Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

II. Степь

Морозно поутру в степи. Возницы накругло укутаны в бараньи лохматые тулупы. Спрятали их головы кудлатые вороты от дремлющих седоков.

- Лопарь, озяб? - ссутулился к нему иззябший Бочкин.

- Гвоздит: до селезенки! - прохрипел уныло Лопарь. - Остановка-то скоро али нет?

- Кто ее знает, спросить надо приятеля-то: Эй, друг, - ткнул он в рыжую овчинную тушу. - Жилье-то скоро ли будет?

- Примерзли?

- Холодно, кум. Село-то скоро ли, спрашиваю?

- Верст семь, надо быть, а то: и двенадцать! - свеселил ездовой, не оборачивая головы.

- Так делом-то - сколько же?

- А сколько же! - веселым зубоскальем хахакал возница.

- Как ты село-то называл?

- Ивантеевка будет:

- А с Ивантеевки до Пугачева - далеко?

- Да што же там останется?

Мужик деловито и строго скосил глаза, прикоченелый палец глубоко впустил в ноздрю. Помолчал минутку. Сообщил:

- Ничего, можно сказать, не останется: к Таволожке осьнатцать да от Таволожки двадцать две, - как есть к обеду на месте!

- А сам ты как - из Николаевки? - выщупывал Бочкин.

- Из нее, откуда ж ищо-то быть?

И в тоне мужичка послышалась словно обида. Какого, дескать, черта пустое брехать: раз в Николаевке брал седоков - известно, и сам оттуда.

- Ну, отчего ж, дядя? Может, и ивантеевский ты, - возразил было Бочкин.

- Держи туже - ивантеевский:

И дядя как-то насмешливо чмокнул и без надобности заворошил торопливо вожжами.

У мужичков такая сложилась тут обычка: привезет, например, какой-нибудь Карп Едреныч из Ивантеевки в Николаевку седока, а Едрен Карпычу из Николаевки в Ивантеевку уже дан наряд везти другого. Так он не везет, не делает лишнего конца, а передает седока Карпу, и тот на усталых лошадках ползет-ползет с ним бог весть сколько времени. Тот ему потом, дяде-то Карпу, - услуга за услугу. Дядям это очень удобно, а вот седокам - могила: какой-нибудь двадцативерстный перегонишко тянут коротким шажком четыре-пять часов. И это несмотря ни на какие исключительные пункты мандата:

«Сверхсрочно: Без очередей: Экстренное назначение:»

Все эти ужасные слова трогали Карпов Едренычей очень мало, - они ухмылялись в промерзлый ус, добродушно, и медлительно сдирали сосульки с шершавой бороды, успокаивали волнливого седока:

- Прыток больно. А ты потерпи - помереть успеешь: милай!

Терентий слышал про эту обычку возницкую, вспомнил теперь и понял, отчего так сладко и хитро причмокнул дядя.

- Знаю, брат, на обмен нашего брата возите:

- А то нет! - оживился возница. - Знаю, на обмен, - все оно полегше идет:

- Ну, кому как:

- Никому никак, а всем полегше: - рассеял он Терентьевы сомненья.

- Вам-то, знаю, легче: Кто про то говорит, - согласился Бочкин. - А нам вот от этих порядков - чистая беда: на заморенных не больно прокатишь, протащимся целый день:

- Это у меня-то заморенные? - вдруг обиделся возница и круто обернул тулуп спинищей, молодецки вскинул вожжами, с гиком пустил коней, только снег завихрил, запушил в лицо. - Эй вы, черти! Фью, родимые: Ага-а-а: Недалеко уж: Нн-о: соколики!

Мужичка не узнать: словно на гонках, распалился он над снежной пустынной степью.

И когда утолил обиду, поудержал разгорячившихся лошадок, повернул голову в высоком вороту, глухо заметил:

- Вот те и мореные!

- Лихо, брат, лихо, - порадовали его седоки.

