Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

7

Уже с четверть часа Маша слышала глуховатый, дробный перестук автоматных очередей. Они доносились с той стороны, куда ушли утром Ратников и Быков. Потом выстрелы поутихли, сторожкая тишина повисла над чистым, пронизанным солнечными снопами лесом, но она не успокаивала, напротив, пугала неизвестностью, будто подкарауливала, чтобы в любой миг обернуться бедой. Нет, никак Маша не умела выносить одиночества и, наверное, никогда уже не привыкнет к нему. Что стоит за этим солнечным безмолвием? Что означают эти выстрелы и это внезапное молчание?

— Сашка, Сашка, я не могу! — вскрикнула она, опустившись рядом со шкипером. — Что там с ними?

Шкипер лежал, привалившись головой к сосне, неуклюже прилаживал автомат правой рукой. Левая, раненая, отказала совсем, и он лишь беспомощно шевелил пальцами.

В это мгновение совсем недалеко прозвучала новая очередь, послышались неясные, пока едва различимые голоса. И опять все смолкло..

— Беги, Машка! — прохрипел шкипер. — Туда беги, в глушь.

— Я не могу одна! — взмолилась Маша, с болью в страхом глядя на него. — Куда же я без вас?

— Беги, дура, скорей. Пропадешь! — прохрипел он опять, закипая взглядом. — Ну!

Боясь выстрелов, которые вновь застучали неподалеку, боясь Сашкиного голоса и страшного его взгляда, Маша кинулась в чащу, ничего не помня, не соображая от нахлынувшей безысходности. И даже на ум не приходило ей, как же это она одна, без них, будет спасаться и для чего. Она бежала, не понимая, зачем это делает, а когда неожиданно поняла, что убегает от них, оставляет их в беде одних, захлестнула ладонями лицо и остановилась: будь что будет! Теперь ей стало все безразлично, выстрелы, крики уже не пугали, все это вроде уже не имело к ней самой отношения, и она в отчаянии бросилась назад, боясь только одного — опоздать.

Ратников и Быков чуть не наткнулись на нее. Они выбежали из кустов, держа в руках автоматы, то и дело оглядываясь. Она не могла и не хотела в эту минуту понимать, что произошло, знала лишь, чувствовала, что случилась беда, но, как только увидела их, у нее сразу же отлегло от сердца: раз они рядом, значит, все хорошо, все будет как надо.

— Маша, беги в глушь! — крикнул Ратников. Левый рукав у него был весь в крови. — Нас преследуют. К Соленому озеру беги, там партизаны. Скорей!

Она не поняла его слов, ей стало просто легко оттого, что они опять рядом и не прогонят ее, как Сашка, и она опять будет с ними. Но почему у командира весь рукав в крови и зачем он, этот добрый и заботливый человек, так на нее кричит? Разве она сделала что-то не так?

— Ты что, не в себе?! — Ратников больно тряхнул ее за руку, повернул лицом к лесной глуши. — Туда беги, Маша, туда. Немцы близко!

— Я не могу одна. И Сашка там. Вон он, рядом.

— Беги, тебе говорю! Мы следом. Заберем Сашку — и следом!

В это время из глубины леса ударили выстрелы, и почти одновременно — справа.

— Все, боцман, обложили! — торопливо осматриваясь кругом, сказал Ратников. — Из села подошли, сволочи. К озеру не пробиться теперь, хана! — Он с силой подтолкнул Машу к ближайшему кустарнику, буквально затолкал ее в самую гущу: — Не дыши, слышишь?!

— К морю давай, старшой! — крикнул Быков, и оба они бросились вниз, в сторону побережья.

Маша видела: на какое-то мгновение Ратников задержался возле Сашки, бросил на него охапку веток, что-то второпях сказал ему. Потом она еще несколько секунд различала, как Ратников и Быков мелькали за деревьями, удаляясь, но вскоре потеряла их совсем.

Выстрелы раздавались теперь с трех сторон, и только оттуда, куда побежали Ратников и Быков, не стреляли. Маша пришла наконец в себя, сжалась от страха, затаилась в гуще кустарника. Значит, их окружили и выход только один — к морю. Господи, а что там?

Совсем рядом, в нескольких метрах от нее, послышались чужие торопливые голоса, густой топот ног, плеснула автоматная очередь. Кто-то крикнул гортанно и властно, мимо замелькали солдаты в сером, забухали сапожищи по непросохшей еще земле. «Туда понеслись, за ними, — с ужасом подумала Маша. — Что же теперь будет, господи!»

