским дивизиям и бригадам, сидящим в мешке, внушительный удар.

Командованию 2-й ударной стало ясно, что медлить с отходом нельзя. Необходимо как можно скорее покинуть гибельные волховские болота, выбраться на плацдарм за Мясным Бором.

Но удар пришельцев с двух сторон по горловине прорыва в ночь на 31 мая оказался роковым. Выйдя крупными силами на единственную коммуникацию армии, немцы опередили наше командование и перепутали его оперативные планы.

Как предполагалось, дивизии и бригады 2-й ударной, создавшие временный оборонительный заслон на основном рубеже, должны были изготовиться для удара с запада на Лесопункт, навстречу атакующим в противоположном направлении боевым частям 59-й армии Коровникова. Начало операции намечалось на 2 июня. К исходу этого дня в полосе планируемого наступления сосредоточивались 46-я и 382-я стрелковые дивизии, 22, 25, 53 и 59-я стрелковые бригады. 57 осб и 166-й отдельный танковый батальон, состоявший из девяти тяжелых машин Т-60, направлялись к реке Полнеть, чтобы обеспечивать оттуда проход к Мясному Бору. Но 2-й ударной для завершения боевого развертывания не хватило двух суток.

Пришельцы опередили ее. Они захватили Долину Смерти и заполнили коридор прорыва собственными войсками.

Маневр двойного удара, задуманный генералом Хозиным на оперативной карте, в жизненной реальности не был осуществлен. Теперь приходилось думать о том, как очистить Долину Смерти от немецких солдат, дать возможность окруженным войскам вырваться на волю.

Директива Хозина была лаконичной и предельно ясной. Генералу Власову предписывалось объединить наличные силы, которыми он располагал к западу от реки Полнеть, и нанести удар на восток, оставляя в резерве те части, которые обороняли основной рубеж и обеспечивали безопасность флангов.

Первыми столкнулись с противником 57-я стрелковая бригада и танкисты 166-го отдельного батальона. Но встреченная сильным огнем пришельцев, сама не имеющая никакой артиллерии, измотанная и обескровленная в предыдущих боях, стрелковая бригада затопталась на месте. Лишенные поддержки матушки-пехоты, остановились и тяжелые танки.

Потерпев неудачу на этом направлении, командование армии немедленно сориентировалось и решило нанести главный удар в сторону Лесопункта. К концу дня 4 июня между лесными, спокойными [449] в мирное время и тихими, речками Глушица и Полисть собрались красноармейцы и командиры 46-й дивизии и остатки четырех бригад. Их командиры имели четкий приказ: утром 5 июня начать наступление на восток, навстречу армии Коровникова, пробивающейся на запад.

Четыре бригады и дивизия — внушительный кулак... Но, по сути, от соединений этих остались одни названия. В ротах было по десять — пятнадцать бойцов, да и то из тыловых по преимуществу подразделений, пожилых возрастов, к тому же обессиленных многодневной голодовкой. Иные бойцы не только воевать, двигаться могли с трудом.

Передислокация войск сразу была замечена противником. Едва части, выделенные для удара, сосредоточились в указанном месте, «юнкерсы», как воронье, слетелись на поживу и принялись, ходя по кругу, сбрасывать бомбы на головы красноармейцев.

Поскольку враг разгадал маневр, решили его обхитрить, начать наступление не утром, как намечалось, а раньше, в два часа ночи, без артподготовки, которая обычно как бы предупреждала немцев — «Идем на вы!». Ударить решили внезапно.

Но внезапности не получилось: противник понял, для чего сюда собрались иваны, и был готов отразить их отчаянные попытки прорваться. Но боевой порыв частей был так яростен и жесток, что русским удалось перейти реку Полисть, уничтожить дзоты на восточном берегу и продвинуться на сотню-другую метров вглубь.

А поутру пришельцы бросились на русских разъяренно. Жертва не только сопротивлялась, но и пыталась ускользнуть, этого нельзя было допустить! И немцы пустили в ход все, чем располагали: они засыпали смельчаков минами и снарядами, сверху бесчинствовали самолеты, бросались в атаки ландзеры, пытаясь сбросить русских в реку. Но те отбивались залпами из винтовок, переходили в штыки. И все же потом, когда кончились патроны, пришлось им вернуться на западный берег.

Не было людей в ротах, не было патронов в подсумках, не было снарядов в зарядных ящиках пушек... Была беспредельная храбрость, удивительная, нечеловеческая стойкость, могучая сила духа. Но всего этого оказалось мало, чтоб выиграть современный бой.

Приказом командарма расформировали все тыловые части и влили в стрелковые роты. Роты стали побольше, но боеприпасов в расчете на одного бойца оказалось меньше. Снаряды и патроны доставляли по воздуху, а еще нужны были медикаменты для огромного количества раненых и хотя бы сухари для поддержки сил красноармейцев.

А ночи в июне здесь светлые. Истребителей на фронте не было почти, «кукурузники» и «дугласы» шли без конвоя, их беспрепятственно уничтожали в воздухе наглые «мессершмитты».

Со стороны 52-й армии, в южной части бывшей горловины, прорвала оборону немцев 7-я танковая бригада. Гвардейцы с приданной им пехотой устремились на выручку 2-й ударной. Но танкисты плохо знали местность и наскочили на болото» утратили темп движения, атака их сорвалась. [450]

Теперь противник перенес внимание на те подразделения, которые держали основной рубеж, находясь в арьергарде по отношению к главным силам армии. Здесь, на линии Ольховка, река Роговка и Финев Луг, разместились позиции дивизии Антюфеева. Гитлеровские генералы бросили против его потрепанной дивизии почти всю свою наличность: пехотную дивизию, пехотный полк и полк полицейской дивизии СС, мотоциклетный батальон и танковую дивизию. Через захваченных разведкой «языков» генерал-майор Антюфеев узнал, что на подходе к Финеву Лугу еще одна пехотная дивизия.

Глаза боятся, а руки делают... Пусть хоть вся 18-я армия вермахта пойдет на 327-ю, а драться все равно надо. Поскольку же войну Антюфеев работал профессионально, по-суворовски берег солдата, то потерь у него было меньше, чем у других. И дивизия отбила несколько атак противника, нанеся ему большой урон.

Но опять сработала немецкая метода: не лезь напролом там, где русские стойко дерутся. Получив отпор у Финева Луга и не сумев сломить Антюфеева, противник ударил в районе Ольховки, захватив деревню и окружающую ее местность.

35

Искали Мерецкова. Жуков все телефоны оборвал, дозванивался из Власихи до 33-й армии, только никак не могли найти командующего. «Где-то в войсках, на позициях», — отвечали главкому. Наконец прорезался далекий голос Кирилла Афанасьевича.

— Где ты там пропадаешь? Немедленно выезжай! — закричал в трубку Жуков.

— Беру карту и выезжаю! — ответил Мерецков, подумав, что вот и дождался он для себя военного дела.

— Давай без карты! Ты сам нужен, лично... Понимаешь?

Екнуло сердце: что там еще приключилось? Мчался в штаб фронта во весь дух, даже не переоделся. А в штабе Жуков его еще больше ошарашил.

— Три раза звонил Сталин, тебя спрашивал, — пояснил Жуков. — Нам велено срочно прибыть к Верховному.

— А что стряслось, Георгий Константинович? — стараясь говорить спокойно, спросил Мерецков.

— Если б я знал... Машину уже готовят. Давай по стакану чая хватим с закуской и двинем на ковер.

— Вроде не за что на ковер...

— Как знать... Человек предполагает, а Верховный располагает. Что гадать! Там все и узнаем.

...Всегда бесстрастный, непроницаемый Поскребышев порывисто встал, когда в дверях за низкорослым в надвинутой на лоб фуражке Жуковым увидел коренастого Мерецкова.

— Вас ждут, — недовольным голосом сказал Поскребышев. — Идемте. [451]

Он увлек Кирилла Афанасьевича к двери, но сам вошел первым, сразу шагнув вправо, высвобождая дорогу запыленному генералу армии.

В кабинете Сталина находились сейчас все члены Политбюро. Это уже потом Кирилл Афанасьевич рассмотрел среди них хорошо знакомых Тимошенко и Хрущева, прибывших в Москву с Юго-Западного направления, А поначалу у него зарябило в глазах от множества лиц, так примелькавшихся на портретах. Всех их он также знал и по тем не частым, в общем-то, встречам, когда возглавлял Генеральный штаб, и по зигзагам судьбы, которая в последний год задавала ему немыслимые загадки. Она приучила Кирилла Афанасьевича к осторожности и осмотрительности.

Впрочем, и эти люди, имена которых были известны каждому винтику гигантского механизма государства, находились в состоянии вечного ужаса перед тем, кто вел сейчас заседание Политбюро. Засыпая в персональных постелях после позднего ужина у вождя, ни один из них не знал, где ему придется ночевать завтра, не ждут ли его тюремные нары в одиночной камере.

Сейчас они со смешанным чувством рассматривали Мерецкова, хорошо помня его начальником Генерального штаба и зная о том, что этот генерал армии в начале войны два месяца хлебал баланду, изготовленную поварами Лаврентия Павловича. Тот, кто посмелее, переводил взгляд с Мерецкова на Берию, который как ни в чем не бывало сидел, подбоченившись, вполоборота к Кириллу Афанасьевичу, смотрел в сторону, будто никого не видел.

Давно уже исчезли из состава Политбюро те, кто работал с Лениным. Кто-то умер естественной смертью, другие были убиты или сами наложили на себя руки. Теперь Сталина окружали только те, кого подобрал вождь для работы в партийном аппарате лично. Малейшее сомнение в их лояльности было равносильно смертному приговору, и потому здесь сидели те, кто прошел селекцию страха и глобальной демагогии. Тех, кто привел Сталина к безудержной власти, уже не было в настоящей реальности. И люди, которые сейчас с болезненным любопытством рассматривали Мерецкова, явившегося на заседание Политбюро в грязных сапогах и запыленном мундире, хорошо понимали, чем они обязаны вождю. И не любивший показного, явного подхалимства по отношению к себе, товарищ Сталин мог рассчитывать на их личную преданность.

— Откуда вас вытащил Жуков? — недоуменно спросил Верховный и мундштуком трубки ткнул Мерецкову под ноги. — Вы пешком добирались в Кремль, товарищ Мерецков?

— Никак нет! Спешил к вам, товарищ Сталин, — ответил генерал армии. — Разрешите привести себя в порядок. Двух минут хватит.

— Даем вам пять минут, — сказал Сталин.

Он поднял руку с трубкой и замедленно помахал ею, милостиво отпуская Мерецкова.

Когда Кирилл Афанасьевич, почистив сапоги и одежду, вернулся, рассказывал о чем-то Молотов, и все внимательно слушали, кивали, но смотрели при этом на вождя. [452]

— Как дела на Западном направлении, товарищ Мерецков? — спросил Сталин.

— Готовимся отразить наступление противника, — ответил Мерецков и после небольшой заминки добавил: — Если оно последует...

Верховный на оговорку эту внимания не обратил, он спрашивал для проформы.

— Нас беспокоят дела на Волхове, товарищ Мерецков, — заговорил вождь, и Кирилл Афанасьевич незаметно вздохнул: слава богу, наконец стало проясняться, зачем искали его в пожарном порядке. — Мы совершили большую ошибку, поверив генералу Хозину и объединив Волховский и Ленинградский фронты. Генерал Хозин нас подвел, не пробился к Ленинграду, хотя и лично сидел на том направлении. Дела генерал Хозин вел плохо. Мало того, не выполнил нашу директиву об отводе Второй ударной армии. А теперь немцы перехватили ее коммуникации, армия генерала Власова окружена.

Сегодня вождь получил радиограмму от президента Соединенных Штатов. Рузвельт благодарил Сталина за визит Молотова в Америку, выражал удовлетворение результатами переговоров с наркомом иностранных дел. Самое время потребовать от союзников открытия второго фронта, но Сталину легче было это сделать, если бы советские армии одна за другой не попадали в окружение.

— Пусть будет так, как было, — сказал Сталин. — Мы восстанавливаем Волховский фронт, а вас назначаем его командующим. Поезжайте к месту службы, товарищ Мерецков. Болота — места для вас привычные. А на подмогу дадим Василевского, он отправляется вместе с вами... Во что бы то ни стало необходимо вызволить Вторую ударную из окружения! В крайнем случае, пусть бросят тяжелую артиллерию и технику. Надо спасать людей, Кирилл Афанасьевич. Люди в нашей стране дороже всего.

Мерецков на мгновение отвел глаза от товарища Сталина и мельком задержался взглядом на лице Хрущева. Никита Сергеевич едва заметно улыбнулся и вдруг лукаво подмигнул.

Кирилл Афанасьевич недоуменно моргнул. Он как будто не был особенно близок с простодушным на вид партийным руководителем, хотя и официально встречался в бытность того и секретарем Московского горкома, и секретарем Украинского ЦК. Поступок Хрущева — подмигивать на заседании Политбюро! — показался Мерецкову странным. К тому же генералу армии было известно, как неудачно сложились военные дела на том направлении, которым заведовали бритоголовый Тимошенко и этот рано полысевший человек. Вроде бы и не ко времени ему веселиться, а что не к месту, так это уж точно.

Откуда Мерецкову было знать, что Хрущев проявил к нему внимание как к крестнику своему, которого Никита Сергеевич спас от неминуемой смерти. В прошлом году, прибыв в Москву из Киева, чтобы лично доложить вождю о нависшей над украинской столицей опасности, Хрущев был оставлен Сталиным на ужин. Трапеза на этот раз проходила в узком кругу. Кроме Берии, неизменного участника застолий, и киевского гостя, были Щербаков и Каганович, увидев [453] которых смекалистый Хрущев прикинул, что это неспроста: все трое возглавляли они в разное время организацию московских коммунистов. Еще раньше, категорически запретив Хрущеву и думать об оставлении Киева, Сталин вдруг спросил, обращаясь ко всем троим московским секретарям:

— Сможем ли мы, товарищи, продолжать борьбу, если придется отдать Москву?

Наступила тягостная тишина. Никто не решался ответить первым. Но Хрущев и Каганович относились к бывшим, оба, не сговариваясь, повернулись к Щербакову. Александр Сергеевич закряхтел, закашлялся, заметил, как откровенно ухмыляется Берия, отчаянно выпалил:

— Конечно! За Урал уйдем, но борьбы не прекратим, товарищ Сталин! Стоять будем насмерть!

— Насмерть совсем не надо, — медленно заговорил Сталин, — советскому народу мы нужны живые. И Москву мы не отдадим, хотя готовиться к этому необходимо, товарищ Щербаков.

Вождь наставительно поднял палец, потом наставил его на секретаря МГК, будто целясь из пистолета.

Все молчали. Тема, казалось, были исчерпана, только разговор увял, и тут Хрущев интуитивно решил: самое время!

— Был в Генштабе сегодня, — беззаботно и вроде бы невзначай, Никита Сергеевич такое умел, заговорил он, — и нигде не вижу Мерецкова. На каком он фронте? Толковый ведь мужик...

Сталин усмехнулся и кивнул Лаврентию Павловичу.

— В тюрьме сидит, — бесстрастно сообщил тот.

Хрущев знал об этом давным-давно, но прикинулся простачком, хохотнул скоморошно и простодушно, в привычной манере, которая надежно вводила проницательного Сталина в заблуждение, воскликнул:

— Во дает, хитрый ярославец! Нашел время в тюрьме сидеть! Мы тут, значит, гражданские люди, воюем, а кадровый генерал отсиживаться изволит...

Хрущев Шел по лезвию бритвы. «Хитрым ярославцем» звал Мерецкова вождь, и Никита Сергеевич нарочно слово это употребил. Реакция Сталина не могла быть предсказуема, тут все зависело от совокупности чисто субъективных оттенков. Как произнесет Хрущев эти слова, в каком контексте, вложит ли некий двойной смысл, скажет с психологическим нажимом или обойдется без особой эмоциональной нагрузки. Любая мелочь имела значение в той опасной игре, которую затеял с вождем этот «щирый Микита», об умственных способностях которого Сталин был невысокого мнения, но приблизил потому, что Хрущев нравился Иосифу Джугашвили. Тот помнил, что этот хохол не только мастер плясать гопака, но и толково работал с его покойной женой в Промакадемии. Иногда товарищ Сталин считался со слабостями глубоко запрятанного в его существо обыкновенного человека.

Сейчас он подозрительно глянул на Никиту Хрущева, несколько пережавшего в разыгрываемом спектакле, но решил, что гость из [454] Киева не поднялся над привычным амплуа, сомнений в его недалекости у Сталина не возникло.

— Ты прав, Мыкыта, — усмехнулся вождь. — В такое трудное время, которое переживает весь советский народ, никто не имеет права отсиживаться в тюрьме. Разберись, Лаврентий, с Мерецковым. Пускай воюет...

Из директивы Ставки Верховного Главнокомандования от 8 июня 1942 года, в 03 часа ночи

170450

Ставка ВГК приказывает:

1. Разделить войска Ленфронта на два самостоятельных фронта: а) Ленинградский, в составе войск ныне действующей Ленгруппы; б) Волховский, в составе войск Волховской группы.

2. Ленинградскую и Волховскую линию между Ленинградским и Волховским фронтами оставить существующей...

4. За невыполнение приказа Ставки о своевременном и быстром отводе войск 2-й ударной армии, за бумажно-бюрократические методы управления войсками, за отрыв от войск, в результате чего противник перерезал коммуникации 2-й ударной армии и последняя была поставлена в исключительно тяжелое положение, снять генерала Хозина с должности командующего войсками Ленинградского фронта...

6. Назначить командующим Волховским фронтом генерала армии Мерецкова, освободив его от командования 33-й армией.

И. Сталин А. Василевский

36

Пока 382-я дивизия, в которую входил полк Никонова, продвигалась по безлюдным лесным пространствам, противник особого сопротивления не оказывал. Отдельные группы прикрытия немцев отходили, отстреливаясь. Так они добрались до станции Глубочка, и тут командира роты связи Маликова, с которым еще в Сибири Никонов прибыл в полк, застрелил с дерева снайпер. Роту связи принял Иван.

Дивизия вышла в самый северный угол мешка, в который забралась 2-я ударная. Правее, в шестнадцати километрах, была Любань, с той стороны доносилась глухая канонада — прорывалась к ним на соединение армия Федюнинского. Сосед справа — дивизия Антюфеева — двигался прямо на, Любань. Слева дралась 59-я стрелковая бригада. Прямо с фронта — железнодорожное полотно, на картах его не было. Дорогу построили перед войной и нанести не успели. Левый фланг обороны проходил по болоту, пока замёрзшему, с редкими островками растительности на нем, и упирался в другую железную дорогу, ведущую из Новгорода в Ленинград.

По ту сторону фронта, закрепившись в Глубочке и Верховье, русским противостояла германская 291-я пехотная дивизия. Это и был главный противник 382-й дивизии, которая двумя сильно ослабленными полками занимала пятнадцать километров линии фронта. [455] Русские были южнее дороги, а передний край немцев проходил в пятистах метрах севернее ее.

Наступил март, но морозы еще жали крепко. Как только закрепились здесь, Никонов оборудовал землянку в сотне шагов от насыпи. Поначалу и комполка здесь был с комиссаром, но едва перешли к обороне, оба они сместились на полтора километра в тыл, там и поставили командный пункт. А Никонов со связистами остался на переднем крае и принялся обживаться. Слева в двадцати шагах росли три толстых осины, там они пулеметное гнездо оборудовали. А справа дежурные точки завел: бойцы несли службу в них посменно, а грелись и спали в землянке. Но всегда один из красноармейцев сидел у входа с пулеметом, караулил, чтоб не вырезали их, сонных, как курят — немцы это дело обожали и шастали по нашим тылам.

За спинами никоновских ребят и чуть левее расположились минометчики, защита вроде надежная, но с минами у них было худо, из тыла на себе носили, а много ли натаскаешь? И с продуктами неважно. Главный харч — сухари, но было их раз-два и обчелся. Скоро стали крошки мерять спичечным коробком. И потому ели все что придется. Имелась одна лошадь, так ее употребили без остатка.

Сначала у Ивана под началом было десять человек, потом пришли из пополнения семеро, у каждого по пять штук патронов.

— Теперь ты укрепился, Никонов, — сказал комполка. — Давай утром в наступление иди...

— В каком смысле? — спросил Иван. — Разведку боем произвести или показать гансам, что мы еще живы?

— Тебя учить — только портить, — отговорился командир. — За Родину, за Сталина — и, значит, «ура»... Приказ ясен?

— Так точно! — ответил Никонов. Службу он понимал хорошо, а что еще ответишь, все равно придется наступать.

Разведать скрытные пути подхода у Ивана не было времени. Он поднял бойцов и повел их в атаку. Противник тут же их и засек, открыл огонь из пулеметов, минами забросал, положил роту на землю, прижал намертво, не оторвешься.

Дядю Васю Крупского убили, пожилого бойца, бывалого. Рядом с Иваном красноармеец Пушкин залег, паренек лет двадцати, очень на поэта лицом похожий, и даже звали его Александром Сергеичем. «Поползу, — говорит, — к Крупскому, может быть, в вещмешке у него пожевать найдется...» «Лежи и не дергайся», — комроты ему отвечает. Не послушался, плечом двинул, готовясь ползти, и голову, конечно, приподнял. Тут его и стукнула в лоб разрывная пуля, вынесла затылок.

Тем наступление и кончилось. Отползли назад только к вечеру. Когда вернулись к землянке, так и места не узнали: все искромсали снарядами супостаты. Осины разнесло в щепки, вокруг воронок полно, а вот в землянку не попали, слава богу. Но другая неприятность приключилась. Левее минометных позиций в обороне образовалась брешь. Немцы нащупали брешь и просочились в нее. Затем неожиданным ударом выбили минометчиков и сели на их позиции, позади [456] Никонова почти. Теперь дорожка от КП никоновского полка проходила через немцев, а Никонов про это еще не знал.

Очередная смена с дежурных точек спала без задних ног в землянке, а часовой с пулеметом у входа задремал, прикрывшись плащ-палаткой. А тут два немецких солдата с их переднего края двинулись к тем, что сели на позиции наших минометчиков. Двигались прямо через нору, где спали красноармейцы. Один рядом прошел, а второй ступил на плащ-палатку и провалился, на часового угодил.

Поднялся гвалт. Немец, правда, не растерялся, выбрался в суматохе и дунул изо всех сил туда, куда и направлялся.

— А если б он гранату бросил? — спросил Никонов у часового.

— Тогда нас и хоронить не надо... Тут бы все в землянке и остались.

Наказал под плащ-палатку часовым не залезать, сидеть у пулемета и постоянно озираться: враг с любой стороны может нагрянуть.

Те, что недавно прибыли, стали рассудка с голодухи лишаться. Приказов не воспринимали, смотрели бессмысленно, только глаза блестели. Иные опухать начали, иные с лица спали, скулы острые, носы торчат. Порою падают, ноги не держат. А воевать надо, никто их здесь не заменит. Попросил Никонов тех, кто с ним уже горе военное мыкал, поддержать новичков. Те им внушают: ешьте все съедобное и то, что не очень, — кору с деревьев, ветки, кости старые. А Самарин порылся-порылся в сторонке, нашел лошадиный задний проход, когда конягу ели, то побрезговали им, бросили, отрезав. Этот кусок кишки боец и сжевал сейчас при всех.

— Ну, Самарин, — воскликнул комроты, — теперь жить будешь!

Ребята из пополнения ободрились, превозмогли себя, стали жевать все, что под руку и на глаза попадется.

Потом с самолета и муку сбросили. Наварили они болтушки, совсем повеселели. Вскоре передали, что будут болтушку варить в тылу, для всех сразу. Интендантам, дескать, сподручнее. Никонов прикинул: за несколько километров посылать носильщиков за ней негоже, не дойдут до кухни и сгинут по дороге. Так он всех бойцов растеряет. Потому и остались его бойцы без приварка.

А немцы давно о голоде русских прознали и все изгалялись над ними, буханки с хлебом поднимали и звали отобедать борщом, кашей с салом. Красноармейцы поначалу матерились. Никонов им говорит: силы тратите на мат, гансам в этом и резон. Потому не обращайте внимания на них, будто ничего этого нет, никто вас обедать и не зовет.

Послушались и больше не матерились, берегли силы бойцы, им ведь еще и воевать нужно.

Доходили до них слухи, будто армия окружена, но приказ держать оборону никто не отменял и красноармейцы ее держали. Потом стало известно: прорвали вражеское кольцо, коридор снова заработал. Скоро и на себе никоновцы ощутили перемену. Прибыло пополнение. В их роте появились два взводных — лейтенанты Тхостов и Голынский, потом и политрук Коротеев.

— Хватит, Никонов, быть тебе пехотой, — сказал командир полка. — Налаживай связь... [457] И с едой стало получше: сухарей стали давать побольше.

Но тут еще событие случилось. Поступил приказ товарища Сталина: наладить учет потерь в технике и живой силе, строго отчитываться за их расход. В штабе полка акт быстренько сочинили и дали на подпись Ивану и Поспеловскому, телефонисту. Боец акт подписал, а Никонов уперся. Во-первых, подписи свои комполка Красуляк и начштаба Стерлин не поставили. А во-вторых, увидел Никонов в акте липу: все потери списывали на бомбежку. Но ведь не так все происходило, по дурости начальства много народу гибло.

— Все было не так, — сказал Иван, — и подписывать акт не стану. Дважды в штаб вызывали его, но стоит Иван на своем — и точка.

— Удивляюсь, — говорит Красуляк, — как ты, Никонов, жив остался...

Ежели честно, то Иван этому не очень удивлялся. На Севере он в Березове работал, по тайге в командировки ездил, на оленях кочевал при морозах за пятьдесят, и в снегу лежать приходилось. Привычный был Иван к подобной жизни, потому и уцелел, наверно.

Опять его вызвал начальник штаба капитан Стерлин.

— Подписывай акт! Товарищ Сталин сведения ждет, а ты, падла сибирская, враг народа недорезанный, уперся!

Стерлин вытащил пистолет, наставил на Ивана:

— Застрелю!

— Стреляй, — ответил Никонов. — Раз немцы недострелили, от своих смерть приму. Совесть, она дороже жизни. Стреляй!

— Остынь, капитан, — вмешался комиссар Ковзун. — Никонов — командир молодой, текущего момента не понимает. Работать с ним надо...

Стали работать. Для начала приставили двух автоматчиков и в штаб дивизии под конвоем — шагом марш. Там ждал его Ульянов, начальник Особого отдела.

— Почему акт не подписываешь? — строго спросил он. — Или приказ товарища Сталина не для тебя?

— Хочу умереть честным человеком, — ответил Никонов. — Ну, подпишу я акт... А потом будет проверка, прочтут, что все в акте свалено на бомбежку, в том числе и без вести пропавшие. На тех, кого навсегда списали, придут на фронт письма, кто-то остался жив, а числится мертвым. Что тогда будет? Я ведь предлагал в полку написать честный акт, как все было. Иную технику мы другим частям передавали, из-за нехватки бензина оставляли в деревнях, там же и раненые бойцы оседали, всякое бывало. Это и надо отразить в бумаге. Правду войны, товарищ начальник Особого отдела.

Ульянов усмехнулся:

— Правду войны, говоришь? Многого хочешь, лейтенант... Хотя ты и прав, конечно.

Тут пришел комдив, теперь их дивизией Карцев командовал, Кузьма Евгеньевич. Комиссар, начальник штаба появились, другие командиры.

— Ты, Никонов, выйди пока, — предложил Ивану Ульянов. — Видишь, и без тебя тесно. [458]

Торчал Иван у входа в землянку и слышал, как спорили там, прав ли этот настырный сибиряк и как их вообще сочинять, подобные акты. Сошлись на том, что писать надо правду. По возможности, конечно...

Совещание закончилось, и Никонова отправили домой, уже без конвоя. В полку образовали комиссию, куда включили Сидоркина, начальника санчасти, Ивана и еще трех командиров. Акт выправили по-другому, объяснили реальные потери и почему имели место. Потерь было много, одних пропавших без вести двенадцать с половиной тысяч...

37

— Получайте директиву и отправляйтесь немедленно на Волховский фронт, — распорядился Сталин и взглянул на Мерецкова в последний раз.

Кирилл Афанасьевич кивнул и поднялся. Прежде чем повернуться и направиться к двери, Мерецков нашел глазами Хрущева и посмотрел на него, чтобы убедиться, на самом деле Никита Сергеевич подмигнул ему. Лицо Хрущева было серьезным и непроницаемым.

«Показалось», — решил генерал и поспешил к выходу, ему хотелось поскорее вернуться к привычному делу.

А члены Политбюро продолжали решать судьбу великой страны.

Положение было многотрудным. Красная Армия продолжала утрачивать инициативу, противник повсеместно навязывал собственные решения, успехи пока не намечались. В Крыму вот-вот должен был пасть так долго сопротивлявшийся Севастополь.

...Отпустив Мерецкова, Сталин довольно быстро свернул заседание Политбюро и объявил, что приглашает всех ужинать на Рублевскую, дальнюю, дачу.

— Там, понимаете, свежий воздух, — по-домашнему сообщил вождь, гостеприимно обводя членов Политбюро оливковыми глазами. — Много заседаем, товарищи, поэта Маяковского на нас нет.

Сегодня Сталин собирался по совету Берии устроить пышное застолье, а самому, оставив гостей пировать без него, вернуться в Кунцево. Берия надеялся, что в отсутствие вождя кое у кого развяжутся языки, авось и возникнет серьезный компромат.

Большой поклонник русского царя Ивана Грозного, Сталин любил собирать примеры из его жизни. Недавно специалисты познакомили его с новым разысканием. Однажды царь Иван организовал для приближенных пир, сам государь в нем не участвовал, но чтобы узнать их подлинные мысли, подослал послухов. Доклад последних удивил Грозного. Захмелевшие бояре не проговорились ни единым словом, они были горазды лишь «песни вспевати, и собаки звати, и всякие срамные слова глаголати».

— Почему они молчали, Лаврентий? — спросил Сталин у Берии, рассказав ему про этот случай. — Эти тоже молчат... Ты мне еще [459] ни разу не сообщил, как анекдоты про меня говорят. Вот и Грозный тоже удивлялся. Водка всегда развязывает язык.

Берия пожал плечами:

— Если надо анекдот, мы его организуем.

Вождь поморщился:

— Ты меня не понял, Лаврентий. Я хочу знать: почему они молчат, если даже меня нет рядом? Но если ты мне скажешь, что они меня любят, я посажу тебя, Лаврентий, в тюрьму.

— Этого про них не скажу, но за тебя, Сосо, готов сесть в тюрьму.

— Отсидеться хочешь? Не выйдет... А кто за нас с тобой воевать будет? Да... Значит, говоришь, держат язык за зубами? Все равно никому не верю!

Этим двоим, повязанным между собой общим грехом, было невдомек, что многочисленные и беспощадные вырубки партийного леса, террористические налеты на ближайшее окружение вождя оставили у подножия трона только тех, кому, как и во времена Ивана Грозного, все было в высшей степени безразлично. То, что они приучились при этом общаться между собой на языке газетных передовиц, было знамением века — и только. А в остальном ничем они от опричников Ивана Васильевича не отличались, у тех и других отсутствовали всякие нравственные императивы.

Вот разве что жертв во втором историческом варианте оказалось во много крат больше.

38

«Ночами продвигаемся по направлению к Мясному Бору, поминутно задерживаясь в пробках на дороге», — писал в дневнике Виктор Кузнецов 27 мая, незадолго до того, как немцы заняли коридор, или Долину Смерти. Дневники вести на фронте было категорически запрещено. Но многие командиры делали записи украдкой. Журналистам сам бог велел пренебречь инструкцией Особого отдела. Но осторожный Кузнецов подстраховался, оформил личный дневник как летопись газеты «Отвага».

В редакции появилось много новых людей. Уехали на учебу Моисеев, Родионов, Кузмичев и Ларионов. Недавно исчез Евгений Вучетич, пришло на него персональное предписание — откомандировать...

— Кто твой ангел-хранитель, Женя? — спрашивали художника товарищи, но Вучетич отмалчивался.

Он быстро собрался, сдержанно простился со всеми и незаметно исчез. Виктору хотелось думать, что Евгению было стыдно, по-человечески неловко покидать их в такое трудное время. Кузнецов всегда думал о людях лучше, нежели они того заслуживали...

«Передвигаемся ночью, — продолжал записывать ответственный секретарь, — днем все замирает, машины водители прячут или маскируют, если стоят у дороги. Длительные остановки способствуют выпуску газеты без перебоев. Наши корреспонденты проводят основное время в войсках, появляясь в редакции лишь затем, чтобы [460] продиктовать на машинку материал в газету. Даже возвращение в редакцию становится нередко проблемой: «Отвага» почти никогда не оказывается в обусловленном заранее месте, ее приходится разыскивать.

... Финев Луг. До войны это большой рабочий поселок. Теперь — развалины. На станции — остовы обгоревших вагонов. Полотно железной дороги давно разрушено, но станцию продолжают бомбить. По соседству прячется среди деревьев узкоколейка, она действует вовсю: готовится к отправке состав платформ, груженных зенитками и полевыми орудиями. Невдалеке пыхтит, хлопотливо посвистывая, крохотный, замаскированный цветущей черемухой паровозик. Он терпеливо ожидает конца бомбежки.

30 мая. Мясной Бор снова перекрыт. В Огорелях, которые мы миновали несколько дней назад, оккупанты. Они торопятся занять территорию, которую мы оставляем, ставят под угрозу тылы основной группировки армии, нацеленной на Мясной Бор.

Утром приезжал знакомый командир из антюфеевской дивизии.

— Жмут! — ответил он на вопрос, как у них дела.

Дивизия Антюфеева по-прежнему творит чудеса. Но и эти храбрецы не все могут. Между деревней Вдицко и Финевым Лугом гитлеровцам удалось прорвать нашу оборону.

3 июня. Наш островок все меньше. Накануне вечером редакции определен участок обороны. Мы с Николаем Дмитриевичем изучали его: по фронту около двухсот метров. Люди, свободные от выпуска очередного номера газеты, находятся на боевых постах.

Дважды налетали бомбардировщики. Потери: четверо убиты, шестеро тяжело ранены, двое сравнительно легко. Почти все пострадавшие — наши ближайшие соседи, армейский отдел политпросветработы. Бомбы вывели из строя обе их машины. Убит воентехник Цыганков — наш постоянный внештатный корреспондент. За минуту до смерти он разговаривал с нашей машинисткой Валей Старченко. Когда послышался вой приближавшихся стервятников, Цыганков шутливо спросил ее:

— У нас будете умирать или к себе пойдете?

Спустя час мы хоронили товарища, устлав могилу ветками цветущей черемухи. Изувеченное тело погибшего с головой закутано в плащ-палатку. Бросаем в могилу комки влажной земли. Под их ударами упруго вздрагивает коченеющая нога...

6 июня. Поступил срочный приказ немедленно сменить место расположения. Пришлось прекратить печатание очередного номера. Во всем чувствуется лихорадочная поспешность. К вечеру выясняются причины переполоха. Оказывается, ночью было предпринято наступление двух наших армий — 2-й ударной и 59-й — навстречу друг другу. Губительный огонь противника не позволил расширить прорыв.

7 июня. Медленно продвигаемся вперед, преодолевая за ночь не более 500 — 800 метров. Из-за отсутствия бензина газету будем печатать вручную. Николай Кочетков полдня ходит возле трехтонки, прикидывая, как бы получше приспособить деревянную ручку [461] к заднему, приподнятому над землей колесу автомобиля, от которого внутрь кузова уже протянут ремень к маховику печатной машины. Умелец Кочетков сделает... Объявлена запись добровольцев крутить колесо. Редактор просит записать его первым.

По дороге к Мясному Бору миновали могилу Всеволода Багрицкого. Эти места я не узнал — так все изменилось с зимней поры. На дереве еще сохранилась фанерка: «Я вечности не приемлю...» Холмика уже нет. Могила обвалилась и наполовину заполнена черной водой. В воде плавает хвойный, тоже почерневший венок. Мы подошли к могиле с Борисом Бархашем, обнажили головы.

А сзади раздавались нетерпеливые гудки автомобилей.

— Эй, почему остановились?

— Скорее проезжайте! — подскочил к нам незнакомый шофер.

— Тут похоронен наш товарищ, — сказал Борис Бархаш.

Недалеко от могилы Багрицкого — огромная, заплывшая болотной жижей воронка. Зимой ее не было. Вражеская фугаска не оставила в покое поэта и после его гибели.

12 июня. Ночью филолог Перльмуттер принял по радио материалы о поездке Молотова в Англию и США. Готовим экстренный выпуск. Редактор с группой молодежи отправился за бензином. Николай Дмитриевич собрался выпрашивать на газету со всех машин по литру или кто сколько не пожалеет. К газете хорошо относятся, и редактор рассчитывает на успех экспедиции.

Плохо с продовольствием. На костре кипит жиденький суп, заправленный крошечной щепоткой крупы. Заварку для чая заменяют смородинные листья. Саша Летюшкин приспособился варить «зеленые щи» из какой-то болотной травки-трилистника. Эту травку наш сибиряк Ятин называет кислицей.

Наборщик Голубев принес корректурный оттиск, на обороте которого выведены карандашом шутливые строки, свидетельствующие о неистощимом оптимизме нашего «корректорного цеха». Вот начало нового стихотворного опуса Жени Желтовой, названного ею «Есенин на военный лад»:

Хорошо б за Волхов Живым перебраться...

В конце стихотворения указаны точные обстоятельства и условия творчества: «Сочинено 11 июня 1942 г. в 12.00. Жду оттиска с машины. Лес. Дождь. Солнышко. Бомбежка».

13 июня. Вечером наш квадрат леса снова бомбили восемнадцать «хейнкелей». У зенитчиков редкая удача — сбили сразу пять самолетов. С полуночи появились слухи о том, что путь через Мясной Бор открыт. Пока только для пеших...

Противник жмет. Сдана Ольховка. Это прямая угроза Новой Керести, в районе которой мы стоим.

От Антюфеева возвратился Чазов. За последнюю неделю антюфеевцы уничтожили более четырех тысяч гитлеровцев. Это в шесть раз больше тех штыков, которыми располагает дивизия. Вчера за [462] десять часов противник выпустил по расположению дивизии не менее тысячи снарядов и столько же мин. Антюфеев говорит, что еще одного такого напора ему не сдержать. Враг все время подтягивает резервы. А у него очищены все тылы. Боеприпасов нет. Нет продовольствия. И все-таки они держатся, держатся!..

С КП армии вернулся редактор Румянцев. Никаких отрадных новостей. Никаких успехов в проклятой дыре.

— Военный совет фронта требует от бойцов, командиров и политработников армии вести решительную борьбу с трусами и паникерами, распространителями провокационных слухов, — сказал он. — Но я думаю, что вряд ли, однако, в этом есть потребность. Трагические обстоятельства до конца вскрыли духовные и нравственные качества человека. Мне еще никогда не приходилось встречаться с такой строгостью и подтянутостью, которые особенно характерны для всех в эти дни. Словно бы каждый принял твердое решение, которое не может быть ни пересмотрено, ни отменено».

...Борис Бархаш вернулся с командного пункта армии, принес последние новости.

— В Мясном Бору осталось пробиться метров триста, — сказал он Кузнецову, — Вроде подкинут нам штурмовую авиацию, появятся те летчики, к которым мы пробирались с Родионовым. И вот еще что. Держи...

Он протянул ответственному секретарю листовку.

— Гарус, начальник поарма, велел дать в номер...

— Сделаем, — просто сказал Кузнецов. Листовку читать не стал — еще вчера Румянцев принес ему из штаба такую же, но публиковать в газете команды не давал.

А к вечеру прибыл из-под Ольховки Лазарь Перльмуттер и радостно сообщил, что фашисты изготовили к атаке сорок танков, но вдруг налетели наши штурмовики и с одного налета «пришмандорили» четырнадцать штук.

— Как ты сказал, Лазарь? — улыбнулся Виктор, — Что сделали?

— Пришмандорили, — повторил филолог и растерянно посмотрел на ответсека. — Что-нибудь не так? А, ты про этот термин... Мне один старшина рассказывал и попутно употребил. Солдатский язык, Витя... Жаргон войны.

— Этот жаргон существовал и до прошлого года, Лазарь, — возразил Кузнецов. — Словечко давнее, с детства его помню.

Он принялся было развивать мысль на тему, почему нельзя злоупотреблять слэнгом в журналистике и даже в художественной литературе, но увидел вдруг, что товарищ вовсе не слушает его.

— Что с тобою, Лазарь? — спросил его Кузнецов.

— Меня скоро убьют, Виктор, — спокойно ответил Перльмуттер. — Вот я и думаю о том, что останется от меня в мире, в котором вы будете продолжать существовать.

Когда затевали такие речи, считалось, что человек сам себя приговорил, а где и как смерть найдет обреченного — вопрос времени, не больше.

Поэтому Виктор замолчал и сказал [463] (философски:

— Никого не минует чаша сия... Кто раньше, кто позднее.

— Хотелось бы закончить интересную работу о Лермонтове, — вздохнул Лазарь. — Начал перед самой войной. Теперь уже не судьба. — Он встрепенулся: — Знаешь, Витя, я не жалею, что уйду из вашей жизни так рано. Всего задуманного никому не удавалось исполнить. Но свидетелем и участником каких событий я стал! Ты напиши обо всем этом, Виктор, обязательно напиши...

— Найдется кому писать, — проговорил Кузнецов. — Не дело ты говоришь, Лазарь, заныл будто новобранец. Сам и напишешь... А смерти, если хочешь, как таковой не существует. Мне думается, что есть просто переход из одного состояния в другое. И потом, ты ведь продолжишь существование в нашей памяти. Ведь если погибну я, а ты закончишь войну в Берлине, то напишешь об «Отваге», о товарище батальонном, Севе Багрицком. И обо мне, редакционном шакале Кузнецове...

— Непременно напишу! — воскликнул Перльмуттер. — Не сомневайся в этом, Витя...

— Значит, и я не умру на этой войне, а буду воскресать всякий раз, когда ты вспомнишь обо мне.

— Ты прав, — задумчиво проговорил Лазарь. — Для меня вот Лермонтов никогда не умирал. Да и для всех русских людей тоже...

Они стояли у облепленной болотной грязью полуторки и разговаривали о бессмертии, которое оба давным-давно заслужили.

Лазарь Перльмуттер обвел глазами искореженный лес вокруг.

— Давно не слыхал пения птиц, — сказал он. — А ведь тут и соловьи должны водиться.

— Соловьи уже отпели, — заметил Кузнецов. — Сейчас тут впору воронам каркать, но их тоже распугала война...

— Да, вороны были бы здесь к месту, — согласился Перльмуттер.

Он заговорил вдруг для Виктора непонятно, прочитал первые строчки памятного с детства Артура Рембо, но вспомнил, что Кузнецов не знает французского, помедлил, подбирая слова, потом принялся негромко, печально произносить:

Ночные, траурные птицы, Из разоренных ветром гнезд К распятьям у пустых борозд Слетайтесь, черные провидцы... Над пожелтелою водой Рассейтесь злобною ордой!

Прокаркайте над бездорожьем, Где с незапамятной зимы Черны могильные холмы... Напомните о них прохожим! В ком голос чести не умолк,

Завещанный исполнит долг. На ветке дуба, как на мачте, Расселись чинною толпой... Я славке майской крикну: пой! По нашим храбрецам не плачьте, По тем, кто спит среди травы И для грядущего мертвы. [464]

— В будущем я хотел бы остаться живым, — заключил, с минуту помолчав, Лазарь. — Ты знаешь, Виктор, в «Философии общего дела» Николай Федоров говорит о том, что история как факт есть взаимное истребление, истребление друг друга и самих себя, ограбление, расхищение через эксплуатацию и утилизацию внешней природы, всей земли, есть собственное вырождение людей и умирание. Доколе же человек будет истребителем себе подобных и хищником слепой природы? Ты веришь, Виктор, что эта война будет последней?

Кузнецов достал из кармана давным-давно пустую трубку и сунул ее в рот. Это помогло ему овладеть собой, ибо слова Лазаря задели ответственного секретаря: подобные мысли давно не давали ему покоя.

— Верю в разумность человека, — сказал он. — Разрушить природу, думаю, человеку не под силу, ведь он только часть ее. Но вот изменить среду обитания человек может. Сделать ее такой, что ему в этой среде не останется места.

Перльмуттер усмехнулся:

— Оптимистом тебя не назовешь, но такой подход единственно честный...

От дороги подошел регулировщик. Мокрые ватные брюки на нем болтались вокруг ног жалкими мешками. На голове шапка с жестяной зеленой звездой, телогрейка, похожая на старушечью, последнего срока носки, кацавейку. Подпоясан брезентовым ремешком, кожаные давно уже съели.

— Товарищи комиссары, — обратился он, заметив звезды на рукавах кузнецовской гимнастерки, — лежневку опять разбомбили... Капитан Ряховский просит помочь. Не справляемся мы...

Кузнецов вызвал редактора, и Румянцев отдал приказ, ставший уже привычным: тот, кто не занят на выпуске газеты, отправляется на ремонт дороги.

Смерть немецким оккупантам!

ДОБЛЕСТНЫЕ ВОИНЫ 2-Й УДАРНОЙ АРМИИ!

В огне и грохоте орудий, лязге танков, реве самолетов, жестоких схватках с гитлеровскими мерзавцами завоевали вы славу доблестных воинов Волховских рубежей.

Мужественно и бесстрашно, в течение суровой зимы и весны, вели вы борьбу с фашистскими захватчиками.

Боевая слава воинов 2-й ударной армии золотыми буквами запечатлена в истории Великой Отечественной войны.

Сейчас, когда потребовала обстановка, по приказу командования фронта армия занимает новые, более выгодные рубежи для обороны и наступления, чтобы еще крепче, еще сильнее бить врага, уничтожать его живую силу и технику, срывать его планы. Организованно занимая новые рубежи, 2-я ударная армия одновременно наносит сокрушительные удары по врагу. Тысячи немцев кормят могильных червей под Красной Горкой, Червино, под Дубовиком и Еглино. [465] Наши силы велики, и они могут быть умножены — это уже почувствовали на своей шкуре немецко-гитлеровские мерзавцы.

Мы теперь несравненно лучше, чем в прошлом году, вооружены для борьбы с вражескими танками и самолетами, для борьбы за победу и в воздухе, и на земле.

От каждого воина 2-й ударной требуется величайшая дисциплинированность и организованность. Каждый боец должен сражаться отважно, держаться непоколебимо, быть готовым скорее погибнуть смертью храбрых, чем не выполнить воинский долг.

Товарищи бойцы, командиры и политработники 2-й ударной армии!

Ни минуты успокоенности и благодушия. Помните, что врагу нанесены сильные удары, но враг еще не разбит, он коварен и лют, готов на всякие подлости, провокации, гнусности. Будьте бдительны, дисциплинированы, подтянуты. Решительно ведите борьбу с трусами, паникерами, распространителями провокационных слухов. В обороне и наступлении будьте непоколебимыми, упорными и настойчивыми — в этом ваш долг, долг воина Красной Армии перед матерью-Родиной. Беспощадно истребляйте коричневую чуму. Каждый убитый фашист, каждое уничтоженное орудие противника, каждый взорванный, сожженный танк, каждый сбитый фашистский самолет — все это приближает день гибели гитлеровской грабъармии.

Партия, советское правительство и вождь народов Народный Комиссар Обороны товарищ Сталин поставили перед воинами Красной Армии задачу — в 1942 году полностью разгромить фашистскую грабъармию.

Выше боевые знамена, овеянные славой в боях с немецкими оккупантами! Свято храните и множьте героические традиции 2-й ударной армии!

Воинским умением и стойкостью обеспечим разгром врага в 1942 году.

Нас ведет к победе Сталин! Смерть немецким оккупантам! Да здравствуют воины 2-й ударной армии! Да здравствует наша победа!

ВОЕННЫЙ СОВЕТ ФРОНТА

ПОЛИТИЧЕСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ФРОНТА

39

Для Никонова и его товарищей наступила весна, потеплело, и тогда на них навалились вши. Мужики говорили, что чем голоднее становится, тем вшей больше прибывает, только научного объяснения факту дать никто не умел.

В конце марта прибыл представитель Ставки, фамилии его Никонов не узнал, сказали, мол, засекреченный товарищ. Собрал этот тайный представитель всех уцелевших от предыдущих боев командиров и сообщил, что коридор немцы перекрыли и, значит, дерутся они в окружении, не зная, что за спинами их находятся уже немцы. [466] На других фронтах тоже сложилась трудная обстановка. Потому никаких подкреплений для них не будет, надо обходиться собственными силами, но стоять насмерть, умереть в бою, ни в коем случае не сдаваться на милость врагу.

Потом объявил: «Кто хочет умереть коммунистом, подавайте заявление». Иван Никонов вспомнил, как всегда последний патрон оставлял для себя, плен лейтенант считал изменой Родине, живым сдаться противнику и не помышлял. Отец его за первую германскую войну получил весь набор Георгиевских крестов — один золотой и три серебряных. Потом в Красной Гвардии был, в командиры РККА вышел. Ни за что бы Иван, сам комсомолец с тридцать первого года, отца не опозорил. Подал Никонов заявление в партию, и приняли его единогласно.

Наступать уже не пытались. Оборонялись от немцев и кормили вшей, сами же оставались без кормежки.

Далее велено было занять позиции гусевцев-кавалеристов, у которых лошадей съели, а самих вывели через Мясной Бор. Командный пункт их полка расположился у реки Хвороза, а старые позиции, которые держали до того кавалеристы, за рекой Тосно, вправо от железной дороги, у деревни Верховье. В полку осталось несколько десятков человек. Время от времени присылали с дюжину-другую из расформированных тыловых частей, из нестроевиков второй категории, как правило, пожилых бойцов. Толку от них было мало, но рапорты посылались исправно: полк укреплен живой силой.

Надо было показать оккупантам, что мы еще вояки хоть куда и даже наступать способны. Поэтому приказа перейти к обороне 382-я дивизия, равно как и другие части 2-й ударной, не получала. Минометов уже не было, патроны выдавались поштучно, орудия стояли без снарядов. Те, кто прибывал из тыловых подразделений, пока не обессилели, таскали снаряды и патроны в цинках на себе со станций Радофинниково и Дубцы. У артиллеристов, правда, остались три лошади, но их сразу употребили в пищу. Потом стали собирать выброшенные поначалу потроха, ноги, кожу, кости... Порою давали граммы сухарей, доставленных на самолете. В болотистом лесу прокормиться трудно, это не тайга, да и скудное волховское зверье война распугала, зелень пока не появилась.

Лопаток окапываться ни у кого не было, да и рыть землю бессмысленно, потому как сразу выступала вода. Нагребали вокруг себя прошлогодних листьев, зарывались в них, лежали не шелохнувшись, ибо немец засечет и отправит на тот свет. Только шаришь осторожно вокруг. Что рука твоя ухватит, то, значит, и жуй помаленьку, авось окажется питательным.

Появились случаи самоуничтожения. Сначала одиночные самоубийства, потом сразу трое покончили с собой, из них два командира.

Комиссар Ковзун оповестил: всем, кто может ходить, собраться на командном пункте.