- То-то, лихо, - согласился дядя и степенно добавил: - А што устамши бывают, на то причина - езда большая: свое справляй, наряды справляй, - дьявол, и тот устанет, не то што лошадь:

- А много, знать, нарядов? - полюбопытствовал Лопарь.

- Мало ли нарядов, - живо отозвался мужик. - Тут шатается народу взад-вперед - только давай: И чего это мечутся, сатаны, диву я даюсь: толь и шмыгают, толь и шмыгают, а все лошадей! И кому задержал - тыкву дать норовит!

- Так уж и тыкву? - усомнился Лопарь.

- А то што, - аль пожалишься кому?

- Врать-то вы больно, мужики, горазды, - сказал он серьезно вознице.

- Ну, сам соври получше, - чуть обиделся дядя, трудно повертываясь на облучке.

- Черт-те знает что! - в раж входил Лопарь. - Выдумает себе вот человек какую-нибудь историю, да и верит в нее: Верит себе и верит, - что ты станешь делать?

- Да: историю: - бурчал недовольный кучерило, разобиженный тем, что так круто и недоброжелательно вдруг повернут был разговор.

- Били тебя самого-то когда? - спросил Лопарь.

- А нешто не били: Один такой вот, как ты, шашкой зубанул, сукин сын. Ладно, тулуп-то крепок, а то бы до самой кишки секанул:

- Чего он, пьян, што ли, был, дурак?

- А видно, што пьян:

- Ну, с пьяного и спрашивать нечего, - будто невзначай уронил Лопарь слова.

- Так я и не спрашиваю:

Терентию захотелось разузнать, как тут дела с Советами, - крепки ли они, успешно ли работают. Он перебил уклончивую речь возницы и стал задавать другие вопросы, но и здесь услышал ту же невязку, недоговорку, уклончивость в ответах, словно мужичок чего-то опасался.

- А пущай: всего бывает: Чего же нам теперь: - получал Терентий завитушки слов вместо серьезных и ясных ответов.

- Да не поймешь ничего, говори яснее, - не выдержал и раздражился Лопарь.

- Недогадлив больно, паренек. А ты подумай - может, и догадаешься:

- Нет, подожди ты, подожди, - остановил Терентий Лопаря, опасаясь, что тот сорвет беседу. - Что Совет-то, спрашиваю, хорош тут али не больно: делом ли занимается?

- А чего ему не делать-то, известно: Наряды вот Горшков только неправильно:

- Неправильно? - И Лопарь на живое слово кинулся, как кошка на мясо.

- Так а што ж: тестя небось кажин раз норовит обойти, а нашему брату, знай, подсыпает, когда и очередев-то нету никаких.

- А ты жаловаться бы, - подсказал Терентий. - В Совет иди, докажи, расскажи: ему, негодяю, живо усы-то подкрутят.

- Да, подкрутят, - упадочным голосом сглушил мужичок и безнадежно прихлопнул по крупу вожжами, - того гляди, подкрутят: сам как раз и угодишь, куда не надо:

- Ну, что это чушь-то молотишь? - осердился снова Лопарь.

- Не молотишь, а так точно навсегда, - сокрушенным голосом сказал возница, и голова у него, словно у мертвой птички, свесилась на сторону.

- Случаи были? - крепко и прямо, словно следователь, спросил Терентий.

- То-то и дело, были:

- Ну, и что же?

- Ну, и ничего же, - повел мужичок заиндевелыми губами. - Было да и не было. «Жил да помер до сроку - всего и проку»:

- А молчали что? - вгрызался Лопарь.

- Да так и молчали, чтоб тише было: - невозмутимо и тонко пояснял хитроватый мужичок. - Как помолчишь - оно само отходит:

- Шутка шуткой, - отсек Лопарь, - а того: - И, словно спохватившись, прибавил добродушно: - Да, впрочем, убыток ли еще тебе ехать-то, дядя? В Советах вон бумажки висят везде: «Едешь - плати, што берешь - опять за все плати». Читал? Видал сам-то?