Сквозь густые сплетения кустарника Маша увидела, как шевельнулись ветки, которыми Ратников на бегу прикрыл Сашку. Маша чуть было не закричала, чтобы Сашка не шевелился — может, немцы пробегут мимо, не заметят. Но Сашка, к ее ужасу, сбросил с себя ветки и ударил из автомата по пробегавшим мимо него немцам. У него не хватило сил поднять автомат: пули взрывали землю почти у самых ног, не достигая цели. Но он все-таки каким-то чудом, на одно лишь мгновение сумел приподнять автомат, и очередь прошлась верхом, сшибая ветки с деревьев, и они опадали тут же, рядом, словно пытались укрыть его собой. Затем Сашкина рука обессилела, откинулась в сторону. И только теперь Маша обмерла от неожиданной ясной догадки: «Ведь он же впустую стреляет, даже не видит куда — прикрывает Ратникова и Быкова, отвлекает на себя немцев». И жаркой благодарностью к Сашке плеснулась у нее в сердце кровь.

При первых же выстрелах солдаты будто на невидимую стену наткнулись, бросились, как по команде, на землю. Они, видимо, не могли определить, что происходит, и, не решаясь подняться, беспорядочно стреляли. А автомат все продолжал биться в Сашкиной беспомощной руке, не принося им никакого вреда. И бился до тех пор, пока не вышли патроны.

Выждав минуту-другую, немцы поднялись и осторожно приблизились к Сашке. По-видимому, они пришли в ярость, увидев перед собой раненого, умирающего человека, поняли, что он не из тех беглецов, которых преследовали. Что-то зло и резко выкрикнул ближний к Сашке солдат, вскидывая автомат. Маша не расслышала, сказал ли им что-нибудь Сашка. Она только услышала короткую очередь и успела закрыть ладонями глаза и закусить губы. «Сашка, Сашка, сумасшедшая твоя голова… Господи, да что же это?!»

Немцы — их было человек восемь, трое еще подбежали со стороны хутора — что-то горячо, торопливо обсуждали возле Сашкиной сосны, поглядывая в разные стороны. Маша перестала дышать, наблюдая за ними из кустарника. Как же хотелось ей, чтобы они побежали не туда, где скрылись Ратников и Быков! Мысленно она молила бога об этом. Но они, посовещавшись, кинулись именно в ту сторону. Она подумала: хорошо, что у них нет собак, быть может, командиру и боцману удастся скрыться. За эти несколько минут, на которые задержал немцев Сашка, они успеют добежать чуть ли не до старой стоянки. А там, дальше, до берега рукой подать… Почему-то Маше казалось, если они сумеют добраться до шлюпки и уйти в море, все окончится благополучно. Она очень надеялась на море, спасение видела сейчас только в нем — может быть, потому, что именно оно два дня назад укрыло их при побеге.

Снова все стихло. Маша выбралась из кустарника, постояла, прислушиваясь к шуму леса, не зная, что делать.

«Командир велел в глушь бежать, к Соленому озеру, там партизаны, — в растерянности подумала она. — Но зачем мне теперь Соленое озеро? Кому я там нужна? Это потом, завтра, может, в другой день, если буду жива. А сейчас вот что надо. Как же это я, господи?» Маша подбежала к Сашке, опустилась возле него на колени, погладила ладонями мертвое лицо. Борода была липкой от крови, но она не отняла рук, пересилила страх, хотя всю ее затрясло, забило холодной дрожью, и горячие слезы закипели в глазах, застилая все вокруг. Как в — зыбком тумане, поплыл перед ней примолкший лес, словно в струящемся мареве заволновались кусты и заходила ходуном под ногами непросохшая еще земля. «Сашка, Сашка, бедолага ты, бедолага… Отзовись же, откликнись, — шептала она, склонившись над ним, утирая рукой кровь с лица. — За что же горе такое, за что?»

Маша с трудом поднялась, постояла над ним, прощаясь. Потом быстро собрала ветки, оставшиеся от разобранного утром навеса, укрыла ими Сашку, тихо сказала:

— Прости, не сумела похоронить как надо. Пухом тебе эта земля… — И, поклонившись поясно, пошла вниз, не чувствуя ног, не ощущая ничего, кроме безысходного, горького горя. Больше не прячась, не испытывая никакого страха, она шла следом за немцами в сторону побережья, откуда стали доноситься выстрелы, плохо понимая, зачем это делает, и уж совсем не ведая, чем все может кончиться.