— Недопустимые ЧП, товарищи командиры, — сказал Ковзун. — Позор нашему полку... Надо воевать, а бойцы стреляются. Проведите разъяснительную работу. [467]

Командир первого батальона объяснил: те, кто на это пошел, так отощали, что не могли с земли подняться, повернуться даже.

И Никонов голос подал:

— А ежели совсем дошел, идти не могу, как быть? Не сдаваться же немцам!

Комиссар Ковзун лейтенанту не ответил, с тем и отпустил всех.

Пустели боевые точки. Людей становилось меньше, а пополнения больше не прибывало. Решили организовать сменные дежурства на переднем крае. Никонов с лейтенантом Федей Голынским попеременно туда ходили. Берут двух бойцов, ручной пулемет и кочуют от одной точки к другой. Доберутся, постреляют — и к следующему месту. Оттуда тоже устраивают пальбу, создают впечатление, будто по всей линии сидят красноармейцы, а их и на сотню метров не наберется даже по одному.

Противник, конечно, проведал об этом и учинил каверзу.

А за два дня до того прибыл в полк новый помощник начальника штаба — ПНШ сокращенно. Как выяснилось в тот же вечер, вредный такой мужик. Смеркалось, тишина установилась вдруг, бывают на фронте и такие минуты. Тут он для проверки позвонил на точку правого фланга, где дежурил Гончарук, связист из Ивановой роты. Чем-то ответ его ПНШ не показался, не уставной вроде ответ.

— Никонов, — приказывает ротному, — немедленно смени Гончарука! Он, такой-сякой, разговаривать со старшими не умеет... Снять его с дежурства!

Иван с Гончаруком с первых дней воевал, боец хоть куда, обстрелянный до невозможности, лучшего не сыскать. А помначштаба придира тыловая, необстрелянная. Хотел Иван начальнику штаба вякнуть, но старого перевели от них, а нового не прислали. Никонов к командиру полка, тот ротного не поддержал.

— Выполняй указание!

Запасных красноармейцев у Никонова не было, надо кого-то снимать с другого поста и гнать в ночь по болоту за пять километров.

Но делать нечего, снял с точки двух добрых вояк, отрядил их сменить Гончарука. А через полчаса возникла в той стороне стрельба. Завязался бой, немцы поднаперли, атаковали к ночи, чего за ними прежде не водилось. Гончарук по телефону передал: «Немцы лезут со всех сторон! Отстреливаюсь!» Иван слышал в трубке, как частят автоматы. Потом невежливый Гончарук, который помначштаба не потрафил, вдруг крикнул: «Патроны кончились!.. Погибаю, товарищ командир!»

Стрельба прекратилась. Никонов тяжело вздохнул и сообщил в штаб, что снимать с дежурства некого, так как красноармеец Гончарук героически погиб в бою за Родину.

Под утро вызвал Никонова комполка и говорит:

— Ты у нас, ротный, человек бывалый, даю тебе особое задание. Собери своих бойцов да возьми еще больных из санчасти, отправишься с ними на край болота. Туда ушла дивизионная разведка, будешь действовать вместе с ней.

— А больные мне на кой ферт? — спросил Никонов. [468]

— Для численности, — ответил командир полка. — Ежели что, голосом тебе помогут, «ура» там покричат или немцев на себя отвлекут. Изобразят, одним словом, живую силу.

Подкрепили Ивана еще лейтенантом Киселем из новеньких, из своих он взял двоих да четырех больных из санчасти. Эти вообще были без винтовок, но куда денешься, если их в твою «живую силу» определили. Собрались вместе и пошли на край болота. Через какое-то время стало рассветать, и тогда рассмотрели: человек движется навстречу. Остановились, вгляделись, вроде наш. И незнакомец встал, потом опять двинулся. Тут и увидели, что это их Петряков, один, без Самарина.

— Фашистов там, товарищ командир, — сообщил Петряков, — видимо-невидимо! И вооружены до зубов, автоматчики все. Мы с Самариным в плен к ним попали. Вышли когда Гончарука менять, стрельба началась. Ну, подумали, на переднем крае это обычное дело, не придали значения. Прошли болото, приближаемся к позициям, смотрим: кто-то сучья собирает. Самарин и говорит: «Вам что — дня не хватило? Ночью заготовку дров устроили...» Темно ведь, не видно, кто тут, да и наша ведь сторона. А эти молча подходят, хвать нас — и в дамки. Я скинул карабин с плеча, немец за него схватился, я ему в пах ногой — и бежать. Стали стрелять в спину, никто в меня не попал. А Самарина сразу несколько человек схватили, вырваться ему не удалось. Не ходите туда, товарищ командир!

— Ты, Петряков, отправляйся в штаб и доложи обо всем командиру полка, — распорядился Никонов. — А нам надо выполнять приказ.

Из болота они вышли как раз туда, где должна находиться дивизионная разведка, но здесь и духа ее не было. У Никонова была с собой телефонная трубка, он включился в линию, протянутую здесь, и сообщил обо всем командиру полка, затем бойцов продуманно рассредоточил. Тарасова посадил справа у березы, безоружных бойцов положил у поваленной ели, а сам с Шишкиным разместился у провода. А чтоб немцы не подслушали, перерезал провод.

Вдруг видит Иван — провод пополз. Значит, немцы их засекли, а теперь вытягивали часть провода, чтобы точно определить расстояние до них.

Тут Тарасов ему замахал: сюда, мол, товарищ командир... Подобрался Никонов к нему, тот сообщает: немцы идут, целая колонна. Присмотрелся Иван — действительно, прямо на них движутся. Что делать? Гансы, не дойдя метров двадцати, сворачивают налево. Несут на себе пулеметы, минометы, коробки-чемоданы с патронами.

Не стерпел такого нахальства Никонов, поднял автомат и слева направо выпустил целый диск. А когда кончились патроны, подал команду: «Бойцы! Все за мной в болото! И ложись между кочками. Там и замри».

Лишь залегли, немцы открыли такой огонь из пулеметов и автоматов, что срезали на краю болота мелкие березки и сосенки. Но в само болото войти не рискнули. Зато сразу же изменили направление движения — напугал их Никонов. [469] Все были целы, только лейтенанта Киселя среди них не оказалось. Иван вывел людей из болота, пошел с ними вслед за первой группой немцев, потом взял вправо и вышел на лежневку.

— Докладываю обстановку, — сказал Никонов командиру полка, подключившись к телефонной линии, ведущей на КП. — Разведки на месте не оказалось, а немцы проходят в наш тыл. Задержать их нам нечем, ни одного патрона... Что делать? Какие будут указания?

Ничего в ответ Иван не услышал, ни слова ему командир не сказал.

Сидит с бойцами на кочках кружком и думает Никонов, какое ему принять решение.

— Вода булькает, — сказал один из красноармейцев.

— Наверно, немцы идут, — добавил второй.

— Какой черт потащит гансов в болото, — возразил Никонов. Глянул в ту сторону. Батюшки! И верно, они... Идут прямо на них цепью. А им стрелять нечем.

— Быстро встали! И за мной! — скомандовал ротный и повел бойцов в ту сторону, куда ушла первая группа противника.

Иван прикинул, что эти новые немцы могут принять их за своих. Так оно и случилось. Ни разу по ним не выстрелили.

Прошли немного и вдруг слышат родные голоса: «Стой! Кто идет?» Это свои, конечно. Остатки батальона, отступавшего с позиций, было их семнадцать человек с лейтенантом во главе.

— Патроны есть? — спросил Никонов. — Поделитесь с нами. Патроны у них случились, дали разжиться огневым припасом.

— Сейчас гансы здесь будут, — сообщил Иван лейтенанту. — Одна группа уже прошла мимо вас. Давай пройдем метров пятьдесят отсюда, есть тут кружевина чистого болота, топь безвылазная... Там немчуру и встретим.

— Никуда не пойду, — ответил лейтенант. — Мне приказа не было.

Никонову лейтенант не подчиненный, заставить нельзя. Иван плюнул, забрал своих бойцов и сел в засаду, где посчитал удобнее всего.

Но фашисты, словно почуяв засаду, отвернули в сторону.

Добрался Иван до телефонного провода, сообщил командиру полка новую обстановку.

— Забери тех бойцов с лейтенантом и двигайся в сторону наших позиций...

А лейтенант снова отказывается сниматься. Второй раз звонит Никонов командиру, просит лейтенанта к трубке, но тот и слышать ничего не хочет.

— Передай этому гусю мой приказ: переходить в твое распоряжение. А тебе разрешаю расстрелять его на месте, если не подчинится.

— Приказано тебя расстрелять, — спокойно сообщил Никонов упрямцу, — если не перестанешь валять дурака. Собирай команду и пошли.

Двинулись к старым позициям, где ночью Гончарук оборонялся. На тропе немцы шалаши успели понастроить, но самих не было видно. [470] Когда вышли из болота, на подходе к позициям натолкнулись на кучку обгорелой одежды. Узнали: Самарина то было обмундирование.

— А где же он сам? — спросил кто-то.

— Переоделся, наверно, и с ними ушел, — предположил лейтенант.

— Ерунда, — отозвался Иван. — Никогда этому не поверю... Надо искать.

А вот и боевая точка Гончарука. И сам он здесь находился, бедняга. Его, Василия Ивановича, железнодорожника из сибирского города Канска, сразу опознали, хотя враги стреляли ему, уже мертвому, в лицо.

Вокруг лежало семь вражеских трупов.

Красноармейцы, командиры, комиссары, политруки 2-й ударной, 52-й и 59-й армий.

Победоносное наступление германских войск привело к окончательному окружению. Захватом последней дороги вы отрезаны от ваших баз.

Ваше положение безнадежное. Снабжение продовольствием ухудшается изо дня в день. Голодные и плохо обутые, ожидает вас в болотах неминуемая гибель.

Бессмысленно для прорыва дальше вести контратаки против германских войск. Сильные германские войсковые части с многочисленной артиллерией предотвратят каждую вашу попытку прорваться из окружения.

Не только на Волховском фронте, а также на других участках фронта Красная Армия терпит неудачи и подвергнута уничтожению.

Известно ли вам, что наступление маршала Тимошенко на Южном фронте под Харьковом провалилось, большинство его дивизий были окружены, уничтожены и взяты в плен.

Прекращайте бессмысленное кровопролитие. Бросайте оружие и переходите к нам. Только этим вы сможете избежать неминуемой гибели.

Перебежчики-красноармейцы и командиры без различия воинского звания, комиссары и политруки — вам обеспечена жизнь, хорошее обращение, вы получите хорошую квартиру, и мы вас вдоволь накормим и дадим работу. Распространение ложных сведений, что якобы германские войска расстреливают пленных и перебежчиков, является со стороны вашей пропаганды большой подлостью.

Вы можете переходить и без пропуска и с вами будут обращаться как с перебежчиками. [471] Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов, оставляет побежденную Красную Армию и переходит на сторону Германских Вооруженных Сил. Он может перейти и без этого пропуска, крича при подходе к немецким линиям: «Штыки в землю!» Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший прием, накормят его и устроят на работу.

Пропуск действителен для солдат, офицеров и командиров, а также и для комиссаров и политруков.

40

Руди Пикерт стал ефрейтором. Это первое для себя звание он получил после отъезда с передовой писателя, при его активном содействии. Вообще-то Ширрваген просил у комбата Кайзера для Руди нашивки фельдфебеля, но командир роты, этот чертов пруссак, на вопрос командира батальона, каковы у него, Германа Титца, соображения, заявил, что Пикерт и в нынешнем его качестве чересчур умен для рядового солдата вермахта, а в звании фельдфебеля станет просто невыносимо умным.

Саксонец подробностей этих не знал, а к новому званию отнесся иронически, хотя и не поскупился на очередную выпивку для товарищей. Подвыпивший Вендель порывался облобызать Пикерта и твердил, что при такой светлой голове, как у Руди, других званий саксонцу не потребуется, ибо не кто иной, как их любимый фюрер, был только ефрейтором, а стал командовать лучшими генералами рейха.

Это случилось незадолго до того, как группа генерала Венделя, однофамильца фельдфебеля, мощным ударом от Чудова и Спасской Полисти вышла передовыми частями на коммуникации 2-й ударной. Батальон Гельмута Кайзера и входившая в него рота пруссака Титца принимали активное участие в решительных боевых действиях против изможденных голодом, беспрерывными бомбежками и артобстрелами иванов. Когда ловушка у Мясного Бора захлопнулась, русские принялись прорываться изнутри, и ландзеров порою охватывал ужас от той неукротимой ярости, с которой атаковали их позиции одичавшие на вид, одетые в зимнее обмундирование красноармейцы.

В июне пришла небывало жаркая для этих мест погода, в болотах проклюнулись мириады личинок, и в воздухе появились несметные полчища комаров. Спасения от них не было нигде. Утешало разве что осознание непреложного факта: комары в равной степени едят и солдат противника. Правда, Вендель полушутливо, полусерьезно ворчал о том, что комары есть дьявольское оружие Сталина, которое русский фюрер приберегал именно для такого случая. [472] После ожесточенных боев в междуречье Глушицы и Полисти батальон майора Кайзера отвели на кратковременный отдых и пополнили новыми ландзерами вместо выбывших из строя.

Гельмут Кайзер получил задание искать слабые стыки между обессиленными русскими дивизиями, проникать в их глубокий тыл, а там изнутри наносить удары по штабам, сея панику и страх среди окруженцев, деморализуя красноармейцев, сбивая с толку командиров противника.

Первая же попытка проникнуть незамеченными в тыл противника через его весьма разреженные позиции оказалась для роты неудачной. Возьми они правее или левее, все бы обошлось. Но боевому охранению, высланному командиром вперед, «повезло»: наткнулись на красноармейца, дежурившего на огневой точке. Он открыл яростный огонь, и хотя никто не пришел ему на помощь, положил семерых солдат.

Остервеневшие ландзеры добили его, даже не допросив, чем вызвали гнев и неподдельное возмущение обер-лейтенанта Германа Титца. Он успокоился только после того, как ему сообщили о захвате в плен второго красноармейца. Но этот был нем как рыба. Напрасно ротный спрашивал его о расположении позиций, где находится штаб, по какой дороге снабжают боеприпасами и продуктами, где установлена их секретная артиллерия — «катюши». Русский молчал. Распалив на костре шомпол от карабина, обер-фельдфебель Вендель прикладывал красный прут к спине и плечам обнаженного по пояс врага, но и слова из него вытянуть не смог.

— Разрешите мне его по-другому испытать, господин обер-лейтенант? — обратился к Титцу ефрейтор Оберман.

Недавний еще новичок, он быстро освоился в роте и метил уже в унтер-офицеры.

Ротный махнул Венделю: пусть, дескать, попробует. Тогда Оберман отхватил ножом кусок хлеба и стал намазывать его свиной тушенкой, проделывая это на глазах у русского. Мужественно терпевший раскаленный шомпол, пленный отвел глаза. Вендель ударил его по щеке: он понял, что задумал сметливый ефрейтор. Затем Оберман стал вертеть куском хлеба с тушенкой перед лицом красноармейца, визгливо повторяя: «Ессен! Ессен!» Он старался, чтобы запах еды проник в ноздри пленного. Глаза русского расширились, он замычал и, до того бесстрастный, в одно из мгновений, когда Гейнц пронес кусок у него перед носом, рефлекторно повел головою вслед.

— Жри, жри, Иван! — закричал ефрейтор. — Вот посмотри, как это надо делать!

Он приблизился к русскому, широко раскрыл рот и стал кусать хлеб с тушенкой, давясь и проглатывая, почти не жуя, кривляясь, корча забавные рожи. На глазах у русского выступили слезы.

Ландзеры расхохотались, и даже надменный Титц ухмыльнулся. И тут Руди Пикерт выстрелил пленному в живот. Он бы мог просто застрелить его, но тогда поступку его не было бы объяснений и, следовательно, прощения. Руди Пикерт допускал, что по суровым законам войны можно использовать раскаленные шомпола, хотя [473] сам бы не стал этим заниматься. Ефрейтор понимал: его роте нужны сведения о русских. Чем больше они их получат, тем больший урон нанесут врагу, тем меньшее число его товарищей погибнет. Все это старо как мир. И Пикерту было понятно, что если даже этот иван нарушит присягу и выдаст секреты русских, то по приказу ротного командира его все равно пристрелит тот же Вендель или ефрейтор Оберман. Могут и ему, Руди Пикерту, будущему пастору, ловцу человеков, поручить это незначительное, такое обычное во время рейда по тылам дело. Все это так, но фокусов Гейнца с куском хлеба Пикерт перенести не мог. И в живот он стрелял по двум соображениям: хотел обезопасить себя, сейчас он вывернется из создавшейся ситуации, и давал этому славянину шанс. Руди интуитивно ощущал, что после его выстрела добивать пленного не станут, интерес к нему сразу исчезнет и переключится на него, Пикерта. Нисколько не удивляясь тому, что в состоянии действовать так обдуманно и расчетливо, хотя соображение, которое Руди сейчас реализовал, возникло и оформилось в его сознании за несколько секунд, ефрейтор Пикерт поднял автомат и выпустил русскому пулю в живот. «Она совсем небольшая, парень, — внутренне усмехнувшись, сказал Руди пленному ивану. — И если тебя подберут скоро, полевые врачи в два счета ее достанут».

Ошеломленные ландзеры воззрились на товарища, и Пикерт заговорил первым.

— Прошу меня извинить, господин обер-лейтенант. Не сдержался! Виноват! Не мог смотреть, как ефрейтор Оберман угощает русскую свинью немецким хлебом и салом... Их надо кормить только свинцом, господин обер-лейтенант! Виноват! Не сдержался! Убей русского — так требует фюрер... Кормить свинцом!

Он еще выкрикнул нечто бессмысленное, завершил тираду словами «Хайль Гитлер!» и замолк.

Герман Титц медленно соображал. Идиот уничтожил штиммефанген, готового вот-вот заговорить, и подлежит суровому наказанию. С другой стороны, он поступил так из патриотического рвения. Черт бы их побрал, эти пропагандистские лозунги, они мешают грамотно воевать! И солдаты стояли рядом, слушали... Попробуй докажи потом, что он, командир роты, и в самом деле не собирался кормить русского хлебом с тушенкой.

— Я доложу о вашем поступке, Пикерт, командиру батальона, — нашелся Герман Титц. — Пусть он решает, как наказать вас за самоуправство. Вы помешали мне допросить пленного и превысили полномочия старшего солдата. Хотя я и понимаю ваш искренний порыв...

Он показал на тело рухнувшего у костра красноармейца.

— Оттащите его в кусты. Сюда могут прийти русские. Быстро всем собираться! Выступаем!

Когда Руди Пикерт тащил красноармейца в кусты, он понял, что тот жив. «Держись за последнюю возможность, — мысленно сказал он ему. — Если ты угоден богу, спасешься».

Когда он вернулся к сослуживцам, то увидел, как Вендель бросает в костер одежду пленного. [474] Потом они, почти не таясь, шли низкорослым лесом, обходя болото по краю, и Пикерт, надсмехаясь над самим собой, думал, по какой статье занести его поступок. Руди не боялся никаких последствий для себя, ибо понимал, что сыграл единственно верно, и если его дело будут разбирать в партийной инстанции, то уполномоченный НСДАП непременно будет на стороне ефрейтора Пикерта. Может быть, проявившего фанатичную ненависть к большевистскому солдату, которая лишила командира роты «языка», и следует наказать за самоуправство, но чувство непримиримости к врагу, передаваясь другим, делает армию фюрера непобедимой.

«А перед богом? — подумал Пикерт. — Ему, который знает про тебя то, что тебе самому неизвестно, ты сможешь объяснить, почему ты стрелял в русского, желая таким жестоким способом спасти его от пыток? Ищешь спасения у всевышнего? Веришь, что он подсчитывает и оценивает твои поступки?»

Руди давно уже не верил в бога и, скорее, по привычке, усвоенной вместе с материнским молоком, разговаривал с ним. Дотошно познавший суть и историю христианства, попутно усвоивший учения десятков философов мира от Демокрита и Эпикура с Диогеном Синопским до Огюста Канта с Фридрихом Ницше и Шпенглером, он свел всю сумму собственных знаний к тому, что Бог, которому стоит поклоняться, заключен в его, Рудольфа, душе и нигде более. А раз так, то надо больше слушать ее, собственную душу, а не священников в казенных храмах. Она же и подсказала ему такой шаг.

Не стал Пикерт и законченным солипсистом, замкнувшим Вселенную на самого себя. Он поместил в собственную душу этический центр мироздания, и все, что вокруг него происходило, получало оценку с позиций этого никому неизвестного божества. Именно повинуясь его призыву, Руди Пикерт увидел в кривляньях жующего хлеб с тушенкой Обермана нечто такое, что требовало немедленного поступка. Он совершил его и теперь был доволен тем согласием, которое наступило между ним и тем, кто был и его вторым «я», и богом одновременно. Саксонец понимал, что как христианин он совершает великий грех, отступаясь от веры в того, кто стал, вознесясь на небо, сыном божьим. Как гражданин рейха, Пикерт вообще оказывался преступником, поскольку подчинялся в деяниях, позволял оценивать их вовсе не фюреру и тем своим командирам, которых на это уполномочил вождь германского народа, а некому подозрительному началу, возникшему в душе солдата.

Недоучившийся йенский богослов позволял себе в последние недели и большую крамолу. Он размышлял о вине и ответственности каждого, кто участвует в войне. Пикерт задумывался о том счете, который предъявит история ему и его товарищам, а также русским. Почему они фанатично продолжают драться вопреки всяким правилам, которые требуют от них, лишенных средств к существованию и продолжению боя, сдаваться на милость победителей? Теолог считал, что русские совершают грех по отношению к собственному народу, тратя без остатка силы и безвестно, а главное, бесцельно погибая в этих кромешных болотах, кишащих зловонными миазмами [475] и комарами. Насколько он мог судить, пусть и с солдатской колокольни русская армия обречена, и чем дальше она сопротивлялась, тем больше таяла, стиралась численно, физически исчезала.

Война так или иначе, но закончится, и тогда вот эти moorsoldaten — болотные солдаты — понадобятся русскому народу живыми, чтобы продолжить род человеческий на Земле. Руди и прежде скептически относился к расовой теории, разговорам об исключительности немцев. И хотя сомнений на этот счет не выражал вслух, понимал, как христианин и попросту умный человек, что задача ликвидации славянских народов невыполнима и попросту безнравственна, призывы к этому не более чем пропагандистское обеспечение общих мероприятий по подъему воинского духа. А коли так, то после войны, когда бы ни закончилась она, будут по-прежнему существовать немецкий и русский народы, и чем дальше движется человечество к накоплению собственных возможностей, тем все меньше у него альтернатив мирному сосуществованию наций.

Он достаточно хорошо знал историю, чтобы проводить аналогии и параллели, и сейчас раздражался от бессмысленного упорства русских, не желающих сохранить себя для будущего.

Побывав уже у них в плену, Руди Пикерт безо всякого страха думал о той загадочной Сибири, в которой мог оказаться, и эта возможность казалась ему естественной. Это вовсе не означало, что он готов сдаться в плен. Руди был настоящим солдатом и дрался бы до последнего патрона. Но и последний выпустил бы по врагу, в этом его долг солдата. Тех же русских, которые предпочитали застрелиться, лишь бы не сдаваться в плен, он считал ответственными перед их народом, который они осиротили, исключив себя из его общности.

О личной вине перед русскими Пикерт не думал, полагая, что ее не существует. Он участвовал в бойне, затеянной двумя титанами или пигмеями, это на чей вкус, которым верили их народы и позволяли делать над собой все, что им заблагорассудится. Поскольку фюрер олицетворял собой в сознании Германию, с известными оговорками, конечно, то Руди и воевал за отечество и делал это добросовестно, профессионально.

Но кривлянья Обермана с куском хлеба и тушенкой в наборе нравственных ценностей йенского студента не значились.

...По цепи пришла из головы колонны команда подтянуться. Рота огибала край болота, забирая вправо. «И грешники могут надеяться на спасение, если они вернут и оставят дело рук своих, — вспомнил Руди Пикерт пророчество Книги Еноха. — Чести не будет им от имени владыки духов, но его именем они спасутся, и владыка духов помилует их, ибо велика его милость».

Под тяжестью набитого патронами и другим припасом рюкзака он пошатнулся, ступил в сторону, задел ногой за кочку и споткнулся. «Спасутся именем его... Интересно, как звали того пленного? Если он выживет, то в день, о котором говорит Енох, ему ничего не грозит. А вот Гитлеру и Сталину, как и другим сильным мира сего, несдобровать. Ибо сказано: «В те дни цари земные, правители [476] земли падут на свои лица из-за деяний своих рук, ибо в день своего ужаса и своего горя они не спасут свои души. И я отдам их в руки моего избранника; как лед, в огне они сгорят перед лицом святых; как прах, в водах они потонут перед святыми, и остаток не найдется от них. Да будет так...»

Он успел еще подумать, что слова из Библии, которые мысленно произнес, похожи на заклинания, призывающие кару на головы тех, кто его и товарищей определил в болотные солдаты.

Еще два-три десятка шагов, и чавкающую тишину прорезала длинная очередь. Неизвестный стрелок бил по их колонне со стороны болота из русского автомата. «Не поторопился ли я с Енохом?» — подумал Руди Пикерт и упал в грязь, растоптанную сапогами ландзеров.

Приказ войскам Волховского фронта.
12 июня 1942 года. Действующая армия.

От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество награждаю:

Орденом Красного Знамени

1. Старшего политрука Сотника Петра Ивановича.

Командующий войсками фронта Герой Советского Союза генерал армии К. МЕРЕЦКОВ

Член Военного совета армейский комиссар 1 ранга А. ЗАПОРОЖЕЦ

Начальник штаба фронта генерал-майор Г. СТЕЛЬМАХ

41

Едва Мерецков прибыл в Малую Вишеру, то немедленно принял дела от стушевавшегося генерала Хозина, недалекого и случайного, но зловещего фигуранта трагедии. Затем ознакомился с оперативной обстановкой и тут же отдал командармам Коровникову и Яковлеву категорический приказ — восстановить коридор у Мясного Бора.

Обе армии в два часа ночи следующего дня, 10 июня, начали наступление. Предпринятое давление на немецкие войска, которые вошли в Долину Смерти и спешным порядком принялись укреплять захваченные позиции, оказалось бесполезным. Поддерживаемые авиацией пришельцы успешно отбивали атаки частей 59-й и 52-й армий.

— Давай, Кирилл Афанасьевич, снова перетряхнем наши резервы, — предложил командующему фронтом Василевский. Он прибыл с ним вместе в Малую Вишеру представителем Ставки. [477]

— Перетряхивать нечего, — развел руками Мерецков. — То, что я наскреб весною, Хозин передал Ставке.

Он хотел съязвить по поводу того, что незадачливый Михаил Семенович, которого Сталин отправил вместо него на 33-ю армию, любил вождь подобные рокировки кадров, что Хозин собирался воевать без резервов. Но какой толк сотрясать воздух: теперь он сам командует фронтом и вызволять 2-ю ударную — дело его долга и совести, конечно.

Яковлеву передали они с Василевским 165-ю стрелковую дивизию, только что прибывшую из зауральского города Кургана, где она формировалась. Передана была в распоряжение командарма-52 и 7-я бригада танкистов-гвардейцев. И еще два полка спешенных кавалеристов, тех, что в мае вышли из мешка.

Коровникову добавили 2-ю стрелковую дивизию и три отдельных батальона. На подходе к позициям армии находилась и 29-я танковая бригада.

Вот эта последняя и была серьезной силой, не в пример пехоте. Те стрелки, что здесь воевали, утратили боевой пыл из-за элементарной усталости, а попросту говоря, выдохлись. Новые бойцы, вроде курганцев, были еще сырыми, в такой местности не воевали, они в большей части вообще пороха не нюхали и годились разве что на «пушечное мясо». Или, как принято было говорить, для численности живой силы, для количества, одним словом.

С одной стороны, необходимо было тщательно подготовить сходящиеся удары с востока и запада, и прежде всего дождаться, когда приданные части как следует развернутся и займут исходное положение. С другой, нельзя было тянуть время, ждать, когда немцы закрепятся в горловине.

Едва танкисты из 7-й бригады стали прибывать в район утраченного коридора, Мерецков приказал нанести удар вдоль южной стороны дороги Мясной Бор — Новая Кересть.

— Но у меня только одна рота, — возразил комбриг. — Остальные на марше, товарищ командующий.

— Давай! — махнул Кирилл Афанасьевич. — Там тебя горемычные братья из Второй ударной ждут...

Комбриг хотел уговорить его дождаться большего количества пехоты, но понял, что с комфронта сейчас не поспоришь. Надраенный Сталиным, Мерецков стремился любой ценой добиться хоть небольшого успеха.

Командир танкистов отрядил пять тридцатьчетверок, остальные машины только подходили, и бросил их в указанном генералом армии направлении. Ребята в гвардейской бригаде лихие, рванулись через укрепления и вышли на берег реки Полнеть. Но пехота замешкалась, вслед за танками не пошла. Гвардейцы покрутились-покрутились у Полисти, более суток вели они бой без поддержки родимой матушки-пехоты, расстреляли боеприпасы и благоразумно возвратились.

На Коровникова командующий фронтом особенно давил. Иван Терентьевич и сам вину ощущал: ведь именно его части пропустили фашистов в Долину Смерти. И Коровников, не дожидаясь общего

наступления, 16 июня отправил в бой только-только подошедшие пять танков 29-й бригады, придав им стрелковый батальон.

Считая себя большим знатоком по броневой части, в 1937 году закончил бронетанковую академию, Коровников распорядился посадить на машины саперов.

— Ежели застрянете, — напутствовал командарм танкистов, — ребята с брони соскочат, гать вам или лежневку соорудят. Дальше двинете по болоту. Рванете на помощь Второй ударной...

Танки рвали довольно успешно, но пехота из 24-й бригады отстала, а противник открыл такой плотный огонь из автоматов и минометов, что саперов с брони в момент как ветром сдуло. Тем, кто за танками и залег, гансы голов поднять не давали. Атака захлебнулась.

На следующий день подошли новые машины, и Мерецков бросил в Долину Смерти еще четырнадцать танков, придав им бойцов из 374-й стрелковой дивизии. Но красноармейцы-сибиряки полковника Витошкина не смогли пробиться сквозь сплошной огонь. Они отстали от танков, которые из-за отсутствия у противника в коридоре истребительной артиллерии успешно преодолевали заграждения и ушли вперед. Но без сопровождающей пехоты танкисты овладеть положением в горловине, закрепиться там не смогли и повернули назад.

Генерал Коровников растерялся. На него воздействовал Мерецков, обосновавшийся на КП армии, не добавляло покоя и присутствие Василевского, имевшего неограниченные полномочия от Верховного. Иван Терентьевич посылал в бой все новые и новые подразделения, которые несли серьезные потери, но дело не поправлялось. Тем не менее, борьба за коммуникации 2-й ударной не прекращалась ни днем, ни ночью, благо темнота в это время года здесь не наступала.

42

Они постояли возле обезображенного трупа Гончарука, помолчали. Никонову этого бойца особенно было жалко, хотя и от смерти других веселья нет. Но так долго обходила смерть толкового красноармейца, а вот и его настигла. Правда, Гончарук семерых врагов с собой забрал, далеко не каждому такое удается, сколько уходит из жизни в бою, не успев даже ни разу выстрелить.

«За дело надо приниматься», — подумал Иван и велел приданному теперь ему лейтенанту занять оборону левее от того места, где погиб Гончарук. Своих бойцов он расположил правее, а дальше никого уже не было, фланг его оставался голым.

Тут подошел к Никонову красноармеец из примкнувших и говорит: «А там ваш боец лежит, товарищ командир». «Все мои со мной, — ответил Иван, — вот они рядом, оборудуют точки». «Да нет, — настаивает красноармеец, — ваш он, в кустах лежит, полураздетый. Кинулся туда ротный, а там пропавший Самарин. Все тело в рубцах от раскаленного шомпола. На животе дырку обнаружили, стреляли почти в упор, вокруг раны кружочек запекшейся крови. [479] Ощупал Иван беднягу Самарина, убедился в том, что тот не только жив, но и в сознании, губами шевелит.

— Терпи, брат, — сказал ему Никонов, — скоро тебя в медсанбат доставим, там операцию сделают.

— Железом жгли, — прошептал Самарин. — Но я ничего, командир, не сказал им. Только вот Петряков меня бросил...

— Здесь он, Петряков! И не бросил тебя, а едва из плена убег... Это вот тебе, Самарин, не повезло. Да теперь ладно образовалось, теперь в обиду не дадим, у своих ты, Самарин.

Славный он был товарищ, председателем старательской артели работал, опытный сибиряк. Подвижный, поворотливый, надежный человек по военной работе. Никонов часто его брал с собой на сложные задания.

Только чего вздыхать над пострадавшим? То, что он жив еще, побывав у немцев в лапах, чудо. Но Иван хорошо знал, какое короткое время длится чудо на войне. Сразу связался с командиром полка, рассказал о геройстве Анатолия. Красуляк говорит: «Несите Самарина в нашу санчасть. Так что двигайте сюда».

Легко сказать «двигайте», когда бойцы двое суток не спали, не ели и не пили, все время на ходу. А Самарина надо нести пять километров по болотистым кочкам. Выделил на это дело двоих. Поворчали красноармейцы под нос, больше, конечно, для облегчения духа, и понесли товарища в санчасть.

Никонов же двинулся к ручью, захотелось попить. Подошел к воде и увидел на кромке берега комочки икры. «Наверно, щуку удалось поймать счастливчикам», — подумал Никонов, хотя и знал, что в таких лесных ручьях щуки не водятся. Икру он, конечно, съел и пошел назад. Навстречу ему — старшина Григорьев. «Лягушку мы поймали, товарищ командир, — доложил Иван Николаевич, — уже сварили, давайте откушаем». Старшина показал котелок, в котором плавала лягушка, а рядом с нею блестки жира.

«Ишь ты, — удивился Иван. — Вот не знал, что лягушки бывают такими упитанными». Вслух он сказал:

— Так это вы икру в ручей бросили?

— Мы, — ответил Григорьев.

— Напрасно... Это ведь тоже пища. Я ее и съел.

— На здоровье, — просто сказал Григорьев.

Лягушку разделили на пятерых, потом пили из котелка бульон. Отдыхали прямо на земле, от комаров спасенья не было, тучами вились, и что только вкусного они в них, почитавших лягушку за великое счастье, находили... Сами бойцы несколько притерпелись и к голоду, и к комарам. Они и к смерти притерпелись, если к ней вообще можно привыкнуть. На позиции ни землянок, ни шалашей настроено не было. Все лежали на земле и ждали приказа или немцев. Последних надо было уничтожать тем жалким количеством патронов, что у них осталось, а приказы... Они могли быть всякими, не отличались лишь одним: их надо было исполнять.

Вскоре пришел к Ивану посыльный, говорит, что новый помначштаба, тот, который покойного Гончарука намеревался снять с дежурства, хочет пройти на ближнюю, с километр до нее, точку.

— Сходи с ним, Иван Николаевич, — скорее попросил, чем приказал Иван старшине.

Только они отошли, начался артобстрел. Григорьев воякой был опытным, сразу залег, мгновенно выбрав менее опасное место. А штабист засуетился, стал перебегать с места на место и получил осколок. Пришлось Григорьеву тащить его на себе в санчасть.

Тут и Никонова вызвали на КП.

— Собирай, Никонов, тех, кто возле тебя расположился, в одну кучу, — сказал ему командир полка. — Будем отходить, а ты прикроешь. Двигаться тебе, Никонов, позади остальных. Приказ ясен?

Иван увидел яму под елью, в нее складывали штабное имущество, бумаги разные, документы, рацию полковую, пишущую машинку, противотанковое ружье без патронов и другой сохранившийся в полковом хозяйстве скарб. Когда яму зарыли, Иван спросил о состоянии Самарина и помначштаба.

— Скончались они.

Тут появился лейтенант Кисель, который прошлой ночью сбежал из никоновской группы и ночевал где-то под валежиной.

— Чего с ним делать? — спросил Никонов у командира полка.

— Хрен с ним, — махнул тот. — Пусть выходит с нами. А там, живы будем, разберемся.

Из дивизии появился представитель, старший лейтенант, сообщил, что немцы, пройдя с тыла, атакуют штаб, он, дескать, поведет остатки полка обходными путями. Пришли к штабу дивизии уже утром, часов в девять-десять. Бой там все продолжался, и Никонов получил задачу поддержать обороняющихся штабистов. В подробности происходящего он, разумеется, не вникал. Откуда Никонову было знать, что, когда штаб 382-й дивизии перешел на новый КП у реки Тигода, командир полка, в котором служил Иван, майор Красуляк, стал выводить подразделение из боя. Но сделать это незаметно не сумел. Противник, смекнув о действиях русских, силами двух батальонов пехоты с танками и легкой артиллерии обошел их фланг. Это и были те группы, с которыми ночью столкнулся Иван. Они прорвались к Тигоде и напали на штаб дивизии.

Красуляк, не сумев правильно оценить ситуацию, продолжал отводить 1267-и полк. Но комдив Карцев понял опасность сложившейся обстановки. С выходом пришельцев на берег Тигоды его полки оказались бы под двойным ударом: тех, кто прорвался в тыл, и тех, кто давил со стороны старого переднего края.

Тем временем немцы обстреляли КП дивизии из минометов и принялись с ходу атаковать его. Выход был один: собрать бойцов в единый кулак и наброситься на врага. Карцев надеялся, что немцы, ведущие бой в лесу, а воевать в лесных условиях им было не по нутру, не сообразят, что перед ними только штаб, а не стрелковая часть. Сначала штабисты ответили на огонь огнем, а затем сами пошли в атаку. Особо яростно дрались разведчики из специальной [481] роты. Держались до тех пор, пока не стала подходить подмога, вызванная гонцами.

Подробностей этих Никонов не знал, откуда ему, кто станет вводить его в курс происходящего. Иван вел собственную малую войну, видел вокруг с колокольни ротного командира, попросту старался работать боевой урок смекалисто и добротно.

У него осталось с десяток бойцов, среди них надежный Шишкин и телефонист Поспеловский, старшина Григорьев, да еще Иванов помощник, лейтенант Голыкский.

Никонов с бойцами занял оборону между КП дивизии и группой гансов. Общий приказ — ни шагу назад и стоять, безусловно, насмерть. До начала атаки противника огонь по нему не открывать, патроны беречь. Группу Иван разделил на две части. Одна должна была совершить обход и ударить неприятелю во фланг, другая — угрожать левому флангу. А пока рассредоточиться и, осматриваясь, выдвинуться вперед.

По небольшому ручью прошли всего с полсотни шагов и увидели немцев. Сначала небольшая поляна у ручья, затем лес, а в нем засели эти самые пришмандовки, так покойный Гончарук солдат вермахта окрестил. Они ползали меж деревьями, меняли, так сказать, позиции. А Никонов подумал, что они в самом деле напоминают чудовищных насекомых. Его даже затошнило, но это скорее от голода, видно, случилось.

Красноармейцы ворчали:

— Бона их сколько, командир. Патронов на всех не хватит. Тут нам и могила общая светит...

Правое крыло группы растянулось, отстало, а левое зашло в лес. По нему-то и открыли огонь немцы.

Тут заговорила наша артиллерия и накрыла отклонившихся в горячке боя к немецкой стороне красноармейцев. Тем временем к ним в тыл зашли бойцы другого крыла, дружно ударили в штыки. Со спины стали на них никоновские ребята жать и вытеснили на позицию группы, попавшей под артобстрел. Получился слоеный пирог, о котором артиллеристам обеих сторон не было известно. И стало так получаться: русская артиллерия бьет по русским, думая, что лупит по врагу, а немцы стреляют по своим.

Никонов смотрел на это и тихо матерился. Связи у него с богами войны, чтоб поправить дело, не было никакой. Послал Иван бойца сообщить кому надо, но пока тот добирался, стрельба кончилась.

Остатки противника убрались из леса. Наступила тишина.

43

Фюрер не любил Бисмарка. Конечно, он отдавал должное изворотливости «железного канцлера». Это он привел к объединению Германии под гегемонией Пруссии. Согласно конституции 1871 года германские князья объединились в Вечный союз, в котором высшим органом власти стал бундесрат, подчиненный, тем не менее, императору-пруссаку. [482] Когда Гитлер находился в Ландсбергской крепости и работал над «Моей борьбой», он интересовался личностью Отто фон Бисмарка, его вкладом в отечественную историю, просматривал книгу канцлерских воспоминаний.

Разумеется, Гитлер отдавал должное незаурядному уму и сильному характеру Бисмарка, и его неприятие этого государственного мужа было скорее сугубо личное. В глубине души у фюрера сохранялось осознание собственного былого ничтожества, раболепное чувство к великолепному, породистому аристократу, обусловленное комплексом неполноценности. Этот последний хотя и упорно подавлялся Гитлером, до конца все-таки не исчезал.

Не по душе вождю были и повторявшиеся, как заклинание, предупреждения «железного канцлера» об опасности войны с Россией. Советы Бисмарка зиждились на скрупулезном анализе исторических связей Германии и России, знании материальных возможностей великой русской империи, природном политическом чутье, в котором Бисмарку не отказывали и его враги.

Уже начав боевые действия на Востоке, Гитлер не раз вспоминал Бисмарка, никогда не произнося его имени вслух. Оправдываясь перед самим собой, больше ему оправдываться было не перед кем, фюрер мысленно восклицал: «Хорошо было этому пруссаку полагаться на дружбу с Россией, когда ею правили русские Романовы, цари с большим количеством германской крови! И кронпринцу Вильгельму легко было расточать пиетет Александру Третьему, который был двоюродным внуком его собственного отца. А как мне, рядовому сыну немецкого народа, поднявшемуся на вершину власти благодаря исключительной природной воле, верить на слово азиату сомнительного происхождения, засевшему в Кремле? Именно моими руками пытался Сталин обеспечить себе мировое господство, и я был вынужден двинуть дивизии вермахта в Россию, чтобы не дать Сталину окрепнуть и свалить меня самого».

Тут Гитлер несколько лукавил перед собой. Он хорошо знал, что Сталин не готов к войне и не хочет ее. Пока не хочет... Но фюрера пугала непредсказуемость в поступках кремлевского диктатора. Гитлер поначалу посмеивался в кругу соратников, наблюдая, как Сталин умело копирует предпринимаемые им, Гитлером, акции в Германии. Но старательный копиист стал быстро опережать художника по изощренности и масштабам собственных действий.

Он, фюрер, 30 июня 1934 года устроил «ночь длинных ножей» и убрал самого опасного, пусть и преданного ему лично соперника, любимого партией и народом Эрнста Рема.

Уничтожив несколько десятков человек, Гитлер к репрессиям среди своих больше не возвращался.

А через пять месяцев был убит Киров, наиболее вероятный преемник Сталина. Казалось бы, с этой стороны его диктатуре ничего больше не угрожает. Но Сталин идет дальше: мученическую смерть соратника делает знаменем борьбы против всех инакомыслящих. Хотя многие из попавших в проскрибиционные списки [483] НКВД и не предполагали мыслить иначе, нежели товарищ Сталин. Счет жертв пошел на сотни тысяч и миллионы, а день 1 декабря 1934-го растянулся на годы безудержного террора.

Это непонятное, не укладывающееся даже в безнравственный смысл законов банды, по которым жили и поступали Гитлер и его товарищи по нацистской партии, фанатичное стремление Сталина убивать своих больше, чем это диктуют интересы дела, всегда пугало Гитлера. Фюрер оставался верным изобретенной им и предложенной немецкому народу идеологии. Он ратовал за расширение жизненного пространства и воевал с соседями, захватившими исконно немецкие земли. Он объявил немца сверхчеловеком и дал ему почувствовать собственную силу и природную мощь, пробудил национальное самосознание.

Да, фюрер построил кацеты, в которых сидели и его соотечественники. Но во-первых, он научился этому у большевиков, имевших подобные учреждения уже полтора десятка лет, от знаменитых Соловков до истинно социалистического объекта — Беломорканала. Во-вторых, в концлагерях сидели либо уголовники, либо коммунисты, с которыми ему пришлось так долго бороться за власть. Что же касается евреев, то вождь относил их к смертельным врагам нации. Ведь и сейчас в основу пропагандистской работы в вермахте нацисты вкладывали тезис: мы пришли в Россию, чтобы помочь славянам освободиться от еврейской деспотии, именно евреи поработили русский народ в семнадцатом году. Чтобы не случилось подобного в рейхе, мы и проводим по отношению к евреям особую политику.

А вот немец, веривший фюреру, в лагерь не попадал. У Сталина же, на которого русские едва ли не молились, верноподданные в умопомрачающем количестве сидели за колючей проволокой, если не были расстреляны до того.

Почему так поступал Сталин, а фюрер многое знал из того, о чем якобы не подозревал остальной мир, Гитлер не мог постичь, ибо беспримерная жестокость Сталина борьбой за власть давно уже не определялась.

Фюрер поверил кремлевскому тирану лишь однажды: когда Розенберг и Молотов подписали 28 сентября 1939 года Договор о границах и дружбе. Гитлеру показалось: Сталин удовлетворился половиной Польши. И 23 ноября 1939 года фюрер сказал, выступая перед генералитетом в берлинском Гранд-паласе, о том, что спокоен за положение на Востоке.

Только не прошло и недели, как начался советско-финляндский конфликт... Сталин играл не по правилам. Он как будто бы соглашался на предложенный ему фюрером раздел мира и даже предпринимал шаги, ориентируя Генеральный штаб Красной Армии на Ближний Восток в зиму 1940/41 года, об этом в Берлине было известно! Но определенного ответа от него Гитлер, предложивший СССР стать четвертым в союзе Рим — Берлин — Токио, так и не дождался, хотя в ноябре 1940 года Молотов в принципе против такой возможности не возражал. [484] Поэтому-то Бисмарк и раздражал Гитлера своей прозорливостью. Он понимал, как прав «железный канцлер», и убеждал себя, что у него, Адольфа Гитлера, не было альтернативы, на которую мог рассчитывать Отто фон Бисмарк.

...Первого июня 1942 года фюрер приехал в украинский город Полтаву. Здесь разместился штаб группы армий «Юг», которой командовал фельдмаршал фон Бок. Гитлеру хотелось лично, находясь в войсках, увидеть, как развиваются события, предусмотренные директивой, подписанной им 5 апреля.

— Милейший фон Бок, — сказал фюрер фельдмаршалу за ужином в тесном кругу особо доверенных лиц, — на вас я возлагаю особые надежды. Если мы не возьмем до осени Майкоп и Грозный, я буду вынужден компромиссно закончить эту войну.

— Мой фюрер, — спокойно и уверенно ответил командующий, — немецкие солдаты полны решимости идти вплоть до Баку и Тегерана. А потом и дальше — в Индию.

Фюрер рассмеялся.

— Подумать только, — сказал он, подкладывая себе большой кусок торта, изображавшего Кавказские горы, — в сороковом году я предложил Индию, эту жемчужину британской короны, Сталину! Теперь он остался и без Индии, и без России...

Торт был отменного вкуса, и это обстоятельство обострило хорошее настроение Гитлера.

— Не давайте русским отходить, фон Бок, — напомнил он фельдмаршалу. — Главная задача, ваша не только в том, чтобы выйти к Волге и Каспию, но уничтожить Красную Армию, физически уничтожить, фельдмаршал. Чем больше мы убьем русских солдат в этом году, тем меньше нам придется убивать в следующем. Впрочем, я надеюсь, что уже к концу летней кампании Сталин поймет, что проиграл, и начнет переговоры о компромиссном варианте. И я пойду на него при условии, что к западу от Урала рейху не будет угрожать никакая армия.

— За минувший год русские многому научились, мой фюрер, — осторожно заметил фон Бок.

— К сожалению, — согласился Гитлер. — Но ведь и для нас истекшее время не пропало даром. Вспомните ноябрьские разговоры в прошлом году, фельдмаршал. А панические намеки на судьбу Великой армии Наполеона в декабре?.. Мне пришлось лично вмешаться в дела восточного фронта, взять на себя командование сухопутными войсками вермахта вместо струсившего Браухича, принять чрезвычайные меры против неустойчивых солдат и офицеров. И что же? Мы снова наступаем, огромные успехи в Крыму и под Харьковом, а вы сами, фон Бок, мечтаете об Индии!

44

У Марьяны Караваевой добавилось новых забот. Поначалу, когда молодая женщина поняла, как изменилась теперь для нее личная ситуация, уверилась в том, что не ошиблась, ее охватила радость, [485] быстро сменившаяся беспокойством. Конечно, она может некоторое время скрывать беременность, пока не станет явным ее положение. А потом? Марьяна знала, что в таких случаях женщин по решению медицинской комиссии демобилизуют. Тем более, что у нее уже есть двое ребятишек.

Родить дитя от любимого — такая радость! А муж он ей или фронтовой друг, какое значение это имеет? То, что затеплилось теперь в ней, — плод необыкновенной любви. Она расцвела там, где царят разрушение и смерть. Редко кому достается такой дар, а вот им с Олегом достался.

Надо было сказать об этом кому-то, ведь довольно редкое для переднего края событие... Только вот не хотелось, чтобы подумали, будто решила она покинуть медсанбат в трудные дни, прежде чем все выйдут из окружения. Но делать нечего, необходимо кого-то поставить в известность, поскольку зародившаяся в ней жизнь делала ее, старшину медицинской службы, менее боеспособной, и воинский долг Марьяна могла в скором времени исполнять уже с некоторой недостачей.

Признаться Марьяна решила доктору Смолиной, Тамаре Николаевне, женщине надежной и не старой, двадцати девяти лет от роду.

— А что, — сказала военврач Смолина, — вполне законное дело. Когда двое любят друг друга, появляется третий.

— Не ко времени вроде, — несмело возразила Марьяна. — Сама ноги еле-еле таскаю...

— Ничего... Скоро нас выведут отсюда, тогда попросишься в госпиталь работать, там полегче. А срок подойдет — на законном основании отправишься домой.

— Только Ососкову ни слова, — попросила Караваева. — У командира и так хлопот выше головы, на меня сил уже не хватит.

— Договорились. Молчу как рыба. Пойдем глянем того лейтенанта, кого на газовую определяли.

Этого лейтенанта доставили с запущенной раной на правой голени. Ее обработали, но рана была плохая, старший хирург приказал держать на контроле. Парня разместили по возможности отдельно: газовая гангрена вещь заразная. Ногу лейтенанту смазали выше того места, где разворотил ее осколок, и перевязали не туго шелковой нитью — для контроля.

Сейчас Тамара Николаевна подошла к раненому, откинула одеяло, чтобы проверить: не отекает ли поврежденная конечность. Марьяна сразу увидела, как врезалась в тело шелковая нитка и вздохнула. Бедняга! Такой молоденький — а уже калекою... Под пальцами Смолиной, нажавшей на вздувшуюся поверхность голени, раздался характерный, такой знакомый Марьине хруст. Сомнений не было... В просторечии — «антонов огонь», для медиков — газовая гангрена. Надо ампутировать. Но Смолина такое решение в одиночку принять не могла, только консилиум из трех врачей, куда обязательно входил комбат или комиссар.

Вот и сейчас, осторожно закрыв ногу, Тамара Николаевна показала Марьяне взглядом на выход. Позови, дескать, Ососкова и.еще [486] кого там сумеешь найти. Парень в сознании был, беспокойно переводил глаза с военврача на сестру.