- Видал: пущай висит:

Лопарь плюнул досадно, уткнулся глубоко в потный ворот, смолк, - он привык разговаривать в городе, с рабочими, в открытую, совсем по-иному, а так не умел: уклончивые, невнятные, хитрецкие ответы раздражали его не на шутку. Во весь путь до Ивантеевки он не сказал больше ни слова, а терпеливый Терентий Бочкин еще долго-долго в потоке фальшивых и туманных мужичьих слов вылавливал, будто драгоценные жемчужинки, отдельные мелкие факты, редкие мысли и соображения, которыми оговаривался словоохотливый хитрый мужичок.

В санях у Федора и Андреева шел совсем иной разговор.

- Ты сам был, Гриша, у него в отряде? - спрашивал Федор парня.

- Так и ногу с ним навредил, - ткнул Гриша пальцем в сиденье. - Все лето по степям из конца в другой гоняли: они за нами охотют, а мы норовим, как бы их обмануть: Чеха - этот дурак, а вот казару не обманешь: сам здесь вырос - чего от его ждать?

Гриша, откинув ворот, боком сидел на облучке, и Федору было отчетливо видно его загорелое, багровое лицо: мужественное, открытое, простое. Особо характерно и крепко ложилась его верхняя губа, когда после волнующей речи опускал он ее, притискивая и покрывая нижнюю. Расплюснутый, широкий нос, серые густые глаза, низкий лоб в маслянистых морщинах, - ну, лицо как лицо: ничего примечательного! А в то же время сила в нем чувствовалась ядреная, коренная, настоящая. Грише было всего двадцать два года, а, по лицу глядя, вы дали бы ему и тридцать пять: труды батрацкой жизни и страданья с оторванной в бою левой ногой положили неизгладимые печати.

- Ну и что он, молодой? - любопытствовал Федор, продолжая начатый раньше разговор.

- Да, молодой совсем: тридцати годов, надо быть, нету:

- Из здешних, что ли, - казак?

- Какой казак: От Пугачева тут деревня будет Вязовка - в ней, надо быть, и жил. А другие говорят - в Балакове жил, только приехал сюда. Кто их разберет:

- Из себя-то как? - жадно выпытывал Федор, и видно было по взволнованному лицу, как его забрал разговор, как он боится проронить каждое слово.

- Да ведь што же сказать? Однем словом - герой! - как бы про себя рассуждал Гриша. - Сидишь, положим, на возу, а ребята сдалька завидят: «Чапаев идет, Чапаев идет:» Так уж на дню его, кажись, десять раз видишь, а все охота посмотреть: такой, брат, человек! И поползешь это с возу-то, глядишь - словно будто на чудо какое. А он усы, идет, сюда да туда расправляет, - любил усы-то, все расчесывался:

- Сидишь? - говорит.

- Сижу, мол, товарищ Чапаев:

- Ну, сиди, - и пройдет. Больше и слов от него никаких не надо, а сказал - и будто радость тебе делается новая. Вот што значит настоящий он человек!

- Ну и герой: Действительно герой? - щупал Федор.

- Так кто про это говорит, - значительно мотнул головою Гриша. - Он у нас ищо как спешил, к примеру, на Иващенковский завод? Уж как же ему и охота была рабочих спасти: не удалось, не подоспел ко времю.

- Не успел? - вздрогнул Андреев.

- Не успел, - повторил со вздохом Гриша. - И не успел-то малость самую. А што уж крови за это рабочей там было - н-ну!..

Гриша тихо махнул рукой и опрокинул тяжелую голову:

В грусти промолчали целую минуту. Потом Гриша тише обычного сказал:

- По-разному говорят, только уж самое будет малое, коли две тысячи считать. Так их между корпусами рядами-то и выложили, весь двор завален был - и женщины там, и ребятишки, ну, и старухи которые - однем словом скажу: всех без разбору. От как, сволочь:

Он слышно скрежетнул зубами и дернул за вялые вожжи.