Маша слышала отдаленный треск автоматных очередей, торопилась следом за ними, точно боялась остаться и потеряться, все ближе и ближе подходя к месту прежней стоянки. Придержала шаг возле шалаша, под которым лежал мертвый Аполлонов, с болью подумала: «И этого не сумели похоронить…» Мысленно поклонилась и ему и торопливо, почти бегом направилась в сторону побережья, к морю, откуда все явственней доносились выстрелы. Она шла в этом направлении безотчетно, скорее всего, потому, что там были свои. Не хотелось верить, что с Ратниковым и Быковым что-то случится, она надеялась на какое-то чудо — быть может, все как-нибудь обойдется, они найдут выход из этого положения, и тогда все вместе отправятся к Соленому озеру. Не верилось даже в гибель Сашки, хотя все произошло у нее на глазах и всего лишь полчаса назад она простилась с ним, укрыв его сосновыми ветками. Маша была недовольна собой: сосновые ветки будут колоть ему лицо, березовых надо было положить, те помягче. Но возвращаться было уже ни к чему. Она по-прежнему ориентировалась по звукам выстрелов, стараясь поспеть за ними, иначе боялась потерять дорогу.

Маша выбежала к обрыву, тревожным взглядом окинула распахнувшийся перед ней простор и сразу же почувствовала, как свободно, ликующе вабилось сердце: над морем, над самой поверхностью, белым гигантским покрывалом висел плотный туман и в него уходила, удалялась, точно таяла на глазах, знакомая шлюпка. Отсюда, с высокого обрыва, в ней еще можно было различить силуэты двух человек: один сидел на веслах, другой на корме. «Слава богу, поспели!» Маша заплаканными, счастливыми глазами глядела им вслед, жалея только о том, что ее нет с ними в эти минуты. И вдруг подумала с испугом: «Найдут ли приют теперь? Где? У какого берега? А если опять приплывут к чужому?..»

Немцы на берегу стрелять перестали: снизу, от кромки воды, окунувшуюся в густой туман шлюпку они, знать, уже не видели. Просто сидели на валунах, курили, громко переговаривались, посмеивались беззаботно. Ей показалась странной, непонятной их успокоенность. Неужели они отказались от погони? Но ведь им и на самом деле ничего больше не остается делать. Тогда почему же они не уходят? Может, устали и просто отдыхают? Но что-то в этом покое тревожило Машу. Она слегка отступила в глубину кустарника, сказав себе, что станет ждать до тех пор, пока немцы не уйдут отсюда, пока не наступит ночь и шлюпка не окажется в безопасности.

А шлюпка между тем пропала в тумане. Сумерки стали сгущаться. Теперь, успокоенная тем, что товарищам, наверное, удастся спастись, она могла подумать и о себе: что делать? куда идти? Кроме Соленого озера, которое еще неизвестно как и разыскать, ничего не приходило на ум. В селе Семеновском и на хуторе сейчас немцы вовсю рыскают. Значит, надо идти только на озеро, подальше от моря, как командир велел. Но как же решиться пойти одной ночным лесом? За что такое испытание?.. И опять подумала о Ратникове и Быкове. Куда погребут — в открытое море или вдоль берега? Лучше бы вдоль берега. Тогда смогут ночью пристать в другом месте, подальше, и тоже, как и она, добраться до Соленого озера, к партизанам. Там и встретились бы…

Она до ломоты в глазах вглядывалась в укутанное туманом и сумерками море, но разглядеть ничего не удалось. И вдруг Маша с ужасом поняла, почему немцы не уходят с берега, чего дожидаются: справа, со стороны села и водохранилища, долетел слабый звук мотора. «Катер, — догадалась она, с замирающим сердцем прислушиваясь к нарастающему гулу мотора. — Значит, они вызвали катер. Как же теперь? Что будет со шлюпкой? Со всех сторон травят, как зверей. Да есть ли что человеческого в этих фашистах?!»

Позабыв обо всем — об опасности, о себе, о том, что ее могут заметить снизу и снять одним выстрелом, — Маша вышла из кустарника на самую кромку обрыва и стояла так, замерев, глядя в ту сторону, откуда доносился все усиливающийся шум. Вот поверху, над слоем тумана, заскользила мачта сторожевого катера. Она равномерно двигалась вдоль берега, разрезая плотную молочную пелену. Но самого корпуса не было видно — верхушка мачты чудилась отсеченной. Разорвав тишину, на катере взвыла сирена, ее нестерпимо пронзительный голос эхом заметался над берегом, над обрывом.

Немцы вскочили с валунов, что-то крича, забегали вдоль прибоя. Почти тут же от них в море, в ту сторону, куда ушла шлюпка, полетела зеленая ракета. Она сразу же побледнела и, растворяясь в белом тумане, растаяла совсем.