— Доктор, — заговорил он скороговоркой, — спасете мне ногу? Доктор, спасете мне ногу? Доктор...

Фразу эту лейтенант повторял без паузы, будто действовал в нем некий органчик, в голосе не было эмоциональных оттенков, слова он произносил механически, бесстрастно, и от этой безликости звучали они особенно жутко. У Марьяны закружилась голова, она медленно направилась прочь, не расслышав, что Тамара Николаевна ответила несчастному.

«Ничего, — мысленно утешила его, — лишь бы ты выжил... И без ноги можно, протезы у нас хорошие делают. Только бы тебя вывезти отсюда». На мгновение пришла и другая мысль: «А ведь никто из нас не выберется из этого болотного ада... О чем ты думаешь?! — тут же сурово одернула себя Марьяна. — О нас заботятся командиры и лично товарищ Сталин. Стыдись, подружка! Разнюнилась... Ты теперь за двоих в ответе».

За операционной палаткой Караваева увидела комбата Ососкова, который разговаривал со старшим хирургом Казиевым, направилась к ним, но когда оставалось обогнуть брезентовый угол, на нее накатило сиреневое облако. Ноги стали ватными, будто без костей, подогнулись, и старшина едва сумела добраться до ближайшего снарядного ящика.

Облако из сиреневого стало малиновым, и Марьяна испугалась, что потеряет сознание. Тогда все и обнаружится... «Этого нельзя допустить, — твердила она себе, усилием воли отгоняя нахлынувшую слабость. — В обморок упасть я не могу, не имею права! Пройдет, сейчас пройдет... Держись, Марьяна, ты ведь сильная, держись!»

Малиновый цвет облака побледнел, стал синим, потом голубым, и сознание молодой женщины несколько прояснилось.

— Боюсь этому поверить, — услыхала она голос комбата за брезентовым углом палатки — Ведь скандал! В международном масштабе...

— Верно, — согласился Казиев. — Нарушена конвенция... Случай, правда, единичный, но факт применения противником ОВ налицо.

«ОВ, — подумала Марьяна. — Что это такое?» В том сумеречном состоянии, в которое ввергла ее голодная слабость, не сразу поняла, что врачи говорят об отравляющих веществах.

— В любом случае необходимо сообщить начальству, — сказал Ососков. — Подготовьте рапорт на мое имя. Обо всех случаях поражения, которые обнаружены у красноармейцев,

— Один из них сержант, — добавил старший хирург. — А всего четыре человека...

— Вот про них и напишите. И про идею одного из тех балбесов, что с Вишневским приезжали, изложите ваше мнение. Дроздов его фамилия вроде...

— Это о том, что спирт помогает выводить из шока? — спросил Казиев. — Бред сивой кобылы... От бедности нашей прибегаем к сивухе, эфира для наркоза нет, местную анестезию слабо применяем, [487] при ней ведь куда меньшая шокопоражаемость. Вот и наливаем раненому стакан. Варварство! Первобытные времена!

— В те времена водки не было, — заметил Ососков. — Меня другое заботит. Мы от дурного снабжения выручаемся спиртом, а эти щелкоперы из фронтовых сануправ после войны в диссертациях напишут, что процент выведения раненых из шока у нас был выше, нежели у противника, из-за применения алкоголя. Вот где страшное таится, доктор! Мало того, что спаивают почти подростков, навязывая им водочную пайку, так еще и научную базу под это подведут, пользу усмотрят, жулики со степенями!

— Надеетесь, что наши рапорта их остановят? — хмыкнул старший хирург.

— Без надежды нет человека, доктор, — серьезно и даже несколько торжественно ответил командир батальона.

В тоне, с которым произнес Ососков эти слова, было нечто такое, что вселило в душу Марьяны уверенность: с нею, а главное тем, кто живет сейчас внутри ее существа, ничего дурного не случится. Облако, отнявшее у Марьяны силы, постепенно стекало с нее, ползало к приблизившимся к палатке кустам.

Молодая женщина поднялась со снарядного ящика, сделала шаг, фугой и очутилась прямо перед военными врачами. Они оборвали разговор и выжидательно смотрели на нее.

— Тамара Николаевна зовет, — неожиданно для себя по-домашнему сообщила Марьяна. — Лейтенанту ногу резать...

— Опять ампутация! — воскликнул Казиев и беспомощно развел руками. — А у меня ни капли эфира... Опять спирт против шока применять! Так я всех раненых в алкоголиков превращу... Где же взять эфир для наркоза?

45

В окруженную армию «кукурузники» летали еженощно. Собственно говоря, темнота здесь, на этих широтах, настоящая и не наступала, разве что небо посереет. Но считалось: время для ночных бомбардировщиков настало. Они доставляли сухари, медикаменты, патроны и обязательно листовки для поднятия боевого духа. Обратно — раненых красноармейцев и командиров.

Самолеты эти против истребителей люфтваффе были беззащитны. Но спасали их малая скорость, возможность маневрировать у самой земли, полеты под кронами деревьев и даже ниже. Именно так летали молодые лейтенанты Арбузов, Потапов, Охрименко из 674-го легкобомбардировочного полка, которым командовал майор Сонин.

Особо отличался командир эскадрильи Чиханков, тоже лейтенант — ходовое звание для военного пилота, до третьего кубаря они, как правило, не доживали. Чиханков до войны был в Кемерове начальником аэроклуба, еще тогда летал на У-2, знал эту машину, по шутливому выражению боевых товарищей, как пророк Илья небесную колесницу. В полеты вместо штурмана брал он с собою Колю Суханова, авиамеханика. [488]

— Как выйду на костры, сбросишь на огонь мешки с сухарями, — говорил Николаю.

— Дело привычное, — отзывался механик. — Сброшу, конечно...

На этот раз грузились они на аэродроме в Крестцах, четыре мешка сухарей взяли, по два на каждое крыло, привязали их к расчалкам так, чтоб Суханов мог, дернув за веревку, освободить груз мгновенно.

— Наши жизни, Николай, равны двум мешкам сухарей, — усмехнулся Чиханков. — И если ты прохлопаешь, а мешки упадут в болото, я тебя самого заставлю прыгать вниз. Сойдешь голодающим ребятам из Второй ударной заместо пайка. Вон ты какой упитанный...

Чиханков не знал, что от себя Николай еще один паек приготовил — холщовый мешочек с патронами для пистолета ТТ. «Сброшу его на костры, авось кто и подберет, пригодятся «жёлуди» кому-нибудь из командиров», — думал Суханов.

Когда подошли к кольцу окружения, немцы подняли такую стрельбу, что она заглушила звук двигателя. Перкаль, спецматерию такую, которой был обшит самолетик, прорвало пулями всюду, уже куски ее стали задираться от встречного ветра. На чем только летели — неизвестно. Но сбросили сухари, тут же Коля и мешочек кинул. Чиханков развернул машину и снова потянул фанерно-матерчатый «кукурузник» до дому, до хаты... Там, в Крестцах, другие мешки с сухарями их дожидались.

Так и летали. И всего за эти дни, пока пехота с танкистами вызволяли 2-ю ударную из окружения, перевезли к ней через линию фронта 1700 тонн различных грузов. Для целой армии не густо, но для продления агонии хватит.

...Сама 2-я ударная не прекращала боев на рубеже Ольховка — река Рогавка — Финев Луг. Сюда теперь отошли ее боевые части. Но 14 июня противник поднажал и вытеснил русских из Финева Луга и зашел в тыл 327-й дивизии генерал-майора Антюфеева.

Потеряв Финев Луг, командарм Власов понял, что не имеет смысла теперь удерживать прежнюю линию обороны, и приказал войскам сместиться на промежуточный рубеж. Он проходил по ручью Омутному, на берегах которого Иван Никонов нашел и съел лягушачью икру, и через Глухую Кересть. Надо было удержаться здесь, чтобы защитить тылы армии, где скопились техника и тяжелая артиллерия на машинной тяге. Ждали бензовозов с востока. Да и посадочная площадка в Новой Керести продолжала пусть и крохами, но кормить армию, малую толику раненых вывозить.

А враг продолжал наращивать натиск, учащал атаки, гнал к месту боев новые подкрепления. Теперь его группировка здесь имела полных четыре пехотных дивизии, не считая полусотни танков.

Казалось, откуда брать силы бойцам и командирам 2-й ударной, чтобы, изнывая в муках голода, истекая потом в июньскую жару в зимнем обмундировании, продолжать драться с превосходящими силами противника? Они отражали атаки, экономя патроны и гранаты, нередко переходя в штыковой бой. Только с 9 по 13 июня полки 92-й дивизии полковника Ларичева уничтожили тысячу двести [489] гитлеровских солдат, да еще и восемнадцать танков впридачу, и четыре самолета... На других участках урон у противника был не меньшим. И немецкое командование решило изменить тактику. По фронту оно усилило удары артиллерии и авиации, а в стыки между флангами принялось засылать группы автоматчиков, усиленных легкими минометными установками.

Правда, и к этой тактике приспособились наши воины. Отлавливали лазутчиков, обороняли от них штабы, маневрировали в лесу, среди болот. Но с воздуха круглые сутки расстреливали бойцов «юнкерсы», спасения от них не было никакого, при бомбежках выводили из строя оставшиеся еще пушки и минометы. И тогда штаб 2-й ударной поставил дивизиям и бригадам задачу: к 22 июня отойти к новому рубежу обороны. Он проходил по реке Кересть.

... — Тебя в штаб вызывают, подруга, — сказала Марьяне военфельдшер Попова, аптечная начальница. — Сам товарищ Ососков кличет.

Кличет так кличет, надо идти. Пришла Марьяна к командиру медсанбата.

— Срочно собирайся, Караваева, — приказал ей Ососков, — и двигай в штаб.

— Кому это я в дивизии понадобилась? — не по-строевому спросила Марьяна.

— Бери выше, старшина, — усмехнулся комбат. — Тебя в штаб армии требуют, к самому товарищу Зуеву. Явишься к нему и доложишь лично дивизионному комиссару.

— А комиссар не заругается? — спросила Марьяна.

Ососков подозрительно оглядел молодую женщину.

— Ас чего это он должен ругаться? К тебе у нас никаких претензий нет. Вон недавно корреспондент из «Отваги» тобой интересовался, интервью брал.

— Брал, — согласилась Марьяна. — Обо всем расспрашивал...

«С чего бы это меня так высоко вызывают?» — думала она, ничего толкового так и не сообразив.

Штаб армии находился теперь неподалеку от КП 46-й дивизии. Когда Караваева приблизилась к землянке штаба армии, оттуда вышел высокий генерал в роговых очках, с тремя звездами на петлицах. Она сразу догадалась, что это Власов, московский герой, о нем рассказы ходили, дескать, строгий, но к простому красноармейцу уважительный.

Марьяна вытянулась и замерла, руку, как положено, к пилотке, удалось ей недавно сменить шапку-ушанку.

Генерал прошел совсем близко, несколько удивленно покосился на сестру милосердия, она ему едва до груди доставала, на приветствие козырнул небрежно. Марьяна заметила рябинки на лице командарма, глаза сквозь сильные стекла очков казались странно глубокими, будто смотрел на нее генерал Власов из глубины черепа.

Марьяне стало жутковато. Но едва командарм миновал ее, она тут же себя обругала. «И чего ты перелякалась, подружка? — сказала она себе. — Разве забыла, как говаривала мама: никто над человеком силы не имеет, если он сам эту силу для себя не придумает...» [490]

— Заходи, заходи, голубушка, и садись, — приветливо встретил Марьяну комиссар Зуев.

Он сидел за столом и писал политдонесение в политуправление фронта. «Сегодня авиация продовольствия не доставила. На 19 июня 1942 года ни одного грамма продовольствия. Многие бойцы выбыли из строя от истощения... Срочно шлите продукты и боеприпасы!»

Марьяна присела, забыв даже, что надо доложить комиссару, видимо, оттого, что встретил ее Зуев по-домашнему. Увидела фотографию девушки в рамочке над столом, спросила:

— Дочка ваша, товарищ дивизионный комиссар?

Зуев удивленно глянул на сестру, улыбнулся:

— Молод я для таких дочек, Марьяна... Два сына у меня. А это — Таня. Разве не читала о ней очерк в «Правде»? Партизанка, героиня... Немцы ее замучили в Подмосковье.

— И у меня два сына, — просто сказала Марьяна.

— Я знаю, — кивнул Иван Васильевич, как-то деловито глянул на ее живот, и Марьяна покраснела.

«И про это ему известно! — подумала она. — Неспроста меня вызвали...»

— Хотим тебе боевое поручение дать, — заговорил Зуев. — По твоей медицинской части... Надо вывезти двух летчиков в тыл, старшего лейтенанта Родионова и старшего сержанта Суханова. Они нас с воздуха кормили, но были ранены на земле. Ночью придет самолет. Еще и бумаги важные повезешь. Начальство твое обо всем знает, Собирайся в дорогу. И береги себя...

Тут он снова странно посмотрел на нее, и молодая женщина поняла, что Смолина рассказала комбату, тот доложил выше...

— Товарищ комиссар! — умоляюще воскликнула она. — Я со всеми выйти хочу... Вместе с вами!

— Со мной ты в Малой Вишере встретишься, Марьяна, — ласково произнес Зуев. — А сейчас — лети. Мы тут и без тебя справимся. Готовься к полету. Ведь еще до площадки добраться надо.

Когда прощалась в медсанбате, подошел Ососков, протянул сложенный вчетверо листок.

— Тут характеристика на тебя, — сказал он. — Бери, пригодится. Может быть, и не свидимся. Береги себя, девка.

Он заколебался, посунулся вперед, будто обнять хотел боевую сестричку, не решился, козырнул ей и отошел.

...К взлетно-посадочной площадке раненых несли на руках. У летчика Родионова оказались отнятыми обе ноги. А Суханова подобрали партизаны с ранением головы.

На площадке полутемно, немцы рядом, жечь костры опасно. Рассчитывали на мастерство летчика: посадит на ощупь, спланирует на точку. Так оно и случилось. Около полуночи прилетел вездесущий «кукурузник», еще и сухарей привез.

Быстро раненых погрузили. Пора взлетать, а тут откуда ни возьмись появились немецкие автоматчики, открыли стрельбу.

Но тут ввязались в бой красноармейцы из охраны штаба, оттеснили автоматчиков, стрельба поутихла. А Марьяна так и не узнала, что [491] этими бойцами командовал Олег Кружилин. Она думала о нем, надеялась, что сумеет проститься, сказать об ожидаемом ребенке, но, видимо, не судьба. Марьяна занялась ранеными летчиками — пора уже было подниматься в воздух.

Тут, запыхавшись, прибежал санитар Сабиров и протянул записку качсандива. Тот приказывал ей срочно вернуться в медсанбат,

«И верно, — подумала Марьяна, — что место мне, здоровой, в самолете занимать... Можно еще одного ранбольного поднять».

— Прощай, миленький, — сказала она пилоту. — Остаюсь я... Возьми кого-нибудь из раненых. До скорого свиданья.

— А кого же брать? — удивился летчик. — Других раненых не доставили...

— Чего вы медлите? — послышался голос комиссара Зуева. — Почему не летите?

— Начсандив распорядился вернуться в часть, — ответила Марьяна.

— Выполняйте мое приказание! — строгим тоном сказал Иван Васильевич. — Где пакет?

— Летчику отдала...

— Вам надлежит передать его лично товарищу Запорожцу. Быстро в самолет!

— Можно, я два слова напишу? — попросила Марьяна. — Одному человеку...

— Пиши, — улыбнулся Зуев.

На обороте записки начсандива она вывела четыре слова: «Нас уже трое. Люблю». Проставить имя уже не было времени, ну да ладно, Олег и так все поймет.

— Сабиров, голубчик, — попросила Марьяна санитара, — ты ведь помнишь того старшего лейтенанта? Если меня спрашивать будет, отдай ему эту записку.

...Летели от облака к облаку, прятались в них от ночных истребителей. Они, как псы, выслеживали их самолет, а тот все нырял и нырял в темную пелену, прижимался к земле, норовя пролететь эти сто восемьдесят километров незамеченным.

Летчик еще на земле объяснил Марьяне: «Как увидишь, что заходят «мессеры» справа, то за правое плечо меня тронь, а ежели слева, то соответственно... Сзади увидишь — по спине кулаком». Вот и вертела Марьяна головой, следила за стервятниками, давала знать про обстановку пилоту, а тот уж собственный маневр совершал, ускользал от неминуемой смерти.

Когда долетели, Караваева от усталости и слабости из кабины вылезти не могла. Вынули ее, поставили на землю. Удержалась на ногах, еще и на самолет посмотрела, как разодрали его пули, беднягу.

— На чем же вы летели? — спросил летчика начальник, прибывший их встречать.

— На патриотизме, — улыбнулся тот.

Санитарная машина привезла пассажиров в медчасть авиаполка. Раненых унесли на перевязку, а Марьяну повели в баню, первую [492] за удивительные по своей жестокости полгода. Ведь то, как они под лапами елки мылись, баней не назовешь.

Пожилой солдат-банщик жалостливо посмотрел на лядащую девку, в гроб краше кладут, участливо предложил:

— Давай помогу раздеться. Силов ведь у тебя кот наплакал.

— Ничего, — застеснялась Марьяна. — Сама управлюсь.

Не спала она как следует вот уже восьмые сутки. Присела на лавку, блаженное тепло принялось обволакивать ее. «Отдохну немного, разденусь и начну мыться», — подумала Марьяна. Туман сгустился, и все для нее исчезло. Очнулась и понять не может, где она и что с нею. Сырые волосы разметались по подушке, белье чистое на ней, рубаха и кальсоны, простыни белые. «Померла, наверно, я на фронте, — подумала Марьяна, — и это в рай меня определили».

Подошел к ней военврач.

— Летчики твои спрашивают: где наша сестричка, — сказал он. — Отсыпается, говорю, потерпите. Они в соседней палате. А Вторая ударная ваша прорвалась, — продолжал врач. — Слух был: начали выходить из окружения.

«Слава богу, — подумала Марьяна. — Скоро увижу Олега».

— Одежду твою сожгли... Новое обмундирование получишь. В кармане гимнастерки бумага была, помимо красноармейской книжки. Я сохранил.

Это был листок, который вручил ей на прощанье комбат Ососков. Марьяна развернула его и медленно прочла:

<blockquote>БОЕВАЯblockquote> <blockquote>ХАРАКТЕРИСТИКА

на хирургическую сестру 322-го отдельного медсанбата старшину медицинской службы КАРАВАЕВУ Марьяну...

Тов. Караваева участница Отечественной войны с июня 1941 года. В 322 омсб работала в должности хирургической послешоковой сестры. Как медицинская сестра подготовлена хорошо. К работе относится серьезно. Всегда проявляет заботу о раненых и больных красноармейцах и командирах, от которых получила много писем и благодарностей. Дисциплинирована, выдержана, принимает участие в партийно-массовой работе. Является агитатором. Политически грамотна, морально устойчива.

Партии Ленина — Сталина предана.

Подпись командира медсанбата и печать... Все, мол, правильно, так оно и есть на самом деле.

46

Доктор в медчасти летчиков был прав, когда сказал Марьяне, что 2-я ударная армия прорвалась. Но правота была, увы, относительной... 19 июня красноармейцы 24-й стрелковой бригады и 3,74-й стрелковой дивизии полковника Витошкина, усиленные танками 29-й бригады, после жестоких боев взломали оборону врага на восточном берегу реки Полнеть и вышли на соединение с частями армии Власова, наступавшей с запада. [493]

На острие прорыва шли танки. Именно с ними и встретились бойцы 314-го полка 46-й стрелковой дивизии, в которой служила Марьяна. Но выход танков на западный берег Полисти еще не означал, что коммуникации 2-й ударной восстановлены. Ситуация сложилась такая: танкисты проломили оборонительные сооружения, которые немцы спешным порядком возвели внутри захваченного ими коридора. Затем вдоль узкоколейной дороги, построенной с таким трудом полтора месяца назад, ко 2-й ударной прорвалось одиннадцать танков Т-34 во главе с командиром роты лейтенантом Азаренком.

Танки буквально утюжили узкую полосу вдоль узкоколейки. Они давили дзоты и блиндажи, уничтожали пулеметные гнезда. Но коридор не расчистили, выходить окруженцам было негде. Едва танки прошли, гитлеровцы вновь полезли на дорогу, лихорадочно закреплялись, закрывая прорыв.

Бои принимали скоротечный и острый характер. Следом за ударными танками, например, шла сформированная по указанию командарма Коровникова танко-десантная рота лейтенанта Антонюка. На броне танков сидели десантом саперы. Если боевая машина получала повреждение, они занимали круговую оборону, и держали до тех пор, пока их товарищи вводят танк в строй. Десант этот уберег танкистов от многих бед. Они, как и танки Азаренка, все же добрались до первых цепей 2-й ударной.

...Едва началась танковая атака — не повезло машине воентехника Сироты. Снаряд разорвал гусеницу, и тридцатьчетверка беспомощно замерла на месте.

— Надо выходить, ребята, — сказал Сирота.

Механик-водитель Буров выбрался первым, за ним — другие. Оставили в башне танка сержанта Углова, чтобы находился там у пулемета, был начеку, следил за обстановкой. И тут ситуация обострилась. Едва они принялись заменять поврежденные траки, появились немецкие автоматчики, пришлось бросить работу, взяться за оружие. Володя Углов здорово помог, вращал башню и посылал в разные стороны очереди. А пока он стрелял, Буров с друзьями гусеницу исправили. Потом повели машину догонять остальных. И пока шли на соединение, экипаж воентехника Сироты восемь дзотов разрушил, раздавил полдюжины противотанковых орудий да еще несколько десятков оккупантов отправил на тот свет.

Весь день девятнадцатого, ночь на двадцатое, еще день и следующую ночь по всей длине узкоколейки, на левой ее стороне, если смотреть с востока на запад от Мясного Бора, на участке до берегов реки Полнеть гремел жестокий, ни на час не стихавший Зой. Во второй половине дня 21 июня боевые машины 29-й танковой бригады развернулись и прошли этот страшный путь в обратную сторону. Снова броневыми телами они утюжили дзоты, которые немецкие саперы сумели восстановить за эти двое с небольшим суток. Трупов было невиданно много. Вперемежку с оккупантами, которых срезали очереди танковых пулеметов, лежали бойцы 2-й ударной и частей, пытавшихся пробиться к ней на выручку. Сплошной [494] слой трупов вдоль узкоколейной дороги, единственной тверди, по которой могли пройти тридцатьчетверки.

Еще перед этим кровавым броском командир ремонтного взвода изготовил и дал механикам-водителям крючья из толстой проволоки. Бывалым человеком был воентехник Григорий Крапивин, предвидел, что может случиться в пути.

После часа движения по жуткому ковру из мертвых тел гусеницы стали буксовать в мешанине из того, что недавно было живою плотью. Тогда и приводились железные крючья для очистки траков.

...Бойцы 59-й армии выбились из сил. Ведь враг не прекращал попыток закрыть коридор, не жалел на то усилий. Командарм бросил на подмогу два полка спешившихся кавалеристов и заново сформированную стрелковую бригаду.

— Поднажмите, ребятушки, — напутствовал их Иван Терентьевич, весь взъерошенный от присутствия на его КП Мерецкова и самого начальника Генерального штаба.

Поднатужились, поднажали — внутренние силы в русских людях удивительно беспредельны, отбросили врага, расширили проход вдоль узкоколейки. Узкий, правда, коридор, всего в полтыщи шагов шириной, а может быть, и того меньше, но все-таки какой ни на есть, а проход... Можно было выводить раненых и больных. Идти им приходилось всего несколько километров. Но это были такие километры, которые невозможно вообразить. Рука отказывается писать про ужасы Долины Смерти. И не потому, что трудно... Разве тем, кто входил в этот ад, было легче? Нет, попросту не найдется слов в русском, да и в любом языке, чтобы описать творившееся в простреливаемом с обеих сторон узком коридоре. И нет аналогов в практике смертоубийства тому, через что проходили бессмертные в своем величии и обреченности герои 2-й ударной.

Так, с крещения огнем в Коридоре Зла, начался трагический выход армии. Это был день 22 июня 1942 года.

47

Олег Кружилин роту так и не собрал. Начальник Особого отдела разделил его людей на две группы и самого ротного отправил помочь комдиву Антюфееву. Вторую часть подчинил политруку, поручив ему обойти юго-восточную окружность кольца. Никто из кружилинцев оттуда не вернулся. Они могли погибнуть, столкнувшись с немецкими отрядами, которые проникли в стыки между начавшими отступление частями, примкнули, может быть, к случившимся рядом подразделениям, кто знает... Во всяком случае, Кружилин, оставшийся с тремя десятками бойцов, остальных никогда больше не видел.

Александр Георгиевич не держал роту Олега, уменьшившуюся до размера взвода, подле себя, что было бы оправдано, ибо числилась она по штатам как рота охраны Особого отдела. Он посылал Олега и его людей на самые сложные операции от охоты за немецкими [495] кухнями до захвата «языков». Последнее считалось уделом армейских разведчиков, но Шашкову хотелось знать, какие каверзы готовит по его линии противник, и потому позволял себе активно действовать и в епархии соседей — так издавна называли друг друга сотрудники спецслужб, относящиеся к разным ведомствам.

В середине июня, когда бои за прорыв из окружения у входа в Долину Смерти достигли апогея, Олег Кружилин вернулся из рейда в район Финева Луга, доставив в штаб двух «языков». Он узнал, что штаб армии сместился восточнее и расположился неподалеку от 46-й стрелковой дивизии. Полковник Черный встал у входа в горловину и вел бой с занявшими ее фашистами. «Значит, где-то рядом должен быть и медсанбат Марьяны, — с надеждой подумал старший лейтенант. — Исхитриться бы повидать ее...»

Конечно, можно было попросить у Шашкова хотя бы половину суток для свидания с женой, теперь Олег только так и называл в мыслях Марьяну. И Александр Георгиевич понял бы его, отпустил. Но Кружилин не мог себе этого позволить. Он считал, что судьба и без того наградила его великим счастьем. Кому еще мечталось найти такое в кромешном аду неслыханной бойни, увидеть вдруг лучик из иного мира. Да и нечестно будет, считал Олег, по отношению к товарищам по оружию, которые терпят немыслимые лишения. Олегу было невдомек, что и Шашков, и Зуев знали от командира медсанбата о том, что их лучшая медсестра ждет ребенка. И прикидывали, как ее отправить в тыл под благовидным предлогом: приказать ей прямо никто не решался. Дело было куда как интимным, а начальники Олега людьми были по тактичности своей для того жестокого времени уникальными.

Только ни Шашков, ни Зуев, ни Ососков, которому раскрыла тайну Марьяны военврач Смолина, понятия не имели, что отцом ребенка является Олег Кружилин. А сам он был в неведении относительно положения Марьяны.

Когда начальник Особого отдела вызвал его к себе, старший лейтенант готов был ко всему.

— Неприятные новости, доложу я тебе, парень, — неслужебно, усталым и бесцветным голосом обратился к нему главный армейский чекист. — Давай присаживайся, непростой у нас разговор...

— Немцы снова прорвались? — в тон ему по-домашнему спросил Кружилин.

— Они везде прорываются, — махнул рукой Шашков. — На все дыры затычек не наберешься... Тут другое. Имеем сведения о случаях помешательства на почве голода. Сам-то ты как?

— Терплю, — улыбнулся старший лейтенант. — На травку больше нажимаю... Похудел, конечно, шатает порой, но держусь. И бойцы у меня в порядке. Главное, духом выстоять, не поддаться голоду, отгонять прочь мысли о еде.

— Вишь ты, — одобрительно усмехнулся Александр Георгиевич, — целую теорию подвел. Не зря в университете обучался... — Он помрачнел. Сказал: — Только не все терпят. Есть такие, кто... [496] Как называется, когда человечье мясо потребляют? Слово забыл ученое... От голода ослабла память.

— Канибализм, — подсказал, встрепенувшись, Олег. — Неужели?..

— Вот именно. Представляешь, что будет, если слух подтвердится и об этом узнают в войсках? Да и противнику станет известно... И армии позор из-за двух-трех спятивших с ума, и нам с тобой секир-башка: недоглядели, допустили... Тебя-то, впрочем, не тронут: не велик чин, да и не оперативник...

— Что надо делать, товарищ комбриг? — порывисто поднялся Олег.

— Садись, чего вскочил? Дело тонкое. Когда установишь — пресечь. Любой ценой, Кружилин! Наделяю тебя чрезвычайными полномочиями. Понял? Главное — строжайшая секретность. Никто об этом не должен узнать. Потом мне сам лично доложишь...

Он развернул на столе карту.

— По имеющимся данным, вот в этом квадрате варят мясо... Вот ты и установи, какому зверю оно принадлежит.

...Вдвоем с сержантом Чекиньш они вошли в лесной островок, который оказался в стороне от тех дорог, по которым армия стягивала части к прорыву. Этот кусок пространства не бомбили «юнкерсы», не обстреливала артиллерия, ибо те и другие от воздушных разведчиков доподлинно знали: противника здесь нет.

Под огромной елью, прикрывшей их на высоте двух метров мохнатыми лапами, сидели у костра двое. Над пламенем висел котелок, приспособленный из немецкой каски. Ароматный запах вареного мяса ударил в ноздри, едва не повергнув Кружилина в обморок.

— Прикрывай, — сказал он, сглотнув слюну, Степану. — И гляди в оба, ежели что...

Чекин кивнул и поправил автомат на плече.

— Кто такие? — строго крикнул старший лейтенант, возникнув внезапно перед костром. — Встать!

Поднимались нехотя, с розвальцей.

— Фамилия? — спросил Кружилин.

— Сержант Белобородько, — ответил чернявый парень, невысокого роста, жилистый и, видимо, подвижный как ртуть. Он был худ, но истощенным не казался.

— Красноармеец Гусман, — ответил второй, рыжий верзила с огромными руками, они вылезали из рукавов шинели и казались неестественно, уродливо большими, несмотря на высокий его рост.

— Что делаете здесь?

Белобородько, если его только звали так на самом деле, пожал плечами.

— Мясо варим, — сказал он.

— Откуда взяли?

Сержант открыто усмехнулся, а Гусман вдруг подмигнул Олегу и неожиданно тонким голосом произнес:

— Оленя подобрали, командир... Их тут навалом, олешков. Ешь — не хочу! [497]

— Как в заповеднике, — хмыкнул Белобородько. — Угощайтесь с нами!

— А где рога оленьи? — спросил Кружилин. Оба собеседника разом ухмыльнулись.

— Мы их в болото покидали, — ответил Гусман.

— Чтоб в атаку не спотыкаться, — с серьезной миной на лице сообщил сержант,

Он переступил с ноги на ногу и сдвинулся чуть влево, будто хотел что-то загородить.

Олег глянул ему за спину и увидел свежие человечьи берцовые кости, обструганные от мяса. А Степан, вдыхавший запах, поднимавшийся от кипящего в тевтонской каске варева, вдруг зашатался и произвел горлом икающий звук. «Его сейчас вырвет!» — решил Олег.

Ударом ноги он опрокинул котелок, зашипел на углях наваристый бульон, белое облако пара взвилось над костром.

— Обижаешь, начальник! — крикнул Гусман.

Олег рванул из-за пазухи переложенный туда загодя пистолет и тут увидел, как в левой руке Белобородько возникла вдруг граната. Сержант потянулся к ней правой рукой, и в голове Кружилина промелькнула праздная мысль о том, что этот тип, видимо, левша, иначе действовал бы в обратном порядке.

«Вдруг выстрелить не успею», — грустно подумал он, изготовившись бить из пистолета навскидку.

Белобородько схватил уже пальцем кольцо, но выдернуть чеку не успел. Короткой очередью из автомата Чекин свалил и его, и Гусмана, который тоже сунул руку за отворот шинели...

Документов при них не оказалось.

48

Получив на заседании Политбюро личное указание Сталина вызволить армию Власова из окружения, Мерецков ехал в Малую Вишеру с жестким намерением любой ценой доказать Ставке, что он способен и на такое. Шутка ли: семь дивизий и шесть бригад, не считая многочисленных отдельных батальонов, дивизионов, артполков, медсанбатов и армейских госпиталей, забитых ранеными под завязку и выше, находятся в кольце.

Летевший с ним Василевский открытым текстом говорил о том, что их миссия носит еще и политический характер: мы, дескать, на пороге серьезных переговоров с союзниками. Верховный жмет на них по поводу открытия второго фронта, поэтому неуспех этой операции может отрицательно сказаться на результатах внешнеполитических действий. «Не хватало еще, чтоб меня обвинили в срыве этих переговоров», — с тоской думал Кирилл Афанасьевич, давно уже приготовившись к любому повороту незадачливой его судьбы.

В Малой Вишере Мерецков узнал, что 5 июня 59-й армией была предпринята серьезная попытка пробиться к Власову западнее Мясного Бора. Коровников с санкции Хозина, теперь уже убывшего [498] отсюда на место Мерецкова в 33-ю армию, бросил на прорыв 165-ю стрелковую дивизию, только что прибывшую на фронт из города Кургана. Дивизия дралась вот уже пятые сутки, и, хотя полегла почти вся, рванувшись в заполненную немцами горловину без артиллерийской подготовки, решительных изменений в обстановке бессмысленная жертва не принесла.

В кольце оказались не только регулярные части, но и партизанские отряды Сотникова, Савельева и Носова. По приказу собственного командования в Ленинграде они двинулись ко 2-й ударной армии, когда та получила приказ на отход. А за ними потянулось и местное население — женщины с детьми и старики, обреченные вместе с остальными на голодную смерть. Вся эта масса советских людей, верящая во всемогущество Красной Армии, двинулась за ней, чтобы выйти на Большую землю, и теперь находилась с дивизиями и бригадами армии в огненном аду окружения.

Анализировать ошибки Хозина, которые он нагромоздил здесь, у Мерецкова с Василевским не было ни времени, ни желания. Надо было спасать армию Власова и его самого вместе со штабом. А обстановка была из ряда вон сложной. На западе отступавшие части едва сдерживали противника, а на востоке изо всех сил стремились выбить немцев из Долины Смерти. Армии Яковлева и Коровникова, растянувшись на большое расстояние, пытались не дать пришельцам расширить захваченные ими участки в коридоре.

Мерецков и Василевский наскоро сколотили ударную группировку из трех потрепанных уже стрелковых бригад, усилили ее танковым батальоном. На рассвете 10 июня, после короткого артобстрела, произвели атаку наличными силами. Но атака захлебнулась.

— Охолонь, Кирилл Афанасьевич, — остановил Василевский разъярившегося Мерецкова, который потихоньку впадал в панику, скрывая это состояние непривычным для знавших его подчиненных агрессивным поведением на командном пункте. — С наскока их не возьмешь, думать надо. И прикидывать, где и что можно наскрести по фронтовым сусекам. Ведь не просто народ здесь кладем, а с благородной целью: товарищей выручаем.

Слова начальника Генштаба были вполне справедливы. Ведь нередко бывало, что гнали на смерть не только с благородной целью, но из-за амбиции, из-за душившего армию, бюрократизма, по неграмотности командиров, в результате безответственности и прямого воровства интендантов, плохой обеспеченности оружием и боеприпасами. И вообще из-за отсутствия элементарного умения воевать.

В стране, где человеческая жизнь, отдельно взятая личность ничего не стоила, не была создана, увы, наука сбережения людей на войне, не выработаны принципы, по которым командиры Красной Армии обязаны были заботиться о сохранности живой силы, отдельно взятого красноармейца.

...У Березнева было собственное объяснение грянувших событий. Евгений Ефимыч служил у Коровникова замом по инженерным [499] войскам с 3 мая, смотрел на происходящее вокруг свежими глазами, поскольку прибыл к Мясному Бору из 4-й армии.

Началась его деятельность на новом месте с организации вывоза по узкоколейке имущества кавкорпуса. Сами гусевцы выходили пешком, коней бедолаги съели, а в вагонах везли седла, лошадиную сбрую. Евгений Ефимыч сказал было в штабе, что надо бы вывозить по дороге немощных бойцов, люди, дескать, важнее седел. Но Коровников резонно заметил, что кавалеристов без седел не бывает и ему никто не позволит уменьшить боеспособность советской конницы.

Бойцы частей, охранявших коридор и узкоколейку, повадились уходить с позиций в тыл за обедом с котелками в руках. Кухням к огневому рубежу не проехать, термосов у службы тыла не было, и потому, как только кишка начинала требовать свое, красноармейцы, повинуясь чувству голода, покидали огневые точки, бренча котелками, направлялись к кухне, согласно поговорке: овес за конем не ходит. Березнев и на это внимание начальника штаба армии обратил, но ему вежливо напомнили, что тыл вовсе не его заведование, пусть лучше командует саперами.

Противник эту процедуру изучил, и когда в очередной раз возвращались бойцы, отобедав, на войну, красноармейцев встретили огнем немцы, занявшие их позиции.

Когда это приключилось, штаб 59-й армии перенесли к Мясному Бору. Одну из землянок заняли Коровников и его комиссар. К ним и заявились Мерецков с Василевским, оттуда и принялся Мерецков руководить. Для начала вызвал к себе для доклада начальника инженерных войск.

К удивлению Берёзнева, командарм заявил:

— Вот он, мой зам по инженерной части, лично занимался укреплением переднего края армии и лучше всех знает обстановку.

«Раньше он вовсе не был обо мне такого лестного мнения», — подумал Евгений Ефимыч, пытаясь понять причину такой перемены.

Но все, что знал, рассказал, кроме походов за питанием, конечно, чего уж тут. Этой подробностью дела не поправишь, и неудобно перед начальником Генштаба сор из избы выносить.

После него, Березнева, сам Коровников доложил о дислокации немцев, ему начальник разведки подготовил справку.

— Западнее Ленинградского шоссе наступают на нас и Вторую ударную три пехотных дивизии, одна полицейская войск СС и отдельные части, — сказал Иван Терентьевич. — Раньше эти отдельные оборонялись на других участках фронта, теперь сведены в бригады. На соседа Яковлева со стороны Новгорода давят группы «Хоппе» и «Яшке». С запада атакует армию Власова группа «Герцог». А из Чудова над нами нависает усиленная в последнее время группа «Вендель»... И опять же «Яшке» висит...

— А хрен моржовый над вами не висит?! — не выдержал спокойного тона Коровникова, перечислявшего силы противника, Василевский. — О чем вы раньше думали? Разнуздай эдакие! Яшки-фуяшки... Позволили окружить целую армию! Что станут говорить союзники, [500] когда узнают: сам начальник Генштаба учит вас, как выводить войска из окружения?

Александр Михайлович ругался редко, в среде обычных матерщинных полководцев считался вроде как интеллигентом, опять же воспитывался где: в семье духовной, в житейском и прямом смысле. Но тут Василевского прорвало, допекли командиры-орелики из 59-й, а больше всех этот лопух Коровников начальника Генштаба остервенил.

— Слушай, инженер, — остыв немного, обратился Василевский к Березневу, — чем помогает фронт по вашей части?

— Ничем, — смело ответил тот, понимая, что упрек его вовсе не к Мерецкову, ведь тот только что приехал. — А мне нужны рельсы для узкоколейки, шпалы, ремонтировать дорогу для эвакуации нечем.

— Старую дорогу надо сломать и выстроить новую, — сказал Мерецков. — Узкоколейку, которую проложила Вторая ударная, немцы пристреляли до каждого метра.

— Дадите материалы, людей и технику, я построю дорогу зигзагами, — предложил Березнев. — Такую не пристреляют...

— Подумаем, — кивнул Василевский. — Кто еще скажет?

Начали говорить комдивы, докладывая, сколько у них боевых штыков и сабель. Цифры назывались такие малые, что смех, но смеяться не приходилось, да и плакать командирам не пристало. У кого сорок набралось бойцов, у кого — тридцать штыков. Мерецков приказывал кому что передать, с кем слить, сброситься силами в общий котел. Договорились, что к утру соберут до двух сотен, а комдив-25 расщедрился, до полутора сотен сабель нашел.

С этим наличием и решили пойти на штурм горловины.

— А ты, Березнев, — сказал командарм, — разведай ручей за полотном железной дороги, за нашим передним краем. Танкисты жалуются: им его не перескочить. Вот и обеспечь переправу.

На следующий день Березнев взял сапера-сержанта, пролез с ним под мостом на железной дороге и ушел за передний край. Их обстреляли снайперы, но попасть не сумели. Добрались до ручья. Воды в нем не было, а ложе его забили трупы красноармейцев. От июньской жары трупы разбухли, крепко уже пахли и заполняли ручей от берега до берега. Были тут от зимнего еще наступления, были и свежие, но те и другие в одинаковом обмундировании, в валенках и полушубках.

Березнев прикинул, палкой нащупал дно и решил, что танки одолеют этот рубеж, о чем и доложил Коровникову по прибытии на КП.

— Берега не топкие, ширина небольшая, для тридцатьчетверок это не препятствие, товарищ командующий, — резюмировал Березнев.

— Тогда пойдем на прорыв тремя колоннами, — уверенно заявил командарм. — Первая колонна — впереди саперы. Они валят лес, гатят дорогу для танков. Вторая колонна — впереди тоже саперы... Третья колонна — и перед нею вырастает дорога. Была одна [501] коммуникация — станет сразу три! По ним и выйдет Вторая ударная из вражеского кольца...

На словах было гладко, а на деле саперы не смогли даже одной дороги проложить. Валить лес на болоте и гатить его — и по мирному времени работа не одного дня, а когда ты едва топором тюкнешь, а по тебе огонь открывают, тут дело посложнее.

И все же Коровников упрямо держался за свою идею, то и дело повторяя, что он бронетанковую академию закончил и лучше других знает, как в болотах танками воевать.

В суматохе, которая неизбежно возникала, когда перед танковой колонной саперы, обстреливаемые противником, то валили лес, то брались за оружие, отбивая атаки, случилось ЧП вовсе не боевого характера: танк подмял и раздавил насмерть начштаба саперного батальона. Когда Березнев доложил об этом командарму в присутствии Мерецкова, тот идею Коровникова запретил.

— Танкистов из трех лучших экипажей ко мне! — распорядился комфронта.

А когда те к нему прибыли, заявил: «Будете представлены к званию Героя Советского Союза, если пробьетесь ко Второй ударной... А кто пробьеться первым, пусть тут же возьмет в танк генерала Власова и доставит его сюда».

49

Когда наступила тишина и остатки немцев, попавших под огонь собственной артиллерии, отошли, к Никонову явился посыльный, передал распоряжение прибыть на КП полка. Уже вечерело, когда Иван доложил Красуляку о том, что по вызову явился... И тут же получил от майора приказ: взять своих бойцов, и еще троих, и отправить на передний край.

— Снимешь бойцов и командиров, кто остался там в обороне, — сказал командир полка. — И все вместе сюда...

Шли к краю обходными путями, моховыми болотами, измаялись от жажды. На старое место прибыли только утром. Зашли в санчасть и нашли там Самарина. Поискали что-нибудь съестного, покормились, дали поесть и Самарину. Тот благодарно поморгал Ивану, прошептал:

— Вот бы такое чудо случилось, чтобы я жив остался...

— Сейчас народ с переднего края соберем, — ответил ему Никонов, — станем отходить, а тебя понесем на руках.

На переднем крае не набралось и двух десятков. Снял их Никонов с позиций, заглянул к Самарину: живой.

Спросил красноармейцев:

— Как, ребята, понесем Самарина? Знаете ведь, путь нелегкий, на себе придется...

Все дружно загалдели:

— Понесем, конечно... Не бросим!

Военфельдшер Ямпольский отозвал комроты в сторонку и [502] говорит:

— Бесполезно его, Самарина, нести. У него ведь кишки прострелены. И третьи сутки пошли... Полное воспаление брюшной полости. Если и донесете, все равно не спасти.

Снова Иван к бойцам обратился, рассказал, как фельдшер Самарина приговорил. «Все одно понесем», — упрямо сказали красноармейцы. И Никонов понял, что это вовсе и не упрямство. Просто они сознают: бросить товарища — значить убить нечто в них самих, что поддерживает дух и помогает выстоять.

Самарин лежал в отдаленье и разговоров этих не слышал. Ему стало заметно хуже. «Наверно, зря мы его покормили», — сокрушался Никонов. В пути у раненого остыли руки и ноги, жизни в нем не чувствовалось. Но его несли все пятнадцать километров по болоту до самого штаба дивизии и там поместили в пустую избушку. А Иван пошел в штаб. Там был только один командир, по званию капитан.

— Немцы уже впереди нас, — сказал он. — Обстановка осложнилась, штаб сместился на выход из мешка. Велено передать, чтоб ты, Никонов, собрал весь народ и догонял остальных.

Народ Никонов собрал, объяснил положение, а Голынского с Григорьевым послал за Самариным. Они пришли и доложили, что отмучился Самарин, мертв бедолага.

Опять двигались обходными путями, памятуя, что впереди немцы. Страдали от жажды и голода. Когда вышли на гриву, увидел Никонов на дне снарядной воронки кашеобразную красную кровяную землю. Он зачерпнул жуткую смесь ладонью и увидел три больших кирпичного цвета червя.

«Счастье-то какое!» — подумал Иван и проглотил найденную пищу, и не жевал, само прокатилось по горлу. Сразу полегчало.

Встретили еще своих, оставленных дожидаться Никонова и дать ему с его арьергардом направление отхода.

Соединился Иван с родным полком в районе Радофинникова. Тут их впервые за четверо суток покормили и дали три часа поспать.

Теперь Никонов полностью превратился в командира группы прикрытия, так ему приказали Красуляк с комиссаром. Днем и ночью отбивался Иван от наседавших немцев, давая полку и 382-й дивизии отходить. Бывало, что справа и слева Никонова обойдут, а упрямый сибиряк сидит и ни с места, пока не явится связной, не передаст приказ сниматься и догонять полк.

Когда Финев Луг проходили, увидели огромные запасы валенок, зимовать здесь собирались, что ли, прямо скирды сложили из валенок, и все это добро оставляли гансам.

Наконец добрались до узкоколейки, там полку выделили участок левее от полотна, на краю мохового болота, ближе к проходу, который немцы уже закрыли. Человек восемь бойцов, включая Ивана, сели в кружок, нош под себя. А тут снаряд грохнул рядом, воронку взрыл, мхом всех засыпал, у четверых даже ноги свисли в возникшую вдруг яму. [503]

— Все целы? — спросил Иван.

— Меня в спину вроде, — неуверенно отозвался Петряков.

Заголили гимнастерку, а там опухоль — шишка с кулак. Осколок ударил, но кожу не пробил. Стал Петряков подниматься, а не может. Опять его осмотрели, увидели, что ниже колен на обеих ногах по осколку врезалось в кость, а крови нет.

Отправили Петрякова в санчасть, сами дивились, что легко отделались, ведь прямое попадание снаряда было.

Пришел приказ: больше не отступать, бить немцев. Только вот чем? Из оружия одни винтовки да ручной пулемет, а патронов мало. С гранатами совсем худо, их и под Спасской Полистью не хватало, а теперь-то и подавно.

Снова приказ — отойти на новый рубеж. Послали Никонова с новым помощником начальника штаба старшим лейтенантом Диконовым на рекогносцировку. Тут Ивана и согнула дикая боль в желудке.

— Это у тебя сжатие образовалось от голода, — объяснил ПНШ. — Глотни что-нибудь...

Стал Никонов есть болотный багульник, горстями срывал и запихивал в рот, тогда и отпустило.

Разведали они место, и боевые позиции майор Красуляк перенес еще правее, к узкоколейке. Затем решил оборону немцев прощупать, послал туда Ивана с бойцом, фамилия которого была Сафонов.

— Может быть, и кабель связи где найдете, — напутствовал их майор. — Совсем без связи худо. Вечером Никонов обнаружил стык между вражеской пехотой и минометной батареей и, обойдя огневые точки, оказался с Сафоновым у противника в тылу. Подивились, как немцы позиции оборудуют для минометов. Неглубокую яму выроют, пока вода не выступает, потом над ней сооружение из бревен с крышей изладят и с боков землею засыплют. Отверстие для стрельбы есть и вход для расчета. Ничем их, кроме как авиабомбами, артиллерией или теми же минометами, не возьмешь.

Нащупали они с Сафоновым телефонный провод — здесь проходила линия связи от минометных расчетов в тыл, дошли до землянки, а там гансы разговаривают. Отошли в кусты метров на двадцать, залегли. «Как же кабель у них добыть?» — подумал Никонов. Потом говорит Сафонову:

— Бери ихний провод и отнеси в сторону как можно дальше. Я здесь конец отрежу и начну мотать, отходя в лес, а ты по кабелю подтянешься ко мне.

Так и сделали. Никонов уже полкатушки чужого кабеля отмотал, когда заметил, что из землянки выскочил немец, пощупал там, где линия проходила, а телефонного провода тю-тю. Побежал ганс с криком в землянку. Но Никонов с Сафоновым, взяв круто вправо, стали убираться восвояси.

Никонов шел впереди. Он и увидел первым круглый предмет. Решил, что это диск от ручного пулемета, уже и руку протянул, чтобы поднять. А Сафонов сзади его схватил: «Мина это, командир!» [504] Верно, плоская лепеха с четырьмя проводками, они шли в разные стороны.

Когда добрались, Красуляк новое поручение Ивану дал:

— Пополнение прибыло из тыловых частей. Человек сорок будет, из последних резервов. Принимай их и веди на передний край.

Подошел Никонов к группе усиления и ахнул. Там одни лейтенанты, есть и старшие, даже один капитан оказался.

Кинулся к Красуляку:

— Товарищ майор! Я ведь только лейтенант, а там одни командиры, есть и постарше меня.

— Зато, Никонов, ты академик по работе на переднем крае, — ответил и длинно матюкнулся Красуляк. — Бери этих тыловиков, у них мозоли на задницах от сидения в штабе, и веди на позиции. Только сначала перепиши их, Никонов, на бумажку. Социализм — это учет. Помнишь?

Иван про учет помнил и записал каждого — кто такой и откуда прибыл, немного удивляясь тому, что никто будто и не замечал двух скромных кубарей у него на петлицах, всерьез видели в нем законного своего командира.

Закончил перепись Иван, собрался вести народ на войну, а Красуляк ему:

— Погоди... Передают, что противник заактивничал на переднем крае. Сейчас огонька попрошу, пусть бог войны поможет. — И закричал в трубку: — Довбер! Немцы зашевелились, а я туда еще пополнение не отправил. Шарахни по переднему краю...

Довбер и шарахнул. Первый снаряд упал рядом с группой переписанных Иваном командиров, взорвался. Никонов крикнул:

— За мной! Все в воронку!

Прыгнуло с ним вместе трое, остальные кто куда, брызнули врассыпную. Второй снаряд разорвался, третий. Необстрелянные тыловики мечутся от разрыва к разрыву, осколки их косят почем зря. Крики, стоны...

Майор Красуляк в трубку орет:

— Что делаешь, Довбер, в Бога и Христа, в преисподнюю, в селезенку! Ты же нас разбомбил, растуды твою мать! Хвоесос дремучий!

Стрельба прекратилась. Стали прикидывать ее результаты, и обнаружили в пополнении лишь семерых непострадавших.

«Что за наваждение? — удивился про себя Никонов. — Второй раз при мне Красуляк просит у Довбера помочь огоньком, а тот бьет по своим... Что же это за боги войны у нас такие?»