- Видел сам-то? - пытал его Федор.

- Как не видать: Да уж и говорить бы не надобно: Што же тут видеть: кровь да мясо в грязной земле: Без разбору, подлецы, так на очередь и секли:

- Ну, а он-то как, сам Чапаев?

- Чего же ему оставалось? Во гнев вошел, и глаза блестят, и сам дрожит, как конь во скаку. Шашку с размаху о камень полоснул: «Много будет, говорит, крови за эту кровь пролито! И вовеки не забудем, и возьмем свое!..»

- А взял? - серьезно спросил Андреев.

- Да как еще взял! - быстро ответил Гриша. - Он, словно чумной, кидался по степи, пленных брать не приказал ни казачишка. «Всех, - говорит, - кончать, подлецов: Иващенкин завод не позабуду!».

И опять помолчали. Клычков опрашивал дальше охотливого Гришу:

- А што ж, Гриша, у него за народ был, бойцы-то: откуда они?

- Так, здешние, кому ж идти? Наш брат пошел, батрак, да победнее который: Бурлаки опять же были, эти даже первее нас ушли:

- Што же, полк, што ли, чего у вас было?

- Да, был и полк, когда в Пугачах стоял, а потом все больше отрядом звали, - он и сам, Чапаев, полком-то не любил прозывать: отряд, говорит, да отряд, это больше к делу идет:

- Н-да: Отряд: Ну, а раненые с отряда, убитые у вас - их-то куда девали?

- Девали, - раздумчиво протянул Гриша, собираясь с мыслями. - Всяко девали: то не успеешь подобрать, этих казара докалывала, - небось, не оставит. А кого заберешь, - по деревням совали: тут у нас везде народ свой. И здесь вот бывали, в Таволожке. Да где не было - везде было:

- А лечили как?

- Тут и лечили, только лекарствов, надо быть, не было никаких, а чем бабушка вздумает, тем и помогает: Коли другой в город сноровит - этому еще туда-сюда, а здесь-то по деревням - эге, как залечивали!.. Ну, и где же ей, бабе темной, ногу закрыть, коли от ноги этой жилочки только болтаются да кости крошеные в погремушки хрустят: Какой тут баба лекарь человеку?

- А были такие? - с дрожью в голосе справился Федор.

- Отчего же не быть: на то война!

- Вот правильно! - брякнул нежданно Андреев, все время сидевший молча, глубоко в тулуп укутав голову, словно злой на кого али чем недовольный. - Верно говоришь! - повторил он с силой и дружески хлопнул Гришу по тулупине.

- Ну, известно, - смахнул тот весело рукой. - Всего бывало!

- Гриша, - перебил Федор, - Гриша, а питались по деревням же?

- По деревням: - осанисто ответил парень, видимо очень довольный, что так им интересуются. - С собой возили мы мало, - и где его возить, куда девать было? Тут все по деревням: они придут - они берут, мы придем - опять берем. Деревень кругом пятнадцать выходило, куда ни заверни!

- Да, тяжеленько было, - вздохнул и Клычков.

- Всем тяжело было: А нам рази легко? - подхватил Гришуха, словно боясь, что его поймут неправильно.

- Конечно, не легко, - торопливо поддакнул Федор.

- То-то и оно, - успокоился Гриша. - Всяко было! Мало ли што, - откажутся там иной раз хлеба, к примеру, дать, овса ли лошадям аль и лошадей сменить, коли своих невмоготу уморим: надо было: Раз надо, значит, давай - разговор короткий. И, думаю я, одинаково тут выходило, - што у нас, што у них: Чего выхваляться, будто очень все-де красиво загибалось? И некрасиво бывало: Ты целые сутки не жрамши, скажем, да с походу, а тут хлеба куска не дают, - где же она, красота-то, уляжется? Перво-наперво словом: дай, мол, жрать хотим. А он тебе кукиш кажет. Дак в улыбку, што ли, с ним играть? Ну, тут под арест кого, а что пузо потолще - и в морду заедешь, где с им рассусоливать:

- Били? - затаил дыхание Клычков.