Маша увидела, как мачта катера, описав полукруг, стала быстро удаляться от берега. Она еще надеялась, что немцам не удастся отыскать шлюпку в густом тумане, в сгущающихся сумерках. Но на катере вдруг вспыхнул прожектор, сильный луч света торопливо зашарил по поверхности. У Маши все похолодело, оборвалось внутри: «Все, теперь конец, не спастись. — Она сжалась, следя за хищным скольжением луча, который, словно жало, глубже и глубже впивался в серую вязкую стену тумана. — Может, хоть пощадят, возьмут на борт, — подумалось с робкой надеждой. — Люди ведь, живые люди!..»

Вскоре луч прожектора перестал метаться, присмирел, замер на месте. «Нащупали, окаянные, нащупали!» Маша чуть не закричала в отчаянии, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-нибудь вдали. И в тот же миг до ее слуха донеслись слабые отзвуки автоматных очередей. Потом в тумане багрово вспыхнуло далекое пламя, точно спичкой чиркнули, и прогремел орудийный выстрел. Следом еще один. И все смолкло. Прожектор на некоторое время замер, словно разглядывал, что там наделали эти выстрелы, затем луч его ликующе взмыл вверх, уперся в вечернее, уже потемневшее небо и погас.

Немцы на берегу громко засмеялись, потоптались еще несколько минут и, посвечивая карманными фонариками, пошли в сторону села. Отойдя метров на двести, остановились, как показалось Маше, возле могилы лейтенанта Федосеева. Послышался гогот. Потом они тронулись дальше и вскоре исчезли из виду.

«Негодяи паршивые, сволочи! — Маша опустилась на жесткую, иссушенную ветрами траву. — Ненавижу, не могу… Будьте вы прокляты!» Она сидела не шелохнувшись, как изваяние, закрыв ладонями лицо, точно хотела отгородиться от этого жестокого мира, с которым оставалась сейчас наедине и из которого, казалось, не было никакого выхода. В какую сторону ни пойди — всюду фашисты, как саранча, налетели, проклятые. Повсюду слезы да кровь, и нет спасения человеку на своей же родной русской земле. Да что же это такое?! Неужто конец всему наступил?..

Все отчетливей доносился рев моторов — сторожевой катер возвращался назад. Скользил над окутанной туманом поверхностью моря клотиковый огонь на мачте. Тяжело накатывался на берег прибой. Но Маша не слышала ни рева моторов, ни скорбных вздохов прибоя, не замечала, как неожиданно резко похолодало, как быстро надвигается тревожная ночь. Она бросилась ничком на холодную, неприютную землю, прижалась к ней, словно искала спасения, и, как когда-то в далеком детстве во время грозы, заставшей ее в лесу, забилась, зашлась в беззвучных рыданиях. Беззащитная, безучастная ко всему на свете, Маша бежала по крутому обрыву, укрытому зябким, седым туманом, не ведая, что станет делать дальше, как жить и будет ли шить вообще…

Она не знала, что сулит ей будущее, лишь смутно сознавала, что надо идти на Соленое озеро к партизанам, как велел командир. Не могла знать она и о том, что партизан там пока никаких нет, кроме двух хуторских мужиков — Устина и Егора, что партизанский отряд у Соленого озера по-настоящему сформируется и начнет действовать только через полгода, когда ей подоспеет пора рожать… И уж совсем не могла Маша в этот горький вечер предугадать, что спустя много лет после войны, когда в газетах станут помещать объявления о розыске пропавших без вести в военное лихолетье, она, как тысячи подобных ей женщин, с глубокой болью и робкой надеждой будет вчитываться в те скорбные строки, за каждой из которых кроется никем не разгаданная тайна… Нет, к великой печали своей, она не сможет вспомнить фамилий командира, боцмана, загубленного подлым фашистом полуслепого радиста с обожженным лицом — ведь пройдет столько долгих лет, а она находилась вместе с ними всего лишь два дня…

Она не сможет сказать, кто они были и откуда, потому что сама этого не знала. Но Маша расскажет людям, какими они были, как воевали и как погибли… И еще она сможет рассказать своему сыну, что его отец, который так и остался для нее бесфамильным, погиб человеком, у нее на глазах…

Но все это будет уже в каком-то другом, далеком и неправдоподобно счастливом времени, когда люди многое забудут, отойдут сердцем, когда у них зарубцуются рапы и высохнут слезы.

Через много-много лет придет такое время…

А сейчас был обрыв у моря, окутанный холодным туманом, надвигающаяся, полная неизвестности черная ночь и невыносимо горькое ощущение одиночества.

Шел только третий месяц войны…

Содержание
Место для рекламы