— Забирай, Никонов, оставшихся мудриков и двигай в наступление с ними! — приказал Красуляк. — Да пусть по науке наступают! Три шага бегом и падай к кочке...

Иван скомандовал разнокалиберному войску «Вперед!», и пошло оно в наступление. Три шага бегом, потом падали к кочке, снова три шага... На какой-то тройке шагов Сафонов смешался, не успел быстро залечь в валежник, и его срезало очередью.

Продвинулись на несколько десятков метров, вышли к кромке болота, и здесь нос к носу с Гансами столкнулись. Никонов этому [505] порадовался, потому как знал: впредь немцы не станут давить их с воздуха или артстрельбой, своих опасаются накрыть.

Но все равно было несладко. Фашист сидел в окопах, из которых пулей его не выбьешь, а никоновские вояки лежали на земле открыто, и ни одной лопаты, чтоб хоть как-то окопаться. Время от времени приходило пополнение из тыловиков, штаб армии надрывался, выскребал откуда мог живую силу. Но сила эта зачастую была даже без винтовок, надеялись, что подберут их на переднем крае, убитые выручат.

Ранило Шишкина, Иванова земляка. Пуля ударила его пониже горловой ямки и вышла сзади, пробив, наверное, верхушку легкого. Но крови не было.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Никонов.

— Вроде ничего, — ответил Шишкин.

— Давай в санчасть, — предложил командир роты. — Авось помогут чем... Хоть накормят. Ведь здесь даже траву объели, листочка крупнее копейки не найдешь.

— А приказ? — спросил Шишкин. — В дезертиры неохота попадать.

К тому времени уже поступила такая команда, чтобы раненым, значит, с переднего края не уходить, позиций не оставлять, воевать, пока хоть какие силы имеются в наличии.

— Чего там, — махнул Никонов, — иди с моего разрешения. Куда ты здесь годишься с двумя дырками в теле!

— Тогда отойдем, — предложил Шишкин, — и водички попьем заместо чая на прощанье.

Так и сделали. Зачерпнули зеленой кружкой, в уральском городе Лысьве изготовленной, бурой болотной водицы и по очереди попили, вроде бы на мгновенье ощутили себя в родных местах.

С тем и отправил Иван красноармейца Шишкина в санчасть, а сам остался воевать на переднем крае.

Теперь командир полка с ним иначе разговаривал. Раньше он приказывал: Никонов, сделай то-то и то-то. А сейчас просил: посмотри, дескать, Никонов, что там можно сделать, если пищи у бойцов ровным счетом никакой, люди умирают от голода на ходу, когда идут, поднимаемые Иваном, в атаку. И сам Никонов стал сдавать. Сильные боли появились в животе. Немудрено, пятнадцать суток не оправлялся, немыслимое дело... Правда, и пищи не было почти никакой, все равно ведь что-то жевал, кору там березовую, листья, а наружу ничего не выходило. И Никонов отпросился у командира полка к медикам.

50

Миновал год с начала войны, и каждый советский человек задавался вопросом: а когда же будет ей, проклятой, конец? Какой временной единицей отмерять оставшееся до победы расстояние? Неделями или месяцами? А может быть, понадобятся годы? [506] О последнем сроке старались не думать, тем более что Верховный Главнокомандующий в первомайском приказе заверил народ и Красную Армию: К новому, 1943-му, году будем в Берлине.

И хотя обстановка становилась все более напряженной — но кто про нее знал, обстановку! — Сталин позволил себе подобный аванс, заверив соотечественников в том, что «исчезли благодушие и беспечность в отношении врага, которые имели место среди бойцов в первые месяцы Отечественной войны». Таким образом, вождь чохом зачислил всех красноармейцев, беззаветно дравшихся с врагом летом и осенью сорок первого, продолжавших воевать в бесчисленных окружениях, возникавших из-за его, Сталина, просчетов, в категорию тех, кто позволил противнику подойти на ближние подступы к столице.

А к 22 июня положение ухудшилось еще больше, и верный принципу сваливать с больной головы на здоровую, Сталин поручил доклад об итогах первого года войны сделать Михаилу Ивановичу Калинину, всесоюзному старосте, так предложено было через прессу называть его в народе, или старому козлу, как без обиняков величал его Иосиф Виссарионович в кругу соратников.

Калинина вождь не любил, но терпел, поскольку убедился в его полной безвредности для собственного режима. Но Сталин никогда не забывал некоторых высказываний Михаила Ивановича, а его слова, произнесенные в 1925 году, аккуратно переписал для особой папки, в которой хранились материалы на советского президента, не обладавшего абсолютно никакой властью.

«Административное распоряжение основывается в значительной степени на личных качествах администратора, — не в бровь, а в глаз утверждал Калинин. — Сущность зла в праве администратора, не в злоупотреблении этой властью, а в том, что такая власть, по вполне понятным причинам, приобретает черты самого администратора... Потому-то административная власть и дается в значительных размерах лишь при обстоятельствах чрезвычайных...»

При внимательном рассмотрении этого тезиса заигрывание с демократией можно было бы автору и простить, потому как товарищ Сталин взял власть в надежные руки как раз в чрезвычайных обстоятельствах обострения классовой борьбы. А вот намек на совпадение черт власти с чертами личности вождя следовало помнить всегда. Память у товарища Сталина на такие вещи была хорошая. Конечно, постепенно он сломал Калинина, как сделал это со всеми, кому позволил остаться в живых, хотя и на ближайших соратников в сейфах НКВД было предостаточно компромата. Любой процесс над «врагами народа» готовился так, чтоб при необходимости он мог дать боковые побеги, могущие захлестнуть надежной удавкой любого члена Политбюро, не говоря уже о членах ЦК или тех, кто стоял на следующих ступенях иерархической лестницы.

В том, что с отчетом «Год войны» вождь поручил выступить Калинину, содержалось и еще одно соображение Сталина, связанное с его довольно своеобразным представлением о юморе. Верховный [501] хорошо помнил, как, выступая 5 июня 1941 года в Военно-политической академии, Михаил Иванович в строгом соответствии с его, Сталина, концепцией сказал: «На нас собираются напасть немцы... Мы ждем этого! И чем скорее они нападут, тем лучше, поскольку раз и навсегда свернем им шею».

Вождь понимал, что комиссарский корпус РККА помнит эти слова, вот пусть и сопоставит их с нынешним отчетом всесоюзного старосты. Удовлетворенный этим тонким, по его мнению, психологическим ходом, Сталин с определенным оптимизмом расценивал положение на фронте.

Да, наступательные операции, намеченные на весну, оказались незавершенными, и Красная Армия в общем и целом перешла к обороне. Вермахт сейчас находится накануне летнего наступления, которое может носить и широкий характер, от Балтики до Черного моря, а может и ограничиться боевыми действиями местного значения.

Вторая точка зрения довольно быстро возобладала. Сталинское окружение с давно уже выработанной чуткостью верно определило, что именно этого хочется вождю. И потому 21 июня «Красная звезда» с завидной лихостью утверждала: «О наступлении германской армии, подобном тому, какое было в летние месяцы прошлого года, не может быть и речи. Перед немцами теперь... стоит вопрос не о завоевании СССР, а о том, чтобы как-нибудь продержаться... Наступательные действия неприятеля не могут выйти за рамки ограниченных целей». И в статье Калинина — ее перепечатали все газеты, и даже «Отвага» окруженной 2-й ударной армии, приняв текст по радио, — и в пространном сообщении Совинформбюро утверждалось, что Красная Армия настолько вымотала германский вермахт, что победа возможна еще в 1942 году. Приводились и цифры, из них следовало, что Германия потеряла убитыми, ранеными и пленными десять! — миллионов человек, в то время как Страна Советов только четыре с половиной миллиона. По технике, мол, примерно такое же соотношение... На самом деле общие потери немцев на восточном фронте к 25 июня 1942 года составляли 1 миллион 299 тысяч 784 человек. До десяти миллионов было еще далеко.

Через месяц Сталин собственноручно напишет знаменитый приказ № 227, в котором в первый и последний раз будет предельно искренним в оценке обстановки, но и в этом приказе реальных потерь Красной Армии не назовет.

...В ночь на 23 июня вождь, спал плохо. Опять снился сон, кошмар которого мучил Сталина с прошлогодних июньских дней. Ему представлялось, что входят вооруженные люди, поднимают его с постели и зачитывают решение некоего высшего совета, приговорившего «вождя всех времен и народов» к расстрелу.

«За что?» — спрашивал в смятении Сталин, зорко всматриваясь в лица пришельцев — надо ведь запомнить каждого, чтобы принять впоследствии меры.

«За потерю управления государством», — бесстрастно отвечали ему незнакомцы, и вот именно то, что их Сталин прежде не знал [508] и потому не мог ни с кем из близких соратников идентифицировать, выводило его из душевного равновесия.

Но как-то опосредованно о вине вождь все-таки думал. И потому разрешил Мехлису расстреливать генералов за потерю управления войсками, работал на историю. Пусть ответственность за первые неудачи падет на головы Павлова, Качанова, Климовских...

К исходу первого года войны Сталин в оценке виновников стал забирать круче, открыв для себя возможность обвинить в неуспехе всю Красную Армию. Он понимал, что по мере развития летнего наступления германской армии у советских людей будет расти чувство смертельной опасности, которая нависла над Отечеством. Но теперь неожиданностью нападения не оправдаешься, как в речи 3 июля 1941 года, вероломстврм Гитлера собственные ошибки не прикрыть. «Братья и сестры» могут не поверить вождю и утратят привычный энтузиазм, который Сталин нещадно эксплуатировал еще с двадцатых годов.

Революционному нетерпению, на котором Сталин поднялся к вершине личной власти, мог прийти конец. Более того, оно может поменять знак, и тогда вовсе не во сне, а наяву войдут к нему вооруженные люди и прочитают приговор народа.

Этот проклятый сон, который вновь привиделся вождю, привел его в состояние глухой злобы и остервенения к окружающим. Утренний чай показался Сталину недостаточно горячим, и вождь раздраженно смахнул стакан рукою со стола, грубо обложил Поскребышева площадной бранью, с явным удовольствием четко выговаривая русские матершинные слова. Досталось и Лаврентию Павловичу, когда он прибыл с привычным докладом по части козней, которые затеваются или могут быть затеяны против товарища Сталина. Смиренность, с которой выслушал ругань Берия, успокоила вождя, и тот спросил:

— Ты можешь увидеть чужие сны, Лаврентий?

— Могу заставить рассказать любые сны!

Сталин поморщился, отстраняюще повел рукою.

— Не то, — сказал он. — Надо, чтоб человек видел, что снится другому... Увидел и запомнил. Понимаешь?

Берия растерянно заморгал.

— Надо поручить, — неуверенно сказал он. — Ученых у нас в учреждении много. Заставим поработать в этом плане, товарищ Сталин.

— Мне имена, имена нужны! — воскликнул Верховный.

Он понимал, что требует невозможного, но знал и другое: не знать ему покоя до тех пор, пока не установит тех, кто входит по ночам в спальню и приговаривает его к смерти именем народа.

Товарищ Сталин, готовый отдать жизнь за идею и убедивший в этой готовности самого себя, не боялся этих неизвестных. Но Иосифа Джугашвили при одной мысли о такой возможности охватывал смертельный ужас. В свое время они начали вместе с товарищем Сталиным крупную игру и сорвали банк. Уверовав в собственную хитроумность, вождь затеял подобное с Гитлером, которого [509] хотя и надеялся использовать против Европы, но считал соотносительно с собой человеком недалеким, такого облапошить и сам бог велел.

После падения Франции здравомыслящие политики стали принимать Гитлера всерьез, и только Сталин, который организованными им самим распрями между германскими коммунистами и социал-демократами помог фюреру прийти к власти, надеялся и впредь использовать Гитлера, как «броненосец, вспарывающий брюхо буржуазной Европе». Что ж, этот шулер сомнительного происхождения обманул товарища Сталина, а такое никому не обходится безнаказанно...

К ужину настроение вождя улучшилось, он пригласил разделить с ним трапезу Маленкова и Молотова, Кагановича и Щербакова. Из военных были Жуков с Василевским. Звал Сталин и Калинина, хотел поздравить с удачной и толковой статьей, но Михаил Иванович сказался больным, и Верховный не настаивал.

Когда уселись за стол, Сталин налил в рюмку охлажденную водку, коротко бросил «За победу», быстро, не дожидаясь остальных, выпил и, теперь уже не торопясь, запил глотком киндзмараули из высокого хрустального бокала, стоявшего у левой руки. Медленно обвел тяжелым взглядом сидевших за столом товарищей по партии, единомышленников, соучастников.

— Все мы в одной упряжке, — громко сказал Сталин, и слова эти, несколько оторванные от текущего событийного ряда, показались его соратникам странными.

Ведь не знали они, какой сон привиделся вождю сегодняшней ночью.

51

«Последние три дня продовольствия совершенно не было... Люди до крайности истощены... Боеприпасов нет, — сообщал 22 июня Зуев в политдонесении Военному совету Волховского фронта. — Обстановка на севере и западе угрожающая. Войска с трудом сдерживают непрерывно нарастающие атаки противника за счет оставления территории. Восточная группировка малочисленна и небоеспособна для прорыва... Военный совет 2-й ударной армии просит принять немедленные меры по прорыву с востока до реки Полнеть и срочной подаче продовольствия».

— Что будем делать, Кирилл Афанасьевич? — спросил у Мерецкова Запорожец. — Там ведь доходяги одни, а не бойцы. Самим не выйти...

— Значит, бросить на произвол судьбы? — отозвался комфронта. — Верховный нам голову за Власова оторвет... Надо хотя бы его со штабом вызволить. Но как? Самолетам уже негде садиться.

— Так точно, — ответил тог, привстав. — Коридор у Мясного Бора пробит. Вторая ударная выходит из окружения...

— Проход пока работает, — сообщил начальник штаба фронта Стельмах. — Узкий проход, всего триста-четыреста метров... Выбираются по нему только раненые. [510]

— А штаб армии? — спросил Мерецков.

Стельмах пожал плечами:

— Нет связи... Полагаю, что командование решило в первую очередь эвакуировать небоеспособную часть живой силы, а само организует оборону горловины.

— Боюсь, что они все там небоеспособны, — проворчал Мерецков. — И оборону эту держать некому...

Генерал армии резонно опасался того, что после возникновения прохода, по которому уже спасаются раненые бойцы и командиры, за ними потянутся другие подразделения, одержимые стремлением выйти из окружения. Необходимо остановить неуправляемый исход, организовать контратаки против немцев, пытающихся вновь овладеть ненадежной коммуникацией.

К вечеру 22 июня военврач Горшенин, начальник штаба объединенного эвакопункта в Мясном Бору, доложил, что он принял свыше двух тысяч раненых. Это были те, кто не только мог двигаться, но и рискнул войти в сплошной огонь, бушующий в Долине Смерти.

— А сколько осталось таких, что не в состоянии передвигаться? — спросил Мерецков у Вишневского, главного хирурга фронта.

— Трудно сказать, — пожал тот плечами. — Знаю только, что очень много. Ведь в последнее время раненых оттуда почти не вывозили...

От вышедших с ранеными медиков Вишневский знал, что санитарные машины с лежачими ранеными стоят колонной на лежневке, не имея в баках ни капли бензина. Ждут заправщиков из Мясного Бора. Дождутся ли?

— Сестрица тут отличилась, — заметил Вишневский. — Калинько фамилия. Одна вывела около сотни раненых бойцов...

— Представьте ее к награде, доктор, — распорядился Мерецков.

Он все еще надеялся, что немцы не смогут вновь закрыть образовавшуюся брешь, пусть подержится коридор хотя бы с неделю. Тогда генерал Власов выведет армию, даже если она будет непрестанно подвергаться интенсивному обстрелу противника.

«Связь! Как она нужна мне сейчас!» — мысленно восклицал Кирилл Афанасьевич. После отъезда Василевского в Москву он чувствовал себя увереннее. Избавился от надзирающего ока представителя Ставки, хотя Александр Михайлович и вел себя здесь достаточно корректно. Мерецков чувствовал, что Василевский расположен к нему еще и по особому сочувствию, проистекавшему к тем, кто попал, но вышел оттуда. На тему эту генералы не заговаривали, но в глазах Василевского командующий фронтом прочитывал нечто.

Об одном его Александр Михайлович предупредил по дружбе:

— Кляуза на тебя, Кирилл Афанасьевич, имеется... Телега. Я притормозил ее, взял на себя разрешение вопроса. Поэтому не сердись, скажу прямо: семейственность ты развел. И сын при тебе воюет, и жена рядом...

Мерецков покраснел, шумно задышал, сдерживаясь, ответил тихим [511] голосом:

— А что тут Дурного? Володька на переднем крае дерется, а Евдокия Петровна госпитали опекает. Все при деле, даром хлеб не едят.

Василевский молчал. Мерецков выждал паузу и спросил:

— А хозяин знает?

— Пока нет. Я ведь письмо на себя замкнул. Вот и провожу с тобой душещипательную беседу. Ну ладно... Жена и сын при деле. А вот некий Белов, родич, каким боком в штабе фронта обретается? Кто он тебе?

— Брат Евдокии Петровны, — смутился Кирилл Афанасьевич. — Инженер, в майорском звании.

— Вот и определи его в саперный батальон, чтоб разговоров не было. Люди всякое о нем болтают. Зачем тебе это, Кирилл Афанасьевич?

— Верно говоришь... Ни к чему мне такие разговоры, — согласился Мерецков.

Сейчас он подумал о том, что шурина надо отправить куда подальше. Но генерал армии знал: этот тип напоет сестренке и придется объясняться с женой. А ему вовсе не до этого, воевать надо, 2-ю ударную выручать. Нет, все-таки есть и неудобства в том, что жена с тобою находится на фронте. А куда ее денешь? Привык к тому, что рядом, вроде и представить иное трудно.

О том, что никто, пожалуй, кроме него, из командующих фронтами не держит благоверных при штабе, Кирилл Афанасьевич не думал. Прежде возникало, правда, подобное соображение и у него, но Мерецков отгонял его прочь, оправдываясь тем, что сей случай более нравственный, нежели любовь с армейскими подругами. Вот в последнем грехе его никто упрекнуть не сможет.

...Командующий фронтом не напрасно беспокоился за судьбу пробитого танками 29-й бригады коридора. Вслед за ранеными в проход втянулись части восточной группировки 2-й ударной, находившейся за рекой Полнеть. Стали сниматься с позиций и подразделения 59-й армии, оказавшиеся в кольце окружения. Отпор атакующим немцам ослабел. Тогда, оценив положение должным образом, немецкое командование организовало новый мощный удар авиации, артиллерии и минометов. Противник снял редкие заслоны стрелковых частей по обе стороны коридора и захватил укрепления на восточном берегу Полисти.

Выход войск 2-й ударной прекратился. Теперь нельзя было ремонтировать дорогу от Мясного Бора к Полисти, чтобы подбросить по ней бензин для автомашин, ожидающих его на той стороне, за Долиной Смерти.

Положение усугублялось тем, что западная группировка армии отошла на линию реки Кересть. Пространство, на котором сосредоточились дивизии и бригады армии, сократилось до того, что свободно простреливалось вражеской артиллерией на всю глубину. Последняя посадочная площадка в Новой Керести, куда доставлялись еще продукты и боеприпасы, перешла в руки немцев. [512] Военный совет армии пришел к выводу: оборонять рубежи на Керести нет смысла. Боевые части, прикрывавшие отход, принялись смещаться к реке Глущице, чтобы оттуда массированно пробиться к Мясному Бору. Войска отходили на редкость спокойно, удерживая врага на расстоянии, без суеты и паники. Но к тем местам, куда они двигались, через стыки между боевыми порядками пробирались группы вражеских автоматчиков...

Днем 24 июня на короткое время удалось установить радиосвязь со штабом фронта, договориться о сроках совместных действий с армией Коровникова. Атаку наметили на 22 часа 30 минут...

Поскольку снарядов у 2-й ударной не было, об артподготовке речи не велось вообще. Наступать решили тремя колоннами. Вдоль настила должны были пробивать 22-я и 59-я стрелковые бригады. По жердевой дороге намечался путь 57-й и 25-й бригадам, 46-я и 382-я дивизии вместе с 53-й бригадой направлялись вдоль узкоколейки. А уж за ними полагалось идти частям арьергарда,

Вот он, план последнего штурма ворот из мешка, в который вошла 2-я ударная, чтобы ценой собственной гибели снасти Ленинград. Оставалось совсем немного, еще чуть-чуть, надо только напрячься, ударить как следует по противнику — и выйти из окружения. «Атаку довести до конца любыми средствами!» — такой приказ получили командиры частей. Ведь от их успеха зависела судьба армии.

Когда стало ясно, что бензовозы с востока не пройдут, технику армии, артиллерию, гвардейские минометы уничтожили, а те, кто обслуживал их, стали пехотинцами.

— Разбили на три группы и штаб армии. Во главе каждой был назначен старший. Намечалось выводить штабистов не раньше, чем пойдут в прорыв штабы вторых эшелонов колонн прорыва. Военному совету армии с ротой охраны надлежало следовать самостоятельно, но одновременно с арьергардом.

Теперь очевидно, что если бы командование армии ввело иной порядок выхода из мешка, то самому штабу вырваться бы удалось. Только никому из членов Военного совета и в голову не пришла мысль поставить себя во главу колонн прорыва. Нет, сначала раненые, потом части первого удара, за ними арьергард. Вот с последним выйдем и мы, отцы-командиры.

Кто сейчас возьмется утверждать, что была все-таки альтернатива для вожаков 2-й ударной? Судьбу они выбрали сами.

52

Спас Никонова адъютант командира полка Загайнов. Увидел Ивана, лежавшего без сил на земле, и спросил:

— Что это с тобой?

— Все, — ответил Никонов. — Отвоевался.

— Жди меня на месте, не уползай никуда, — предупредил Загайнов. [513]

Вернулся он часа через полтора, принес Ивану кусок подсушенной кожи с шерстью и обглоданную кость. Шерсть Никонов спалил на огне и принялся жевать кожу, чувствуя, как прибывают силы. Казалось ему, что ничего более вкусного в жизни не едал. Потом стал кость на костре обжигать, а потом тоже съел и ее без остатка.

С этой вот пищи Никонов был на ногах. Майор Красуляк его увидел и говорит:

— Мы собираемся на выход, а ты, Никонов, остаешься нас прикрывать. Берешь с собой основной состав и тех, которые так и так останутся на переднем крае...

Командир полка имел в виду бойцов, которые от слабости подняться не могли. На выход не годятся, а стрелять лежа еще могут. Вот и задержат немцев, помогут товарищам собственной смертью.

— А как будете отходить сами, — напутствовал майор Красуляк, — не забудьте имущество сжечь.

Никонов взял выделенных бойцов и ушел на передний край. Там он велел тем, кто может ходить, оставить позиции и идти на выход, а полумертвых слабаков оставил в подчинении.

У ручного пулемета Иван обнаружил двух лежачих. Прикинул: эти вроде могут еще двигаться. Один из бойцов был рыжий и длинный, а второй так себе, обыкновенный.

К пулемету два диска оказалось у них.

— Заряжены диски? — спросил Никонов. Рыжий молча кивнул.

— Закладывайте диск в пулемет!

— Не можем, — прошептал обыкновенный.

— Можете! — прикрикнул на них Иван и взвел затвор автомата. — Живо!

Стали двигаться, заложили диск в пулемет.

— Теперь заряжайте патронами второй диск!

Малость оживились ребята, справили и эту работу.

Тех, кого он с собой привел, Никонов расположил справа и слева от пулемета, решил, что тут у него и будет главная огневая точка. Диск к своему автомату он еще на КП полка снарядил.

Тут немцы загалдели и поднялись в атаку. Никонов скомандовал открыть огонь из всего оружия, и те залегли, затихли. Вскоре опять засуетились, и снова Никонов с товарищами положил их на землю.

Потом еще раз гансы поднимались в атаку. Рыжий боец стрелял аккуратно, прицельно бил, но вдруг отвалился от пулемета, замер. Никонов ощупал его: совсем целый парень, только зрачков в открытых глазах нету, мертвый, значит. «Умер от голода, — смекнул Иван, — от полного истощения сил».

Тут и гитлеровцы угомонились, наступила тишина.

Добрались до КП и там сожгли все, что могло гореть, кроме оружия. Здесь помначштаба Казаков их дожидался. Никонов его спросил:

— Кто проводником у нас будет?

— Меня оставили... [514]

— Ну так веди!

— Не знаю, куда вести... Ты, Никонов, лучше дорогу знаешь, будь за проводника.

Делать нечего, пошел Иван впереди, вдоль ручья, что вел к узкоколейке. Группа растянулась, идет кое-как, силы-то на исходе.

Вдруг впереди раздалась стрельба.

— Ложись! — заорал Иван. — Ложись!

Сам подумал: «Может, ошибка какая, свои обстреляли?.. Да нет, вот они, немцы, в воронке, ведут огонь по нам». Иван, не будь дураком, тоже прыгнул в воронку, за ним его бойцы. Потом перебрались в другую и ушли от опасного места.

...Пребывавший в вечном прикрытии родного полка Иван Никонов, разумеется, не знал о боевых действиях всей 382-й дивизии. Он оценивал обстановку с собственной невысокой колокольни, не ведал, что в последние перед развязкой дни дивизия вышла на рубеж за рекой Глушица и заняла участок, примыкавший к позициям дивизии полковника Кошевого.

Доставка боеприпасов и продуктов, и до того неправдоподобно скудная, прекратилась вовсе. Побывавший в дивизии Зуев, худой и изможденный, как и все вокруг, повздыхал-повздыхал, стиснул руку комдиву, сказал:

— Все там будет, за кольцом окружения... Терпите! Вся надежда на прорыв...

— Силами одной дивизии вряд ли прорвешь, — возразил Карцев. — Да и от дивизии одно название осталось...

— Понимаю, — просто сказал Иван Васильевич. — Пришлем все, что наскребем.

Слово комиссар сдержал. Первым прибыл артдивизион без орудий, их затопили в реке Ровань, затем стрелковый полк подполковника Назирова числом около полусотни пехотинцев, без единого пулемета. Такое вот было пополнение... На другие силы рассчитывать не приходилось, рады были и этим штыкам.

В ночь на 25 июня подразделения 382-й дивизии собрались у Дровяного Поля, был там и 1267-й полк, отход которого прикрывал Никонов. На КП комдива Карцева пришел командир 57-й бригады, подполковник Маньковский.

— Есть идея, сосед, — сказал он Кузьме Евгеньевичу. — Ударим вместе по немцу, не дожидаясь остальных, и прорвем кольцо. Немцы и очухаться не успеют.

Карцев заосторожничал.

— Толково говоришь, — согласился он. — Только как быть с приказом по армии? Вроде как вразрез с ним...

— Ну и что? — загорячился Маньковский. — Нам что нужно: следовать букве приказа или вырваться из лап врага?!

— И то, и другое, — усмехнулся Карцев.

— Хочешь и рыбку съесть, и в кресло сесть... Так не бывает, сосед. Да, нам предписано оглядываться назад, чтобы не допустить ударов противника с тыла. В этом есть, конечно, резон... Но при такой системе мы никогда не выберемся отсюда. [415]

— Давай дождемся общей атаки, — примиряюще сказал Карцев, и Маньковский, не простившись, ушел.

Когда началась атака, немцы ответили сильным артиллерийским огнем. Появились самолеты, безнаказанно забрасывая бомбами рванувшиеся к Долине Смерти части. Небо над Дровяным Полем закрыли бурые клубы дыма. Нарушилась связь не только со штабом армии и соседями, но и с собственными полками.

Карцев поднял тех бойцов, до которых могла дойти его личная команда, и повел их на прорыв. Первый эшелон, ее авангард, части стрелковой бригады Маньковского и 176-й полк 46-й дивизии прорвали кольцо и вышли к Мясному Бору. Но это были только передовые отряды. Остальные под сокрушающим огнем противника продвигались медленно, несли тяжелые потери, обрастали огромным количеством раненых. Тех, кто мог еще идти, выползающая из мешка дивизия захватывала с собой, некоторых тяжелораненых тащили на руках, но большая часть так и осталась в болотах.

Пока Карцев упрямо проламывался вперед, за его спиной в коридор проникли крупные силы немцев. Об этом сообщил чудом пробившийся к ним связной. Он передал приказ полковника Виноградова, начальника штаба армии, — ликвидировать опасность в тылу. Кузьма Евгеньевич развернул часть дивизии назад, не останавливая тех, кто пробивался вперед.

Вражеские автоматчики были уже в ста шагах от карцевского КП.

— Всем рассредоточиться и вступить в бой! — приказал комдив штабистам. Началась рукопашная схватка.

— А Никонов собрал последних красноармейцев и двинулся на выход.

Тут ему старый однополчанин Поспеловский говорит:

— Прости, командир, не могу больше идти. Слепну...

Посмотрел на него Иван, и сердце защемило. Такой справный телефонист был Поспеловский, а теперь вот и у него зрачки в глазах исчезли, глядит прямо, а ничего не видит.

— Отдохни немного, Поспеловский, — сказал Иван, стараясь бодрым голосом говорить. — Может быть, еду какую найдешь, пожуй и проглоти, тогда полегчает. А потом и нас догонишь...

Остался Поспеловский, а Никонов с бойцами вперед заспешил. Только соединился с полком, как слева по ним ударили из пулеметов. Залегли все, а майор Красуляк рукой Ивану махнул: подберись, мол, ко мне поближе. Подполз к нему комполка и приказал развернуть бойцов в цепь во фронт, не давать гансам сюда выйти, иначе коридор они закроют,

В этот момент противно завыла мина. Упала она рядом с командирами, никто даже отползти не успел. Взрывом разнесло в клочья инженера полка, а командира тяжело ранило. А вот комиссара и Никонова даже не оцарапало. Отнесли они майора Красуляка подальше, оставили с ним начальника санчасти Сидоркина и Загайнова.

— Кому командование поручим? — спросил комиссар.

— Вам положено принять, — сказал кто-то. — Кому же еще...

— Но я совсем не-военный человек, — растерялся комиссар, — и командовать не умею... [516]

— Ладно, — вмешался Никонов, — готов взять ответственность на себя. Надо местность разведать, куда идти дальше.

Осмотрелись и увидели: неподалеку, в кустарнике, стоят немецкие минометы, рядом никого не видно.

— Мы в стыке между ихними частями, — объяснил Иван комиссару, все-таки он старший по званию. — Нас обстреляли с левого фланга, а это их минометные позиции. Думаю, что когда мы сюда вклинились, немцы решили, что их обошли, и смылнсь. Надо идти вперед, товарищ комиссар, без остановок.

Так и сделали... За ними двинулись остальные. Все на пути выходящих и выползающих из Долины Смерти вставало вверх дном. Летели в воздух обломки деревьев, болотная грязь, разорванные на части трупы. Пространство окуталось черным дымом, даже ракеты, пускаемые немцами, были едва видны.

Трупы валялись повсюду. Через них уже не перешагивали, из трупов настил образовался, из свежих и уже разложившихся на июньской жаре. Наступишь на такой, а под ногою воздух выходит: фу, фу... Смрада не различали, привыкли, чесноком сильно пахло, да и этого уже никто не замечал.

Километра три одолели — не все, конечно, многие погибли в пути — тогда стало потише. Добрались до воронки от двухтонной авиабомбы, такой огромной, что дом двухэтажный в нее войдет. Забрались в нее передохнуть, отсидеться. Накопилось их здесь десятка два. И стало Ивану жутко.

— Давайте, ребята, уберемся отсюда, — сказал он. — Немец эту яму наверняка пристрелял...

Едва сам выбрался, остальные потянулись за Иваном, потом ахнул снаряд прямо в воронку. Кто не успел ее покинуть, там навеки и остался.

До речки Полнеть добрались лишь втроем, а на другой берег Иван выбрался уже один, двух спутников на западном берегу снайперы подстрелили,

От речки он взял левее. Вскоре заметил человека, ползущего на восток. «Кто?» — крикнул Иван. «Свой! Младший лейтенант...» — «Будем вдвоем выходить, все веселее». Потом еще боец на них выполз, сказал, что левее забирать не стоит, его товарищи там только что попали в плен.

Пошли правее и вышли к танку, до башни заваленному трупами. Смотрят — немец на башню взобрался и кричит: «Рус! Давай ходи сюда!» Младший лейтенант выстрелил, и немец свалился с башни.

Пошли дальше, ужасаясь тому, что можно сделать с землей, так испохабить ее и обезобразить донельзя. Ни лесники, ни травинки здесь не было. Ямы, бугры, гигантские царапины-шрамы. Будто и не земля это вовсе... И мертвецы повсюду. Но к ним глаза уже притерпелись, и окаменевшая душа молчала, для сочувствия павшим не оставалось у нее больше сил. И Никонов был вроде еще живой, но уже как бы и убитый тем, что происходило вокруг. Он еще двигался на восток и, услыхав окрик «Стой! Кто идет?», оцепенело замер.

Это был передний край.

Иван равнодушно подумал: «А может быть, и край света?»

53

Когда за полтора часа до полуночи, на исходе дня 2.4 июня, войска 2-й ударной бросились в последнюю атаку, никто не подозревал, что военная судьба оставила армии для существования только одну ночь. Едва началось движение колонн по узкоколейке, настильной дороге и жердевке, противник открыл бешеную артиллерийскую стрельбу. Одновременно в тылы бригад и дивизий проникли группы автоматчиков. Они пытались вызвать панику среди ускользавших из ловушки красноармейцев и командиров, сеяли неразбериху, стремились сорвать управление войсками. И до известной степени это им удавалось.

Поддержала выход 2-й ударной артиллерия 52-й и 59-й армий генералов Яковлева и Коровникова. На помощь окруженцам двинулась от Мясного Бора 29-я танковая бригада с десантниками на броне. Мерецков приказал поднять в воздух всю маломощную авиацию фронта.

Поначалу шло так, как было задумано. Но ураганный огонь противника, сплошная стена разрывов в Долине Смерти нарушили темп движения войск. В надежде на то, что стрельба со временем ослабеет, группы бойцов и целые подразделения останавливались, залегали в воронки, отходили в стороны от намеченных маршрутов. Никто, к сожалению, не внушил каждому бойцу, что спасение лишь в непрерывности движения. Именно последний рывок сквозь огонь выводил их из коридора, каждый метр которого был пристрелян врагами. Да и как объяснишь каждому, что, войдя в смертельный огонь, ты выйдешь из него живым. Такое решение, где был только чет или нечет, принимали теперь в одиночку. И не было времени что-то переиначить, поправить, остановить для альтернативного хода. Возникла возможность выбора. Либо туда, где ждет тебя неминуемая смерть, либо подождать немного, авось надоест противнику тратить металл и взрывчатку, сделает он для себя передышку, тут мы и прошмыгнем к своим.

Одни упрямо шли в огонь, другие залегли, выжидая. Так и нарушилось управление войсками. Авангард 46-й и 382-й дивизий преодолел Долину Смерти и упрямо рвался к Мясному Бору. За ним двигались разрозненные группы из других подразделений. Теряя товарищей, обрастая новыми ранеными, которым помогали идти вперед через ямы и заполненные болотной водой воронки, к утру 25 июня эти герои, умирающие от голода, одетые в зимнее обмундирование, стали выходить к переднему краю русской обороны. В Долине Смерти остались лишь мертвые да те, кто прятался еще по обе стороны узкоколейки и других дорог, отполз в лес, пережидая ошеломляющую артиллерийскую стрельбу.

А западнее адского коридора оставались окруженными те войска, которые до последнего часа прикрывали отход армии. Это были [518] 92-я дивизия полковника Ларичева и 327-я, которой командовал генерал-майор Антюфеев. С ними была и 23-я стрелковая бригада. Остались в тылу врага и те дивизии, которые действовали по южному и северному фасам горловины, 259-я дивизия подполковника Лаврова, 267-я полковника Потапова, 19-я гвардейская полковника Буланова и 305-я, которой с 6 июня командовал полковник Тарасов. Дивизии, оборонявшие коридор, принадлежали другим армиям, но с 1 июня находились в оперативном подчинении у 2-й ударной армии и были обречены разделить ее судьбу.

ОФИЦЕРЫ, КОМАНДИРЫ, КОМИССАРЫ, ПОЛИТРУКИ И СОЛДАТЫ 2-Й УДАРНОЙ, 59-Й И 52-Й АРМИЙ!

Ваше положение становится безнадежным. Напрасны ваши бессмысленные попытки прорвать кольцо окружающих вас германских войск.

Продовольствие и боеприпасы ваши приближаются к концу, подвозы поступают неравномерно и в скором времени совершенно прекратятся.

Этим самым вы идете на верную смерть.

Поэтому переходите к нам! Только таким путем вы сможете избежать угрожающей вам неминуемой гибели.

С пленными мы обращаемся справедливо и хорошо.

Перебежчики же, переходящие к нам ДОБРОВОЛЬНО, будь это офицеры, командиры, комиссары, политруки или солдаты, получат у нас особенно хороший приют и увеличенный паек. Сообщения вашей пропаганды, якобы все пленные и перебежчики, без различия чина и партийной принадлежности, нами расстреливаются, — гнусная ложь и подлость.

Вы можете и без пропуска перейти к нам, крича при приближении к нашим линиям: «ШТЫКИ В ЗЕМЛЮ!»

ПРОПУСК

Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов, оставляет побежденную Красную Армию и переходит на сторону Германских Вооруженных Сил. Он может перейти и без этого пропуска, крича при подходе к немецким линиям: «Штыки в землю!» Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший прием, накормят его и устроят на работу.

Перевод на немецкий язык смотри рядом.

Пропуск действителен для солдат, офицеров и командиров, а также и для комиссаров и политруков.

...Комиссару Зуеву нравилось бывать у Соболя, уважительно относился он к командиру полка, воевавшему в этих местах с осени прошлого года. Иван Соболь был грамотным командиром, руководил полком с толком, красноармейцев берег. К таким людям Зуев чувствовал особое расположение.

В майские трудные дни Иван Васильевич дважды побывал у Соболя. Не только беседовал в штабе с командным составом, но ходил на передний край, толковал там с бойцами. Соболю и приятно было от того, что высокое начальство не забывает, и весьма беспокойно. Сплошной обороны у полка уже не было, резервами командир тоже не обладал, немецкие автоматчики шныряли по тылам, могли устроить засаду на члена Военного совета.

К счастью, все обошлось. 24 мая полк, которым командовал Иван Дорофеевич Соболь, получил приказ отойти к Финеву Лугу, сдерживая при этом натиск противника.

28 мая Соболь подошел к Финеву Лугу и угодил под огонь той части, которую должен был сменить. Ее командование не предупредили загодя о замене, оно приняло соболевцев за наступающих немцев. Постреляли друг в друга, но, слава Богу, никого в этот раз не убили...

Тут и узнал Иван Соболь, что их дивизия выводится в резерв командования армии и должна сосредоточиться напротив коридора, ведущего в Долину Смерти, а его полк будет наступать вдоль узкоколейки, К этому времени немцы закрыли коридор, и в первых числах июня дивизия начала изготавливаться к атаке в направлении Мясного Бора. Как и всюду, в дивизии не было продовольствия, не хватало патронов, артиллеристы не имели ни одного снаряда. Они закопали пушки, частью утопили их в болоте, а сами разбрелись по стрелковым полкам.

Две недели подряд гремели бои. Огневая подготовка перед атакой сводилась к слабой — из-за острой нехватки патронов — ружейной и пулеметной стрельбе. Такая стрельба была для вооруженных до зубов немцев что слону дробина. Наши несли огромные потери в живой силе, а успеха их яростные наскоки не приносили.

19 июня на позиции 176-го полка прорвался с востока танк Т-34, командовал им капитан-комбат, фамилию его Соболь не запомнил, из 7-й танковой бригады. Машины комбат потерял, пробиваясь через Долину Смерти, одному ему только и повезло... Соболь дал танкисту связного и отправил в штаб армии, он стоял теперь неподалеку. Больше этого капитана Иван Дорофеевич не видел.

В день первой годовщины войны после тяжелого ночного боя полк Соболя прорвал на рассвете оборону противника вдоль узкоколейки. Образовался коридор до пятисот метров шириной, он насквозь простреливался немцами из пулеметов и автоматов, про артиллерию и говорить не приходилось. Вот по нему и пошли больные и раненые, местные жители с ребятишками.

— Разрешите мне выйти со штабом из окружения, — обратился Соболь к комдиву полковнику Черному. — На той стороне я разверну полк и организую оборону флангов прорыва. [520]

— Нечего тебе там делать, — резко ответил Черный. — Находись при мне... Будет приказ отправляться в прорыв штабу дивизии, тогда пойдешь вместе с нами.

— Но ведь войско без командира — не войско, — возразил Иван Дорофеевич. — Бойцы мои и командиры, которые прорвались к своим, измучены до предела. Непрерывные бои, голод, усталость... Они могут не удержаться от соблазна уйти с ранеными на восток, оставят фланги коридора без прикрытия. Остановить же их некому. Я со штабом нахожусь здесь, а полк мой там, в Долине Смерти.

— Много разговариваешь, Соболь, — равнодушным, вялым голосом произнес Черный. Он выдержал паузу и вдруг рявкнул: — Исполнять приказ!

— Есть! — ответил Соболь.

А что оставалось делать? Разве утешиться на исходе того дня тем, что оказался прав. Ровно в шестнадцать часов противник открыл ураганный артиллерийский и минометный огонь по коридору. В воздухе постоянно висело до сотни бомбардировщиков люфтваффе. Их было так много, что на глазах Соболя один «юнкерс», заходя на бомбометание, сбросил смертоносный груз на свой же летевший ниже самолет, не успевший сойти с боевого курса. Нижний «юнкерс» разлетелся в куски, и это несколько подняло дух у наблюдавших. Но что такое гибель одного пирата, когда в адском коридоре тоннами сбрасываемой с неба взрывчатки уничтожалось все живое!

Сопротивляться в Долине Смерти было уже некому, и немцы ликвидировали прорыв. Иван Соболь остался без полка. Он доложил об этом Черному.

— Сдай участок соседнему полку, а сам явись со штабом на мой КП, — распорядился комдив.

Так Иван Дорофеевич и сделал. А через два дня Черный передал ему приказ генерала Власова: из тыловых частей сформировать новый полк и вечером возобновить наступление на прежнем месте, вдоль насыпи узкоколейной дороги.

Тыловики сгрудились в одном месте, искать их не приходилось, но строевых командиров было мало. И Соболь назначил командирами батальонов и рот собственных штабистов и начальников служб. К 20 часам Соболь вместе с комиссаром полка Потаповым лесными тропами, места эти он знал хорошо, вывел сформированный полк на исходные позиции у реки Глушица. Наставив ротных командиров и комбатов, Соболь ждал темноты. Атака готовилась без огневой подготовки, и комполка надеялся, что хоть ночь сослужит им верную службу. Но пришельцы ждать темноты не захотели. Враг предпринял наступление с запада, сдавливая сократившийся, как шагреневая кожа, мешок с другой стороны. И тогда через боевые порядки полка Соболя на восток устремились толпы обезумевших людей. Ими двигало одно стремление: выйти из окружения любой ценой. Толпы бросились на немецкую оборону. Ярость их прорыва была такова, что, устрашенные небывалым напором почти безоружных людей, немцы оставляли позиции, отступали. Тогда-то в эту последнюю ночь и удалось выйти из кольца тем, кто не останавливался ни на минуту, хотя и шел по трупам товарищей.

Было еще светло, да в это время года здесь никогда ночью особенно не темнеет, когда около 22 часов в небольшой и тесный блиндаж Соболя вдруг ввалился бригадный комиссар Лебедев. Тяжело дышал, вытирая рукавом мокрое лицо — то ли от пота, то ли попал в яму с водой... Да и форма на нем была вся в болотной грязи и тине. Соболь выждал, пока комиссар отдышался, и доложил как положено: ждет приказа на атаку.

— Атака — это хорошо, майор, — сказал Николай Алексеевич. — Вижу, что к ней вы готовы. Вашему полку ставится особая задача. За вами следом будет двигаться Военный совет армии. Мы хотели уже соединиться с твоим штабом, майор, только вот на подходе к позициям встретили сильный заградительный огонь противника. Как видишь, только я и сумел прорваться к тебе...

— Огонь скоро стихнет, товарищ бригадный комиссар, — сказал Соболь, но уверенности в голосе у него не было, — Советую находиться здесь до подхода штаба армии.

— Нет, — возразил Лебедев, — я должен вернуться и доложить командованию, что у тебя, Соболь, все в порядке, ты готов к выступлению.

Спорить с ним Иван Дорофеевич не посмел, выделил только начальника связи для сопровождения. Через полчаса связист вернулся и доложил: разрывом снаряда бригадный комиссар Лебедев убит, а он сам ранен в левую руку.

Велел его Соболь перевязать и стал ждать, когда перестанет бушевать артогонь. Он решил: как только стихнет, поднимет полк и поведет его вдоль узкоколейки, в последний и решительный бой.

Ночью в блиндаже Соболя появился адъютант командарма.

— Выделите одного из ваших командиров, майор, — потребовал он. — Надо провести сюда, на ваш КП, генерала Власова.

Соболь выслал в штаб армии начальника связи, а затем помощника начальника штаба. Оба они не сумели пройти и ста метров, как их сразили осколки рвущихся вокруг снарядов.

— Вот что, друг, — сказал Соболь адъютанту. — Дорогу сюда знаешь, коль сам пришел, без провожатых. Иди в штаб и веди командующего к нам…

— И то верно, — согласился адъютант и выбрался из блиндажа.

К 10 часам утра стрельба прекратилась, только никто больше на КП Соболя не появляйся.

Наконец прибежал посыльный из штаба дивизии: вызывал к себе комдив. Идти пришлось около километра, ладно немцы не стреляли, обошлось благополучно. Тут и увидел Соболь под сосной полковника Черного, он стоял у дерева со старшим батальонным комиссаром Лагутиным, военкомом дивизии, назначенным на эту должность две недели назад. Поодаль находился Зуев, а генерал-лейтенант Власов сидел на поваленном взрывом стволе.

Когда собрались командиры и комиссары полков, Черный объявил им, что получена радиограмма, а в ней сказано: 2-я ударная потеряла [522] способность к организованному сопротивлению. Посему предписывается, или, точнее сказать, рекомендуется, разделиться на мелкие группы по 15 — 20 человек в каждой и выходить из окружения самостоятельно.

Новость ошеломила командиров и комиссаров, они растерянно смотрели на комдива. «Что же получается, — горько подумал Соболь, — нам объявляют: спасайся кто как может...»

Все ждали от командования советов или указаний, но Черный с Лагутиным молчали. Соболь присмотрелся к ним и увидел, что оба не меньше подчиненных угнетены таким распоряжением.

«Кто же отдал подобный приказ? — хотел спросить Иван Дорофеевич и посмотрел на командарма, безучастно сидевшего на дереве. — Черный сказал о радиограмме. Из штаба армии нет смысла ее передавать, вот оно, руководство армии, в двадцати шагах. Значит, команда пришла оттуда».

— Вопросы есть? — спросил Черный.

— У меня в полку четырнадцать командиров, — сказал Соболь, — от старого штаба остались... И я с комиссаром. Итого шестнадцать. Разрешите сформировать группу и выходить вместе.

— Разрешаю, — кивнул Черный.

Больше вопросов не задавали, стали друг с другом прощаться.

Едва Соболь остался один, к нему приблизился Зуев.

— Куда собираетесь идти, командир? — спросил он. — В каком месте надеетесь прорваться?

— Думаю уйти на южный участок района окружения, товарищ член Военного совета... А пробиваться собираюсь в направлении деревни Тютицы.

— Почему именно там?

— Видите ли, еще в декабре сорок первого я ходил с полком по тылам противника, места эти знаю неплохо.

— Имею встречное предложение, Иван Дорофеевич, — улыбнулся Зуев. — Вместе с вашими людьми пойду к южному фасу горловины и я. Там осталась в кольце окружения 305-я дивизия. Поднимем ее и попробуем вместе с дивизией пробиться с боем на Теремец Курляндский. Годится?

— Конечно! — загорелся Соболь. — Дивизия — это не группы по два десятка человек... А как же приказ оттуда?

— Вырвемся отсюда, майор, кто осудит за то, что оказалось нас на выходе куда больше.

54

<blockquote>ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯblockquote> <blockquote>ЗАПИСКА

о пленении гвардии полковника Слепко Александра Васильевича

14 и 15 мая 1942 года 4-я гвардейская стрелковая дивизия сдала боевые позиции и ушла в тыл на формирование. Из состава дивизии 3-й гвардейский стрелковый полк, которым я командовал, был оставлен на позициях по случаю отсутствия частей для замены сроком на 3 — 4 дня, как мне это объяснил врид командира дивизии, полковник [523] Бугачев. Я, мол, поступаю в распоряжение 2-й ударной армии... Прошла неделя, началась вторая неделя, а смены никакой не было.

30 мая 1942 года немцы окончательно сомкнули кольцо, и 2-я ударная армия очутилась в полном окружении. Немцы продолжали сжимать кольцо. 4 июня 1942 года мой полк был сменен одним из полков 92-й стрелковой дивизии, номер полка не помню.

Со своим 3-м гвардейским стрелковым полком поступил в армейский резерв 2-й ударной, выполняя различные задания командующего по прикрытию отдельных направлений и отражению немецких атак. Вскоре кольцо было сжато примерно до радиуса 2 — 3 километров, продовольствие и боеприпасы ниоткуда не поступали.

20 июня командующий армией приказал собрать артиллеристов, так как артиллерия бездействовала по случаю отсутствия снарядов, и всех влить в состав моего полка. Таким образом, к вечеру 20 июня я получил около 600 человек бойцов и укомплектовал ими полк, доведя его до 800 штыков. Это была самая сильная часть в армии. В других соединениях, например в 46 сд, 21 июня было около 80 штыков, аналогично и в других частях и соединениях.

21 июня мною был получен приказ командарма передать один из батальонов командиру 46 сд, а с двумя батальонами продолжать составлять армейский резерв, что мною было выполнено, я направил командиру 46-й дивизии первый батальон.

21 июня со стороны наших, прорвав немецкое кольцо, прибыли шесть танков во главе с капитаном, фамилию не знаю. Они привезли нам поздравление комфронта Мерецкова и его благодарность за мужество и стойкость. Но вслед за танками кольцо снова сомкнулось. Тогда штабом армии командиру 46 сд и силам моего 1-го батальона было приказано совместно с танками сделать прорыв. Начались боевые действия. Вначале был успех, но потом батальон понес большие потери, атака задохнулась.

Утром 22 июня я получил приказ штаба армии передать в оперативное подчинение еще один батальон, а самому с одним батальоном оставаться в армейском резерве. К 10 часам утра 3-й батальон, переданный командиру 46-й дивизии полковнику Черному, уже перешел в наступление. К вечеру 22 июня прорыв был сделан.

В этот прорыв вечером направились вереницей раненые, а также команды за боеприпасами и продовольствием. Я начал просить у командующего разрешение отправиться к своим с оставшимся со мной батальоном, чтобы прочно закрепить сделанный прорыв, но получил ответ, что там все обеспечено. «Вы будьте готовы действовать по моему сигналу», — сказал мне командарм.