- Били! - ответил просто и твердо Гриша. - Все били, на то война.

- Молодец, Гришуха! - снова и весело сорвался Андреев.

Андреев любил эту чистую, незамазанную, грубоватую правду.

- А меня не били? - обернулся Гриша. - Тоже били: да сам Чапаев единожды саданул. Что будешь делать, коли надо?

- Как Чапаев, за што? - встрепенулся Федор, услышав (в который раз!) это магическое, удивительное имя.

- А я на карауле, видишь ли, стоял, - докладывал Гриша, - что вот за Пугачами, вовсе близко, станция какая-то тут: забыл ее звать. Стою, братец, стою, а надоело: Што ты, мать твою так, думаю, за паршивое дело это - на карауле стоять. Тоска, одним словом, заела. А у самого вокзала березки стоят, и на березках галок - гляжу - видимо-невидимо: га-гага: Ишь раскричались! Пахну вот, не больно, мол, гакать станете! Спервоначалу-то подумал смешком, а там и на самом деле: кто, дескать, тут увидит, - мало ли народу стреляет по разным надобностям? Прицелился в кучу-то: бах, бах, бах: Да весь пяток и выпалил сгоряча: Которых убил - попадали сверху, за сучки это крылышками-то, помню, все задевали да трепыхались перед смертью. А што их было - тучами так и поднялись: поднялись да и загалдели ядреным матом. Кто его знал, что он у коменданта сидит, Чапаев-то. Выходит - туча тучей.

- Ты стрелял?

- Нет, - говорю, - не стрелял: не я!

- А кто же галок-то поднял, хрен гороховый?

- Так, видно, сами, - говорю, - полетели!

- А ну, покажи! - и хвать за винтовку. За винтовку хвать - а она пустая.

- Што? - говорит. - А патроны где, - говорит, - возьмешь, сукин сын? Казаков чем будешь бить, колода? Галка тебе страшнее казака? У, ч-черт! - да как двинет прикладом в бок!

Молчу, чего ему сказать? Спохватился, да поздно, а надо бы по-иному мне: как норовил это за винтовку, а мне бы отдернуть: не подходи, мол, застрелю: на карауле нельзя винтовку щупать! Он бы туда-сюда, а не давать, да штык ему еще в живот нацелить: любил, все бы простил разом:

- Любил? - прищурился любопытный Федор.

- И как любил: чем его крепче огорошишь, тем ласковее. Навсегда уважал твердого человека, что бы он ему ни сделал: «Молодец, - говорит, - коли дух имеешь смелый:» Ну, а где же все перескажешь? А вот она и Вантеевка, - обрадовался Гриша, пересел, как подобает вознице, ударил звучно вожжами, сладко чмокнул, присвистнул и уж так беспокоился вплоть до самого села. Только раз обернулся:

- На Совет подвозить-то?

- Да, да, к Совету, Гриша.

- А то к Парфенычу бы, он вот про Чапаева расскажет:

- Кто это, Парфеныч-то?

- А из наших, в отряде же был раньше меня. Да руку ему оборвало напрочь, с тем и воротился:

- Здешний житель?

- Здешний, ну бесхозяйный же теперь, все начисто испортили казаки: избу разорили, амбары сожгли, как есть нагишом мужика оставили: Поправил, да плохо.

- Укажи, проезжать-то будем, - на всякий случай напомнил Федор.