23 июня в 10 часов утра немцы снова закрыли кольцо. К вечеру 23 июня я получил сигнал действовать, но эти действия ни к чему не привели. За два-три часа батальон был разбит. Таким образом, полк был уничтожен по частям. Сил в армии больше не было. 24 июня по приказу члена Военного совета армии дивизионного комиссара Зуева был создан отряд из командного состава примерно около 300 человек и поставлена задача: ночным штурмом прорваться. Предварительно боевая техника, танки и другое было уничтожено путем подрыва.

Командовал отрядом начальник 1-го отдела штаба армии, полковник, фамилию не помню, В этом штурме участвовал и я, но эта ночная атака не увенчалась успехом. Мы понесли большие потери, уцелели единицы. Я потерял около 15 командиров, в том числе комиссара Златкина.

25 июня встретил полковника Черного, командира 46-й дивизии. Он мне сообщил, что было последнее совещание у члена Военного совета армии Зуева. Есть указания сверху оставшимся в живых выбираться мелкими группами, действовать партизанским способом. Я начал собирать своих. Собрал четыре человека командного состава, одного старшину и двух красноармейцев. Начали ползком пробираться через линию немецкой обороны, но были обнаружены и встречены сильным перекрестным огнем. Потеряли убитыми двух красноармейцев и двух командиров, в том числе и адъютанта. Один был ранен. Отползли обратно, нашли пустой дзот, забрались в него и решили держаться. К вечеру 25 июня кольцо было сжато на площади в полкилометра... по центру беспрерывно били минометы, продолжали бомбить немецкие пикировщики. Наш дзот, находившийся в 50 метрах от немецкой линии, подвергался пулеметному огню и ручным гранатам. Сидели голодные, боеприпасов никаких не было.

Вечером 27 июня снова пошли искать выход, но нарвались на немецкую засаду и были неожиданно пленены. В плену находился в городе Кальвария, Литовская ССР, с 10 июля 1942 года по 15 марта 1943 года, в офицерском лагере военнопленных. [524] С 15 марта по 19 июля 1943 года был в Морктпоикау, Австрия. 19 июля 1943 года бежал, но был задержан и направлен в концлагерь Дахау, где пробыл с 1 сентября 1943 года по 29 апреля 1945 года.

Освобожден американскими войсками.

...Бывший полковник-гвардеец вернулся на Родину, к жене и детям, спустя некоторое время, в течение которого госпроверка выясняла лояльность Александра Васильевича в отношении Советской власти. Госпроверка в те годы была непредсказуемой лотереей. Могли тебя снова отправить в концлагерь, теперь уже в системе ГУЛАГа, могли полностью простить, вернув звание и членство в партии. Могли решить судьбу и компромиссно: свободу оставить, а в полном статусе гражданина не восстанавливать.

Слепко прошел по третьему варианту. Долгие годы писал в инстанции письма с просьбой вернуть ему звание коммуниста. Тщетные попытки убивали богатырское здоровье Александра Васильевича, которое не сломил даже лагерь смерти Дахау. Он все больше и больше мрачнел, замыкался, тяжело переживая отстраненность от партии, за идеалы которой сражался у Мясного Бора.

Наконец, бывший командир гвардейского полка умер. И когда он лежал, прибранный в последний путь, в дверь квартиры Слепко позвонили. Вдова Александра Васильевича открыла и увидела улыбающегося человека.

— Я из горкома, — радостно представился он, — Принес вашему мужу добрую весть. Он наконец восстановлен в партийных рядах!

55

Судьбу Кружилина определил Шашков. Поначалу ему предписали выходить с группой, где старшим был Александр Георгиевич. Но когда вечером 22-го июня немцы устроили в Долине Смерти светопреставление и вновь закрыли коридор, начальник Особого отдела сказал старшему лейтенанту:

— Бойцов у тебя от роты осталось — кот наплакал... Командовать некем, а начальников в группе выхода хватает. Есть у меня к тебе последнее поручение, даже не приказ, а просьба. Возьми с собой надежного бойца и отправляйся в штаб Антюфеева. Поможет ему вывести дивизию сюда, пусть за нами сразу и выходит. И побереги его, все-таки единственный в армии генерал среди комдивов...

От роты Кружилина осталось пятеро бойцов. Четверых он передал охране Особого отдела, взял с собою сержанта Чекина, с ним решил отправиться на КП командира 327-й дивизии. А по дороге Олег завернул туда, где располагался медсанбат Марьяны. «Надо ведь навестить жену, — думал Кружилин, — узнать, каково ей, не нужна ли помощь...» Хотя и понимал, что помощи ей он оказать никакой не сможет. У него боевой приказ Шашкова, у Марьяны раненые на руках и святой долг сестры милосердия.

Медсанбата на прежнем месте не было. Оставались палатки, брезентовые крыши их кое-где провалились, завернулись и стены, обнажая [525] топчаны, на которых лежали умершие от ран бойцы и командиры. Трупов и вокруг, на земле, под деревьями, на расстеленных плащ-палатках было довольно. Кое-кто из раненых был еще жив, одни тихо стонали, глядели в радостное июньское небо с выцветшей от яркого солнца голубизной безразличными, равнодушными к происходящему глазами.

Олег заглянул в каждую палату, обошел вдоль и поперек, только не нашел ни Марьины, ни тех, у кого бы мог узнать о ее судьбе. У подножия сосны, верхушку ее срезало снарядом, Кружилин увидел молоденького военврача, лицо которого показалось ему знакомым. Военврач сидел, свесив голову влево, а в правой руке, упавшей на колени, сжимал пистолет. Сержант Чекин осторожно высвободил из его пальцев оружие, вынул обойму, выщелкнул на ладонь три патрона и подал командиру.

— Поторопился, бедняга, — сказал Олег Кружилин.

Он потерял уже надежду найти кого-либо, кто в состоянии был произнести хоть слово, как вдруг Степан показал ему рукою на санитарную повозку. Возле нее, опершись спиной на заднее колесо, сидел пожилой красноармеец.

— Живой, — определил Степан Чекин. — Вроде моргает...

Они подошли поближе, Олег всмотрелся и подумал, что он помнит этого человека.

— Санитар ихний, — подтвердил Чекин. — Сабиров его фамилия, а может быть, и Садыков...

Кружилин склонился над сидевшим у колеса человеком и легонько тронул его за плечо.

— Товарищ, — сказал он, — очнись... Идти можешь?

Красноармеец открыл глаза и посмотрел на старшего лейтенанта с укоризною. Или это так показалось ему?

— Ты меня помнишь? — спросил Олег. — Я к медсестре вашей приходил, Марьяне... Где она сейчас? Что с нею? Говори, пожалуйста, говори... Не умирай пока, товарищ!

Санитар разлепил губы и прошептал:

— Марьяна...

— Да-да! — оживился Олег. — Марьяна! Где она?

— Карман, — с трудом выдавил из себя умирающий Садыков, а может быть, и Сабиров.

Кружилин решил, что тот хочет передать ему документы, расстегнул пуговичку на кармане гимнастерки, пошарил пальцами. Документов и смертного медальона там не было, лишь клочок бумаги нащупали пальцы Олега. Он развернул его и прочитал: «Нас уже трое. Люблю». Подписи не было, не успела Марьяна подписаться.

— Вот и свершилось, — вслух проговорил Кружилин. — Теперь я бессмертен.

Он бережно спрятал листок в партийный билет, лежавший в левом кармане, и нагнулся к бойцу. «Что я могу сделать для тебя, товарищ?» — хотел спросить Олег красноармейца. Но санитар был уже мертв. [526]

56

— Как поступим, Андрей Андреевич? — спросил Зуев у генерал-лейтенанта Власова.

С той поры, когда пришла радиограмма, командарм не проронил ни слова.

— Будем выполнять директиву, — усмехнулся Власов. — Я понимаю Ставку: вызволять нас извне попросту нецелесообразно. А выйти самим не хватает сил...

— Но вы, как командующий... — начал Иван Васильевич.

— Командующий чем? — перебил его Власов. — Армии больше нет! Ее высочайше предписано расформировать... Мелкие группы... Действовать каждой самостоятельно... А по сути, это отчаянный призыв: спасайся кто как может! От нас попросту отказались, комиссар.

— Все это так, — примирительным тоном сказал Зуев. — Только нельзя ведь сидеть сложа руки и ждать, когда появятся немецкие автоматчики. Надо действовать!

— Такое я испытал уже в прошлом году, — проговорил будто для самого себя Власов. — Мне повезло: через месяц блужданий вышел к своим с партийным билетом, который зашил в сапог. Но повезет ли во второй раз? А если плен?

— Этому есть альтернатива...

— Последняя пуля в висок? — спросил генерал-лейтенант.

— Иного выхода нет. Но до тех пор, когда наступит эта минута, надо попробовать пробиться... Сейчас отправлюсь в Триста пятую дивизию.

— Нам с вами она не подчинена. Это дивизия Яковлева.

— Но ведь она тоже в окружении, — возразил Зуев. — Им, как и нам, надо выбираться отсюда. Там у меня знакомец имеется, комиссар...

— Удачи, Иван Васильевич, — сердечным тоном сказал Власов.

— А вы, Андрей Андреевич, не хотите возглавить прорыв?

— Командовать чужой дивизией, когда мою собственную армию распустили? Увольте, комиссар. Я — солдат. И выполню последний приказ: буду выходить из окружения в составе малой группы.

Зуев пожал плечами и молча отошел от бывшего теперь уже командарма. Он понимал его и потому не осуждал. Власов был военным человеком, остаться без армии для него означало потерять все. А вот он, Зуев, комиссар, солдат партии. Его задача сплотить сохранившиеся силы и ударить по врагу, прорвать кольцо и выйти с возможно большим количеством людей. Власов не может нарушить приказ, исключавший маневр боевыми частями. Формально 2-я ударная для него не существует. Нет ее здесь, в болотах, и для Ставки, для Волховского фронта. Списали из высших, стратегических соображений... Но для него, коммуниста Зуева, русские красноармейцы не перестали существовать. Вот они здесь, пусть и разрозненно, укрываются в лесу, по болотным закраинам. По одиночке им не выйти, он это хорошо понимает. Нужен еще один сильный удар, даже если таковой вовсе не запланирован Ставкой. [527]

Вместе с Соболем и его людьми Иван Васильевич во второй половине дня добрался до позиций 305-й дивизии. На подходе к КП услышали сильную автоматную и ружейную стрельбу.

— Быстрее! — крикнул Соболь. — Наших бьют! Так оно и было. Гитлеровцы блокировали блиндажи, в которых размещался штаб дивизии.

— За мной! — подал команду Иван Васильевич и повел бойцов вместе с Соболем в атаку. Немцы были отброшены от командного пункта, еще и автоматчика взяли в плен.

— Отдыхайте пока, — сказал Зуев Соболю. — Пойду совещаться с командованием дивизии...

Нашлись знакомцы в штабе и у Ивана Дорофеевича. Больше всего командира полка мучила мысль о том, кто же приказал их армии распылиться. И вскоре майор узнал, что сюда пришел такой же приказ, а директиву эту подписали Сталин и Василевский.

— Тогда понятно, — протянул Соболь. — Высший уровень... Он понимал, что это соломоново решение. Для вызволения армии отсюда необходимы свежие силы, новые дивизии, много боеприпасов, которых, наверно, у Ставки нет. И затратить их придется ради тысячи обессиленных, истощенных людей, место которых не на поле боя, а в госпиталях. Вот и прикидывали полководцы по принципу баш на баш. Резервы огромные затратишь, а боеспособность Красной Армии не повысишь... Значит, невыгодно с той, верховной, точки зрения ее, 2-ю ударную, выручать. С другой стороны, перед остальным миром неудобно. Ведь пока армия существует как армия, бросить ее на произвол судьбы нельзя, в цивилизованном обществе не поймут. Вот и родился компромиссный вариант. Поскольку организованно сопротивляться вы не можете, разобраться вам на мелкие группы... Выручайте себя как сможете сами.

Поразмышлял Соболь на эту тему, с другими делиться не стал, а тут и Зуев появился повеселевший.

— Дело будет, майор, — сказал Иван Васильевич. — Убедил я их повременить разбегаться... У дивизии есть вполне боеспособный полк. Вот с ним мы и пойдем, когда стемнеет, на прорыв. А ты со своим штабом организуй здесь прочную оборону. С тем, чтобы прикрыть нас, не дать противнику зайти в тыл, ударить в спину.

Выполнить приказ Зуева делом было далеко не простым. В кольце окружения скопилось огромное количество разрозненных групп бойцов и командиров всех рангов. Никем не управляемые, люди метались из стороны в сторону, подставляясь под огонь немецких автоматчиков, разрывы бомб и снарядов. Соболь пытался сколотить из них отряд, но люди, потеряв собственных командиров, не хотели теперь подчиняться незнакомому майору. Они заразились паникой, которая подогревалась слухами о немцах, переодетых в советскую форму и заманивающих окруженцев в западню.

Кое-как Соболь собрал группу бойцов для прикрытия тех, кто ушел с Зуевым на прорыв.

Наступила ночь на 26 июня... Ночь эта была ужасной. Стремясь покончить с окруженной группировкой как можно скорее, не дать [528] никому выйти из захлопнувшейся ловушки, гитлеровцы обрушили на нее массированный огонь изо всех стволов, ввели в дело ночные бомбардировщики.

С русской стороны, то есть оттуда, где проходила линия обороны двух армий, опекавших 2-ю ударную, никаких ответных ударов не производилось. Немцы громили оставшиеся в окружении дивизии и бригады безнаказанно. И то сказать: формально в кольце окружения армии уже не было, ведь ей приказано было исчезнуть, испариться.

Когда 305-я дивизия изготовилась к последнему удару, командование ее сумело связаться со штабом родной 52-й армии.

— Идем на прорыв! — сообщили окруженцы. — Помогите огнем... Дайте залп по переднему краю немцев! Надо подавить их пулеметные гнезда...

В ответ на эту пронзительную мольбу генерал Яковлев, командарм, обругал комдива.

— Что ты там самовольничаешь?! — грозно вопрошал Всеволод Федорович. — Какие еще организованные прорывы? Приказом Ставки велено вас раскидать на мелкие группы — вот и выполняйте приказ! И никакого артогня для вас не положено... По какой-такой статье боекомплекты потом спишу?

И ни один снаряд не был выпущен в помощь тем, кого поднял в отчаянную штыковую атаку комиссар Зуев. Не дождавшись, когда их товарищи из-за края света подавят огневые точки гансов, русские ратники бросились с криком «ура» на противника. Свинцовый ливень гитлеровских пулеметов встретил их редкие цепи. Но самоубийственный порыв обреченных был таким яростным и неудержимым, что с двух позиций русским удалось выбить пришельцев. Казалось, еще немного — и вот они, наши окопы... И тогда немецкое командование бросило на безумцев то, что успело собрать, благо освободились войска на других направлениях.

— Они расстреляли почти всех, — сказал Соболю чудом уцелевший в этой бойне знакомый комбат, это было уже утром, часов в шесть следующего дня. — Кто уцелел, вернулся, как вот я, или заполз в Замошское болото.

— А Зуев? — спросил Иван Дорофеевич. — Комиссара ты видел?

— Среди погибших не видел... Может быть, и уцелел.

В восемь утра немцы перешли в наступление, стремясь уничтожить разрозненные части армии или захватить их в плен. Русские продолжали драться, теперь уже без команды, на собственный страх и риск, не думая о безысходности положения.

Многие стали понимать: к своим не пробиться. Значит, надо постараться проскочить сквозь боевые порядки немцев и выйти в их тылы. А потом к партизанам примкнуть. Пока жив и здоров — надо драться с супостатом.

И Соболь, калач тертый и командир хладнокровный, обстоятельный человек, прикидывал, где бы поудобнее прорваться к немцам в тыл. Там он получит некоторую свободу действий, оглядится и выберет направление для выхода к своим. А не удастся — станет партизаном, как и предписано директивой.

Пока он соображал, появился капитан из инженерной службы 305-й дивизии.

— Дорогу знаю через Замошские болота, товарищ майор, — сказал капитан. — Зимой ставил там мины натяжного действия. Если осторожно передвигаться, то можно днем одолеть это поле. Берусь провести...

— Тогда бегом марш! — скомандовал Соболь товарищам, нельзя было терять ни минуты.

На берегу болота залегли и по-пластунски поползли друг за другом по минному полю. Ползти предстояло с километр. Когда миновали половину смертельного пути, увидели, как на краю болота немцы окружили группу наших и принялись разоружать их. Кто-то крикнул там, в этой толпе прижатых к минному полю людей: «За мной!» И все бросились за смельчаком бежать прямо по минам, задевая проволочки, ведущие к детонаторам. Они видели, конечно, что у них под ногами, но повернуть обратно, где ждал их плен, не захотели.

Раздались взрывы. Ошеломленные пришельцы опустили оружие и уважительно смотрели на погибающих русских.

А Соболь понял, что в такой обстановке, когда уцелевшие от разрывов люди уже подбегают к его группе, не имеет смысла ползти по-пластунски. Он поднял товарищей и повел их за проводником к опушке леса. Немцев там пока не было. По их следу вышли еще три десятка бойцов и командиров.

Несколько дней Иван Соболь и его товарищи находились в немецком тылу. А в ночь на 4 июля пробились через передний край противника и в районе деревни Тютицы вышли на позиции 225-й стрелковой дивизии.

57

Шура Капецкая была самой молоденькой в их компании, ей и шестнадцати не исполнилось... Когда 364-й хирургический полевой передвижной госпиталь в декабре сорок первого остановился ненадолго в Тихвине, туда пришли устраиваться местные девчонки. Шура увязалась за ними, недоросток, а туда же. Но чем-то пришлась по душе начальству, ее и взяли вместе с тридцатью другими сандружинницами.

Госпиталь тогда не в Тихвине был, а в Пикалево, потому как в самом городе шли бои. Потом госпиталь поколесил по железным дорогам, в предполье Волховского фронта, и уже в конце января 1942 года проследовал в полном составе через Мясной Бор.

Было непривычно тихо. 2-я ударная продвинулась уже вперед. Дороги накатали по снегу на славу, зимняя суровая стужа сковала болота, о которых медики и не подозревали. Хотели расположиться в деревне Вдицко. Но едва подобрались к ней, а ехали на лошадях, на них и имущество везли, как вдруг налетели «юнкерсы», принялись бомбить. [530]

— Нет, — сказал начальник госпиталя Юмаев, осмотрев уцелевшие после налета избы, — сюда мы заползать не будем. Опасно... Лучше в палатках и в лесу, там безопаснее будет.

Шура Капецкая трудилась самозабвенно. Вместе с подругами снег расчищала в густом березняке, помогала мужчинам ставить палатки, раненых обихаживала: меняла им повязки, поила лекарством, бинты стирала, натапливая для этого воду из снега. Времени на сон оставалось мало, постоянно хотелось спать, но очень уж много было работы. Раненые шли потоком, подвозить их не успевали, а после первого окружения в марте — о нем они, правда, только слыхали смутно — становилось хуже и хуже. И лекарств не хватало, о новых бинтах и думать забыли, с питанием возникли перебои, и вывоз раненых застопорился. Все вокруг ели лошадей. И убитых, и тех, что сохранились еще, а Валера Падерин основную часть конского состава ухитрился сберечь, хотя с кормом для лошадей была и вовсе беда.

Девчонки, подруги Шуры, из тех, кто были тихвинские и из Ленинграда эвакуированные, дружили с Валерой, помогали ему лошадей спасать, поскольку о другом транспорте в госпитале почти не знали, а дороги в апреле как таковые исчезли. Нина и Тамара Щепкины, двоюродные сестры, две Маши — Каширина и Макеева, Лена Иванова и еще одна Мария — Кутузова... А больше других Шурочка старалась, лошадок ей страсть как было жалко — благородных, терпеливых, молча страдающих животных.

Рубили ветки, запаривали их, тем и кормили бессловесную скотину, стойко терпевшую невзгоды вместе с людьми.

— Лошадь — существо гордое, — объяснял Валера-ветеринар Шурочке, она чаще других прибегала приласкать животных. — Ты вот посмотри сама... Если коняга упадет, вытаскивая непосильный воз, застрянет в снегу или в болоте, она всегда старается встать, вроде бы извиняется перед человеком за проявленную слабость, неловко ей... И упаси боже бить упавшую лошадь!. Все равно что ребенка ударить...

Не только Шурочка, но и подружки ее, как только выдавалось свободное время, приходили приласкать лошадей, поговорить с ними. После чего вроде бы и души их обмякали, черствеющие среди сплошных страданий, кровавых и горячечных будней госпитальной жизни.

...Хоть и в лесу стоял госпиталь, но сверху хорошо просматривался, и бомбили его немцы исправно, не по одному разу в день. Постепенно здесь скапливались бойцы и командиры из частей, подходивших к месту будущего прорыва. Они попадали под бомбежки, и раненых в госпитале прибавлялось. Страдали от ударов с неба и сами медики. В один из налетов погиб замечательный хирург, прекрасный человек военврач Картозия. Узнала про это вроде бы и притерпевшаяся к смертям Шурочка Капецкая и расплакалась. И еще жалко ей было повара Антошу Архипова, балагура и весельчака. Его тоже не миновала бомба. А чуть позднее Шурочка и вовсе страшную вещь узнала. [531]

Сидела она с Тоней Богомазовой и Надей Осиповой в палатке, когда пришел легкораненый боец и сказал:

— Сейчас комиссар троих расстрелял у костра...

— За что? — вскрикнула Шурочка.

Тут они и узнали, что отдельные люди в тяжких условиях не выдерживали испытаний и преступали нормы человеческой морали и нравственности. Конечно, все были голодны сверх меры, но недопустимо варварство. Красноармейцы, которые обнаружили мародеров, разыскали комиссара и привели виновников к костру. После короткого расследования расстреляли преступников в присутствии остальных бойцов.

История эта напугала Шуру. Погибнуть она почти не боялась, а вот от того, что потом над ней, мертвой, могут глумиться, было девчонке очень страшно.

Перед самым выходом из окружения медикам дали по горсточке сухарных крошек. Их залили кипятком, и получилось на каждого по целой кружке тюри. Она так вкусно отдавала хлебным духом, что появилась надежда: все обойдется, госпиталь выберется из болот и уже там, на Большой земле, продолжат они милосердное дело.

Так и пошли на выход, повинуясь разработанному графику, группами, в которых были медики и закрепленные за ними ранбольные, с промежутками во времени в пятнадцать — двадцать минут. Не шли они, а, скорее, ползли эти несколько километров, помогая при этом раненым. Немцы били по ним в упор, справа и слева от конвейера смерти, кричали: «Рус! Иди сюда, сдавайся!»

Когда Нину Щепкину смертельно ранило осколком снаряда, умирая, она попросила взять из кармана комсомольский билет.

А сестра ее, Тамара, пришла к Мясному Бору на коленях: ноги ее уже не держали.

58

Происходящее к западу от Мясного Бора разрывало Мерецкову сердце. Кирилл Афанасьевич не покидал командного пункта 59-й армии, не спал почти и не ел, ожидая первых выходцев из 2-й ударной. Когда 22 июня потянулись оттуда первые сотни раненых бойцов и командиров, одолевших адов коридор, он несколько воспрянул духом, поверил в благополучный исход героической эпопеи.

В глубине души он понимал, что лично виноват в сложившейся ситуации. Нельзя было надеяться на мифическую армию, обещанную Ставкой, надо было выводить армию после первого окружения в марте. Но кто бы его понял, заикнись он тогда об этом? Установка была наступательная, и основания для доброй надежды тогда сохранялись.

Мерецков хорошо понимал, что в целом, в масштабе Красной Армии, мы воюем неверно. Где еще такое видано, чтоб против одной 18-й германской армии действовало до десятка наших! Одних у него, Мерецкова, четыре... Правда по численности армии наши поменьше, но все-таки против одной — восемнадцатой. Да еще против шестнадцатой генерала Буша дерется весь Северо-Западный фронт Курочкина.

А все потому, что боеприпасов не хватает, автоматического оружия нет, авиации с гулькин нос, а грамотных командиров и того меньше. Грамотные там остались, откуда он сам непостижимым образом выбраться сумел. Впрочем, собственной его заслуги в том не было. Каприз судьбы, вернее, хозяина. Лаврентий Павлович подобного рода капризами не отличается, принцип у него волчий: чем больше овец перережешь, тем лучше. Берия на особый лад диалектику понимает, верит, что количество жертв дает власти хозяина и его собственной новое качество.

«У Александра был граф Аракчеев, у Наполеона — маршал Даву, — размышлял потаенно Мерецков, когда маячила, застилая все в окоеме, тень черного человека с резиновым шпицрутеном в руке. — А у него этот...»

Страшную фамилию Мерецков даже в уме старался не произносить. Он вспоминал слова Толстого, вычитанные им в «Войне и мире», о том, что в механизме государственного организма нужны эти люди, как нужны волки в организме природы... Они всегда есть, утверждал Лев Николаевич, всегда являются и держатся, хотя несообразным кажется их присутствие и близость к главе государства.

Сейчас, когда судьба 2-й ударной решалась в считанные часы, в сознании Мерецкова все чаще возникал образ Шварцмана — Черного человека. Теперь Кирилл Афанасьевич не боялся его, ибо знал, на что тот способен. Кроме того, для себя давно решил: при любом раскладе не сдаваться органам живым. Внутренний голос подсказывал Мерецкову: винить его за 2-ю ударную не будут. Но куда деться от угрызений совести? Конечно, он может свалить все на Хозина, вот и Верховный сказал на Политбюро: «Генерал Хозин нас подвел...» Это верно, всех подвел Михаил Семенович, хотя и действовал, может быть, из лучших побуждений, хотел объединить разрозненные боевые действия, координировать проведение Любанской операции из одного штаба. Слишком много войск — девять армий! — в одних руках? Но как же фон Кюхлер успешно управляет войском, отражающим атаки трех наших фронтов...

Надежда, которая поселилась в сердце Мерецкова 22 июня, сменилась отчаянием, когда в следующую ночь коридор снова заняли немцы. Командующий фронтом понимал, что ему уже попросту нечем очищать горловину прорыва, но все еще надеялся на собственные силы 2-й ударной. И воспрянул духом, когда вскоре с ее штабом восстановилась радиосвязь.

«Общая атака в 22.30», — известили окруженцы.

Всю ночь Мерецков провел на ногах, ожидая выхода 2-й ударной из Долины Смерти. Там полыхало сплошное зарево, доносился сильный рев, в котором глохли, не выделялись звуки ружейной и автоматной стрельбы. А едва посветлело в облачных клочьях небо, появились первые уцелевшие в небывалом пекле красноармейцы и командиры. Шли, ковыляя и падая, иные продолжали ползти к переднему краю, не ведая, что можно уже подняться во весь рост, да зачастую не имея для этого сил. [533]

Всех командиров приводили к Мерецкову, комфронта задавал им только один вопрос:

— Где Власов? Что с командармом?

Кирилл Афанасьевич узнал: минувшим вечером штаб армии двинулся к узкоколейке тремя группами, но был накрыт прицельным артиллерийским и минометным огнем, он разрезал выходивших на неравные части. Меньшая двинулась вперед, кое-кто уцелел, вышел-выполз к Мясному Бору. Другие попятились, отошли в район КП дивизии полковника Черного, надеялись переждать, когда стрельба затихнет и тогда можно будет повторить бросок. Но огонь не стихал до утра. Когда он прекратился, это означало одно: Долину Смерти занял противник.

Еще до того кто-то сказал Мерецкову, будто видел генерала Власова возле узкоколейки. Кирилл Афанасьевич встрепенулся.

— Миша, — сказал он капитану Бороде, верному оруженосцу, — хочешь стать Героем Советского Союза?

— Хочу, товарищ командующий, — тотчас ответил Борода.

— Тогда вперед! Даю тебе танковую роту... Гони вдоль узкоколейки. Доставишь Власова — будет Золотая Звезда и тебе, и тому командиру танка, на котором привезешь генерал-лейтенанта.

«С богом!» — мысленно напутствовал Мерецков адъютанта, когда пятерка танков на полной скорости устремилась в Долину Смерти. Генерал армии не был суеверным, но сейчас молил небо помочь Михаилу Бороде.

...Последнюю атаку, организованную штабом армии в ночь на 25 июня, Иван Михайлович Антюфеев справедливо назвал психической. Она и была таковой — отчаянным штыковым ударом по укрепившимся за двое суток в горловине прорыва немцам.

Правда, атаковать, ставить на карту последнее, что оставалось у армейского командования — яростную решимость, готовность пожертвовать собой во имя Отечества — довелось другим. Дивизия же Антюфеева была зажата между изготовившимися к атаке боевыми порядками русского авангарда и напиравшим на 327-ю дивизию противником с запада. Она защищала участников штурма с тыла.

Но едва атакующие бросились вперед, на ту небольшую относительно площадь, до которой сократился гигантский еще недавно мешок, обрушился огненный шквал. Особенно силен был он у входа в горловину. Этот огнедышащий кратер разделил армию на тех, кто прорвался к Мясному Бору, и тех, кто остался к западу от Долины Смерти, не успел миновать ее или нашел там гибель подобно тысячам других собратьев.

Утром 25 июня директива о малых группах дошла и до штаба Антюфеева. И поскольку исходила она от армейского начальства, первоисточник, естественно не указывался, Иван Михайлович решил, что это местная инициатива. Неудачная атака и это последнее распоряжение спасаться кто как может удручающе подействовали на бойцов и командиров. До того каждый из них осознавал себя частицей [534] единого армейского механизма и полагался во всем на высшее начальство — оно ведь думает за них, заботится по мере возможности и сил, определяет дальнейшую судьбу. И вдруг — действовать самостоятельно. Вот и растерялись.

Весь день остатки дивизий и бригад метались из стороны в сторону, натыкались на вражеских автоматчиков, гибли под их очередями. Оказавшись в безнадежном положении, иные командиры и политруки, красноармейцы стрелялись, кто-то попадал в плен.

— Что присоветуешь, парень? — спросил Иван Михайлович старшего лейтенанта Кружилина, он со вчерашнего дня находился с сержантом Чекиным у него на КП.

— На Мясной Бор идти бессмысленно, — сказал Олег. — Немцы там настороже, только и ждут нашего броска. Надежнее всего отойти к ним в тыл и там осмотреться, выжидая.

Ночью Антюфеева контузило, у него ослабел слух, и сейчас генерал-майор нагнулся к Олегу, приставив к уху ладонь.

— Верно говоришь, — согласился комдив, — так и поступим. Ударим там, где нас не ожидают...

Собрали всех, кто оказался под рукой, — набралось несколько десятков бойцов и командиров. Надо бы подождать темноты, да недосуг. Приближалась цепь автоматчиков, немцы кричали в мегафоны: «Рус, сдавайся! Штыки в землю!» Над лесом стали возникать привязные аэростаты, с которых наблюдатели сообщали патрулям, где скапливаются окруженцы.

Когда после ожесточенного боя вырвались во вражеский тыл, в группе вместе с Иваном Михайловичем было семнадцать человек. Многие были ранены и контужены, но все стремились оторваться от противника, равно боясь отстать и от комдива, которого сопровождали Кружилин и Чекин.

А когда силы кончились, свалились в кусты, тяжелый сон охватил всех. После него полегчало. Умылись, подкрепились кислицей, хлеба у них давно уже не было, стали держать совет: как быть дальше, что делать. Голоса разделились. Одни говорили, что надо отойти дальше в тыл и прибиться к партизанам, другие выступали за немедленное просачивание через фронт к своим. Последняя точка зрения победила, и это понятно, ибо настоящий военный не мыслит себя вне армии, и само соображение о том, что отныне он сам себе командир, является для его сознания шоковым. Стало ясно и другое: такую группу быстро засекут немцы. Надо разбиться на тройки — пятерки, это самый подходящий вариант. Так и порешили.

Тут уже безо всяких обиняков Олег Кружилин сказал:

— У меня приказ: быть с этим сержантом при комдиве. Антюфеев усмехнулся. Вроде как бы за него уже решили и вручили его судьбу этому старшему лейтенанту. Но от добра добра не ищут...

— Тогда мы с тобой еще Василия Степановича возьмем, Гладышко, — сказал он. — Комиссара... Не возражаешь?

Последние слова он произнес безо всякой иронии. Пусть они, генерал, только в создавшемся положении от его генеральства проку мало, а у парня особая выучка, он ведь спецротой командовал и местность эту знает получше. Олег Кружилин, известное дело, не возражал, пусть их будет четверо. Опять же с комиссаром в отряде надежнее, есть кому характеристики на каждого из них составить. Если выйдут к своим, конечно.

— Идти к Мясному Бору бессмысленно. Попробуем на севере, — предложил Антюфеев, — в районе Спасской Полисти.

Прикинули, что идти туда километров пятнадцать. По доброй дороге — пустяк... А сейчас продвигаться надо только ночью, остерегаться любого шороха в лесу. Тут и дожди начались, похолодало... На пути множество канав и лесных речушек, их вброд переходили, по пояс в воде, потом исхитрялись обсушиться. От усталости ослабели и голода. Питались травой, зелеными ягодами. Порой попадались птичьи гнезда, а в них насиженные уже яйца, с зародышами птенцов, пронизанных кровавыми прожилками. Яйца вызывали особую радость, потому как это была уже стоящая пища.

Антюфеев голода не чувствовал. Его постоянно мучила жажда, генерал через каждые десять — двадцать минут пил, благо вода была всюду. Вскоре распухли ноги, и Олег разрезал Ивану Михайловичу голенища сапог.

Двигались они девять суток и наконец вышли в район юго-западнее Спасской Полисти, к переднему краю врага. Наметили по карте направление, засекли ориентиры и стали ждать, когда хоть посереет эта ненавистная им белая ночь... Ближе к полуночи двинулись ползком, между огневыми позициями немцев. Миновали одну траншею, вторую, тут и рассвет наметился, и ночь короткая, по здешним местам прозывается «воробьиная», пошла на исход.

А окруженцам уже блеск Полисти виден, за нею — свои. Еще немного, еще б силенок собрать, вот уже и второе дыхание открылось. Только теперь особенная осторожность нужна, должны быть в предполье минные заграждения. Вот и они! Вокруг паутина из проволочек — мины натяжного действия. Сплошной лабиринт!

— Переместимся вон к тем кустам, — предложил Олег. — Я пойду первым. Перед кустами мины с проволокой буду обезвреживать. За мною вы, товарищ генерал, потом Василий Степанович. Ты, сержант, задачу свою знаешь. Оттянись и действуй, как приказано.

Задача у Степана Чекина была особая. Пока добрались сюда, Кружилин наказал ему прикрывать их троицу с тыла. И еще поручил: если немцы возьмут неожиданно в плен передних, не дав им открыть огонь по врагу или самим покончить с собой — на войне, знал Кружилин, такое бывает нередко, — то Степану себя пока не обнаруживать. Затем подобраться поближе и застрелить его, командира роты. Потом действовать по обстановке.

— Бей поточнее, прицельно, — спокойно инструктировал сержанта Олег. — Лучше в голову. Сначала меня, потом по ним...

Чекин вопросительно глянул на командира, и Кружилин пояснил:

— Я про немцев... За генерала с комиссаром решать не могу. Мой приказ, сержант Чекин, распространяется только на меня одного. Понял?

Степан кивнул: чего ж не понять. Для себя эту проблему Чекин еще не решил, вернее, он даже не задумывался ни о смерти, ни, тем [536] более, о плене. Степан верил, что они вот-вот выберутся отсюда и все будет хорошо. Делов-то осталось — Полнеть переплыть.

Олег Кружилин ползком двинулся к кустам, обезвреживая мины. За ним генерал-майор Антюфеев и комиссар Гладышко. А Степан Чекин остался на месте. Когда начальники доберутся до укрытого места, он двинется по их следу.

...Сильный взрыв подбросил Ивана Михайловича в воздух и ударил о землю. На мгновение Антюфеев потерял сознание, потом, очнувшись, обнаружил, что Гладышко подхватил его на руки и пытается утащить в кусты. Но до них так и не добрались, внезапно из-за кустов выскочили два автоматчика-немца и противными голосами заорали обычное: «Хальт!» и «Хенде хох».

Пистолет из руки Антюфеева вышибло взрывной волной, он отлетел далеко в траву, и пленившие его с комиссаром немцы оружия не нашли. Зато тщательно их обыскали, отобрали у комдива карту, партбилет, командирское удостоверение, золотые часы, компас и бинокль, сберегательную книжку с пачкой красных тридцаток и фотографию любимой женщины, погибшей в первые дни войны. Степан Чекин, спрятавшийся за кустом, видел, как комдива и Гладышко схватили гитлеровцы, поволокли в штаб их полка. Сержант мог расстрелять всю группу из верного автомата, у него был еще почти полный патронов диск. Но приказ о ликвидации касался только Кружилина.

Тем временем пленных посадили на машину и повезли в штаб дивизии, где напоили горячим кофе. Антюфеев едва отошел от новой контузии, стал немного слышать. Их почти не допрашивали, только иногда приходили офицеры и рассматривали их с любопытством. Потом комдива с комиссаром наперебой фотографировали и даже пытались зарисовать их небритые жуткие физиономии.

Вопросов оперативно-тактического характера никто не задавал. Ситуация для германского командования была предельно ясна. Генерал, командир их дивизии, спросил лишь, чем объяснить то упорство, которое проявляют русские, оказавшись в столь тяжелых, попросту нечеловеческих условиях. Комиссар Гладышко спокойно ответил, что ему этого не понять, надо самому быть советским человеком.

А Иван Михайлович сделал заявление об отобранном имуществе. Генерал распорядился, и Антюфееву все вернули, кроме карты и компаса с биноклем. И то сказать: пленному комдиву эти предметы были уже ни к чему. Не вернули и партбилет: это уже из идейных соображений. Потом их повезли в штаб корпуса, находившийся в Любани, куда они стремились попасть все эти месяцы трагической военной страды. Тут комдива с комиссаром разлучили. Потом Антюфеев узнал, что Гладышко был в лагере Кальвария, а что дальше — потемки. Сгинул небось в неволе, что же еще.

По документам комдив числился полковником и потому очутился в группе старших командиров, работал на горной шахте. Но едва германской администрации стало известно, что он генерал, Ивана Михайловича отправили в генеральский лагерь. В отношении генералов [537] Гаагскую конвенцию немцы соблюдали, их работать не заставляли. Там Антюфеев встретил бывших командармов, попавших в плен еще в сорок первом году — Лукина, Потапова, Егорова, Самохина, Музыченко и еще десятка два генералов.

Вместе с ними он и дожидался освобождения в старинной крепости-тюрьме близ города Вайсенбурга, в полусотне километров южнее Нюрнберга. На рассвете 21 апреля 1945 года узников подняли по тревоге и повели на юг, через Дунай. Спустя шесть дней доставили в лагерь близ города Мосбург. А через сутки туда ворвалась дивизия бригадного генерала Карла Штадта, входившая в 3-ю американскую армию.

В начале мая союзники доставили русских генералов в Париж и передали советской миссии по репатриации, где их приютили. Одели в цивильное, разместили в добрых гостиницах, кормили в ресторанах, возили на экскурсии. Двадцать три дня приличной жизни, да еще в знаменитом Париже!

А 26 мая 1945 года военно-транспортный самолет ВВС перенес бывших пленников в Москву. Там фанфар не было... Вплотную к аэроплану подогнали автобус известной в народе марки «черный ворон» и повезли их в Медвежьи Озера на объект № 3. Здесь держали до осени, а затем переместили на бывшую дачу князя Голицына, в пятидесяти километрах западнее Москвы. Каждого усиленно проверяли: а как ты, голубчик, вел себя в плену и при каких-таких обстоятельствах в него попал... Для Антюфеева этот «курорт» растянулся на 215 дней, а кое-кто продолжал сидеть, теперь уже под охраной соотечественников, до самой смерти хозяина. Иван Михайлович по высшему набору привилегий был прощен Верховным полностью.

А в декабре 1953 года генерал-майор Антюфеев приказом народного комиссара обороны был уволен в запас, прослужив в армии 39 лет, семь месяцев и семь дней.

Лучший, по свидетельству маршала Мерецкова, комдив Волховского фронта оставил этот мир на восемьдесят четвертом году жизни.

59

— Пожар, — сказали комиссару Венцу и новому комбригу-59 Писаренко, — пожар у соседа справа. И тут же сигнал будет продублирован по радио. Держите рацию в состоянии «на прием».

С этого по плану, разработанному штабом 2-й ударной, должен был начаться отход стрелковой бригады, дальше других забравшейся к западу от Мясного Бора. Расписано на бумаге было все как положено, а только вот на деле получалось по-иному.

Вечером 24 мая с КП бригады заметили пожар справа, но радиостанция молчала. Как быть? Может, пожар случайный? Подтверждения на отход по рации не передавали. Пока прикидывали что к чему, отход не только правого, но и левого соседа обнаружили немцы. Стало ясно, что сигнала по радио бригада вряд ли дождется. Она отступила, соблюдая порядок. А поскольку фланги ее никто не прикрывал, [538] в районе Дубовика едва не загнали гансы бригаду в ловушку, из которой выбирались с боем, прорвав тонкое пока еще кольцо окружения. На рубеже Ольховки бригаде приказали остановиться и пропустить другие части, самим же выполнять вместе с дивизией Антюфеева роль арьергарда.

Едва бригада замедлила темп движения, чтобы дать остальным пройти через собственные боевые порядки, на них с криками, залихватским гиканьем пошли в пьяную атаку гитлеровцы. Двигались открыто, с пулеметами и автоматами наперевес. Наши били из «Дегтяревых» в упор, хладнокровно, будто в тире. В ротах народ остался отборный, из тех, кому сам черт не брат, прошедшие болотную академию ребята, таких давлением на психику, бравадой не возьмешь.

Пока отражали дурные наскоки врага, стемнело, тогда и отошли организованно к Финеву Лугу и проследовали в район сосредоточения, на рубеж реки Глушицы, к жердевой дороге, неподалеку от КП 305-й дивизии. Выход через коридор наметили в ночь на 31 мая. А накануне вечером Венца и Писаренко вызвали в штаб соседней дивизии, где заместитель командарма генерал Алферьев собирал всех на совещание. Когда собрались, он будто обухом по голове ошарашил новостью: немцы закрыли горловину прохода.

— Надо немедленно выступать! — воскликнул сосед-комдив. — Стоит промедлить, так их тогда ничем не выколупнешь...

— И нечем колупать, — сказал артиллерист-подполковник. — Снаряды за Мясным Бором...

— Разрешите мне, товарищ генерал, — поднялся Венец. — Мы с командиром тоже за немедленную атаку. Поставим пушки на прямую наводку, кое-какой боеприпас найдется. А людям объявим, что за Волховом их ждет заслуженный отдых. Надо еще раз нажать, ударим по оккупантам... Последнее усилие! Люди нас поймут, товарищ генерал... А при выходе мы и коридор расширим, оборону укрепим. Надо пробиваться сейчас! Промедление смерти подобно...

Командиры и комиссары нестройно загалдели. Алферьев нахмурился и поднял руку:

— Дело серьезное, — сказал он. — Не мышь в нору пускаем — целая армия должна выйти. И с минимальным ущербом для себя. Надо тщательно готовить операцию! — Но и после этих слов кое-кто продолжал недовольно ворчать. Заместитель командарма оглядел всех, помягче, уже другим тоном сказал: — Ну хорошо, аники-воины, вы, конечно, пробьетесь... Но кроме вас, командиров строевых частей, ваших красноармейцев, есть тысячи людей из других подразделений. Есть медсанбаты и госпитали, забитые тысячами раненых бойцов. С ними как быть? Бросить в болотах, оставить врагу?.. Молчите? То-то и оно... Операции по прорыву надо готовить на уровне командования фронтом.

«Что ж, — подумал Иосиф Венец, — здесь он прав... Но если все наличные силы бросить на расширение коридора, сделать коммуникации более надежными... Разве в этом нет гарантии на организованный выход всей армии? Ведь может получиться и так: пока мы готовим операцию прорыва, наши силы уйдут на то, чтобы поддерживать собственную жизнь. Ведь в армии нет уже никакого продовольствия. Да и патроны на исходе...»

Молод был комиссар Венец, а мыслил логично. Только до мнения его никому из решавших судьбу 2-й ударной не было дела.

Утром командир с комиссаром получили приказ: вывести бригаду в окрестности поселка Любино Поле, сосредоточиться там в лесу и ждать дальнейших распоряжений. Марш предстоял тяжелый, по топким местам. Но бригада за светлое время суток выполнила изнурительный маневр.

Едва Писаренко доложил об исполнении задачи, ему приказали... срочно вернуть войска на прежнее место.

— Ты что-нибудь понял, комиссар? — спросил комбриг у Венца.

— Ровным счетом ничего, — отозвался обескураженный Иосиф Харитонович.

Поняли или не поняли — выполнять приказ надо. Бригада вернулась и еще через день получила приказ занять оборону правее жердевой дороги.

До 6 июня шла подготовка к прорыву. За это время силы 2-й ударной не увеличились, не с чего было им увеличиваться... Норма довольствия сократилась до двадцати граммов сухарей, точнее крошек, бывших когда-то сухарями, на бойца. Кое-что сбрасывали по ночам с самолетов. Пришел к ним с востока и двухмоторный «дуглас». Вышел на зажженные костры, приготовился бросать груз, и тут его запалил немецкий истребитель, загорелась правая плоскость. С земли кричали: «Прыгай! Прыгай!», будто летчики могли их услышать... А пилот поставил машину на круг, и другой летчик стал швырять из дверцы мешки с сухарями.

Немец-истребитель видит, что подстреленный русский не тянет в сторону, экипаж не выбрасывается на парашютах. Подобрался вплотную, а наши ребята внимания не обращают, знай себе кидают на землю мешки с сухарями. Ганс не выдержал такого презрения к смерти, поджег второй мотор. «Дуглас» резко клюнул вниз, окутался черным дымом и с нарастающим ревом устремился к земле...

Пока готовили прорыв, перегруппировывали войска, судили-рядили, проявляли нерешительность и в армейском, и во фронтовом штабах, противник укреплял позиции в Долине Смерти. И потому попытки вышибить их оттуда были отбиты.

В последние дни в воздухе над 2-й ударной армией постоянно висело от сорока до шестидесяти «юнкереов». Построившись в круг, они пикировали с бомбовым грузом вниз, включая особые сирены для устрашения. Правда ущерб был только от прямых попаданий. Если бомба попадала в болото, она уходила в глубь трясины и там рвалась, вспучивая болото, и только. Но постоянный вой над головами, а главное, непроходящая у всех злость на пиратов, которые безнаказанно носились по небу, трепали и без того напряженные до предела нервы окруженцев.

Кольцо окружения стягивалось и становилось все уже. Потери от мин и снарядов росли, силы таяли, пространство, которое занимала [540] армия, сокращалось, и все чаще скромные посылки с сухарями и патронами, сбрасываемые с неба, попадали в руки немцев.

24 июня дивизионный комиссар Зуев пришел на КП бригады вместе с майором государственной безопасности Шашковым. Оба осунувшиеся, с красными, воспаленными глазами. Пожимая руку Венцу, Александр Георгиевич улыбнулся.

— Готов к атаке, сосед? — спросил чекист комиссара бригады.

То, что они стали соседями, было более чем верно. Блиндаж генерала Власова вплотную примыкал к палаткам бригадной медсанроты.

— Давно был готов, — не сдержался Венец. — Чего вот только ждали три недели... Чтобы немец получше укрепился?

— Начальство критикует, — подмигнул Зуеву особист. — И не боится...

— Правильно делает, — сухо отозвался Зуев.

Он понимал: Шашков принял такой тон из желания подбодрить Венца. Но сам Иван Васильевич так устал в последние дни, что не мог заставить себя удерживаться на подобном уровне. Ему оставалось лишь удивляться неистребимому жизнелюбию Шашкова.

«Вот кому надо быть комиссаром, — все чаще думал об Александре Георгиевиче член Военного совета. — Впрочем, на его месте такие люди, как он, может быть, еще нужнее».

— Венец прав: преступно затянули с прорывом, — продолжал Зуев. — Это была ошибка. А ведь мы предлагали фронту, генералу Хозину, двинуться на прорыв немедленно. Пока же готовили операцию, согласовывали действия с Коровниковым, а фронтовые штабисты носили оперативные планы на подпись начальству, противник укрепился в горловине.

— При их инженерной технике немцы за пару суток создают такую оборону, что без артиллерии ее не одолеть, — заметил Венец. — Потому мы с командиром и предлагали идти без промедления к Мясному Бору.

— Хорошо хоть, что часть раненых и беженцы прошли туда двадцать второго, — вздохнул Зуев. — Ребятишек до слез жалко. Они-то по какой вине мыкаются с нами?

— Ну, бывай, комиссар, — протянул руку Иосифу майор госбезопасности. — До свиданья на Большой земле.

Венец не знал, что больше никогда не увидит этих людей, но почему-то был уверен, что на самом деле встретится с ними после прорыва.

Общая попытка прорваться южнее Мясного Бора не удалась. Противник буквально воздвиг перед 305-й дивизией и 59-й бригадой непреодолимую завесу огня. А дым, гарь, копоть от свирепого пожара превратил рассвет в настоящую черную ночь. Оставшиеся в живых, уцелевшие в пекле, задыхаясь от чесночной вони — ее издавала начинка немецких снарядов и мин, отошли к Замошскому болоту. И уже там, между десятью и одиннадцатью часами, комдив-305 прислал в бригаду связного, чтоб сообщить: командарм Яковлев передал по радио директиву Ставки с требованием прекратить организованное сопротивление и выходить из окружения малыми [541] группами. А противник тем временем стал наседать со всех сторон.

Решили уходить в Замошское болото.

— Мы прикроем вас, — сказал Венцу безногий лейтенант, застрявший с такими же увечными в санроте. — Оставьте нам оружие и патроны...

Они остались, те, кто не мог идти с остальными, чтобы сдержать натиск немецких автоматчиков. Там были лежачие из бригадной санроты и медсанбата дивизии. Одни стреляли из пулеметов, другие поползли на минное поле, закрывавшее дорогу тем, кто мог еще выбраться отсюда.

— Нам все равно не уйти, — сказал пожилой вислоусый сержант с отхваченной выше колена правой ногой. — Но путь вам проложим... Аида, ребята!

Он ловко пополз вперед, помогая себе коленом целой ноги, и вскоре подорвался на мине. За ним поползли другие, принимая смерть ради боевых товарищей. По их кровавому следу двигались те, кто остался с комбригом и комиссаром. Они миновали проход, минное поле и оказались в примыкавшем к болоту лесу. Здесь еще около часа слышали выстрелы — это безрукие и безногие герои, оставшиеся на древней, святой для советских людей земле, отбивались еще от наседавших врагов.

Наступила ночь. Она дала окруженцам возможность уйти в немецкий тыл. Наутро вышли к деревне Большое Замошье и натолкнулись на немцев, которые прочесывали опушку леса. Два десятка измученных людей вступили в бой, стараясь отойти в чащу. Когда оторвались от преследователей и отдышались, увидели: в группе осталось всего восемь человек.

60

Вот бесценный документ, подлинное свидетельство участника тех событий, написанное вскоре после трагедии 2-й ударной армии заместителем начальника Особого отдела Федором Горбовым. Письмо он адресовал брату майора госбезопасности Шашкову, чекисту Ленинградского фронта Николаю Шашкову:

«...Сегодня получил Ваше письмо и в тот же день спешу ответить. Во-первых: потеря Александра как для его семьи, так же как и для Вас, а равно и для меня является большой утратой-горем.

Я с Александром работал восемь месяцев, но мы жили и работали так, что вряд ли были такие друзья, как мы с ним. Мы всегда и везде были вместе, работали хорошо.

По сообщению ТАСС Вам было известно 30 июня о положении Второй ударной армии — вот это и есть наша родная армия. В январе месяце части нашей армии прорвали линию обороны противника по реке Волхов, глубоко вклинились в тыл врага и действовали все время по тылам. Были мы в пяти километрах от города Любань. В мае месяце по решению вышестоящего командования наша армия стала выходить в имеющийся небольшой коридор, к населенному [542] пункту Мясной Бор. В этом районе противник закрыл нам выход 30 мая, и мы целый день дрались в полном окруженье. У нас отсутствовала дорога, испытывали большой недостаток в продуктах питания и боеприпасах, питания получали незначительное количество только воздухом.

Превосходящие силы противника наше кольцо постепенно сжимали. Мы подвергались сильным ежедневным бомбардировкам с воздуха, кроме того, наш участок, который занимала армия, простреливался со всех сторон артминометным огнем, мы находились в огненном аду. 23 июня на командном пункте армии рота Особого отдела и его сотрудники вели усиленный бой с прорвавшимися автоматчиками.

24 июня в 23 часа командованием было принято решение вывести живую силу. Поэтому в 24 часа мы начали движение, вошли в полосу сильного заградительного огня противника и пошли на штурм. Примерно в 1 час 30 минут ночи Александр попал под обстрел миномета. Разрывом мины ему оторвало ногу и руку, осколком ранило в живот. Двигаться не мог, положение его было безнадежно по характеру ранения. Александр был еще в сознании, сказал нам: «Возьмите мой партбилет» — и застрелился. Вынести его тело никакой возможности не было, шли мы исключительно по топкому болоту, т. е. по пояс в грязи и воде под ураганным ружейно-пулеметно-минометным огнем. Александр остался на поле боя, а сейчас на временно занятой противником территории вместе с другими товарищами по службе, погибшими в это же время. Из Особого отдела армии больше половины сотрудников не вышло, а те, кто вышел, были ранены или больны от недоедания. Но сейчас понемногу поправляются.

Каких-либо вещей у Александра нет, мы их уничтожили еще до момента выхода. Его личные документы также уничтожены — сожжены вместе с другими документами сотрудников и командиров в момент создавшейся для нас тяжелой обстановки после гибели Александра. Но подоспевшая к нам группа бойцов положение исправила, и я вместе с уцелевшей группой работников через два — два с половиной часа вышел к передовым частям 59-й армии. После выхода двадцать дней находился в Москве, где приводил себя в порядок. Вот, товарищ Шашков, коротенько и все, что произошло с нами. Жене Александра я ничего не писал и не буду. Я ожидал Вашего письма и решил все сообщить через Вас. Высылаю письма, которые поступили на имя Александра. Один из моих сотрудников рассказал, что Александр выслал Вам групповой снимок руководящих работников наших отделов в армии, на котором, безусловно, нахожусь и я. Такой же снимок у меня пропал вместе с другими документами, уничтожен. Прошу, если представится возможность, переснять и выслать хотя бы один экземпляр на память. У Вас имеется желание встретиться со мной, я полагаю, это может осуществиться и обязательно должно быть скоро. Надо побить и прогнать всю гадину фашизма и прийти к Вам. Скоро мы это осуществим в действительности и будем у Вас. [543] В первых числах сентября Вы сможете меня увидеть, полагаю быть в Вашем городе, но это не точно. Коротенько все, что мог Вам написать.

С приветом к Вам Ф. Т. Горбов.

25 августа 1942 года».

В последних строках письма чекист Федор Горбов не случайно намекает на возможность скорого свидания с братом бывшего начальника, находящимся в осажденном Ленинграде. В самом разгаре была следующая операция возрожденной 2-й ударной — Сенявинская. На этот раз, столкнувшись с армией Манштейна и разгромив ее, 2-я ударная, а ею снова командовал генерал-лейтенант Клыков, все же не сумела деблокировать город. Но уже в январе 1943 года, при осуществлении операции «Искра», армия соединилась с войсками Ленинградского фронта. Так или иначе, но все мероприятия по освобождению колыбели революции были осуществлены этой многострадальной армией.

Кузнецову показалось, что он бредит, и Виктор поднял к лицу непослушную левую руку, правая намертво сжимала пистолет, с усилием протер глаза. Фантастическое нагромождение металлических балок, причудливо изогнутых над головой, не исчезало.

«Что это? — надсадно подумал Виктор. — Куда мы попали?»

— Ты видишь? — спросил он Сашу Летюшкина, молоденького наборщика, неотступно следовавшего за ответсекретарем редакции с того момента, как бросились они со всеми в Долину Смерти.

— Вижу, — прошептал Саша. — Это узкоколейка. Бывшая...

«А ведь верно», — усмехнулся Кузнецов. У парня больше здравого смысла, подумал он, нежели у него, бывалого бойца, увидевшего в перекрученных взрывами рельсах бог знает что.

Теперь у них есть ориентир. Надо не выпускать узкоколейку из вида. Она приведет их к свободе.

— Отойдем правее, Саша, — предложил спутнику Кузнецов. — По самой дороге идти нельзя, немцы ее пристреляли. Но и отделяться не стоит, там передний край их обороны.

Зардевшийся диск луны, висящей справа от Долины Смерти, стал еще больше, он будто наливался кровью, обильно пролитой в адском коридоре прорыва. Не верилось, что еще два-три часа тому назад тысячи людей устремились сюда, чтобы прорваться к своим. Где они, эти тысячи? Кто из них думал о такой участи еще днем, готовясь к последней атаке?..

Журналисты «Отваги» и те, кто набирал и печатал газету, не были исключением из правила, верили: их не оставят в беде, помогут выйти из вражеского кольца. Ждали бензовозов для редакционных машин, надеялись вывезти типографию, об этом беспокоились больше, чем о себе. Пока выходит газета, они тоже не даром едят хлеб. Впрочем, о вкусе его люди давным-давно позабыли. [544]

«Отвага» вышла даже 23 июня, накануне прорыва. Ночью особо зверствовали молодчики из люфтваффе, нещадно бомбили редакцию, оказавшуюся в боевых порядках дивизии Буланова, и потому сводку Совинформбюро об итогах первого года войны не удалось принять целиком. Перед читателями извинились: мол, по независящим от редакции обстоятельствам. Вышла газета армрм, жить которой осталось одни сутки... Заготовил Кузнецов и материалы на очередной номер, макет его набросал. Среди его материалов и очерк Спехова о сестре милосердия Нине Карабановой. Собирался заслать в печатную машину, только утром пришел приказ: бензина не будет, всю технику уничтожить.

Вздохнул Кузнецов, собрал оттиски гранок и оригиналы в полевую сумку, а сам стал помогать швырять в болото детали печатных машин, шрифты из наборных касс. Потом подрывали безотказные полуторки, на которых почти шесть месяцев кочевала редакция по зимним, а потом и по весенне-летним фронтовым дорогам.

Так прекратила существование газета «Отвага». Остались только люди, три десятка журналистов и типографских рабочих. Маленький отряд гражданских по сути людей, одетых в военную форму.

И пришла ночь на 25 июня... В Долине Смерти сотворялось массовое убийство. Узкий проход вдоль узкоколейки и настила был окаймлен огневыми точками врага, из них кинжальными очередями били пулеметы, сметая тех, кто пробирался к Мясному Бору.

Едва редакционный отряд вошел в коридор, его тут же разбросало в стороны, и отныне каждый из газетчиков умирал в одиночку.

...Когда-то Перльмуттер любил раскрывать Ветхий Завет на случайной странице, вчитываясь в его текст, неторопливо обдумывать его.

Сейчас, когда он лежал, раненный, в заполнявшейся водой снарядной воронке, уткнувшись в разрытую землю и задыхаясь от острого чесночного запаха немецкой взрывчатки, Перльмуттер мысленно увидел страницу из Первой Книги Царств и прочитал угрожающие слова Яхве: «...Если отвратитесь вы и ваши сыновья от меня, и не будете блюсти мои заповеди, мои законы, которые я дал вам, и пойдете, будете служить другим богам и поклоняться им, то я истреблю Израиль с лица земли, которую я дал вам, и этот дом, который я освятил моему имени, я отброшу от моего лица, и будет Израиль притчей и насмешищем у всех народов».

Лазарь Перльмуттер, военный корреспондент газеты «Отвага», известный в мирное время специалист по творчеству Лермонтова, нашел в себе силы иронически усмехнуться. «Гитлер не верит в бога Яхве, но убивает потомков детей Израилевых», — подумал он. Взрыв мины, упавшей на кромку воронки, отбросил Перльмуттера на самое дно, и Лазарь умер.

61

...Женя Желтова выбилась из сил, упала на землю и обреченно зарыдала. Валентина Старченко потрясла ее за плечо.

— Надо идти, Женя, надо идти, — монотонно повторяла она, но девушка не поднималась.

Рядом с ними возникла мужская фигура, на рукаве гимнастерки Старченко заметила звезду, подняла глаза. [545] Это был незнакомый комиссар.

— Ваша подруга ранена в ногу, — сказал он. — Давайте перевяжем ее. У меня остался пакет с бинтом...

«Запасливый какой, — удивилась Валентина. — Индивидуальный пакет сохранил...»

Зафурыкали над головами мины, комиссар и Старченко упали, накрыв собою Желтову. Завизжали осколки.

Валя поднялась, а комиссар не шевелился, так и лежал, придавив крупным телом Женю. Старченко с трудом отвалила его и увидела, что висок комиссара пробит осколком. Пакет с бинтом он держал в левой руке.

...Румянцев шел вместе с капитаном Смирновым из зенитного дивизиона. Их группа взяла правее, и это было до известной степени верное решение: справа от узкоколейки пройти было легче. Но капитан потерял ориентировку и слишком отклонился к южному фасу немецкой обороны, напоролся на огневые точки противника. Смирнов скомандовал: «Ложись! Огонь!» Гитлеровцы застрочили в ответ из автоматов. «Забирайте влево! Влево!» — надрывался капитан. Он оглянулся и увидел редактора газеты, который, смешно прицеливаясь через очки, стрелял из пистолета.

Отбиваясь, они в поредевшем составе выбрались к дороге.

— А где батальонный комиссар? — спросил Смирнов у старшины Щекина, не отстававшего от него ни на шаг.

— Там остался, — ответил Щекин. — Срезали комиссара, бандюги...

«...Furor teutonicus — отрешенно усмехнувшись, подумал Борис Бархаш, когда возникла перед ним огненная стена разрывов. — Их тевтонской ярости я должен противопоставить нечто... Что именно? Русский воинственный дух! Правда, в жилах моих нет славянской крови... Но разве кровь, а не язык определяют характер личности?! Я же всегда мыслю на русском, и потому мне не страшен этот огонь впереди...»

Он понимал, что, размышляя на подобную тему, загоняет вовнутрь естественный страх перед тем, что творилось сейчас в Долине Смерти. Надо было идти туда, несмотря ни на что. И Борис Бархаш, растерявший в сумятице боя своих редакционных товарищей, шел на восток в толпе незнакомых ему красноармейцев и командиров.

Философ не знал, что справа от него прошли основной заградительный огонь два ярых спорщика и неразлучных друга, старики-добровольцы из народного ополчения, Левин и Раппопорт. Едва попав в адов коридор, они взялись за руки и шли непрестанно вперед, спотыкаясь и падая, снова поднимались и, поддерживая друг друга, пробирались к Мясному Бору. Уже погибли Валя Старченко и Женя Желтова, Ермакович и Разумиенко, Кочетков и Лычагин, а Борис Бархаш был все еще жив. Сейчас он думал о том, как после прорыва соберутся они вместе и пойдут рассказы о том, как им удалось уцелеть... Думал о тех, кто был теперь мертв, как о живых, [546] и до тех пор, пока они сохранялись в его памяти, эти люди и в самом деле продолжали существовать.

«Fuimus, — сказал себе Бархаш. — Мы были...»

И вдруг существо его пронизало предчувствие приближающейся собственной гибели. «Меня сейчас убьют», — спокойно подумал философ и поднялся во весь рост перед завалом из бревен разрушенной снарядами настильной дороги. Ему не хотелось принимать смерть безропотно, как бы согласившись с неизбежным концом. И Бархаш сдвинулся влево, чтобы обойти завал. Если его убьют, то пусть это случится в атаке, но ведь их нынешний прорыв — отнюдь не бегство из ловушки, а удар по врагу.

«Увидеть бы его лицо», — пожелал Бархаш и почувствовал, как поднимается в нем та русская одержимость — о ней он только читал или слышал от фронтовиков, — которая бросает людей на амбразуры. За горло руками, загрызть насмерть!

Миновав завал, Борис увидел немецкую огневую точку. Из нее методично бил пулемет, перекрывая дорогу. «Гранату бы!» — с тоскою подумал философ и бросился на пулемет, вскинув пистолет, в котором не было ни одной пули.

Очередь срезала его за полсотни шагов от пулемета.

Борис Бархаш лежал на спине и смотрел в небо, закрытое багровым дымом. Он жалел, что так и не успел приступить к давно задуманной книге о презумпции естественности в объяснении явлений космического характера. «Естественна ли моя нынешняя смерть? Как соотнести ее с теорией взаимной обусловленности явлений?» — подумал философ, и некоторое время он жил с этой мыслью.

Затем дух его отлетел.

62

Его не удивила пустынность венских улиц, которыми он проходил, неторопливо, цепко, художнически примериваясь к выдающимся шедеврам архитектуры, стараясь выделить те, к которым пока еще не обращался при исполнении заказов. Третьего дня мебельщик Блувбанд, брезгливо перебрав стопку гравюр, изготовленных Адольфом, поморщился и заметил, что херр Хитлер — первую букву его фамилии Блувбанд произносил подчеркнуто мягко — повторяет в картинках одно и то же — необходимо разнообразить сюжеты... Адольф хотел возразить: ведь его работ никто не видит. Блувбанд, как и другие мебельщики Вены, по тогдашней моде наклеивает его, Адольфа Гитлера, творения на ту часть шкафов, которой их поворачивают к стене. И что большего унижения для художника придумать невозможно... Вслух Гитлер не сказал ни слова. Только засопел чуть заметнее, но тут же подавил эту рефлекторную привычку, она предшествовала срыву в невротическую истерию, а перед Блувбандом давать выход магнетической энергии бессмысленно. Бог мебельщика, равно как и прочих детей Израилевых, — деньги. [547]

Была середина дня, и пустынность Рингштрассе, площади Святого Стефана странно не удивляла художника. Безлюдным оказался и Бургплац, сиятельные конники которого показались Гитлеру неуместно большими. Он подумал, что следует включить в число новых гравюр мавзолей эрцгерцогини Христины, творение Кановы, и очутился вдруг перед церковью капуцинов, где находился склеп, в нем хоронили императоров, начиная с Матвея. Его и увидел Гитлер в небольшой группе людей, наряженных в царственные одежды. Они стояли друг за другом у входа, образуя смиренную очередь.

— Нам не сюда, молодой человек, — сказал Гитлеру крайний, и Адольф понял, что перед ним император Матвей. — Судя по всему, вы из последних отпрысков, а порядок такой: регистрация мертвецов начинается с недавно умерших.

— Но я еще живой! — воскликнул Гитлер.

— Вы так считаете? — сощурился монарх, — Нет, коль вы с нами, то живым не можете быть.

— Но кто это все придумал? — спросил Адольф.

— Новый император Германии. Ему почему-то нравится, чтобы его называли вождем. Вы из какой ветви Габсбургов?

— Не из какой, — буркнул Гитлер.

— Значит, вы Гогенцоллерн? — осведомился император Матвей. — Кто именно?

— Никто! — воскликнул вдруг истерически Гитлер, — Оставьте меня в покое... Никто!

От собственного крика фюрер проснулся и, постепенно возвращаясь сознанием в явь, подумал о том, что император Матвей неспроста задавал ему вопросы, связанные с происхождением вождя.

«Снова происки моих врагов, — с усталой отрешенностью подумал он, все еще не вернувшись до конца в реальный мир и не понимая, в каком времени и пространстве находится сейчас. — Надо сказать Генриху, пусть еще раз пройдется по цепочкам моей родословной».

К этой глухой еще ночи 3 июля 1942 года, когда Гитлер проснулся за четверть часа до намеченного им самим срока, чтобы лететь с аэродрома Ангербург вместе с Гальдером в Полтаву, нити, так или иначе ведущие к тайне происхождения фюрера, давным-давно были взяты Гиммлером на особый контроль. Любая утечка при этом исключалась, возможные источники ее без лишнего шума ликвидировались.

Главной опасностью было то белое, или иного цвета пятно, которое связывалось с внебрачным появлением отца фюрера, Алоиса Шикльгрубера, который стал Гитлером только тогда, когда его усыновил отчим. Его мать, сорокасемилетняя Мария Анна, вышла замуж за Георга Гидлера — буква «т» в его фамилии появилась позднее, — имея на руках пятилетнего парнишку Алоиса, которого перезрелая девица Шикльгрубер родила от неизвестного лица... [548]

Генеалогию семьи Гитлеров дотошные, геральдисты проследили до пятнадцатого века, но все они спотыкались на одном-единственном факте — отец вождя, Алоис Шикльгрубер-Гитлер, не был родным сыном Георга. И тут возникла кощунственная версия о которой и помыслить было страшно. Враги рейха и германского народа осмеливались предполагать, что соблазнителем Марии Анны был некий еврей-коммивояжер... Версия стоила головы многим болтунам, но существовать она существовала, и по ней выходило что радетель за чистоту арийской расы сам на четверть является иудеем...

Но это же немыслимо! От Гиммлера фюрер получал непременно только одно утверждение: грязные инсинуации. С происхождением Гитлера полный порядок, оно безупречно. Но вождь не верил Черному Генриху до конца. И довольно часто подумывал о том, что Гиммлер сосредоточил в одних руках слишком мощный сыскной и репрессивный аппарат.

...Пока они с Гальдером летели в Полтаву, в штаб группы армии «Юг», Гитлер втолковывал начальнику генерального штаба Гальдеру, что противника необходимо постоянно ослаблять с помощью небольших прорывов в ходе операций

— Основная цель операции «Блау» — уничтожение живой силы русских, — сказал Гитлер. — Не дать им уползти к Волге, брать в клещи отступающие дивизии и пресекать их попытки прорваться к главным силам!

— Передовые отряды ударной группы Вейхса подходят к Дону, мои фюрер, — сообщил начальник генштаба. — Но северный фланг, на воронежском направлении, активно контратакует 5-я танковая армия Брянского фронта...

— Я снимаю задачу по взятию Воронежа! — резко произнес фюрер. — Война — акт творчества, генерал... Это вдохновение, а не следование инструкциям, пусть и толково разработанным в вашем штабе. Нет необходимости брать Воронеж при любых обстоятельствах. Если обнаружится, что русские наступают с севера крупными силами, то пройдем к Дону южнее.

Прилетели в Полтаву к семи утра, фюрер немедленно открыл совещание. Он начал с трагической случайности, в результате которой майор Реихель попал в руки противника с важными документами по операции «Блау». Будем исходить из того, что русские знают о наших намерениях, — довольно спокойно примирился с этой неизбежностью фюрер. Чем это угрожает нам? Организовать сопротивление вермахту в ближайшее время противнику не удастся. Но есть опасность другого рода. Маршал Тимошенко стремится вывести Красную Армию из-под угрозы новых окружений. Наша задача состоит в том, чтобы не дать ему этого сделать. Ни в коем случае не допустить, чтобы Тимошенко ушел от разгрома! За его спиной обширные степные пространства, которые тот не замедлит использовать, чтобы оторваться от наших боевых порядков. Трудно рассчитывать на крупные прорывы, можно и увлечься, разомкнуть собственные коммуникации. Но дробить русские соединения небольшими охватами необходимо постоянно. О втором фронте англичан и американцев не беспокойтесь, — продолжал фюрер. — Все их обещания Сталину на сорок второй год — блеф. Лучшее доказательство — поведение Черчилля. Поэтому судьба дает нам шанс, господа генералы... Существуют предельные пространственные возможности сопротивления России. Это нефтеносные районы, Ленинград и Москва. Как только они окажутся в наших руках — для противника наступит экономическая катастрофа.

В конце речи фюрер еще раз повторил: в ходе развития операции необходимы быстрые короткие прорывы, чтобы перемалывать русские армии по частям.

— Этот Тимошенко — опасный противник, — сказал Гитлер генералу Гальдеру, когда в девять утра они вылетели назад, в Ангербург. — Наше счастье, что Сталин перестал ему доверять после Харькова и, видимо, скоро отстранит от командования на юге. Тимошенко умеет отступать и может помешать нашей основной задаче...

— Отступать — русский стиль войны, — усмехнулся Гальдер.

— Неплохо сказано, генерал, — хмыкнул фюрер. — В устах бойкого журналиста это звучит... А вот вам, начальнику генерального штаба...

Гитлер не договорил. Его мысли переметнулись неожиданно на север.

— Как дела у новоиспеченного фельдмаршала? — спросил он о командующем группой армий фон Кюхлере, получившем высшее военное звание 30 июня.

— Волховский котел ликвидирован, — ответил Гальдер. — Идет планомерная зачистка, ликвидация разрозненных групп Второй ударной армии. Все готово к захвату Погостья. Мы направили туда первую роту новых танков.

Фюрер распорядился об этом на совещании с фон Кюхлером три дня назад и теперь довольно склонил голову. Тогда же он поставил задачу по очистке восточного берега Волхова, в порядке подготовки нового наступления на Ленинград с охватом его вторым кольцом блокады, но Кюхлер сказал, что для этого необходимо не менее четырех дивизий.

— Вы знакомы с учением Канта, генерал? — спросил вдруг Гитлер.

Гальдер удивленно взглянул на фюрера и пожал плечами, собираясь с ответом, но Гитлер нетерпеливо поднял руку, удерживая его.

— Ну да, — сказал вождь и усмехнулся, стараясь делать это сдержанно, чтобы пощадить самолюбие этого штабиста, он, как и все они, эти фанфароны в мундирах, болезненно мнителен, — вам, генерал, ни к чему мудрствования прусского философа. Военные люди руководствуются уставами. [550]

— Почему же? — возразил Гальдер, который вовсе не собирался обижаться на фюрера, ибо считал его необузданной стихией, а сердиться на дожди, метель или землетрясение попросту глупо. — На войне мы, например, руководствуемся категорическим императивом Канта, только, разумеется, со знаком минус.

«Он гораздо образованнее, нежели я предполагал, — подумал о Гальдере фюрер. — Пожалуй, даже слишком для начальника генерального штаба...» Последняя мысль показалась Гитлеру парадоксально-остроумной, и вождь с удовольствием подумал, как обнародует ее сегодня вечером за ужином в узком кругу товарищей по партии, его верных соратников. Они с таким же, как у него, недоверием относятся к генералитету.

Гитлер собирался уже оборвать разговор о Канте, которым хотел поразить солдафона Гальдера, ему расхотелось объяснять собственную провидческую манеру воевать через затверженный им наизусть софизм знаменитого кенигсбержца. Фюрер не знал, что любой софизм можно расценить как абсурд, имеющий вид истины, а парадокс как истину, имеющую вид абсурда... Тем не менее он догадался опустить кавычки и обратился к Гальдеру с изречением, в котором отсутствовала ссылка на авторство Иммануила Канта.

— Запомните, генерал, — сказал Гитлер, — одну бесспорную для творческих натур истину. Когда человеку необходимо действовать, а сложившиеся обстоятельства ему неясны и у него нет знания всех деталей ситуации, надо исходить из предположения и верить в то, что основанное на нем действие приведет к цели.

— Так вы поступили минувшей зимой, экселенц, — почти искренне заметил генерал-полковник.

«Повременю с его отставкой, — подумал Гитлер. — По крайней мере до тех пор, пока Паулюс не выйдет к Волге... Сталин вынужден будет пойти на мои условия. А главное из них в том, чтобы к западу от Урала не было ни одного советского солдата. Тогда и придут новые времена, в которых умникам типа Гальдера не будет места». Вслух же он сказал:

— Я знаю, Гальдер, что вы против моего намерения одновременно захватить Кавказ с его источниками нефти и совершить бросок к Волге. Ваши коллеги считают, что я воюю, как политик, иными словами, непрофессионально. Но подумайте, Гальдер, разве нынешняя война, когда сошлись лицом к лицу гигантские массы носителей столь различных духовных ценностей, разве такая война может вестись только военными средствами? Нет и еще раз нет! Мне кажется, что наши успехи в России были бы куда значительнее, если бы мы с самого начала учитывали в этом военном столкновении идей политический фактор.

Отношение Гальдера к фюреру было сложным. Он и боялся его, как и все, впрочем, генералы вермахта, и поддавался порой той гипнотической силе, что исходила от него, и ненавидел за дикое упрямство и самодурство, которое ставило германскую армию в опасное положение, презирал за некомпетентность и одновременно [551] восхищался прорывами провидческого мышления, которые приводили к конкретным результатам. И хотя приказ о повороте вермахта на Кавказ с одновременным маршем к Сталинграду не был отдан, Гальдер знал, что это в скором времени произойдет... Наступила пауза. Гитлер почти не спал в эту ночь, но был в великолепном расположении духа. И только нынешний сон не выходил у него из головы. Фюрер верил: за любым сновидением могут обнаружиться реальные причины, его вызвавшие. Но вопросы императора Матвея о происхождении вождя?.. Такого могущества, которым он обладает, не имел ни один Габсбург, ни один Гогенцоллерн! И кого-то он ему напоминает, этот давно почивший в бозе сюзерен...

— Мне кажется, — осторожно заметил Гальдер, не оставивший надежды отвлечь фюрера от опасного дробления боевых сил вермахта походом на Кавказ, — представляется возможным утверждать, экселенц, что главной целью нашего летнего наступления должен быть Сталинград...

«Вспомнил!» — едва не выкрикнул вождь, и ему стало вдруг страшно. Теперь он явственно сообразил, что в облике императора Матвея в очереди коронованных особ с ним разговаривал Сталин. «Зачем ему мое происхождение?» — мысленно спросил вождь, покрываясь липким противным потом. Даже самому себе не признавался Гитлер, как панически боится он этого человека.

63

Горело, казалось, все. Болото и отчекрыженный лес на нем, ярко освещенная огнем жердевая дорога, по которой им предстояло идти в невыносимую геенну, горело само небо, переставшее противиться немыслимому Армагедону. Пахло порохом, кровью и подгоревшим мясом. Ошеломленные, они с ужасом смотрели на клубящееся пламя. Бывалым бойцам, им не доводилось видеть ничего подобного прежде.

Они пытались прорваться влево, потом вправо, но всюду встречали их автоматные и пулеметные очереди, И тогда стала возникать неуверенность, затем страх и едва сдерживаемая паническая истерия.

Спокойным оставался только полковник Рогов. Начальник разведотдела, который вел не только собственных подчиненных, но и примкнувших к ним бойцов сводного батальона, внимательно прислушивался к разрывам мин и снарядов, хладнокровно изучал обстановку, поглядывая на секундомер. Затем скомандовал: «За мной, перебежками, по жердевой дороге — марш!» А незадолго до того он сказал радисту Васильеву, прикомандированному для связи из штаба фронта, радисту Помошко, писарю Иванову, Виталию Ротштейну из второго отделения:

— У нас есть только один шанс вырваться отсюда, друзья. Я все рассчитал и поведу вас строго по науке. Но сначала поклянемся: не оставим друг друга на поругание фашистам в случае [552] тяжелого ранения. Если ранят меня, не пытайтесь тащить... Возможно, буду без сознания, поэтому приказываю: застрелите, забрав партийный билет и другие документы. Живым не оставлять! Клянитесь...

Все молча наклонили головы.

— А теперь слушайте внимательно, — продолжал Александр Семенович, сделав короткую паузу и глубоко вздохнув. — Противник поставил перед нами заградительную завесу, кладет снаряды через полторы-две минуты. Часть снарядов уходит в болото, их осколки почти не разлетаются вокруг. В промежутках между залпами мы можем пробежать достаточное расстояние, чтобы оставить заградогонь за спиной. Слушать мои команды и четко их выполнять — в этом залог спасения. Встречавшихся на пути бойцов и командиров зовите с собой. Итак, приготовились... Вперед!

Едва грянул залп, они бросились бежать изо всех сил.

— Ложись! — крикнул Рогов.

Все залегли. Снаряды упали за их спинами. Полковник Рогов снова поднял людей и заставил точно по времени пройти рассчитанную им для них полосу жизни.

...Виталий Ротштейн и капитан Козлов, непосредственный его начальник, в последние недели оказались без работы. Всю зиму и весну ведали они агентурной разведкой, но когда армия готовится покинуть освобожденную территорию через узкое горлышко гигантского кувшина, забрасывать людей через линию фронта не имеет смысла. Разведдеятельность роговского отдела свелась практически к нулю, питать их стали на подобной же отметке. Это, разумеется, шутка, которую запустили в обиход их «соседи» из ведомства Шашкова, они-то всегда находили себе работу.

Кормили всех штабистов едино: тарелка супа в день. Блюдо готовилось из сухарных крошек, заправленных заячьей капустой. Расправившись с кушаньем, балагуры бодро заявляли, что с такого рациона не помрешь. А вот женщину уж точно не захочешь. Но держались как надо, паники никакой, находились даже охотники острить.

Когда получили приказ на выход, Ротштейну и радисту Помошко начальник отдела поручил прикрывать отход штаба в место сосредоточения.

Был у Виталия в наличии автомат с двумя дисками, наган и граната-лимонка. На нем — хлопчатобумажный костюм, кирзовые сапоги и пилотка. Шинель Ротштейн решил оставить, приспособил брезентовый плащ, в таком плаще по июньскому времени способней. Не забыл захватить и полевую сумку, она у него при надобности вмещала и буханку хлеба, и кусок сала с фляжкой. В зимнее и весеннее время, когда Виталий мотался по переднему краю, обеспечивал заброску агентов во вражеский стан, сумка эта его выручала. Сейчас она съежилась и пустая болталась на боку, выбрасывать ее было жалко.

Помошко тоже взял автомат, и одет радист был так же, как сослуживец, но поскольку плаща не имел, то захватил с собою [553] шинель. А за спину повесил вещевой мешок с радиостанцией «Север» — редкой и потому ценной по тем временам аппаратурой.

Когда отходили в место сосредоточения, прошли сосновую рощу, забитую артиллерией. Особенно много было 152-миллиметровых пушек. Теперь уже становилось ясно, что они будут здесь брошены.

Едва добрались до места, налетели пикирующие бомбардировщики и стали густо класть бомбы. Небольшим осколком в сердце убило бойца Швечикова, служившего при разведотделе. Душевного парня, мастера на все руки, здесь любили. Его смерть незадолго до общего спасения показалась разведчикам роковой.

...Полсотни самолетов по очереди заходили на бомбометание, а Иванов сидел, опершись спиной о березку, и клевал носом. Спать хотелось неумолимо. До такой степени измотался в последние недели, что усталость подавила страх смерти, и мощные разрывы, сплошной рев устремлявшихся к земле «юнкерсов» не мешали ему проваливаться в сон, будто в безвозвратное небытие. Когда сознание возвращалось, перед глазами возникало сегодняшнее раннее утро. На короткое время воцарилась удивительно мирная тишина. Слышалось пение давно уж не слышимых ими птиц, весело горел костерок, на котором они с Швечиковым жгли секретные документы разведотдела. Иванову нравился мертвый теперь Швечиков. Потому он и вызвался копать парню могилу, неглубокую, на половину метра, иначе было нельзя: выступала вода. Чтоб помягче лежать убитому, постелил еловых веток. Иванов достал из кармана гимнастерки комсомольский билет Швечикова, пробитый осколком, положил вместе со своим... Прощального салюта не было: берегли патроны.

...Сразу после налета полковнику Рогову стало известно, что ранен старший политрук Мотрошилов, комиссар его отдела.

— Сможешь двигаться? — коротко спросил Александр Семенович.

Мотрошилов виновато улыбнулся.

— Нога, — сказал он. — Вот угораздило меня... Совсем некстати.

Осколок ударил комиссара чуть ниже колена в правую ногу. Иванов хотел снять с Мотрошилова сапог, не сумел. Сквозь отверстие в голенище била кровь. «Эх!» — вскрикнул комиссар, отчаянно рванул обеими руками сапог, сдернул его и потерял сознание. Иванов вытащил брючной ремешок и перетянул ногу выше колена, разыскал врача. Мотрошилову сделали перевязку, наложили жгут. Он лежал в еловом шалаше случившегося рядом медсанбата и виновато улыбался Рогову.

— Понесем, — сказал Александр Семенович и тут же распорядился выделить шестерых красноармейцев.

Надо было готовить народ к прорыву. У Рогова под началом, как старшего группы, были помимо разведчиков и химики, и инженеры, и политотдел.

Когда он ушел, Мотрошилов сказал Иванову:

— Срежь голенища с моих сапог и заверни в них документы. [554] Потом в вещмешок сложишь, а его мне под голову, авось так целее будут.

Иванов так и сделал, как просил комиссар, вовсе не думая о том, что вскоре Мотрошилова смертельно ранят в болоте, он и останется лежать с документами в вещмешке. А через тридцать пять лет их найдут вместе с останками комиссара новгородские следопыты.

...Когда уткнулись в заградительный огонь, Ротштейн понял, что держаться надо рядом с командиром. Уж очень был спокоен и невозмутим полковник Рогов. И Ротштейн видел, как многие пятились назад от артиллерийского шквала, брали влево от жердевки или вправо, а там болота, которыми не пройдешь за ту короткую, последнюю в Любаньской операции ночь. Так они и трудились вокруг начальника разведотдела — Ротштейн, Помошко, Васильев и Иванов. А Рогов, сверив направление по карте и компасу, колдовал над секундомером, затем объяснил, как действовать, и повел их в пекло. Другого пути не было.

...На краю гигантской воронки лежал на боку разбитый танк. Сама воронка почти доверху была заполнена людьми. Свалились сюда и те, кто бежал с Роговым. Минут пятнадцать лежали, набирались сил, а потом снова двинулись вперед.

Вокруг посерело, и трассирующие пули уже не казались разноцветными светлячками. На них вообще перестали обращать внимание. А Ротштейн так больше беспокоился, чтобы не отстать от Рогова и остальных. Он помогал идти раненой медсестре Фросе, которую подобрали по пути. Она же двигалась с трудом.

С каждой сотней шагов вокруг становилось все больше убитых и раненых. Запомнился Ротштейну лейтенант из интендантов, без обеих ног. Обрубки ног запеклись, и кровь остановилась.

— Заберите меня, — попросил лейтенант спокойным голосом, находясь в полном сознании.

Был он высокого роста, крупный мужчина, с породистым лицом.

— Лежи спокойно, — ответил ему Виталий, — мы уже на выходе. Пришлем за тобой санитаров.

— Бросаете нас, суки! — закричал вдруг лежавший под деревом майор.

Он выхватил пистолет и навел на Рогова. Пришлось обезоружить безумца.

Вскоре они поняли, что, кажется, вышли из огненного ада, и полковник Рогов объявил короткий привал. Фрося потеряла много крови, и прежде всего ее перевязали. Потом Александр Семенович вынул из вещмешка баночку рыбных консервов — хранил на крайний случай, вот он и наступил. Сначала покормили Фросю, потом мужики съели оставшееся.

Собрались было вновь идти, и вдруг медсестра закричала:

— Смотрите! Смотрите туда!

Она показывала в направлении, где находился Мясной Бор. На посветлевшем небе там возник вдруг всадник на белой лошади. [555]

— Орловский рысак, — растерянно определил породу Рогов.

Остальные молчали. Всадник помаячил минуты две или три. Затем завыли снаряды, и там, где явилась белая лошадь, рвануло рыжее пламя, подбитое по краям черно-белым дымом.

— Пора идти, — сказал полковник.

...Когда дошли до Полисти, увидели на другом берегу красноармейца. Он размахивал автоматом, звал к себе: перебирайтесь, мол, через реку. Автомат у него был немецкий, это они хорошо рассмотрели, и медлили, подозревая подвох. Слухи о том, что фашисты заманивают наших, даже в форму советскую переодеваются для этой цели, были распространены повсеместно.

— Возьмите меня на прицел, товарищ полковник, — попросил Иванов. — Если это ловушка, бейте сначала по мне...

С тем и пошел в воду — плавал он хорошо, опять же была на нем ватная телогрейка, поддержит на первых порах, но лесная река оказалась мелкой. Иванов ее одолел, выбрался на берег, переговорил с красноармейцем и подал остальным сигнал, что все пока в порядке. Медсестру Фросю тащили через Полнеть Васильев и Ротштейн.

На том берегу собрались вместе, и тогда полковник Рогов полез в карман гимнастерки, достал пакетик, развернул его и на глазах изумленных спутников принялся сворачивать самокрутку: табаку давно уже не было ни у кого, курили листья, мох и прочую гадость.

— Сохранил щепотку «Северной Пальмиры», — объяснил, улыбаясь, Рогов. — Для такого вот момента...

Александр Семенович закурил, затянулся два-три раза и передал самокрутку Иванову, тот, курнув, пустил ее по кругу. И стало уютнее, чудовищное напряжение последних недель спало.

Занимался рассвет.

...Они вышли на позиции минометчиков 59-й армии.

— С того света вернулись, — сказал командир роты, жалостливо глядя на мучеников 2-й ударной, такие, как эти, шли через его боевые порядки с середины ночи.

— Не задерживайтесь, товарищи, — вежливо выпроваживали окруженцев минометчики. — Вас ждут чуть подальше...

Неподалеку от переднего края стоял командующий фронтом Мерецков со свитой, спрашивал выходивших командиров: не видел ли кто генерала Власова? Едва Рогов подошел к нему, шатаясь от усталости, и поднял для рапорта руку к непокрытой голове — пилотку он уронил в Полнеть, — тот бросился к нему, обнял:

— Рад, — сказал он, — поздравляю... Где остальные? Что с Власовым?

Начальник разведотдела пожал плечами.

— Его группа двинулась вдоль узкоколейки, — с усилием разжимая губы, сказал он. — Вон там...

Рогов повернулся и показал в сторону Долины Смерти, где продолжала грохотать канонада. Мерецков судорожно вздохнул. [556]

— Рогов, — сказал он, — я дам тебе тринадцать танков КВ... Сможешь доставить мне Власова? Живым или мертвым...

— Прямо сейчас не смогу, товарищ командующий, — сказал Александр Семенович. — Хоть немного поспать...

Кирилл Афанасьевич внимательно оглядел его. Только сейчас он понял, что вынуждены были испытать люди, которых встречал здесь всю ночь и в это вот уже переставшее быть ранним утро.

— Отдыхай, Рогов, — сказал он. — Нет на свете наград, которых вы не заслужили...

...Потом полковник Рогов узнал, что Мерецков послал для спасения генерала Власова танковую роту во главе с капитаном Бородой. Тот, пересаживаясь с подбитых под ним танков на невредимые пока, добрался будто бы до места последней стоянки штаба 2-й ударной, но не нашел там никого и вернулся.

Александр Семенович тогда недоверчиво хмыкнул. «Если не обнаружил никого из штабистов, так как же этот лихой парень, сумевший в оба конца пройти Долину Смерти, определил, что это именно и есть наш КП? — подумал Рогов. — Впрочем, не все ли равно... Там, где мы прошли в ту ночь, теперь уже никому больше спастись не удастся».

На второй день разведчик встретил политрука, лицо которого показалось ему знакомым.

— Мы где-то встречались? — спросил он.

— Так точно, товарищ полковник. Виктор Кузнецов, ответственный секретарь «Отваги», газеты Второй ударной армии.

— Нету больше нашей армии, Виктор Кузнецов, — вздохнул Рогов.

— Будет, — уверенно произнес журналист. — Восстанет из пепла...

— Это точно, — усмехнулся Александр Семенович. — Чего-чего, а фениксов у нас хватает... От Волги до Амура. А что у тебя в руке?

— Несу в политотдел, — сказал Кузнецов и протянул рапорт Рогову.

Тот прочитал: «Группа сотрудников газеты 2-й ударной армии «Отвага», вышедшая из окружения в ночь на 25 июня, сообщает вам следующее.

«Газета «Отвага» выходила в окружении ежедневно. Последний номер вышел 23 июня. Номер за 24-е был почти уже готов — гранки номера сохранены, когда в расположение редакции прорвались автоматчики. Редакция находилась в это время в 3 — 3,5 километрах от Новой Керести по жердевке. Гвардейцы 19-й дивизии Буланова занимали оборону в 800 метрах от нас по дороге Новая Кересть — Замошье. Продвинуться вперед в расположение КП армии, на Дровяное Поле, мы не имели возможности, так как дорога была местами разбита бомбежками и сплошь забита машинами, вышедшими из района Новой Керести.

Материальная часть нашей типографии была уничтожена по устному приказанию начполитотдела Гаруса, полученному редактором [551]Румянцевым 24 июня. Машины мы уничтожили лишь тогда, когда был уничтожен весь транспорт, стоявший перед нами.

Вечером 24 июня весь личный состав редакции и типографии присоединился к КП 57-й бригады. Отсюда мы отправились на прорыв. Вместе с нами шла группа зенитчиков 100 ОЗАД.

Из окружения вышли...»

Рогов взглянул на Кузнецова.

— Не густо, — сказал он. — Всего шесть человек... Вместе с тобой?

— Да, — ответил Кузнецов. — Холодков, начальник походного издательства, Иван Лаврентьевич... Черных, Каминер, Летюшкин, Раппопорт и Левин.

— А сколько было? Кузнецов опустил голову.

— Много, — глухо сказал он.

Александр Семенович заглянул в рапорт.

«Ничего неизвестно о следующих товарищах, — писал ответственный секретарь. — Румянцев, Бархаш, Лихачев, Чазов, Перльмуттер, Разумиенко, Ермакович, Желтова, Старченко, Голубев, Купорев, Жестов, Смолин, Жуликов, Лакин, Елизаров, Субботин, Ятаев, Мачнев, Корочкин, Ятин...»

— А Залилова почему вычеркнул? — спросил начальник разведки.

— Говорят, что видели его уже на этой стороне...

— Надеешься, значит? Это хорошо. На войне без надежды нельзя. Да... Куда ж ты теперь подашься, парень?

— Новую редакцию создавать.

— Не хочешь ко мне в разведку? Нам нужны соображающие люди.

— Я ведь журналист...

— Тем более. Такие особенно подходят. Ты подумай... Прощай пока. Может быть, и поработаем когда-нибудь вместе.

64

Из письма новгородского следопыта Николая Ивановича Орлова председателю Совета ветеранов 92-й стрелковой дивизии В. И. Белокопытову.

«...Вот уже два десятилетия собираю материал о действиях 2-й ударной в январе — июне 42-го года. Вы, наверно, знаете, что эту армию связывают те, кому это выгодно, с именем последнего командующего — А. А. Власова: раз, мол, Власов стал предателем, то и армию нечего вспоминать. Но историю не переделаешь... Сейчас совершенно очевидно, что 2-я ударная армия, несмотря на ее тогдашнее поражение, в труднейшее для страны время спасла Ленинград. Как известно из немецких источников, их войска готовились к последнему штурму города. И вот в это-то время и началось наступление Волховского фронта. 2-я ударная оттянула непосредственно на себя шестнадцать дивизий врага... [558]

Вам можно не рассказывать про голод в мае — июне, сами это пережили. Но знали ли вы о раненых, располагавшихся вдоль Узкоколейки? Их было двенадцать тысяч человек, оставленных врагу... Это в районе между реками Глушица и Кересть, около так называемого Дровяного Поля.

Что сейчас представляет из себя Мясной Бор? Поселок за последние годы отстроился. Сейчас это отделение совхоза «Красный ударник». Из старых жителей осталось пять-шесть семей. Но в лесах, вернее в том, что от них осталось, и в Долине Смерти до сих пор еще пахнет войной.

В этом году по просьбе военкомата я работал там с ребятами-десантниками. Только у речушки Полнеть, это как раз в центре прорыва, мы нашли около семи тысяч единиц боеприпасов и собрали останки пятисот — шестисот воинов, хотя в этих местах работы велись уже много лет. Мне лично удалось установить по медальонам около четырехсот фамилий погибших и сообщить их родственникам.

Вблизи станции Мясной Бор, в радиусе пяти-шести километров, почти вся военная техника вывезена, но в районе Новой Керести по бывшим настильным дорогам осталось много сгоревших и взорванных автомашин, тракторов и другой техники. Деревни Новая Кересть, Теремец Курляндский, Любино Поле, Кречно и другие не восстановлены.

...В Мясном Бору есть три больших братских кладбища. На них стоят памятники. Несколько памятников сделал наш клуб «Сокол». Один из них погибшим воинам 18-го артполка РГК. Там же соорудили памятники войнам 2-й ударной, 59-й и 52-й армий, погибшим в Долине Смерти. Есть памятники у реки Полнеть.

...В этом году два раза прошел по местам боев 42-го года, водил ребят из школ. Один поход был лыжный, а второй по весне... Девятого мая народу здесь бывает очень много. Мы по традиции ежегодно перед Днем Победы ездим сюда и приводим в порядок захоронения. А 9 Мая вместе с ветеранами приезжают взрослые и школьники, идущие по следам родственников и земляков.

У меня выросла неплохая смена, особенно мои сыновья. В прошлом году они сделали много находок, обнаружили медальоны воинов из 305-й стрелковой дивизии. Она держала оборону от Теремца Курляндского через Малое Замошье и до реки Кересть на левом фланге прорыва, если смотреть от Мясного Бора в сторону Новой Керести.

Одна находка уникальная. В неглубокой воронке на болоте в пяти километрах от Мясного Бора, на стыке обороны 1001-го и 1002-го стрелковых полков 305-й дивизии, обнаружили останки погибших и среди останков чудом сохранившийся вещмешок. Я пишу «чудом», и это действительно чудо. Как будто не прошло тридцати пяти лет с той поры. В вещмешке находились три носовых [559] платка, три подворотничка и кисет. Их отстирали от болотной грязи, они нисколько не истлели. Там же находился цинк из-под патронов, в который были вложены голенища хромовых сапог. Подошвы срезаны, голенища засунуты друг в друга. А внутри чехол от гранаты Ф-1, в кем лежали: партийный билет, расчетная книжка, командирское удостоверение, две сберегательные книжки на имя жены, квитанции переводов, характеристика. Удостоверение выдано 23 июня 1941 года Военно-политическим училищем им. В. И. Ленина, ныне академия. И еще 3600 рублей денег. Последняя получка отмечена в партбилете и расчетной книжке. Деньги получены за май и июнь 1942 года. Находились там и фотографии, на которых изображен сам владелец документов, встречи с делегациями, приехавшими на фронт. Фотографии дочерей трех и пяти лет, очень похожих на владельца партбилета. Все это принадлежало комиссару разведотдела 2-й ударной армии Василию Ивановичу Мотрошилову. Мы сразу нашли его родных... В присутствии дочерей и сестры Василия Ивановича его останки были торжественно захоронены на братском кладбище Мясного Бора.

Мои ребята обнаружили останки начальника инженерной службы 305-й стрелковой дивизии майора Бисноватого. Родственников пока найти не удалось. Известно, что жили они в Киеве. В этом году в том же районе Валера и Саша Орловы вблизи немецких огневых точек нашли останки командиров 19-й гвардейской стрелковой дивизии. Несколько лет тому назад мне писал ординарец полковника С. И. Буланова, командира 19-й гвардейской, о последних минутах выхода. Ординарец, будучи раненным, попал в плен, но смерть комдива Буланова, заместителя начальника штаба, и замкомдива по тылу подполковника Степанова, а также группы командиров штаба 19-й гвардейской помнит хорошо. Сам он жил в Новосибирске, а сейчас его нет, умер... Так вот, по всем данным, это и есть та группа. Среди останков найдены пистолеты ТТ, браунинг. У одного из погибших сохранилась записка к жене. И нам сразу удалось найти в Томской области жену и сына погибшего. Это артиллерист из 19-й гвардейской дивизии, бывшей 366-й стрелковой, П. И. Салтыков. Его сын приезжал на похороны отца.

Среди останков найдена печать 366-й дивизии. Очевидно, не успели сменить печать на 19-ю гвардейскую, началось окружение.

Месяц тому назад ребята нашли еще одного командира. Это видно по оружию и амуниции. У него был угловой штамп и печать автодорожного отдела 2-й ударной армии. Кроме печати у командиров из группы Буланова найдены авторучки, две штабные лупы, различные расчетные линейки и другое. Одной из найденных авторучек — она тридцать пять лет пролежала в болоте — я и написал вам это письмо... 15 сентября 1977 года». [560]

65

Варю Муханкину, военфельдшера, перевели в отдельный батальон связи 259-й стрелковой дивизии 28 января 1942 года, в самый разгар наступления 2-й ударной.

Стояли лютые морозы. Спасались тем, что на ночь садились спинами друг к другу, образовывался большой круг. Кто выпадал из него невзначай, больше не просыпался.

Как-то припозднилась Варюха-горюха, прошел накануне жестокий бой, случилось много раненых. Допоздна отправляла их в тыл фельдшерица, стало вовсе темно, когда она примостилась сбоку к спаянному человеческим теплом кругу. И стала замерзать. Но до конца не закоченела, заметили ее связисты и взяли в середку круга, отогрели.

...Зима длилась долго. Насмотрелась смертей Варвара, но самое жуткое ждало ее впереди, когда здоровые и недавно крепкие еще бойцы, закаленные до небывалой стойкости, стали вдруг умирать от голода. Чтобы спасти их, медики, хотя они и сами почти ничего не ели, изобретали разные способы поддержать страдающих от жестокого недоедания людей. И кору с липы толкли, и кислые трилистники собирали, почки березовые шли в дело, а прошлогодняя клюква и появившиеся в мае сморчки проходили уже по разряду деликатеса.

Потом собирались идти на прорыв. Но идти могли те, кто сохранил еще силы, а в армии скопились тысячи лежачих раненых. Вывезти их не было уже никакой возможности. Так и замерли под открытым небом госпитали и медсанбаты — гигантские скопища изувеченных, но живых пока людей, — которым суждено было вскоре превратиться в чудовищные могильники.

И тут возникла еще одна трагедия войны. Медики физически в состоянии были идти на прорыв, но согласно инструкции врачам и медицинским сестрам полагалось быть при подопечных. Отойти от раненых они были не в состоянии, и оставалось им ждать, когда появятся пришельцы и решат их судьбу.

Варваре только-только двадцать минуло, и умирать девушке не хотелось... А кому хочется и в более зрелом возрасте?

Когда пошли в Долину Смерти, наткнулись на убитую ровесницу Варвары. Недавно, видать, поразила мина красивую сестричку.

— Снимем с нее, Варюха, сапожки, — сказал ей усатый сержант-телефонист. — Хромовые ведь, новенькие еще. Твои, товарищ лейтенант медицинской службы, вовсе развалились, каши просят.

— Чтоб я да мертвую подругу разула?! — возмутилась фельдшерица. — Сколько сама проживу — не знаю... Но к своим и босиком выйду.