- Укажу:

Въехали в Ивантеевку - большое, просторное село с широко укатанными серебряными улицами. Малую деревеньку зима обернет в берлогу - засыплет, закроет, снегами заметет. А большому селу зимой только и покрасоваться. Гриша поддал ходу и мчал для форсу на легкой рыси. В одну избушку ткнул пальцем, - это была Парфенычева изба. На другую показал, обернулся быстро, щелкнул молча себя по шее, ухмыльнулся: надо было, видимо, понимать, что в этой гонят самогонку. Подкатили к Совету; он, по общему правилу, на главной площади, в доме бывшего правления. Выползли из саней, ступали робко на занемелые ноги, сбросили оснеженные, заиндевелые тулупы, зацепили под мышку и в руки свои корзиночки и узелки (жалкий скарбик: у каждого весом полпуда!), по ступенькам поднялись в помещение Совета.

Совет как Совет: просторный, нескладный, неприютный, грязный и скучный. Еще рано, в городе теперь еще никого не найдешь по учреждениям, а тут, гляди-ка, что народу наползло! И чего только они с этаких позаранок делать хотят? Притулившись к коричневой сальной стене, вертят цигарки, махорят, прованивают и без того несносный, кислый воздух; жмутся по окнам, выцарапывают разное на обледенелых стеклах, похлопывают с холодку рука об руку, отогреваются, вяло и будто невзначай перекидываются скучными фразами: Видно, что многие, большинство, может быть, все - толпятся без дела: некуда деться, нечего делать, - так и сползлись.

Увидя вошедших, повернулись в их сторону, осмотрели, высказали разные соображенья насчет мороза, усталости, направления и цели поездки приехавших, трудности самой езды, молвили про недохватки ячменя и овса, про то, что будет сегодня буран непременно и ехать невозможно «ни в каких смыслах».

- Здорово, товарищи, - обратился Лопарь, задержавшийся чего-то на воле и входивший теперь последним.

- Здравствуйте, - промычало несколько голосов.

- Председателя бы повидать:

- А вот сюда, - и указали на комнату в стороне за отгородкой.

Лопарь всю дорогу играл роль представителя едущей четверки, вел переговоры, получал лошадей, узнавал, где можно остановиться, перекусить. И прочее и прочее.

Андреев тулупа не снял, подвинул бесцеремонно на подоконнике сидевшего мужичка, закурил, молча дал закурить и тому. Терентий уж вклинился в толпу и вел разговоры, расспрашивал, сколько живет на селе народу, как дела разные идут, как Совет работает, довольны ли Советской властью, - словом, с места в карьер.

Федор полон был рассказами Гриши. Перед ним стояла неотвязно, волновала, мучила и радовала сказочная фигура Чапаева, степного атамана.

«Это несомненный народный герой, - рассуждал он с собою, - герой из лагеря вольницы - Емельки Пугачева, Стеньки Разина, Ермака Тимофеевича: Те в свое время свои дела делали, а этому другое время дано - он и дела творит не те. По рассказам Гриши можно заключить, что у него, у Чапаева, удаль и молодечество - главные в характере черты. Он больше именно герой, чем борец, больше страстный любитель приключений, чем сознательный революционер. В нем преобладают, по-видимому, и возбуждены до чрезмерности элементы беспокойства, жажды к смене впечатлений. Но какая это оригинальная личность на фоне крестьянского повстанчества, какая самобытная, яркая, колоритная фигура!»

Федор узнал от мужичков, как пройти к Парфенычу, и, когда Лопарь после разговоров с председателем Совета повел компанию чаевничать, Федор с ними не пошел, объяснил свою охоту и направился по указанному адресу.

Часа через полтора уезжали из Ивантеевки. Федор сидел - молчалив и мрачен: Парфеныча не застал, тот уехал накануне в Пугачев. Андреев задал ему пару-другую вопросов, хотел вызвать на разговор, но, увидев, что не клеится ничего, умолк. Терентий с Лопарем сидели-сидели, надумали песни петь. Дуэт был примечательный: Лопарь не пел, а только всхрипывал, Терентий визжал дичайшей фистулой. Получалось нечто жуткое, путаное и резкое. Когда очень уж надоели, Андреев крикнул им из передней повозки, чтобы перестали выть. Ребята, видимо, согласившись, смолкли. Продремали до самой Таволожки. А приехав, не стали ждать нисколько, заказали лошадей, тронули на Пугачев.

Уж при выезде из Таволожки мужики-возницы посматривали косо на черные сочные облака, дымившие по омраченному небу. Ветер дул резкий и неопределенный: он рвал без направленья, со всех сторон, словно атаковал невидного врага, кидался на него, как пес цепной, впивался, рвал остервенело, но каждый раз могучейшим пинком отшвыривался вспять. И снова кидался - и снова отскакивал, озленный, с визгом, с лаем, с гневным судорожным воем. По земле кружились, мчались и вертелись снежные вихрастые воронки: пути забило, наглухо запорошило снегом. Опускались и быстро густели буранные сумерки. Все настойчивее, крепче и резче ударял по бокам стервенеющий ветер, все чернее небо, круче и быстрей взвиваются снежные хлопья, мечутся в вихре иглами, льдинками, комьями прямо в лицо.

Как в норы кроты - глубоко в тулупы зарылись седоки. Чуть выглядывают возницы. От встречного ветра заходится дыханье, жгучим морозом опаляет лицо. Долго ехали - и чем дальше, тем пуще, вольней размахивался бешеный степной буран. Когда дорога пошла лощиной, по оврагу, на высоком берегу которого тянулся тощий кустарник, - тут как будто стало потише; но лишь выбрались вновь на равнину - тут буран бушевал, как буйный хозяин в пьяном пиру: все, мол, мое, и что искалечу, за то ответ не держу! Хмельно, весело, грозно было в буранной степи.

До Пугачева оставалось верст десяток. Навстречу колыхались караваны верблюдов, попадались отдельные ездовые, - верно, многие из них не доехали в этот раз до родных халуп: то вовсе погибли, то пролежали ночь в снегу; этих отрыли только наутро и кое-как отходили от смерти.

«Такого бурана, - рассказывали степняки, - не было уж много лет. Не иначе, - говорили, - бог послал его в наказанье за холодные молитвы, за то, что храмы божии народ забвенью отдает».

Говорили, - но уж видно было, что слова эти - пустые слова, одна фраза, ходячая и обычная, говорят же ее мужички больше для христианской вежливости, а сами ни на грош не верят тому, что говорят.

От бурана и на станцию посбилось народу изрядно. Когда подъехали ездоки наши и снежными комьями вывалились из саней - тут уж не отсылали одного разведчика Лопаря, а направились кто к станционному начальству, кто к коменданту, а милого Терешу наладили по вьюжным путям искать составы, которые норовят идти на Уральск. Это «разделение труда» было вызвано тем, что за время езды до Самары ребята стократ убедились, как сознательно и бессознательно, мастерски обманывают железнодорожные заправилы по части отправки поездов: если скажут, бывало, что состав идет «через час», - это уж, будь покоен, до завтрашнего дня не тронешься с места, а коли скажут «только наутро» - так и жди, что проскочит перед носом.

Долго ли, коротко ли искали, - наконец обрели вагонишко, в котором как раз до Уральска снарядилась группа политических работников. Дотолковались, изъяснились, вгрузились с вещишками. Но много еще пришлось помытариться, прежде чем добрались до Уральска: под Ершовом занесло пути, - вылезали, расчищали сугробы снегов, побранивались с комендантами, правдой и неправдой добывали дрова, согревали промерзлый гробик. Ползли медленно и тошно. Только что заехали за Ершов, случилось неладное с паровозом, - опять возня, опять высадка, долгое нервное ожидание. Потом с буксами не заладилось - и тут приостановка, опять заботы, хлопоты, подорожные ремонты, все новые-новые тревоги. От Пугачева до Уральска ехали целых два дня, а тут и пути-то - рукой подать!

Дальше
Место для рекламы