Напророчила Варвара. Так и шла потом без сапог, подошвы их отвалились, не один десяток километров по немецким тылам, ибо выйти их отряду к Мясному Бору не удалось. Вел группу подполковник Стукаченко, командир 944-го полка. Поначалу взяли [561] курс на Лесопункт, на северо-запад, там наткнулись на засаду, потеряли половину бойцов, осталось их две дюжины всего. Подались западнее, к Чудову, две недели туда пробирались, а когда подошли, Стукаченко послал Варвару с другой медсестрой на разведку: женскому полу, дескать, сподручней.

Добрались они до тракта из Новгорода на Чудово и увидели, что заполнен он немецкими войсками. Вернулись девушки, доложили, что здесь не пройти, а подполковник им говорит: «Отдохните, дочки, часок-полтора в кустах...» Заснули мертвецким сном. Разбудили их ударами сапог в бок. Встрепенулась Варвара — в лицо ей ствол автомата направлен, кругом немцы гогочут, видать, смешны им были эти ошалевшие от страха русские Катюши.

...Воевать военврач Тамара Смолина, выпускница 2-го Московского мединститута начала в сентябре тридцать девятого года. Тогда это и не войной вовсе называлось, а Освободительным походом, обусловленным соглашением с Гитлером от 23 августа. Завершился поход передачей ровно половины старой Польши под нашу руку и заключением Договора о границах и дружбе с нацистской Германией. Но едва Смолина вернулась с военной службы домой, как началась заварушка с северными соседями, которых, как и белополяков, называли тоже почему-то белофиннами. Тут пробыла она до мая сорокового, лечила раненых и обмороженных, последних было едва ли не больше первых. В это же время и специализацию прошла, превратилась из детского врача во фронтового хирурга. Потому-то и была, согласно предписанию, призвана в Красную Армию на второй день Отечественной войны.

И начались армейские испытания — передряги в составе медсанбата, приданного 259-й стрелковой дивизии. Адская работа в условиях жестоких боев на Западном фронте, потом Валдай, Малая Вишера, Старая Русса — это уже Северо-Западный фронт генерала Курочкина. В январе 1942 года началась для Смолиной мясноборовская эпопея, состоявшая из множества таких немыслимых эпизодов, что те, кому не довелось побывать там, могут и засомневаться в их возможности. И колодцы, забитые трупами испанцев из Голубой дивизии, их побросали туда франкисты при отступлении. И немыслимая усталость от нескончаемого потока хирургических операций. И первобытные условия существования, когда во всем был недостаток, от медикаментов и продуктов до самой обычной воды, без которой невозможна никакая санитария.

Тамара обрабатывала раненого бойца, ей помогали фельдшер и два санитара, когда начался авианалет. Бомба разорвалась рядом, воздушная волна обрушила на их палатку огромную ель. Боец был убит наповал, хирург получила контузию и закрытый перелом левой ключицы.

И снова, едва оклемавшись, работала у операционного стола. [562] Потом совсем стало худо. Раненые прибывали тысячами. Тех, кто мог ходить, приводили группами по двадцать человек. Медики валились с ног от усталости. А потом начал мучить голод...

19 июня медики собрались на партийное собрание, принимали кандидатами в члены ВКП(б) врачей, медицинских сестер и санитаров. Многим из них жить осталось всего несколько дней.

Перед наступлением тяжелораненых перенесли на носилках к узкоколейке, надеялись, что вывезут их по дороге, а ходячих повели младший лейтенант Карманов и сестра Леля Романова. Ночью упал на землю туман, и все радовались ему, пошли в Долину Смерти с надеждой. Но вскоре нарвались на автоматный огонь, его вели, казалось, со всех сторон. Тут и мины полетели, а сверху посыпались бомбы. Осколки срезали верхние части деревьев, они падали вниз, на укрывшихся под стволами людей. Вскоре от леса остались лишь голые стволы и свежие воронки между ними. Кто-то крикнул: «Перебежать в новые воронки!» Бойцы добирались до развороченной земли, надеясь укрыться, создавая трагические накопители. В них летели мины с близких минометных позиций врага и превращали воронки в братские могилы.

И вдруг наступила оглушительная тишина, будто оборвалось что-то... Рявкнули громкоговорители, развешанные на стволах вдоль адского коридора:

— Сопротивление бесполезно! Вы окружены! Бросайте оружие! Сдавшимся в плен гарантируем жизнь и отправку домой...

Потом грянула песня «Вот мчится тройка удалая по Волге-матушке зимой». Тогда-то и стало жутко... Хотя сдаваться никто не собирался, а вот обида горькая вдруг возникла. Где же помощь с востока? Почему никто руку не протянет?

Осталось их человек двадцать во главе с командиром медсанбата Краевым. Тут же и начсандив Цветков, зубной врач Ида Франк, начальник аптеки, санврач, несколько бойцов. Днями бродили они по немецкому тылу, прячась от автоматчиков в болотах. 5 июля вышли на патруль, зачищавший котел. Возникла перестрелка, были убитые и раненые. А Тамара Смолина попала в плен. Окружили ее солдаты, сорвали с берета звезду, шпалы с петлиц.

— Я доктор, — сказала Тамара и показала на медицинскую эмблему.

Змея, обвивавшая чашу, и выручила ее — символ, известный во всем мире.

Из плена Тамаре удалось бежать в октябре сорок третьего, вместе с медсестрой Юлей Астафьевой. Случилось это уже в Западной Белоруссии. Попали они в партизанскую бригаду имени Гастелло. Довоевала уже в звании народного мстителя, многих партизан поставила на ноги.

...Судьбы у них были разные, у девушек и молодых женщин из госпиталей и медсанбатов 2-й ударной. Кое-кому удалось выбраться [563] из окружения, но большинство погибло или попало в плен, всем заправлял бесстрастный случай.

Настя Еремина и сестра милосердия Валентина Тихонюк служили в одном медсанбате, который был придан 92-й Дальневосточной стрелковой дивизии. Хирург Еремина попала в плен, а затем ей удалось с Полиной Журавлевой и Ольгой Ковальчук сбежать к партизанам и там заслужить орден Красного Знамени. А Валентина Тихонюк вышла к Мясному Бору. Кто сделал за них этот расклад?

...Санитарные машины, заполненные тяжелоранеными, стояли вереницей по настланной дороге. Были здесь и открытые грузовики, и штабные автобусы, и боевая техника — все ждали бензовозов, но горючего подвижной состав так и не дождался... И тогда артиллеристы, у которых осталась еще малая толика снарядов, получили приказ выпустить их по длинной колонне машин, замерших в ожидании своей участи на деревянной дороге. Теперь их судьба была решена — не достаться врагу в целости и сохранности. Технике, как и людям, ни под каким видом нельзя было сдаваться в плен.

Теперь уже не установить — знали те, кто развернул стволы орудий и ударил по колонне, что в санитарных машинах лежат раненые соотечественники? Да и значения, наверно, эта истина не имеет. Но Валя Тихонюк обомлела, когда на ее глазах снаряд ударил точно в красный крест на зеленом борту специального газика и разметал машину вдребезги. Били прицельно, прямой наводкой.

Случившийся рядом военврач бросился к артиллеристам, размахивая наганом, безбожно проклиная орудийную прислугу. Молоденький лейтенант перехватил руку доктора с наганом, отобрал оружие и сунул в кобуру военврачу. А тот враз обессилел, порыв его угас, он сел на сваленное дерево, спрятал лицо в ладонях. Валентина подошла к командиру медсанбата, по-матерински прижала его голову к груди.

— Может быть, так и надо, — пробормотал военврач. — Мы ведь все равно их здесь оставим...

В начале мая Валентину перевели в санитарную роту 317-го стрелкового полка. А 21 мая полк с боями стал отступать из района деревни Ольховка, поставляя в санроту массу раненых. Врачи Кретинин, Камшалов, Александра Михайловна Мокрова, фельдшеры Тамара Дмитриева и Таня Пашкова трудились не покладая рук. 9 июня Валю Тихонюк ударил в пах осколок снаряда, и ее отправили в медсанбат. Отлежав там четыре дня и отказавшись от операции, Валентина потребовала возвращения в полк.

Потом был лес у Новой Керести, собирали щавель на огородах. Его никто по нынешней весне не сеял, сам вырос, выручая голодных бойцов. К 23 июня переместились к Дровяному Полю, и тут началась невиданная бомбежка. Укрыться было негде, лес срезало, будто прошлась по нему коса злобного великана, лес [564] больше не прятал человека, не охранял его, как это издревле водилось в здешних местах.

Опять же неизбывный голод, и полчища комаров. Вся эта огненная свистопляска, безжалостная к людям, была маленьким кровопийцам нипочем... Прежние связи обрывались, терялось взаимодействие и между частями гигантского организма армии, и между отдельными людьми, ранее обусловленные совместной службой.

Осталась Валя вдвоем с Таней Дашковой, и к утру 24 июня той удалось раздобыть у бойцов кусочек вареной конины, из тех последних лошадок, что погибли от воздушного налета накануне. Уселись подруги под кустом, чтоб подкрепиться, и услыхали вдруг шорох за их спинами. Обернулись и видят, как выходит к ним мальчик лет пяти или шести, жадно смотрит на мясо в руках у Лашковой.

— Ах ты, сиротинушка, — сказала Валентина, — Иди сюда, мы поделимся с тобой...

Тут и капитан Василий Иванович Небольсин возник, начальник одной службы их части.

— Ты откуда, сынок? — спросил он мальчонку.

— Из Ольховки я, зовут меня Вася.

— А попал сюда как?

— Шел с тетей к своим... Тетю потерял, когда бомбить стали. Мамку немцы убили. Сестренку они в сарай посадили. Мамка хлеба ей понесла, а немец застрелил.

Поел Вася конины, потом снова посыпались с неба бомбы, и больше они мальчонку не видали... А вечером начался последний поход. Зрелище было кошмарным. Пошли все, кто мог хоть как-то передвигаться. Раненые скакали на костылях, застревавших между бревен настила, падали с него в болото, снова карабкались на дорогу. Иные ползли, все еще надеясь, что им удастся выбраться из ада. На пути лежал труп девушки. Его обходили или равнодушно перешагивали, двигаясь как лунатики, одержимые одним страстным желанием: выйти. Когда колонна, в которой находились подруги, подошла к реке, немцы открыли бешеный огонь из минометов и пушек. Люди рассыпались в стороны от дороги, утопая в болотной трясине. Девушки повернули назад и встретились с сослуживцами из медсанбата. Тут были Валентина Сорокина, Нина Митрофанова, врачи Лычева и политрук Новиков. Сели на кочки и стали решать, что же им теперь делать.

— Валя, — обратилась ее тезка Сорокина к Тихонюк, — у тебя пистолет с полной обоймой. Отойдем в ельник и застрелимся по очереди. Лучше так, чем в плен...

— Застрелиться никогда не поздно, — ответила Тихонюк, а про себя подумала: «Видно, и поступим по-твоему, когда потеряем последнюю надежду». Сама она ее не теряла.

Вдруг слева от них, из того ельника, который Сорокина облюбовала, вышла группа бойцов и командиров. Это были гвардейцы из 19-й дивизии,

— Можно с вами? — спросили девушки. [565]

— Даже нужно, красавицы, — ответили им бойцы. Они перешли через узкоколейку, двигались, забирая левее, к северу. Подошли к лесному островку, сухому месту, тут к ним еще человек сорок примкнуло. Потом встретили бесхозную лошадь, застрелили ее, быстро разделали. Валя Сорокина и Таня Лашкова нарезали ведро мяса, стали готовить костер. Но появился незнакомый командир и приказал занять круговую оборону. Только патронов для этого ни у кого уже не было.

Гвардейцы подались из леса, девушки снова потянулись за ними. Тут и встретили медсанбатовского врача — Марианну Францевну Абарбанель. Она к ним присоединилась, пошла впереди. За нею прихрамывала — рана-то в паху! — Валя Тихонюк, потом Сорокина с ведром в руке, а в нем бесценная, так и не сваренная конина. Красноармейцы шли быстро, подруги едва за ними поспевали. Снова вышли на узкоколейку. Тихонюк оглянулась — нет позади Сорокиной. Спутники же ушли далеко. Валентина осталась одна. Что делать? Раздались автоматные очереди. Одна из пуль обожгла Вале висок...

Постепенно из отставших бойцов образовалась группа.

— Проход в Долину Смерти, кажется, закрыт, — сказал младший лейтенант Николай Долгих, сибиряк из Томска, взявший на себя руководство. Были среди них командиры званием повыше, но получилось так, что именно он, человек с одним кубарем в петлице, стал вожаком. — Будем искать слабину в их обороне...

Шесть суток скитались они по болотам. Один день, 29 июня, жаркий, с комарами, провели в лесу между двух немецких батарей. В середине дня оккупанты открыли стрельбу по русским артиллерийским позициям. Оттуда прилетали ответные снаряды, они падали вокруг спрятавшихся окруженцев, решивших, что пришел их последний час. Обидно было помереть от залпов собственных пушек. Слава богу, на этот раз обошлось, никого даже не поцарапало.

Около полуночи решили продвинуться к переднему краю, по звукам боя чувствовалось, что край недалеко. Но идти было опасно, пришлось ползти до шоссейной дороги. Миновали «железку», перед ними лежало вспаханное поле, километра два протяженностью. Только ступили на то поле, как по ним открыли огонь, видимо, засекли наблюдатели. Николай Долгих, велев всем лечь и притаиться, ловко пополз к огневой позиции немцев. Ему удалось незаметно подобраться к стрелковым ячейкам. Сибиряк одного за другим убил ножом троих гансов.

Снова поползли. Обогнули минное поле и колючую спираль. Часам к пяти утра подобрались к переднему краю нашей обороны, увидели блиндажи.

Николай Долгих закричал:

— Не стреляйте! Свои! Выходим из окружения!

Валя Тихонюк поднялась во весь рост и, хромая, пошла вперед. Путь ей преградила канава с водой. Девушка хотела ее перепрыгнуть, [566] но оступилась, упала в канаву и потеряла сознание. Очнулась она в землянке, услышала родную русскую речь и поняла, что муки окружения для нее позади...

66

Когда Степан Чекин убедился, что генералу Антюфееву и комиссару Гладышко уже ничем помочь не может, он вспомнил о командире. «Может, он жив», — с надеждой подумал сержант и затаился, выжидая, пока не уйдут гитлеровцы. А потом, помедлив еще немного, внимательно огляделся и стал подбираться к Кружилину. Командир роты лежал ничком, забросанный комьями земли, неподвижный. Степан подполз к старшему лейтенанту и принялся очищать его от комьев земли.

И тут командир шевельнулся, пробормотал нечто, повел головой, согнул разбросанные в стороны руки и попытался, оперевшись на них, приподняться. Но сил у него не хватило и, глухо застонав, снова припал к земле.

— Товарищ старший лейтенант! — зашептал ему в ухо Чекин. — Надо подняться, уходить отсюда...

— Сейчас, Степа, сейчас, — с усилием проговорил Кружилин. — Помоги мне встать...

Кое-как они добрались до молодого ельника, зеленый язык которого подходил почти вплотную к переднему краю. У Олега кружилась голова, тело повиновалось с трудом, хотя никаких внешних повреждений осмотревший его Степан не нашел. Близкий взрыв контузил старшего лейтенанта: слух и речь у него были в порядке, голова не тряслась, а вот сознание странно раздвоилось. Он видел себя и здесь, среди молодых елок, рядом с сержантом Чекиным, терпеливо ожидавшим, что прикажет командир роты, и в аудитории университета, которую сменила затем землянка Особого отдела, где Александр Георгиевич Шашков ставил ему задачу на поиск в немецком тылу.

«Со мною что-то творится, — подумал Олег, возвращаясь в реальное бытие. — Это происходит в предсознании, на пороге бессознательного... Но так долго продолжаться не может... Я должен усилием воли прервать этот кошмар...»

— Мне хочется спать, сержант, — прошептал Кружилин, почувствовав, как расплывается в его глазах лицо Степана. — Стереги меня. Когда стемнеет — разбудишь...

Проснулся Кружилин другим человеком. Голова не кружилась, видений не возникало. Едва он пробудился, Чекин доложил ему, что их теперь стало пятеро.

— Два бойца и политрук из стрелковой бригады, товарищ старший лейтенант... Вышли на меня. Я их задержал, проверил документы и велел ждать, когда вы очнетесь.

— Молодец, Степа! Где они?

— Здесь мы, — послышался голос, и к Олегу подошел высокий боец. — Политрук Семен Коломиец. И еще красноармейцы Лебедев и Щербаков. Принимайте командование. У нас два автомата есть и по два диска к ним — немецкий патруль хлопнули.

— Это уже дело, — оживился Олег, — их оружием и будем сражаться. Надо уходить на запад. Здесь немцы ведут себя беспокойно, знают, что наши будут пробиваться через передний край.

— По дороге будем подбирать тех, кто бродит еще в лесу, — сказал Коломиец.

— Непременно, — согласился Олег. — И надо подумать о пропитании... Возьмем его там же, где вы взяли оружие.

К обеду следующего дня под началом старшего лейтенанта Кружилина уже была группа в два десятка бойцов и командиров из разных частей.

...Вместе с комбригом Писаренко и комиссаром Венцем осталось от 59-й отдельной стрелковой бригады восемь человек. Остались к западу от Долины Смерти, стало быть, в окружении. Среди них комиссар штаба Петр Есюткин, начальник Особого отдела Синев, Николай Баранов — ординарец комбрига, Володя Чупраков — ординарец Венца, и еще двое. Был поначалу с ними и начальник политотдела Канащенко. Но когда Венец предложил пробиваться через минное поле, тот заколебался.

— Давайте, — сказал он, — зароемся в мох и полежим под ним до наступления темноты... А там решим, что делать.

— Нет, — не согласился комиссар бригады. — Этого никак нельзя. Все равно нас немцы отыщут — у них собаки. Значит, без боя сдаться в плен?! Не согласен. Кто не боится смерти — за мной!

И повел людей через минное поле. На одной из мин Венец подорвался. Но отделался легко — его лишь оглушило. Спасибо Володя Чупраков выручил...

На той стороне ни Канащенко, ни ординарца его с ними не оказалось. «Неужели поддались соблазну зарыться в мох?» — подумал Венец. И долго потом стоял перед его глазами Иосиф Канащенко с рукою на перевязи. Много времени спустя доходили до него слухи, будто видели комиссара в лагере Кальвария. Оттуда Канащенко пытался бежать, оказался в Маутхаузене и с группой политработников был сожжен в начале сорок третьего года.

В первый же день окружения комиссар Венец стал вести краткий дневник. 25 июня сделал такую запись: «Конец 2-й УА. Я с товарищами ухожу в лес. Вечером напала группа немцев».

26 июня: «Кругом немецкие патрули. Сидим, ждем. Всю ночь над нами висел самолет. Наш... Ищет связи, но...»

В последующие ночи самолет снова появлялся в небе и грустно гудел мотором, будто звал окруженцев, надрывая сердце.

А пока им везло. В районе землянок тыла армии набрели на раненую лошадь и добили ее. Теперь у них была пища, теперь можно было жить дальше. Стали обсуждать возможные варианты действий. [568]

— Выходить надо здесь, — предложил особист Синев.

Комбриг Писаренко покачал головой:

— Немцы этого только и ждут.

— Отойти в тыл и скрытно двигаться на юг, — подал голос Венец. — Путь будет долгим, зато он надежнее, чем этот короткий.

— А кто нас кормить будет? — усмехнулся Синев.

— Советские люди, — просто сказал Венец.

— Их там нет, на оккупированной территории, советских, — упорствовал Синев. — Кто остался, тот продался немцам за гороховый суп. Выдадут и нас не за понюх табаку.

— Не исключено, — согласился Писаренко. — Но будем действовать осторожно. Как командир бригады я за предложение комиссара.

Утром 27 июня Венец записал: «Принято решение двигаться к К. Ф. ночью».

Две заглавные буквы означали — Калининский фронт. До него было далеко, но расстояние их не пугало. Двинулись в путь. Правда, несколько дней комиссар записей в дневнике не делал, хотя они перешли за это время железную дорогу Новгород — Ленинград, а затем Витебскую, неподалеку от станции Оредеж. Выбирались на сухое место. Немцев тут было меньше, но кое-где стояли, пусть и небольшие, их гарнизоны.

2 июля: «Ночью двигались. Все время по болотам... К утру подошли к деревне Мыселки. В ней шесть гансов. Вступать в драку не стали».

За эти дни у Венца с комбригом вызрел новый план — двинуть в более глубокий тыл, где вообще нет немцев. Там подкормиться, окрепнуть и быстрым маршем — в район Старой Руссы, к переднему краю Северо-Западного фронта.

Синев к идее этой отнесся с большим сомнением, хотя собственного варианта не предложил. Венец учитывал, что их спутник принадлежал к иному ведомству, но смириться с расхлябанностью, в которую окончательно впал бригадный особист, не мог. Сейчас Синев опустился, превратился в злобного брюзгу, оспаривавшего уже просто из духа противоречия все их с комбригом идеи.

Конечно, физически они заметно сдали, особенно Есюткин и Чупраков, Трудно приходилось и Писаренко. Он как-то незаметно уступил первенство комиссару, которому не было еще и тридцати лет, только стойкости его мог позавидовать каждый.

3 июля: «Ночью наша группа организовала вылазку в деревню, где имеются гансы. Под носом у них хотели увести телку и лошадку. Но предали собаки. Завязалась перестрелка... Ушли без ничего. Отвратительное здесь население. Ни один не пустил в дом. Есть совсем нечего... Изнемогаем от голода. Ждем результатов разведки в другие деревни. Достать бы продуктов и как можно быстрее к своим...»

И был новый день, день удачный. [569]

4 июля: «Ура! Сегодня нам повезло... Ночью добыли четырех животных в деревне Кошелево, доставили их через болото в лес. В живых оставили козу. Будет идти с нами».

Постепенно окруженцы выработали правила действий в необычных для них условиях. Узнали, что немцы боятся останавливаться в лесных поселках. Поэтому выбирали деревни, окруженные лесом, заходили в них с той стороны, где деревья подступают к избам вплотную. Они понимали, что сами крестьяне живут сейчас впроголодь. Поэтому сразу выясняли, где дом старосты-бургомистра — у того скотины, награбленной в колхозном стаде, изрядно — и шли туда.

Вот и в Кошелеве реквизировали у старосты три овцы и козу. Затащили их в глухой лес, освежевали. Тут пригодились навыки Коли Баранова: он до войны работал забойщиком на мясокомбинате в Питере, стали жарить на костре баранину.

6 июля. «Прошли мало. Заболел Синев... По-моему, хитростью. Не желает принимать участие в переходе через линию фронта, намерен остаться в тылу и ждать окончания войны. Об этом Синев неоднократно говорил. Теперь нашел себе такого же друга. Ну что ж, пусть ждут. А мы пойдем на риск. Отдохнем — и в путь».

— Что же ты предлагаешь? — спросил у Синева командир бригады. — Наш план тебе не нравится — давай свой.

— Пойдем на Лугу и допытаемся связаться с подпольем, будем в нем действовать. И ждать на месте Красную Армию. Венец в сердцах сплюнул:

— И это говорит оперативный работник! Простительно моему Володе сказануть такое, ему восемнадцать лет. Кто же тебя там примет, Синев, без явки и пароля... Или ты будешь ходить по домам и объявлять: «Я из Особого отдела. Где тут у вас подпольщики прописаны?..» Смехота! Авантюра чистой воды, если что не похуже.

— Комиссар прав, — сказал Писаренко.

— Ага, — вскричал Синев, — он у нас всегда оказывается прав, а вы, комбриг, у него на побегушках! Он и прежних комбригов, Черника и Глазунова, подмял под себя и сейчас верховодит... В конце концов, у меня собственное начальство, и никаким комиссарам я не подчиняюсь.

— Никто тобой не командует, Синев, — спокойно ответил Венец. — Но поскольку ты с нами вместе — изволь подчиняться старшим.

— Я сам себе старший, — огрызнулся особист. — И не один... Со мной вон старший лейтенант согласен.

Старший лейтенант был из тех, что присоединились к ним позднее, в пути.

— Отсидеться решили? — зло сощурился Венец. — Конца войны за нашим горбом дожидаться? Подонки!

— Оставь их, комиссар, — устало махнул Писаренко. — Пусть сами определят судьбу. [570]

Добрых отношений с Синевым у комиссара никогда не было, за всю совместную службу. Венец видел, как тот использует любую возможность, чтобы очернить человека, не стесняется оклеветать того, с кем делит хлеб и соль. И это в условиях, когда жизнь любого висит на волоске и крайне важно чувствовать локоть и боевую поддержку товарища. Их отношения стали еще более натянутыми, когда в бригаде побывал член Военного совета армии Зуев. Он обошел с Венцем передний край, пообедал с ним, а на прощание доверительно сказал:

— Хочу предупредить, старший батальонный комиссар... Ваш Синев пишет на вас с комбригом компромат, всякие мелочи сообщает. Например, то, что у вас в блиндаже есть термос, из которого вы принимаете положенные сто граммов... Имеется такой?

— Так он же из него сам угощается, когда обедает с нами, — растерянно проговорил Венец. — Из этого самого термоса...

— Ну и гусь! — покачал головой Зуев. — Значит, не приглашайте больше за стол, держите Синева в рамках служебных отношений. Тем более, мне известно, что водочкой он сам любит баловаться. И хамеет при этом сверх меры. Поняли?

Венец не выдержал, рассказал об этом Петру Есюткину, комиссару штаба. Тот возмущаться не стал, только устроил вечеринку для Синева, тот напился до свинского состояния, открыл стрельбу из пистолета... Дело получило огласку, и тогда Шашков врезал ему на полную катушку. «Где они теперь? — подумал Венец, отойдя от костра, где произошла стычка с Синевым. — И Шашков, вынужденный терпеть у себя в подчинении таких «рыцарей», и дивизионный комиссар Зуев...»

Откуда ему было знать, что Александра Георгиевича давно уже нет в живых, а Иван Васильевич ушел с группой на север, обогнул Чудово и пытался выйти к своим через Октябрьскую железную дорогу. 17 июля в районе деревни Коломовка он подойдет к дорожным рабочим и попросит у них хлеба. Возможно, его люди оставались в ближнем лесу, а Зуев сам вызвался пойти на это рискованное предприятие. Бригадир рабочих оказался предателем. Он послал подручного сообщить немцам о появлении комиссара — Иван Васильевич был с ромбами в петлицах и при орденах.

Когда появились автоматчики, Зуев укрылся в кустах и стал отстреливаться сразу из двух пистолетов. Последнюю пулю он сберег для себя.

67

К Сталину пришел страх.

Это был не тот внезапный ужас, который он испытал, когда ранним утром 22 июня Молотов положил трубку телефона прямой связи, он говорил сейчас с Гитлером, и отрицательно покачал головой.

Тогда из предсознания вождя вырвалась и заполнила существо мысль о том, что он-таки проиграл. Этого Сталин вовсе [571] не предполагал, недопустимо долго блефуя в игре с таким единственно достойным для себя партнером, каковым Сталин считал фюрера германского народа.

Осознание неминуемого краха взорвалось в мозгу вождя, резко вскинулось артериальное давление, и хвативший Сталина апоплексический, по старинному выражению, удар на целую неделю вывел вождя из строя.

Последующая лихорадочная деятельность его, изобилующая ошибками, цена которых исчислялась миллионами человеческих жизней, определялась звериной страстью этого существа: во что бы то ни стало выжить... Животная основа чувства самосохранения отягощалась мстительным нетерпением, стремлением немедленно наказать Гитлера, уничтожить до конца и без остатка, как умел он, товарищ Сталин, расправляться с теми, кто не только противоречил «отцу народов», но даже предположительно мог мыслить несколько иначе.

Победа советских войск под Москвой вскружила Сталину голову. Он утвердился в намерении закончить войну уже в сорок втором году, о чем сообщил народу и Красной Армии в праздничном приказе к 23 февраля.

Но для столь радужного намерения не было никаких объективных данных. Теперь, в июле, это стало очевидным и для Сталина. И страх, который охватывал его все больше и больше, обретал форму душного ватного одеяла. Оно время от времени накрывало вождя с головой, и тогда становилось трудно дышать, путались мысли, приходило отчаяние от осознания суровой реальности: окончательно окружена 2-я ударная армия, оставлены Севастополь и Воронеж, противник форсировал Дон... Ростов, видимо, придется оставить, и тогда немцы беспрепятственно устремятся на Кавказ и к городу, названному его, Сталина, именем.

Стратегические неудачи Красной Армии весной и летом 1942 года во многом объяснялись тем, что Сталин безоговорочно поверил дезинформации гитлеровцев о намечаемой якобы операции «Кремль». Он ожидает генерального наступления вермахта на орловско-тульском направлении с последующим глубоким охватом Москвы с юго-востока.

Эта убежденность не оставила Сталина и после харьковской катастрофы. Боясь за Москву, он продолжал усиливать Брянский фронт, не дав ни одной свежей дивизии маршалу Тимошенко, латавшему крепко потрепанное немцами Юго-Западное направление, и бросив на произвол судьбы 2-ю ударную армию.

А через три дня войска генерал-полковника Вейхса перешли в наступление из районов восточнее Курска. Командование вермахта рассчитывало ударом на Воронеж ликвидировать войска Брянского фронта, затем повернуть на юг, прорвать Юго-Западный и Южный фронты и создать условия для броска к Волге и на Кавказ.

Брянский фронт, которым командовал Филипп Иванович Голиков, укрепленный пятью танковыми корпусами, не смог своевременно [572] организовать серьезный удар по флангам противника. Голиков вводил танковые корпуса в дело по частям и через такие временные промежутки, которые не диктовались сложившейся боевой обстановкой. Да и многие командиры танкистов еще не умели действовать решительно, никто не учил их принципам маневрирования подвижными броневойсками, ибо принципы эти обосновал «враг народа», бывший маршал Тухачевский.

Словом, первая неделя июля ознаменовалась чередою наших поражений. И самым обидным было промедление с вводом танковой армии генерала Лизюкова. Пришлось вмешаться в дело Василевскому. Но время было упущено, и над Воронежем нависла серьезная угроза.

Между тем генерал Паулюс вывел 6-ю армию к Каменке и создал угрозу тылам не только Юго-Западного, но и Южного фронтов. И тогда маршал Тимошенко отдал единственно разумный в подобной ситуации приказ: используя степные пространства, сдерживать противника до последней возможности, а затем отходить, остерегаясь окружения. Семен Константинович верно рассчитал, что такой план является единственным пока средством пусть и пассивного, но противодействия противнику.

Главные силы маршала Тимошенко и без того были сжаты концентрическими ударами танковой армии Клейста и 6-й армии Паулюса, а 4-я танковая армия заходила ему в тыл. Во что бы то ни стало уйти от окружения — вот что более всего заботило в эти июльские дни Семена Константиновича.

Вождю приказ Тимошенко пришелся не по душе. Признавая в целом его разумность, Сталин понимал, что другие военачальники неизбежно проведут аналогию между нынешней ситуацией и отступлением сорок первого года. И, глядишь, начнут сдавать одну позицию за другой...

Необходимо было предпринять нечто такое, чтобы отрезвить некоторые горячие головы, повысить стойкость войск, чтобы ни пяди земли не отдавали врагу. Снова обратиться к русскому патриотизму, как это сделал он в ноябре прошлого года? Нет, сейчас не та обстановка, дважды на одной мякине людей не проведешь, они резонно вспомнят о том, как товарищ Сталин обещал им закончить войну уже в нынешнем году, а немцы форсируют Дон и катятся к Волге...

Оставалось только одно испытанное средство — страх. Вождь знал по себе, каким решающим стимулом может быть инстинкт самосохранения, когда во весь рост встает суровая альтернатива — быть тебе лично или не быть. Всю жизнь боявшийся лишиться власти, что было для него равносильно физической смерти, он понимал — будучи развенчан при жизни, неминуемо превратится в заурядного преступника. Сталин патологически боялся заговоров, хотя ни разу для этого не возникали мало-мальски реальные основания.

Он все равно боялся. Сильных характеров, умных, независимых людей, смелости чьих-либо суждений, сомнений в его гениальности, [573] малейших попыток высказать неординарное мнение... За всем этим вождь видел покушение на основание той пирамиды, которую с таким тщанием создал и на вершину которой водрузил самого себя.

О, товарищ Сталин хорошо знал, что такое страх, каким мощным инструментом для управления людьми является он в умелых руках! Но пока вождь не решил, в какой форме отольет это оружие, которое поставит военных умников на место и еще раз покажет всем, на что способен Народный Комиссар Обороны.

Ему нужны были сейчас те, которым он в той или иной степени доверял, товарищ Сталин никогда никому не верил, на них можно было проиграть зародившуюся идею, не раскрывая, разумеется, сути вопроса до конца. Он вспомнил о Мехлисе, с которого снял за Керчь два из пяти ромбов в петлице, разжаловав до корпусного комиссара. Лев Захарович лишился и поста начальника Главпура, теперь он прозябал пока в неизвестности о дальнейшей судьбе, терпеливо дожидаясь, когда товарищ Сталин решит его участь. Если пригласить его на ужин, Мехлис сочтет себя прощенным, несколько оживится от того состояния, в котором просил у вождя немедленного расстрела для себя, сможет трезво оценить новую идею... Да, Мехлис именно тот человек, который нужен товарищу Сталину. «И посажу его рядом с Анастасом», — усмехнулся Верховный Главнокомандующий, предвкушая заранее удовольствие от того, что стравит на ужине этих, мягко говоря, не любивших друг друга соратников.

К Микояну у Сталина отношение было нейтральным. Вождь полагал Анастаса Ивановича неплохим исполнителем — и только. Кроме того, он нужен был Сталину для национального равновесия в официальном руководстве, дабы советский народ видел, что товарищ Сталин выше тех извечных предрассудков, которые в обывательской молве якобы существуют в отношениях грузин и армян. Вместе с тем, когда Берия намекал, что Анастас Иванович засиделся около вождя, и у него, Лаврентия, есть достаточно компры , чтобы по-настоящему посадить Микояна, Сталин улыбался и говорил, что Анастас — человек недалекий, а потому вреда от него не приходится ждать.

— Микоян пороха не выдумает, — говорил вождь и добавлял с усмешкой: — Чтобы взорвать товарища Сталина...

Было тут и еще одно соображение, по которому Сталин держал Микояна возле себя. Как существо сомнительного происхождения, по официальному статусу выходец из подлинного плебса, вождь опасался армян, их природного духовного аристократизма, обусловленного тысячелетиями исторического и культурного развития. Традиционную скромность и трудолюбие армянского народа, который никогда не кичился знаменитыми предками, вождь рассматривал как проявление национального снобизма, попытку армян через эти качества поставить на место соседей, но прежде всего показать пример поведения самому товарищу Сталину. А через приближенного к себе Микояна он нейтрализует возможное недовольство советских армян, а тем, кто живет за пределами [574] Страны Советов, успешно демонстрирует собственное братское чувство к инородцам на практике.

«Конечно, Лаврентий будет, — прикидывал Сталин, — еще кто-нибудь из русских — вот и настоящий интернационал».

Мелькнула мысль пригласить военных, скажем, Василевского или Жукова. Но последнего надо было вызвать из Перхушкова, у него сложности на Западном направлении, а Василевский, кажется, симпатизирует Тимошенко и одобряет его действия на юге.

«Никаких военных, — решил Сталин. — Пусть приходит Щербаков...»

Александр Сергеевич принял у Мехлиса Главное политическое управление РККА, и вождя позабавило это обстоятельство: на ужине не будет никого, кто б относился друг к другу с приязнью.

...Все складывалось так, как задумал Сталин. Мехлис и Микоян демонстративно не общались, будто одного не существовало для другого. Щербаков, правда, игнорировал кислую мину на лице Льва Захаровича, который стал теперь его подчиненным, хотя и не имел определенной должности.

Все они разговаривали только с вождем, когда тот обращал на них внимание. Но к намекам его по части крутых мер относились разно. Микоян говорил о резервах и припасах, свел все к продовольственной проблеме, увяз во фронтовых пайках, и совсем уже некстати рассказал армянский анекдот о крестьянине, который плохо кормил корову и выбивал из нее молоко палкой.

Щербаков соглашался с необходимостью усиления дисциплины, но панацею видел в расширении воспитательной работы, увеличении тиражей листовок, качестве армейской печати.

Лаврентий Павлович отмалчивался, да Сталина и не интересовала его точка зрения, он знал ее заранее.

— Комиссары, — сказал Мехлис, — вот в чем корень зла... Нынешние комиссары переродились в бесхребетных, слюнтяев, утратили революционный дух! Нужны решительные действия против трусов и паникеров! Расстреливать каждого, кто отдаст врагу хоть пядь родной земли... В том числе и комиссаров! Другого выхода я не вижу, товарищ Сталин.

— Я тоже, — улыбнулся вождь, и Мехлис, этот суровый и по-своему мужественный человек, едва не прослезился благодарно в ответ.

А Микоян с тоской смотрел на заставленный бутылками со спиртным стол, думал о том, что завтра опять его будет мучить изжога от выпитого вина. Но попробуй не выпить, сразу вызовешь подозрение хозяина и этого кровопийцы-мингрела, который зорко следит за всеми через стекла пенсне. Анастас Иванович вспомнил, как в начале двадцатых годов по заданию ЦК он выехал в Нижний Новгород укрепить там местный губком, ибо дошли до Москвы слухи, будто тамошние партийцы позволяют себе порой употреблять сивуху. Тогда это считалось чрезвычайным происшествием, а сейчас с легкой — или тяжелой? — руки генсека, пьющего ежедневно, нетерпимое при трезвеннике Ленине пьянство стало бытовой нормой коммунистов.

— Лаврентий, — громко сказал Сталин, и задумавшийся Микоян вздрогнул, — налей гостям рюмки. Надо выпить за назначение товарища Мехлиса на самостоятельную должность.

Все с готовностью повернулись к вождю.

— Есть мнение послать его членом Военного совета к Мерецкову... Если, конечно, товарищ Щербаков не возражает. Александр Сергеевич молча закивал.

— Мерецков все ищет генерала Власова, — продолжал Сталин. — Подвел нас этот человек. Заманил Вторую ударную в волховские болота, а сам пропал без вести. Вот товарищ Мехлис и разберется: все ли сделал Мерецков, чтобы выручить командарма.

68

Когда Власов вдруг предложил назначить генерала Афанасьева комиссаром группы, Алексей Васильевич ушам своим не поверил. «Что ж получается, — подумал он ошеломленно, — я его из партии предлагал исключить во время чистки, он же за время командования армией ни разу мне об этом не напомнил, ни сном, как говорится, ни духом. И теперь, когда все мы вообще в пиковом положении, доверяет вдруг партийное руководство... Тут что-то не так. Не мог Власов забыть, что я и есть тот самый Афанасьев, раскопавший факт с коровой, которую не сдал в колхоз его батяня...»

Мысль о каком-то хитром ходе командарма не давала Афанасьеву покоя в эти дни, хотя они все теперь находились в одинаковом положении окруженцев.

...Двинулись на штурм позиций противника в Долине Смерти в ночь на 25 июня. В два часа ночи окруженцы попали под плотный огонь. В дыму и грохоте сплошных разрывов группы потерялись. Одна из них с Шашковым во главе у реки Полнеть взяла вправо в направлении на высоту 40,5. Группа Власова, Зуева, Виноградова, Белышева и Афанасьева, спасаясь от минометного и артиллерийского огня, повернула налево, потыкалась-потыкалась в надежде найти разрыв в смертоносной завесе, но безрезультатно. Заградогонь казался непреодолимым, и командование армии вернулось на исходные позиции, надеясь, что рано или поздно немцы перестанут стрелять, наступит затишье и тогда они возобновят попытку прорваться к своим.

Но противник не оставил времени для штаба 2-й ударной. Утром 25 июня он прорвал линию обороны на западе — там уже почти некому было сдерживать его. Немцы двигались по просеке, крича на весь лес в рупоры: «Рус, сдавайся!»

— Соберите бойцов и отбросьте противника в лес, — распорядился командарм, когда на глаза ему попался Афанасьев. — А вы, комиссар, помогите генерал-майору. [576]

Последнее относилось к комиссару штаба Свиридову. Вдвоем они собрали полсотни красноармейцев, вооруженных винтовками, были кое у кого и автоматы, ударили по беспечно шагающим немцам, рассеяли их. Но приближались новые группы противника, огонь по расположению штаба усилился. Афанасьев подобрался, чтоб получить указания, и увидел, что генерал Власов, несмотря на обстрел, стоит как бы задумавшись, совсем не маскируясь.

— Ложитесь, товарищ командарм! — крикнул генерал-связист. — Стреляют ведь! Опасно!

Власов усмехнулся и пожал плечами. Но с места не двинулся, так и продолжал стоять во весь огромный рост.

«Смерти он ищет, что ли, — осуждающе — Власову не верил еще с тех, тридцатых, годов — подумал Афанасьев. — Или растерялся... Вроде как забыл, что делать».

Случилось же так, что, пока Афанасьев отбивал атаки немцев на КП, пришла радиограмма с директивой о выходе мелкими группами. Впрочем, и так уже армия распалась на разрозненные отряды.

За организацию выхода через линию фронта взялся полковник Виноградов. Он воевал в этих краях с осени прошлого года и знал, что крупным силам в здешней местности не укрыться и через занятую немцами Долину Смерти не пройти,

— А где Зуев? — спросил Афанасьев у начальника штаба, когда тот принялся формировать свой отряд, стараясь сделать его поменьше.

— Отправился в 305-ю дивизию, — ответил полковник Виноградов. — Надеется прорваться организованно. Только вряд ли противник позволит им такое...

Афанасьев пожалел, что Зуев не взял его с собой. Ему не нравилось, что Виноградов готовит группу келейно, а Власов вовсе не участвует в подборе людей, передал все на откуп начальнику штаба. В этот момент и предложил командарм, его, Афанасьева, в комиссары, чем окончательно смутил Алексея Васильевича.

Группа получилась большой, человек сорок пять. Виноградов недовольно морщился, он понимал, что такая толпа людей сразу же обнаружит себя. А тут еще полковник Черный присоединился со штабом, а это тоже около сорока человек. Но что поделаешь, не гнать же от себя людей.

Составили список личного состава, разбили отряд на отделения охраны, истребителей и разведки. Афанасьев, как новоиспеченный комиссар, стал выявлять и брать на учет членов и кандидатов в члены ВКП(б), строго проверял наличие партийных билетов.

— Берегите их до выхода к своим, — предупреждал генерал-майор, — Тем, кто выйдет без партбилета, веры не будет. Коммунисты прятали билеты в укромные места.

— Пойдем от Глушицы на Большой Михайловский Мох, перейдем Кересть у отметки 31,8, — наметал Виноградов.

Но там пройти не удалось, подались дальше на север. И здесь, на лесной дороге, встретили три группы полковника Ларичева. [577] От отряда Власова отделились полковник Черный и командование 259-й дивизии. Они решили идти отдельно.

Едва прошли болото Протнино, как вновь повстречали Черного с его людьми. Они, оказывается, наткнулись на минное поле и повернули на северо-восток.

— Тогда пойдем на юг, к сараям, что за отметкой 31,8, — сказал Виноградов. — И оттуда вышлем разведку.

Он отобрал четверых командиров, проинструктировал их. Разведчики ушли, но обратно никто из них не вернулся. Подождали их до утра и снова пошли на север, под Ольховские Хутора, там решили перейти Кересть и взять восточнее. Но гитлеровцы соображали, что русские будут пытаться отойти в тыл, где имелось немало укрытий, позволявших отсидеться или, не дай бог, соединиться с партизанами. По всей Керести они оставили пикеты.

Но группе, в которой был генерал Власов, повезло: наткнулась на подвесную переправу и без осложнений перешла на западный берег реки. Здесь сориентировались по карте и двинулись на Вдицко. Люди устали, изголодались, питаясь травой и грибами.

— Надо сделать налет на автомашину с продовольствием, — сказал Виноградов.

Отряд истребителей из полутора десятков человек возглавил комиссар Свиридов. Стали выдвигаться к дороге, только нарвались на немецкий дзот. Завязался бой. Свиридов был ранен пулей в грудь навылет, один истребитель погиб. Утешало лишь то, что двенадцать немцев перебили. Но продовольствия, тем не менее, не добыли.

Еще одна голодная ночь прошла. Послали людей за продуктами в Шелковку, а там полицаи. Двух предателей убили, но и своего одного потеряли. И этот поход оказался безрезультатным.

Пошла третья неделя скитаний. Они шли в сторону Подберезья, пересекли железную дорогу, уже перешитую на более узкую, под западноевропейские вагоны, колею. Охрана их не заметила, окруженцы скрылись в лесу и стали на дневку.

— Мы с командармом считаем, что большим отрядом линию фронта нам не перейти, — объявил полковник Виноградов. — Надо разбиться на более мелкие группы. Каждая выберет особый маршрут и начнет двигаться по нему. Давайте составим списки, кто куда пойдет.

— Не согласен, — сказал Афанасьев. — Предлагаю всем идти на реку Оредеж. Там есть озеро Черное, будем ловить рыбу, а разведчики начнут искать партизан. Найдем их и по радиостанции попросим у своих помощи.

Но поддержки Афанасьев не получил. Ему в подчинение выделили четыре человека, они должны были идти туда, куда поведет старший.

Тут подошел политрук, записанный в группу Власова.

— Разрешите и мне с вами, товарищ генерал-майор?

— Не возражаю, — ответил Афанасьев. [578]

— Ты что это моих людей к себе переманиваешь? — возмутился начальник штаба.

Афанасьев пожал плечами, промолчал. Положение каждого из них было крайне двусмысленным и спорным. Командарм без армии, мифический начальник штаба, управляющий горсткой людей, он, главный армейский связист, не имеющий никакой связи с внешним миром.

— Куда вы намерены идти? — спросил Алексей Васильевич у Виноградова.

— Мы еще не приняли решения, — ответил начальник штаба. — И пойдем, когда разойдутся остальные...

«Мудро, — подумал Афанасьев. — Если кто-то попадет в плен, то не сможет указать маршрут движения командарма...»

Перед самым уходом Афанасьев подошел к командарму попрощаться. Тот сидел в стороне ото всех на пеньке, неторопливо строгал перочинным ножом прутик, напевая чуть слышно любимую песню:

Будет дождик осенний мочить, Ты услышишь печальное пение — То меня понесут хоронить... И забудут мое погребение.

— До свидания, товарищ командующий, — кашлянув, обратился к нему генерал-майор. — Не поминайте лихом...

— Прощай, брат Афанасьев...

Власов поднялся и протянул начальнику связи руку:

— Будь здоров и удачлив. Авось тебе повезет...

— Вам того же, — сказал Алексей Васильевич. — Если найду радиосвязь, то первым долгом о вас сообщу, чтоб слали помощь.

Власов безучастно наклонил голову. Генерал-майор попытался поймать его взгляд, но толстые стекла очков прятали глаза командарма.

...Голод замучил их окончательно, когда генерал Афанасьев и его люди набрели на муравейник. Кто-то вспомнил, что это обожаемая медведями пища. Решили попробовать, разрыли обиталище лесных тружеников. Стесняясь друг друга, ели яйца е личинками, слизывали с пальцев встревоженных нападением муравьев, старались поймать и разжевать маленьких насекомых ослабевшими, отвыкшими от работы зубами.

Заморив червячка, двинулись дальше. В полутора километрах южнее отметки 64,5 они увидели сидевшего на пне человека с винтовкой. Афанасьев подполз к нему, вырвал оружие и потребовал документы. Это был уснувший на посту партизан.

— Веди нас к командиру, — приказал генерал.

Так они оказались в Лужском партизанском отряде, которым командовал секретарь райкома партии Дмитриев. Встретили здесь окруженцев радушно. Но рации у партизан не было. Пришлось искать Оредежский отряд Сазонова, он размещался в четырех километрах западнее Горки. Нашли его 14 июля. Алексей Васильевич немедленно отправил сообщение за линию фронта, а сам принялся [579] разрабатывать план операции по спасению Власова и Виноградова.

— Найти их надо во что бы то ни стало, — сказал он Сазонову, — и взять их в ваш отряд.

Партизаны решили для поисков этих разделиться. Первый отряд, в двадцать два человека, получил задание выступить на север по маршруту: Выдрица — Лисино-Корпус — Тосно... Второй отряд, в двенадцать человек, пойдет западнее, в деревню Остров и на реку Оредеж. Третий, в двадцать три человека, направится на юго-запад, он прочешет лес близ дороги от Подберезья до Печнова.

— Их группа состоит из двух политруков, двух красноармейцев и одной женщины, она заведует личным хозяйством командарма, — объяснил командирам групп генерал Афанасьев. — Зовут ее Мария.

Сазонову он сказал:

— Отвечает за маршрут Виноградов. Командарм ему полностью доверился, подпал, по-моему, под его влияние. Еще раньше начальник штаба мне говорил, что намерен идти через Лужский район на Старую Руссу или на Калининский фронт. Но это утопия, не хватит никаких сил и духа. Конспирацию разводил Виноградов. Думаю, в действительности они пошли на север. Виноградов там служил и знает местность.

С Большой земли пришла радиограмма. Она подтвердила, что Афанасьев действует верно, партизанским отрядам зоны отдавался приказ: принять срочные меры к розыску командующего 2-й ударной и начальника штаба. Приказ был, увы, запоздалым. Именно в этот день генерал-лейтенант Власов был задержан полицаями деревни Пятница и передан немецкому патрулю. Судьба полковника Виноградова неизвестна и по сей день.

Но о пленении Власова не знали пока ни партизаны, ни генерал Афанасьев. Находился он в неведении относительно судьбы командарма и ранним утром 23 июля, когда прилетевший в партизанский лагерь самолет доставил Алексея Васильевича в Малую Вишеру, Встречал его Мерецков. В четыре часа утра он позвонил Маленкову и сообщил, что генерал Афанасьев благополучно прибыл.

— Товарищ Сталин просил меня сообщить об этом, — пояснил комфронта ошалевшему от счастья Афанасьеву, с трудом верящему, что сам Верховный интересуется им, беспокоится о судьбе неизвестного ему прежде генерала. Когда восторги спасенного улеглись, Мерецков отвез его в госпиталь.

— Отоспись, Алексей Васильевич, — дружески говорил он генералу. — Подлечи нервы, приди в себя, успокойся.

Когда Афанасьев проснулся, он увидел товарища из Особого отдела фронта. Допрашивал тот бывшего окруженца, о котором пекся сам товарищ Сталин, двое суток.

69

Под каким номером обнародуют этот приказ, Верховный не знал и пока был уверен, что вообще сделает написанное им достоянием истории. Но понимал, что общие слова будут здесь [580] неуместны, и поэтому начал уверенно и конкретно: «Враг бросает на фронт все новые и новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на Юге — у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставили Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором».

Сталин перестал писать и часто-часто задышал, наливаясь гневом. Затем привычным усилием воли укротил себя. Перечитал написанное не торопясь, подчеркнул жирной чертой слово «Москва», затем так же выделил все географические названия, потом их наберут другим, более заметным шрифтом.

Он помедлил и, будто бросившись в омут, продолжал: «Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток».

Последнее слово он тоже подчеркнул. Теперь надо будет воздать должное маршалу Тимошенко, поставить его на место: «Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах, но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и ложными, выгодными лишь нашим врагам...»

Что ж, главную мысль он направил в нужную сторону, теперь необходимо закрепить сказанное: «Каждый командир, красноармеец и политработник должен понять, что наши средства не безграничны. Территория Советского государства — это не пустыня, а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы, матери, жены, братья, сестры.

Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, — это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги.

После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик.

Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба...» [581]

Вождь перевел дыхание и засомневался: надо ли так обнаженно сообщать советскому народу о потерях? Потом он вспомнил, к чему придет дальнейшее развитие этого документа, и сохранил этот абзац.

«Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину. Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба будет в избытке.

Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо если не прекратим отступление — останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог...»

Главного виновника неудач Сталин выявил в самом начале. Это была вся Красная Армия целиком. Теперь он спорил с Мерецковым и Тимошенко, а в их лице и с Кутузовым, Барклаем-де-Толли, обобщившим их опыт Клаузевицем. Сталин даже не допускал мысли, что немцы прорвались за Дон и устремились к Волге и на Кавказ исключительно по его собственной вине, в результате игнорирования плана стратегической обороны на сорок второй год, который предложил маршал Шапошников.

Виноваты были другие, а товарищу Сталину, как всегда, исправлять положение, спасать первое в мире социалистическое государство рабочих и крестьян. Величайший демагог всех времен и народов, он писал сейчас исторический приказ, нимало, как всегда, не заботясь о стиле изложения. Здесь были привычные для Сталина, плохо знавшего русский язык, повторы, которые в любом другом тексте производили бы ощущение лингвистической неряшливости. Но под пером товарища Сталина они казались вырубленными в граните, отлитыми из бронзы. С небывалой для него откровенностью обрисовав тяжелое положение страны, сделал вывод: «Из этого следует, что пора кончать отступление. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок Советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Наша Родина переживает тяжелые дни, мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам, они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас, в ближайшие несколько месяцев, — это значит обеспечить нам победу. Можем ли мы выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов. Чего же у нас не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом наш главный недостаток. [582] Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину. Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников части и соединения, которые самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть больше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникеров определили положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу...»

Вождь перестал писать и отложил перо. Написанное ему нравилось. Он ухватил основное звено в цепи последних неудач и свел на нет приказ Тимошенко. Упрекнув поначалу всю Красную Армию, товарищ Сталин диалектически подошел к тезису, который хорошо выразила народная поговорка, о паршивой овце в стаде баранов. Роль вождя как раз и заключается в том, чтобы, удалив негодную овцу, спасти остальных баранов. От частного к общему... Знания диалектики товарищу Сталину не занимать, более того, он всегда умело использует ее законы на практике. Размышления об использовании диалектического метода в нынешних условиях привели Сталина в хорошее настроение. Захотелось курить, но вождь подавил возникшее желание и отвел взгляд от лежавшей слева от него трубки.

Нет, надо закончить центральное место приказа. Он взял перо и решительно вывел на бумаге: «Паникеры и трусы должны истребляться на месте. Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа Высшего Командования. Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевых позиций без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины. Таков призыв нашей Родины. Выполнить этот призыв — значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага...»

На этом Сталин полагал закончить констатирующую часть и перейти к приказной, которую в общем и целом уже наметил. Но ему казалось, что в аргументации чего-то недостает... Надо еще раз все обдумать. Сталин поднялся из-за стола, стоя набил трубку табаком, раскурил от одной спички, аккуратно поддевая пламенем табачные волокна, глубоко затянулся, так, что голова немного закружилась, подошел к окну.

Он знал, к каким доводам ему хочется прибегнуть, и потому подумал о Гитлере. Стратегическая разведка сообщала, что фюрер находится сейчас в ближней ставке, расположенной где-то на Украине. Недавно он побывал в штабе командующего группой армий «Юг», лично руководит наступлением вермахта в этом направлении.

«На весь Восточный фронт духу уже не хватает», — злорадно подумал Сталин о Гитлере, как о партнере, в колоде которого уменьшилось количество козырей. Вождь не мог знать, что именно [583] в эти минуты Франц Гальдер докладывает фюреру о том, что русские успешно сопротивляются на участке 29-й моторизованной дивизии, что взрыв железной дороги на участке Сальск — Сталинград не удался, 6-я армия с трудом преодолевает сопротивление частей Красной Армии в излучине Дона. Русские продолжали неистово драться, отходя только по приказу непосредственного начальства, хорошо понимавшего, когда возникает необходимость отойти, чтобы не попасть в плен.

Но Сталин не видел этого из окна кремлевского кабинета. Он придумывал сейчас, как действеннее напугать верных защитников Отечества, стойкость которых уже по достоинству оценил генерал-полковник Гальдер...

В дверях без вызова возник Поскребышев. И хотя дверь открывалась бесшумно, Сталин спиной почувствовал появление помощника, повернулся, вопросительно посмотрел на него.

— Звонит товарищ Маленков... Командующий Волховским фронтом доложил ему, что генерал Афанасьев вывезен из партизанского отряда.

— Это хорошо, — кивнул Сталин. — А генерал Власов? Знает ли Мерецков, что с ним?

— О судьбе Власова ничего пока неизвестно, — ответил помощник.

...О пленении командарма 2-й ударной армии немцы сообщили не сразу. Первыми об этом узнали партизаны, но до тех пор, пока не появилась листовка с фотографией Власова и его заявлением, официально он считался пропавшим без вести.

Существуют разные версии того, при каких обстоятельствах Власов попал к немцам в плен. Видимо, сразу надо исключить те из них, которые утверждают, что бывший командарм стремился стать пленником. Для этого не имело смысла три недели скитаться по лесам и болотам, ежечасно подвергаясь смертельному риску. Безусловно, его группа, которую вел полковник Виноградов, пыталась подойти к переднему краю и пересечь линию фронта. И прав был Афанасьев, утверждая, что Виноградов пойдет со спутниками на север: Власова и Марию Воронову задержали полицаи в деревне Пятница, в пятнадцати километрах к северо-западу от станции Чудово.

Примерно в это же время в соседней деревне Коломовка вышел к железной дороге и оказался жертвой предательства Зуев. Не встретилась ли его группа с теми, кого вел Виноградов? Об этом, наверно, никто никогда доподлинно не узнает...

Но вот что тогда же писали немецкие авторы в книге «Битва за Ленинград», выпущенной штабом 18-й армии в городе Риге: «Обер-лейтенанту С., патрулирующему по дорогам, бургомистр одной маленькой деревни сообщил, что ему удалось захватить одного большевика вместе с сопровождавшей его женщиной и запереть в сарае...

Обер-лейтенант отправился с автоматом к сараю. Когда дверь открылась, переводчик окликнул находящихся в нем. Все с напряжением смотрели в открытую дверь, в которой появился большевистский солдат, одетый в длинную характерную блузу. На обветренном лице [584] блестели большие роговые очки. «Возможно ли это? — подумал обер-лейтенант. — Судя по фотографии, это же разыскиваемый командующий большевистской армией». Обер-лейтенант еще внимательнее посмотрел на фигуру, которая начала говорить и на ломаном немецком языке выдавила слова: «Не стрелять, я генерал Власов». Одновременно человек вынул бумажник со своими документами и передал немецкому офицеру».

Исследование дальнейшей судьбы генерала Власова в немецком плену, а затем во главе Комитета освобождения народов России и Русской освободительной армии, вплоть до виселицы во внутреннем дворе Бутырской тюрьмы, выходит за временные и пространственные границы нашего повествования. Но приведем свидетельства, которые оставили потомкам враги и союзники Красной Армии.

Бывший генерал вермахта Курт фон Типпельскирх в фундаментальной «Истории второй мировой войны» записал:

«В течение лета в ходе длительных боев было сжато кольцо окружения вокруг русских войск западнее Волхова. При этом русский генерал Власов попал в плен к немцам. Впоследствии он возглавил крупные добровольческие части, сформированные из советских военнопленных. Эти части возникли первоначально для того, чтобы включением «добровольцев» в тыловые службы высвободить немецких солдат для использования на фронте. Постепенно при дивизиях армейских корпусах и армиях были сформированы целые подразделения численностью до батальона...

Как правило, эти «добровольческие» подразделения на фронте не использовались... Их моральный дух и, следовательно, надежность колебались в зависимости от обстановки на фронте. Пока им казалось, что немцы сильнее русских, на них можно было положиться. Но когда в 1943 г. немецкие войска начали терпеть повсюду крупные поражения, которые привели к большим отступлениям, использование этих «добровольцев» на Востоке стало невозможным. Только тогда немецкая пропаганда в связи с изменившейся военной обстановкой и нехваткой людских резервов заговорила о «русском человеке», которого нужно было завоевать на свою сторону. Однако было уже слишком поздно, чтобы воодушевить людей Востока и мобилизовать их на борьбу за интересы Германии. Таким образом, «власовская армия» была мертворожденным плодом».

Непроясненной до конца остается и история освобождения Праги в сорок пятом году, восстание в которой началось не в мае, как привыкли указывать наши военные историки, а еще 5 апреля. «Одной из самых странных историй на том этапе войны была роль, — пишет английский журналист Александр Верт в книге «Россия в войне 1942 — 1945», — которую сыграли в боях в Праге власовцы, бросавшие своих немецких хозяев...» Эти события не такого уж давнего времени все еще ждут искреннего и добросовестного летописца.

Бывший же командующий 2-й ударной армией генерал-лейтенант Власов, попавший в немецкий плен 15 июля 1942 года, за измену Родине и пособничество врагу Военной коллегией Верховного суда [585] СССР 1 августа 1946 года был приговорен к высшей мере наказания — смертной казни через повешение.

Второго августа приговор приведен в исполнение.

70

Руди Пикерт не знал, что, оставь он автомат в блиндаже, разыгравшиеся события не были бы столь трагичными. Да и событий бы никаких не случилось, пойди он безоружным навестить фельдфебеля Венделя, который стал ротным обером и жил теперь со старшим писарем в отдельной землянке. Но откуда Пикерту было знать, что охотятся вовсе не за ним, а за его автоматом...

Удар по затылку был достаточно сильным, чтобы навсегда избавить фюрера от ефрейтора по имени Рудольф Пикерт. Но пилотка, сдвинутая назад, помешала рослому старшине Паше Хрестенкову отправить студента-богослова к праотцам. Когда же вместе со Степаном Чекиным оттащили его в кусты, Хрестенков поднял руку с ножом, чтобы добить оглушенного немца. Сержант остановил его.

— Доставим «языка» командиру, — шепнул он, громко говорить не полагалось, ведь рядом проходила жердевая дорожка, по которой сообщались немцы. — Авось и пригодится, проходы нам покажет.

...Отряд Олега Кружилина, который вот уже месяц действовал в немецком тылу, превратился в довольно боеспособную единицу, перешедшую к партизанским методам борьбы с врагом. Пригодился опыт, который накопил Олег за время службы при Особом отделе. Надежным помощником оказался сержант Чекин. В свою группу Кружилин брал далеко не каждого, понимая, что чересчур разросшийся отряд станет в условиях болотистого леса неуправляемым, уязвимым и небоеспособным. И собирал вокруг себя таких людей, которые в состоянии были и не отсиживаться в кустах, и не спешить очертя голову к линии фронта, чтобы попасть в расставленные гитлеровцами сети, а умело драться, нанося врагу максимальный урон. Конечно, и Кружилин мыслил вырваться на свободу. Только он, много раз ходивший в тыл врага, хорошо понимал, что сейчас передний край стабилизировался, и пройти через него весьма непросто.

Надо было отойти на запад, оборудовать в непроходимых местах хотя бы относительно безопасный лагерь, дать людям прийти в себя, а затем двинуться на север. Сначала по дальним тылам, затем повернуть на восток, перейти Октябрьскую железную дорогу и выйти к линии фронта там, где нет сплошной линии обороны, и в одно из таких окон провести своих людей.

Сейчас они решили главную проблему — добыли продовольствие, удачно напав на машину немецких фуражиров. Операция была так тщательно спланирована, что люди Олега не получили ни царапины, а вермахт потерял добротный грузовик, его утопили, предварительно разгрузив, в болоте, а с ним фельдфебеля и двух солдат.

В машине обнаружили мешок соли, что было как нельзя кстати: кое-какой скот удалось реквизировать на подворьях старост и полицаев, из него приготовили впрок солонину. [586] Теперь очередь за оружием. Кружилин понимал, что им надо перейти на немецкие автоматы, ибо к немногим русским автоматам и винтовкам патронов почти не осталось. Был у них и ручной пулемет с одним диском, но его надолго не хватит. Надо вооружить отряд заново, а затем уже предпринять налет на небольшой гарнизон, где можно разжиться и продовольствием, и боеприпасами.

Боевой опыт подсказывал Олегу, что только внезапность будущих акций обеспечит успех действий, ибо нет защиты от истинной внезапности. А пока он разослал наиболее ловких бойцов попарно, чтоб охотились на одиночных, зазевавшихся немцев, вооруженных автоматами. На долю Чекина и Хрестенкова достался ефрейтор Пикерт. Когда его доставили в лагерь, старший лейтенант удивленно посмотрел на долговязую фигуру. Лицо ее пока скрывал вещмешок, который Хрестенков набросил пленному на голову.

— А это что за чудо? — спросил Кружилин.

— Степаша вам сюрприз сготовил, — усмехнулся Хрестенков, так и не уверовавший в то, что этот белобрысый черт может им быть полезен. Но спорить с Чекиным, который был правой рукой командира, не стал.

— «Язык», товарищ старший лейтенант, — объяснил Степан.

— Мешок-то снимите, — распорядился командир.

Хрестенков повиновался. Под мешком оказалась всклокоченная голова белокурого парня. Руди Пикерт ошалело посмотрел на старшего лейтенанта и замычал. Едва Степан вынул изо рта пленника кусок портянки, тот с отвращением сплюнул.

— Unrat! — сказал он. — Дерьмо!..

Олег Кружилин оживился и с интересом посмотрел на «языка».

— Кто вы? — спросил он по-немецки.

Пикерт вытянулся так, словно перед ним находился командир батальона майор Гельмут Кайзер, и четко ответил на вопрос, сохраняя достоинство солдата германского вермахта.

— Я хотел бы узнать, кем вы были в гражданской жизни, — заметил Олег. — До призыва в армию...

Тот удивленно посмотрел на русского офицера, вид у которого был, прямо сказать, далеко не элегантный. Хотя Кружилин и старался изо всех сил продлить жизнь выцветшей гимнастерке и хлопчатобумажным брюкам, но, увы, сказывался месяц лесной жизни... Удивил Пикерта не сам вопрос, о духовном образовании его уже спрашивали, когда он попал в плен впервые. Этот русский говорил с ним на чистом немецком языке.

Узнав, где учился Руди, Олег усмехнулся.

— В какой-то степени мы с вами коллеги, ефрейтор Пикерт, — сказал он. — Я изучал философию в Ленинградском университете. Жаль, что у нас нет времени для беседы на специальные темы...

— Я понимаю, — вздохнул Пикерт, — вы обязаны меня расстрелять.

По облику русских солдат и этого офицера, оказавшегося философом, он понял, что это не регулярный отряд разведчиков, пробравшийся [587] в их тыл, а чудом сохранившийся осколок многострадальной армии, которую они разгромили в болотах.

Старший лейтенант неопределенно пожал плечами, но по тому, как он отвел глаза, Руди сообразил, что существованию его в этом мире подошел конец.

«Ну что же, — с тихой грустью подумал он, — когда-то эта свинская война должна была и до меня дотянуться. Хорошо хоть попал в руки интеллигентному человеку». Будущая судьба стала вдруг для Пикерта безразличной. Неестественное равнодушие к тому, что вскоре произойдет, несколько даже испугало его. Пикерт встрепенулся. До того как он умрет, пройдет некое время, и прожить его необходимо достойно.

— Руди лежит здесь, до срока похищенный роком враждебным, — заговорил вдруг по-латыни замогильным голосом саксонец, — кто в роду Пикертов первою славою был.

Олег удивленно посмотрел на него.

— Жить не хотел он, супруг, пережив дорогую супругу, умер как голубь, тотчас вослед за подругой своей.

В стихи Эразма Роттердамского «На смерть Бруно Амербаха» он подставил собственное имя.

— Но я еще не женат, — пояснил Руди Пикерт уже по-немецки, — так что эпитафия несколько неточна, Кружилин усмехнулся.

— Нежные плачут Хариты по нем, трехъязычные Музы и поседевшие вдруг с Честностью Вера сама, — в тон несостоявшемуся богослову ответил командир роты.

— Вы знаете латынь? — искренне удивился Руди. — А как же быть с русским варварством?

— Бывшему студенту подобает лучше знать историю страны, с армией которой он имеет дело. Неужели все немцы думают о нас, как вы?

Руди смутился:

— Нет, конечно... Сейчас я говорю со слов наших пропагандистов. Привычные стереотипы, господин офицер. Мне неплохо известна ваша литература. Пушкин, Гоголь, Достоевский. Я читал историю императора Петра, работы философа Соловьева...

— Вот видите... — вздохнул Кружилин и неожиданно для себя вдруг спросил: — Хотите кофе? Настоящий, не эрзац...

Кофе они добыли в той же машине с продовольственным грузом.

— Степан, — сказал Кружилин, — приготовь кипяток в котелке.

Сержант Чекин находился здесь вроде как в роли конвоира при «языке». Сидел на корточках, с автоматом Пикерта под мышкой, опершись спиной о ствол молодой, но уже искривленной, суковатой сосны. Она росла в одиночестве среди деревьев лиственных пород и потому не имела привычной для сестер своих стройности. Чекин встал и беспокойно посмотрел на пленного.

— Иди-иди, — улыбнулся Олег, — я сам постерегу. [588]

Маленький сержант пробурчал неразборчиво, подошел к Руди и знаком велел расстегнуть мундир. Затем ловко выдернул из брюк Пикерта ремень и, выхватив нож, срезал крючки.

Теперь «язык» должен был придерживать брюки руками.

— Так надежнее, — сказал Степан и отошел в сторону кипятите воду.

— Вы садитесь, — предложил Олег Кружилин ефрейтору, стоявшему перед ним в нелепой позе. — И расскажите, как организована оборона переднего края на участке вашего батальона.

— Вы хотите уйти туда?

Вопрос немецкого ефрейтора был праздным, и Кружилин на него не ответил.

— Может быть, возьмете меня с собой?

— Хотите в русский плен? А как же присяга на верность фюреру?

— По собственной воле в вашу Сибирь я бы не согласился. Но у меня нет другого выхода. Впрочем, вы сами пленники ситуации, и возиться со мной вам ни к чему, я это понимаю... Лишние заботы с человеком, которого считаете смертельным врагом.

— Это так, — согласился Олег. — Надев эту форму, вы стали моим врагом, хотя бы и казались мне лично симпатичным существом. Не будь войны, которую затеял с нами фюрер, мы бы встретились на философском симпозиуме в Йенском университете, где преподавал великий Гегель. Я ведь и немецкий язык выучил, чтобы читать Канта, Шеллинга, Фихте в оригинале.

— И Маркса, — с усмешкой добавил Руди.

— И его тоже, — спокойно согласился старший лейтенант, — Но вместо симпозиума мы встретились вот так... И поверьте, Рудольф Пикерт, я искренне сожалею об этом.

— Мне еще в большей степени по душе предложенная вами альтернатива, — кивнул тот. — Симпозиум по философским проблемам бытия... Моей судьбе не позавидуешь, но и вы обречены, господин офицер.

— Меня зовут Олег, — просто сказал Кружилин.

Удивительное дело, но старший лейтенант не испытывал сейчас привычной вражды к этому немцу. Была глухая и всеобъемлющая, космическая досада на бессмысленность того, что происходило вокруг.

— Так звали одного из ваших первых князей, — отозвался Руди, и Кружилин поймал себя на крамольной мысли о том, что этот бывший студент нравится ему.

«Но я обязан убить тебя сегодня, — с горечью подумал он. — Хотя ты и пленный, которых по всем конвенциям надо оставлять в живых».

— Последняя чашка кофе в жизни, — усмехнулся Пикерт, когда Олег, приняв из рук Степана крышку от немецкого котелка, протянул ее пленнику-гостю. — Спасибо.

— На здоровье, — все еще насилуя себя, ответил Кружилин.

— Совсем как в средневековые времена, — продолжал Пикерт, отхлебнув глоток кофе. — Приговоренного к смертной казни угощают изысканным обедом... Что ж, я обойдусь и чашкой кофе: на тот свет надо отправляться налегке.

«В стойкости духа ему не откажешь, — подумал Олег. — Сюда бы ребят из седьмого отдела, утверждающих, что солдаты Гитлера слюнтяи и трусы... Не так-то это просто».

— Что ж, моей личной вины в том, что сейчас происходит между нами, нет никакой. Германии, ее народу следовало прибавить к слову «фюрер» три буквы... И судьба страны будет решена.

— Какие же это буквы?

— Ver, — сказал Кружилин.

— Verführer, — задумчиво проговорил Пикерт. — Совратитель. .. В этой игре слов есть нечто, но у меня нет уже времени на лингвистические экзерсисы. Я готов на тот свет, мой русский коллега.

Ефрейтор Рудольф Пикерт осторожно отставил опорожненную крышку от котелка и медленно поднялся, придерживая брюки левой рукой.

«Позвать Степана и... Сам, видимо, не смогу, — лихорадочно думал Олег. — Черт бы меня побрал! Зачем затеял разговор по душам, предложил кофе... «Обед перед казнью». Интеллигентские выкрутасы! Ведь это враг... Кто не с нами... Если враг не сдается... Но ведь он-то как раз и сдался! Но куда я с ним денусь, если сам обложен со всех сторон?»

— Моя идеология не позволяет мне отпустить вас, Рудольф, под честное слово, — с трудом заговорил Кружилин. — Сейчас иное время, и вы обязаны понять...

— К сожалению, и меня не поймет мой фюрер, если поклянусь вам никогда не поднимать оружия на русских, — улыбнулся Пикерт. — В плохое время мы живем, Олег, если наши идеологии исключают понятие честное слово.

Кружилин молчал. Он просто не знал, как поспособнее убить этого немца, но мысль о том, что может существовать другой расклад, в голову ему не приходила.

— Разрешите последнюю просьбу, — обратился Руди. — Кажется, я нашел выход. И для вас, и для меня... Верните мне ремень для брюк.

Не поняв, зачем он Пикерту, Олег протянул ему ремешок.

Саксонец, продолжая поддерживать брюки левой рукой, правой поставил к стволу дерева ящик из-под мин, встал на него и ловко приладил ремень к сосновому суку. Затем просунул голову в петлю.

— Если загробный мир существует, — сказал он ошеломленному Олегу, — там и доспорим... Прощайте!

Пикерт решительно шагнул вперед, и молодая сосна вздрогнула под тяжестью его тела. Левая рука, державшая брюки, рефлекторно метнулась к горлу, словно желая сдернуть петлю, но петля уже перехватила дыхание, и Рудольф умер, качаясь, с бесстыдно упавшими на сапоги штанами.

Кружилин отвернулся.

«Ну что ж, — подумал он, — спасибо, коллега... Ты снял с души моей грех убийства безоружного человека. И доказал силу немецкого [590] духа. Как же все-таки смогли вас совратить? Кому было нужно столкнуть немцев и русских лбами? Трудно нам придется ломать этих людей... Зачем мне смерть такою вот? Ведь он вовсе не фанатичный нацист. В другое время мы могли бы и подружиться».

Из кустов вынырнул Чекин. Степан изумленно глянул на висевшего немца, потом испуганно посмотрел на командира роты.

— Нет, — покачал головой Кружилин. — Это он сподобился сам... Так ему захотелось. Вот и нам развязал руки. И повесился-то на сосне. .. Философ был у них такой — Фихте. Да... Сними его с кем-нибудь, один не сумеешь, тяжелый. И похороните как человека. Это все, что я могу для него сделать. Половинку смертного жетона положи с ним в могилу, а вторую отдай мне, Степан. Кто знает, может быть, еще и попаду когда-нибудь в Йену.

Степан позвал Пашу Хрестенкова, и вдвоем, обрезав брючный ремень, они сняли ефрейтора с сосны.

— Место здесь песчаное, сухое, — тихо проговорил Кружилин. — Пусть останется лежать в русской земле. До скончания века!

Латинские слова в устах Олега прозвучали заупокойной молитвой.

71

Маршала Тимошенко срочно вызвали в Ставку. Начальник Генштаба Василевский сообщил, что Верховный хотел лично расспросить Семена Константиновича о существе происходящих на юге военных событий. Но в последние два дня товарищ Сталин занят составлением важного документа, и тому придется подождать. О приезде Тимошенко Верховному доложили, вождь в любой момент может спросить, где находится маршал.

— И где же прикажете мне находиться, Александр Михайлович? — спросил Тимошенко, усмехаясь и потирая бритый затылок, половина его загорела до коричнево-кирпичного цвета и была совсем светлой там, где голову прикрывала фуражка.

— А хоть здесь, у меня в кабинете, — радушно предложил Василевский. — Но лучше вам побыть в приемной у самого, чтобы в любой момент оказаться под рукой-Тимошенко вздохнул.

«Вот именно, — подумал он. — Не в бровь, а в глаз сказано... Под рукой. Все мы, как один, ходим под его рукой...»

— У самого, так у самого, — с наигранной бодростью, хотя было ему вовсе невесело, сказал Семен Константинович и отправился в так хорошо знакомую ему приемную кремлевского кабинета вождя.

Отношения между Сталиным и маршалом складывались своеобразно Тимошенко всегда помнил ту сцену в царицынском штабе, когда он так невзначай испугал Сталина, но сам вождь никогда об этом маршалу не напоминал. Семен Константинович по некоей счастливой случайности, природы которой не ведал, не попал в проскрибционные списки ни Ежова, ни Берии. А после того, как в финской кампании [591] опростоволосился на посту наркома обороны Ворошилов, даже принял его до крайней степени запущенные дела. Лихорадочные попытки Тимошенко исправить положение за отведенный ему судьбою год с небольшим, сначала с начальником Генштаба Мерецковым, потом со сменившим его Жуковым, дали кое-какие результаты. Но до тех пор, пока не грянула война, маршалу Тимошенко так и не удалось доказать Сталину ее приближающуюся неизбежность. Последняя попытка его и Жукова обратить внимание Политбюро и вождя на военные приготовления Гитлера, предпринятая 6 июня прошлого года, закончилась скандалом. У изруганного Сталиным начальника Генштаба случился нервный приступ, и Жукова под руки увели из зала. Сам вождь, вдруг разъярясь до крика, чего с ним почти никогда не бывало, уходя с заседания Политбюро, остановился в дверях и сказал, глядя на Тимошенко: «Если хоть что-то предпримете на западной границе, с вас головы полетят!»

Когда война с Германией стала реальностью, Тимошенко обреченно ждал, что именно его обвинит Сталин в неудачах Красной Армии, вызванных, как вождь сам заявил об этом 3 июля, неожиданностью нападения. Но пока все обходилось.

«Пока , — отстранение думал Тимошенко, сдержанно здороваясь с Поскребышевым и принимая от него традиционный стакан с крепким чаем, им помощник Сталина угощал только избранных, и Семен Константинович относился к их числу. — Но это когда-нибудь кончится. Может быть, даже сегодня...»

Маршал Тимошенко давно уже свыкся с мыслью, что рано или поздно и его не минует чаша сия. Он положил за правило всегда считать себя находящимся под обстрелом. Заденет или не заденет тебя осколок неприятельского снаряда, подловит вражеская пуля или нет — не тебе решать. Подобный фатализм помогал не только выстоять, но и сохранять при этом чувство собственного достоинства, не терять лица, что в сталинском окружении удавалось далеко не каждому.

Поскребышев подтвердил, что действительно есть смысл находиться под рукой. Товарищ Сталин работает над ответственным документом, беспокоить его нельзя ни под каким видом, но в любой момент он может вспомнить о вызове Тимошенко.

Чай был вкусный. Тимошенко знал, что именно такой пьет вождь, и ему вдруг стало смешно от парадоксальности положения.

«Как в кино», — помыслил он любимым присловьем, и из глубин памяти выплыл забавный эпизод предвоенной поры. Он был тогда уже наркомом обороны и удостаивался по статусу особой чести смотреть вместе с товарищем Сталиным и членами Политбюро новые кинофильмы. В маленьком просмотровом зале за каждым было закреплено постоянное место. Сам вождь устраивался в переднем ряду между двумя крепкими парнями из охраны. Маршалу Тимошенко, человеку большого роста, он отвел позицию сразу за собственной спиной.

Однажды, когда все было готово для демонстрации фильма, припоздал Калинин. Сталин, для которого кино было одним из любимейших развлечений, уже нетерпеливо посматривал на входную дверь, когда в ней возник вдруг Михаил Иванович. [592]

— Опять все вместе, — заговорил он, окинув взглядом высший партийный синклит с вождем народа во главе, — опять никаких мер безопасности... А если ворвется сюда террорист да бросит в нас всех бомбу? Разом обезглавит партию, осиротит страну...

Шутил ли так странно всесоюзный староста или говорил всерьез, Семен Константинович так и не понял. Но в этот момент вдруг погас свет. Когда снова загорелся, Тимошенко увидел перед собой пустое кресло. Сталина в нем не было.

Маршал растерянно привстал, наклонился вперед и увидел, как вождь выбирается из-под кресла, развертывая рукой платок: он любил, чтоб они были большими и белыми.

— Платок, понимаешь, уронил, — несколько смущенно, но быстро овладев собой, проговорил Сталин, зорко постреливая глазами по сторонам, чтобы определить, кто и как реагирует на случившееся.

Но все сделали вид, будто ничего не произошло.

Сейчас Тимошенко подумал, что многое бы отдал за несбыточную возможность выехать с Верховным на Южный фронт и под палящими лучами июльского солнца пройтись под грохот канонады с ним по переднему краю наспех вырытых пехотой окопов. Интересно, как бы он повел себя под бомбежкой?

Товарищ Сталин не знал о том, какие крамольные мысли посетили голову маршала Тимошенко. Дописать вчера приказ ему не удалось, он споткнулся на необходимости как-то обосновать обращение к опыту Гитлера, но путного ничего не нашел, и сегодня решил действовать напрямую, без обиняков, и написал:

«После всего зимнего наступления под напором Красной Армии, когда в немецких войсках расшаталась дисциплина, немцы для восстановления дисциплины приняли некоторые суровые меры, приведшие к неплохим результатам. Они сформировали более 100 штрафных рот из бойцов, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, поставили их на опасные участки фронта и приказали им искупить кровью свои грехи. Они сформировали, далее, около десяти штрафных батальонов из командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, лишили их орденов, поставили их на еще более опасные участки фронта и приказали им искупить кровью свои грехи. Они сформировали, наконец, специальные отряды заграждения, поставили на позиции неустойчивых дивизий и велели им расстреливать на месте паникеров в случае попытки самовольного оставления позиций и в случае попытки сдаться в плен...»

Никогда еще до этого Сталин не был так близок к признанию подлинной, но тщательно скрываемой даже от самого себя зависти, которую всегда испытывал по поводу эффективности и действенности применяемых Гитлером методов. Его искренне восхищал фюрер, который за три-четыре года после прихода к власти сумел без особых усилий навести в стране железный порядок. Этого не удалось товарищу Сталину и за двадцать лет... Собственно говоря, он был старательным учеником Гитлера, хотя и считал его существом более низкого порядка, нежели он сам. [593]

Сталин писал сейчас, когда нашел демагогическую формулу оправдания тому, что обратился к опыту фашистов, безостановочно и быстро: «Как известно, эти меры возымели свое действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой, и вот получается, что немецкие войска имеют хорошую дисциплину, хотя у них нет возвышенной цели защиты своей родины, а есть лишь одна грабительская цель — покорить чужую страну, а наши войска, имеющие возвышенную цель защиты своей поруганной Родины, не имеют такой дисциплины и терпят ввиду этого поражение. Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одержали потом над ними победу?»

Сталин перестал писать и подумал, что ссылка на предков пришлась как нельзя кстати, она продолжает линию на использование возможностей национального самосознания, которую он открыл для себя осенью и которая далеко еще себя не исчерпала. Затем вождь решительно вывел на бумаге: «Я думаю, что следует».

Он написал, где и сколько должно быть штрафных рот и заградотрядов, и предписал прочесть приказ во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Сталин облегченно вздохнул и отложил перо. «Главное в том, чтобы в критическое для социалистического Отечества время найти в себе мужество сказать партии и народу горькую правду и потребовать от всех высшего напряжения сил. Товарищ Сталин, — подумал с удовлетворением Верховный, — сделал это. Товарищ Сталин еще раз доказал профессиональным военным, что истинно политическое чутье позволяет правильно решать и их специфические проблемы».

Он заново просмотрел исписанные листки. Как будто бы все правильно, линия выдержана, акценты расставлены удачно. Смущала откровенность, с которой было написано о потерях. Такой приказ следовало бы засекретить. Но как тогда быть с необходимостью огласить его в подразделениях?

С одной стороны — максимальная гласность. А с другой товарищу Сталину не хотелось, чтобы потомки узнали о такой откровенности вождя. Как бы не заподозрили его в проявлении слабости духа, этого допустить никаким образом нельзя. Как будто бы возникает неразрешимое противоречие... Надо найти приемлемый для истории выход. Сталин задумался ненадолго, затем взял первый листок приказа и в верхнем правом углу написал: «Для Военного совета. Без публикации».

72

За месяц скитаний в немецком тылу окруженцы прошли более пятисот километров. Дважды пересекали Витебскую железную дорогу, затем еще одну, Дно — Старая Русса. Удивлялись при этом частому движению поездов, потому как не знали, что Северо-Западный [594] фронт генерала Курочкина ведет сейчас бои с 16-й германской армией. Рвануть бы парочку составов, да нечем… А тут еще Петр Есюткин сдал, израсходовал себя вконец комиссар штаба бригады, дойдет ли последние десятки километров — как знать.

29 июля комиссар Венец записал в дневничке: «Сегодня адский день. С раннего утра дожди. Местность — перелески и открытое поле. Решили двигаться днем. Почти в каждой деревне немцы. Даже костер разжечь нельзя, замерзли, ждем темноты, чтобы перейти речку Полонку...»

Обувь у них сносилась, одежда оборвалась, на всех оставались две старенькие солдатские плащ-палатки. А дожди лили не переставая. Приходило отчаяние, оно сменилось безразличием, а постоянным их спутником был голод.

Выручало, что ненастная погода не радовала и немцев, им тоже не хотелось мокнуть. Они предпочитали отсиживаться под крышей, а это было на руку окруженцам. Вот и сейчас они смело остановились у стога сена прямо посреди открытого поля. Риск был огромный, но удача им покуда не изменяла. Зарылись в мокрое сено, передохнули, стараясь согреться, жались друг к другу, подрагивая от холода, как оставленные безответственной сукой слепые и жалкие щенки.

А ночью перебрались через Полонку. После ледяной воды вовсе осатанели, махнули рукой на бдительность и, едва углубившись в лес, развели костер. Костер мог их выдать, но в такую непогоду добрый хозяин собаку на двор не выгонит, а немцы себя собаками отнюдь не считали.

Начался уже август, а до переднего края они еще так и не добрались. Надоедливые дожди замучили вконец. В ночь на 2 августа прошли достаточно много, а утром, когда набрели на неизвестную деревню у края большой дороги, выяснилось, что Есюткин ослеп, а Баранов с Чупраковым, молодые ординарцы, стерли ноги. Нужно бы становиться на дневку, но где? Кругом болото, заросшее мелким кустарником, укрыться в нем невозможно. Нашли заброшенный хуторок, спрятались в сарае. Переждали день, дали отдохнуть Николаю с Володей, у них между пальцами ног образовались язвы. А вечером в окрестных деревнях появились немцы.

— Немедленно отходим! — скомандовал Венец.

Через день он записал, что опасается минных полей, так как фронт уже близок. Но эти последние полсотни километров дались особенно трудно — преодолевали их несколько дней. Весь день 9 августа отвели на разведку переднего края немцев. Обидно было бы споткнуться в последний момент... Расположились в густых зарослях молодого леса, освоились, стали присматривать ориентиры, изучать обстановку.

Было тихо. Только изредка там, куда им предстояло идти, раздавались пулеметные очереди. Надо было подобраться еще ближе и собственными глазами увидеть местность, по которой предстояло идти ночью.

— Пойдем с тобою вдвоем, комиссар, — предложил Писаренко. — Там и примем решение. Только пусть немного стемнеет. [595]

Они установили, что передние края двух войск разделяет река Ловать. Наши окопы подходили к самому берегу, а немецкие находились в километре от него, шли через открытый болотистый луг. Огневые точки располагались метров через восемьдесят, заграждений не было никаких. Словом, вышли окруженцы в такое место, что будто бы по заказу.

Это обстоятельство привело комиссара с комбригом в такой восторг, что они утратили осторожность и едва не попались. Венец первым обнаружил немца-связиста, он шел по линии, соединявшей огневые точки, пропуская через руку телефонный кабель. Он, видимо, искал повреждение и, увлеченный делом, не заметил, как Венец схватил Писаренко за руку и потянул его в кусты. Там они и укрылись.

Двинулись в путь в четверть первого ночи уже 10 августа. Пошли двумя шеренгами, во весь рост, по мокрому лугу к реке, падали, когда взлетали в черное ночное небо осветительные ракеты.

Мин на их пути, к счастью, не оказалось. До реки добрались спокойно, если вообще переходить «ничейное» пространство на войне можно спокойно. Переплыли речку. Но берега Ловати оказались здесь крутыми, пришлось помучиться, двигаясь в воде, пока нашли тропу, по которой выбрались на противоположную сторону.

— Начали! — шепотом, по укоренившейся уже привычке, подал команду Венец, и, как заранее условились, стали громко разговаривать между собой, чтоб было слышно — идут свои...

И тут же раздалось долгожданное, родное:

— Стой! Кто идет?

...Когда через несколько дней комиссар Венец докладывал командованию 3-й ударной армии Северо-Западного фронта о полуторамесячных мытарствах в тылу, член Военного совета и начальник Особого отдела отчитали его за Синева.

— Напрасно вы согласились отпустить его, — сказал комиссар армии. — Ишь ты, решил отсидеться в тылу... Подполье он будет мифическое искать... Бред сивой кобылы! Надо было тащить его через линию фронта силой!

— А в случае сопротивления — уничтожить, — жестко добавил чекист.

Комиссар Венец согласно кивал, говорил «Так точно!», но во всю оставшуюся жизнь полагал, что поступил правильно, отпустив с миром Синева. Он всегда верил людям и потому определил пусть и неприятному лично ему особисту возможность самостоятельно выбрать собственную судьбу.

Олег Кружилин остался один. Он чувствовал, как уходят силы, сознание становится сумеречным, он собирал волю в кулак, чтоб не провалиться в небытие прежде, чем исполнит последнее, к чему он был готов всегда, а теперь, когда ребята, кажется, сумели уйти, сделает без колебаний. Ему и не остается ничего другого, кроме того, [596] что скоро произойдет. Только бы не отключиться, не стать беспомощным, это страшнее всего — перестать управлять собой.

Двигаться старший лейтенант не мог. Крупный осколок мины раздробил Кружилину голень правой ноги. Степан сунулся было перевязывать командира, но тот рявкнул на него: «К пулемету!» Когда отбили очередную атаку, Олег попросил стянуть ногу повыше колена жгутом, но от перевязки отказался.

— Ни к чему это, Степан, — сказал он, — Кровь остановилась — и ладно. Продержусь пока.

— Понесем вас, командир, — угрюмо проговорил Паша Хрестенков, легко раненный в голову, в набухшей от крови повязке из немецких бумажных бинтов. — По очереди со Степой...

Олег улыбнулся, представив, как тащит его пятипудовое тело щуплый сержант Чекин.

— Спасибо, — просто сказал он и расстегнул карман гимнастерки. — Документы возьмите... Вот вам обязательно повезет.

Он ласково посмотрел на Степана. Парнишка был на удивление невредимым, уж в какие передряги не попадали они за два месяца войны, а вот поди ж ты, даже не царапнуло. «Мама, наверно, молится за тебя, — подумал Кружилин. — Пусть в последний раз попросит за вас двоих провидение...»

Когда командир протянул старшине документы, Степан понял, что это конец, его обозначил последним жестом Олег Кружилин. Сейчас они расстанутся. Мир разделит черта, за которой, быть может, останется он, Степан Чекин, но там не будет места старшему лейтенанту.

— Не надо, — сказал он, — мы вытащим вас отсюда...

— Слушайте последний приказ, — возвысил голос Кружилин. — У нас остался ящик гранат, не считая двух пулеметов... Их надо установить поближе друг к другу. Так, чтобы я потом смог стрелять из них попеременно. Когда немцы снова пойдут в атаку, отбиваемся гранатами. Я хоть и лежачий, но тоже не отстану… Вы сразу отходите к линии фронта, а я вас прикрою... Как и собирались прежде, пробивайтесь к своим. Они уже рядом, им позарез нужны сведения разведки.

— Но те ребята уже прошли, — возразил Паша Хрестенков. — Ведь мы же для них затеяли этот шум,

— Может быть, и не сумели. На войне всякое бывает. Вы со Степой продублируете то, что расскажут разведчики, если они доберутся до своих.

...Они встретили их третьего дня, когда вплотную подобрались к переднему краю и тщательно изучали его. Два месяца дрались кружилинцы в тылу, чем могли вредили они врагам, нападая по ночам на посты, перехватывая одиночные машины, бесшумно уничтожая зазевавшихся ландзеров, но избегая при этом открытых столкновений, в которых горстке храбрецов было бы не выстоять и живыми не уйти.

А им так хотелось остаться в живых, перебраться на ту сторону и снова сражаться в общем строю... Когда попадались среди [597] трофеев немецкие газеты и журналы, Кружилин узнавал из них о том, что дела наши неважные, гитлеровцы добились больших успехов на юге, открыто заявляют о намерениях выйти к Волге и завоевать Кавказ.

В последнее время ощущалось оживление и в районах, по которым двигался отряд Олега. Шла большая переброска войск, и Кружилин с особой скрупулезностью допрашивал попавших в их руки солдат. Так, он узнал, что из Крыма прибывает целая армия, готовится новый штурм Ленинграда. Надо было торопиться на свою сторону, и Олег принял решение переходить линию фронта в ближайшие дни.

Тут они и встретили их, разведчиков 2-й ударной. Поначалу едва не перестреляли друг друга. Обросшие бородами кружилинцы, одетые кто во что горазд, никак не походили на красноармейцев, хотя у всех были звездочки на пилотках, а сам Олег сохранил и кубики на петлицах.

Он узнал в командире группы лейтенанта из дивизионной разведки, вспомнил его фамилию, и это помогло объясниться. Словом, обошлось, и сведения, собранные Олегом, пригодились. Правда, лейтенант захотел лично убедиться в истинности их, и потому специально для него отловили «языка», решили взять его с собой, если сумеют протащить через передний край.

Встреча с разведчиками, известие о том, что 2-я ударная вновь в полном составе готовится к броску на Ленинград в районе Сенявино, взбудоражила окруженцев.

— И генерал Клыков вернулся, — сказал лейтенант. — Снова стал у нас командармом.

— А прежний штаб? — спросил Кружилин, надеясь, что узнает что-нибудь о судьбе Шашкова.

— Почти все погибли, — ответил разведчик, и Олег не стал расспрашивать дальше.

Слишком частые исчезновения немецких солдат в довольно ограниченном пространстве встревожило командование вермахта, озабоченное тем, чтобы сохранить в тайне переброску под Ленинград 11-й армии Манштейна. Штаб фон Кюхлера знал о том, что русские готовят наступление южнее Ладожского озера. Следовательно, тогда активнее заработает их разведка. А коль стали пропадать ландзеры, значит, она уже работает...

Пока разведгруппа и дюжина оставшихся с Олегом окруженцев готовились уйти к своим, немцы развернули широкую сеть облавы и накрыли их, отрезав от переднего края.

— Атакуем дзот на линии обороны, — предложил Кружилин лейтенанту. — Мы затеем шум, подержимся подольше, а вы уходите... Ваши головы сейчас на вес золота потянут.

Дзот они захватили, теперь вот осталось их трое, и Кружилин думает, как спасти последних бойцов.

...Снова закричали немцы:

— Рус, сдавайся! Иди в плен!.. [598]

Олег усмехнулся. «Сам иди, — подумал он. — Тут кое-что имеется для тебя».

Его не покидала уверенность: ребята сумели уйти. В той стороне, куда он велел им пробираться, было тихо.

«Смерть-друг, — попросил Кружилин, — не подведи меня... Выручи в этот решительный миг».

Иногда возникал перед Олегом образ Марьяны, но Кружилин гнал его прочь, полагая, что это видение ослабит его дух, помешает выполнить задуманное. К нему он готов, только бы не потерять сознание, пусть сохранятся силы для последнего поступка.

Замаячило некое пятно справа. Олег сдвинул туда ствол пулемета, дал короткую очередь, и пятно исчезло.

«Сократилось ли это сейчас, когда оборвал жизнь конкретного носителя его? — подумал Кружилин. — Ведь вовсе не в них, оболваненных гансах, высшее зло... Они лишь перенесли его на русскую землю. И я вынужден убивать каждого из них, чтобы исчез роковой феномен этого переноса».

Он вспомнил, что высшего зла не может быть, ибо зло хотя всегда и умаляет благо, однако никогда не может его вполне уничтожить. Древнее утверждение святого Фомы успокоило старшего лейтенанта. «...Когда от того, что порождает мое сознание, не останется ни грамма вещества, не перейдет ли сущность Кружилина в разряд идеального? — спросил себя мысленно Олег. — И если это случится, то возникнет иная форма, непостижимая для тех, кто остался в нынешнем мире. Следовательно, отпечаток конкретного индивида сохранится?.. Никому пока не дано знать, как это произойдет и какую форму след этот примет, но предполагать нечто такое — святая надежда...»

Снова вспомнилась Марьяна. Олег позволил ей побыть с ним недолго и спросил, кто у них будет — сын или дочь.

— Прости, не у нас, а у тебя, — поправился он. — Видишь, я не смогу быть с вами.

— Ты всегда будешь оставаться рядом, — возразила Марьяна, и Кружилин взглядом поблагодарил ее.

— А теперь уходи, — попросил он. — Мне надо выполнить последний воинский долг.

«Виртуальна ли смерть? — подумал Олег. — Что произойдет с моим сознанием, когда наступит небытие? Перейду ли в какое иное измерение? Не может быть, чтоб бесследно исчезло неуловимое, составлявшее мою духовную сущность. Непостижимое нечто, которое существует между личностью Кружилина и тем, к чему направлено мое сознание, не должно исчезнуть бесследно. Идеальное виртуально существует во времени и пространстве. Да, его невозможно пока обнаружить, но я верю, что все мы, якобы умершие в этих болотах и лесах, останемся как сгустки мыслящей субстанции, вновь образуя невидимую армию защитников Земли Русской».

Кружилин знал: прежде этот термин означал нечто, что может или должно проявиться. Теперь он полагал считать виртуальным феномен, который, по серьезным теоретическим и косвенным опытным [599] основаниям, существует на самом деле, но остается невоспринимаемым кем-либо со стороны.

Так неожиданно возникшая философская идея захватила Олега. В сознании глыбилось стройное учение об идеальном образе вообще и связях его с материальным миром в частности. Он видел родившуюся в таком неподходящем месте теорию целиком. Опираясь на нее, ему легче было умирать, и только осознание того, что не сумеет отдать человечеству новое знание, омрачило Кружилину душу.

«А может быть, все мои доводы лишь фикции приговоренного к смерти разума? — самокритично помыслил Кружилин. — Но почему бы не предположить особое качество, которое существует в природе и практике материально, но как-то иначе, нежели привычные для нас объекты...»

Ход рассуждений его прервался. Немцы вновь засобирались в атаку, патроны у Олега кончились, и последние сомнения исчезли. «Да будет так!» — мысленно сказал он, додумывая великую идею о психической энергии погибших товарищей, которая высвободилась из тысяч принявших смерть героев, только не исчезнувших бесследно, а продолжающих невидимо существовать окрест.

Пришельцам надоел упрямый русский, надо кончать с ним, этим фанатиком, к упорству таких, как он, нельзя было привыкнуть. И старший лейтенант не ведал, готовясь умереть, что собственным примером подтверждал передовую статью в газете «Шварце Кор», которую 9 июля прочитали ландзеры.

«Опыт научил нас считаться с упорством противника, потому неправильно торопиться регистрировать недели войны, километры завоеванной территории, число пленных. Прежде всего нужно примириться с особенностями русского человека, к которому следует подходить с особой меркой. В отдельном человеке отражается упорство системы, не знающей компромисса. Нам, европейцам, кажется феноменальным, что большевистские солдаты месяц за месяцем идут в наступление на верную смерть и, не задумываясь, жертвуют жизнью в обороне, Капитуляций окруженных частей, крепостей, опорных пунктов — этих нормальных явлений всех прочих войн — в СССР не бывает. Пленных удается брать только в тех случаях, когда враг полностью рассеян. Откуда берется это непонятное ожесточение? Здесь действуют силы, которым нет места в мире наших обычных представлений... Нужно предполагать, что у большевистского человека есть вера, помогающая ему совершать невероятные вещи...»

И вот теперь немцы снова видели, как бессмысленно, с их точки зрения, но стойко продолжает драться русский человек.

«Смерть для того и поставлена в конце жизни, чтобы удобнее к ней приготовиться, — усмехнулся Кружилин. — Готов ли к ней я сейчас?»

Он силился вспомнить, где слышал или читал первую фразу, но решил, что теперь это не имеет значения.

«Пусть и виртуально, но я останусь существовать», — подумал Кружилин, и ему стало грустно от того, что не сможет развить философскую идею по эту сторону барьера, в оставляемой им материальной жизни. [600]

Пришли на ум немецкие слова «Inner Lichkeit» — погруженность во внутреннюю жизнь, и Олег подумал, что пришельцев обязательно погубит неумение смотреть на окружающий мир, выводя самих себя за скобки. Но если он прав в последнем суждении, то и дух Пикерта бродит неподалеку, и тогда они доспорят с этим неплохим вроде парнем. «Странно, — усмехнулся Кружилин, — но мне кажется, что с ним я войну уже закончил...»

Патронов не было, и пулемет больше не лаял. Кружилин попробовал шевельнуть правой рукой, рука не повиновалась, и ему стало вдруг жутко. «Обойдусь и левой», — успокоил себя Олег.

Он вспомнил о том, что отдал документы ребятам, и если те не сумеют дойти, его будут считать пропавшим без вести. Никто не узнает о том, что случится сейчас. «Я уж давно определен в пропавшие без вести», — пришла в сознание отстраненная мысль, но Кружилин не стал додумывать ее до конца. Кружилину было уже все равно.

Пришельцы поняли, что патроны у него иссякли, и теперь без опаски приближались к старшему лейтенанту, по-домашнему негромко обмениваясь словами.

«Пора», — решил Кружилин. Он сполз с бруствера, немеющей левой рукой нащупал припасенную гранату, придвинул ее к лицу, надежно стиснул зубами кольцо и замер.

Старший лейтенант почувствовал: немцы обступили его. Один из ландзеров ткнул русского командира сапогом. Олег Кружилин вскинул голову и выдернул чеку.

Голицыно —Власиха —Южный берег Иссык-Куля.
Февраль —июнь 1988 года
Дальше
Место для рекламы