Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава тринадцатая.

Начало конца

- 17 января 1943 года в номер военно-морского атташе Соединенных Штатов в Анкаре постучался высокий большеухий человек в штатском.

- Чем могу служить? - спросил Джордж Говард Эрл.

- Адмирал Канарис, начальник абвера, - представился человек и поклонился атташе, который от удивления на минуту онемел. - Я хотел бы с вами обсудить возможность американо-германского сближения.

Эрл наконец пришел в себя. Он пригласил гостя в кабинет. Канарис начал говорить начистоту - "как разведчик разведчику". Он считает заявление западных держав о необходимости безоговорочной капитуляции Германии роковым для Европы.

- Это, - сказал адмирал, - означает войну до горького конца, ликвидацию Германии как военной державы и рост влияния красной России.

Эрл не задумываясь согласился и ответил, что и он считает лозунг безоговорочной капитуляции катастрофой.

- Что же предлагает адмирал? - поинтересовался Эрл.

- Наши генералы никогда не согласятся на безоговорочную капитуляцию, они будут продолжать войну, - категорически заявил Канарис. - Учтите, что Германия, несмотря на сталинградскую неудачу, достаточно сильна, чтобы воевать и десять и двадцать лет. Мы разрабатываем сейчас такое оружие, которое еще никому не снится.

- Ваши условия? - спросил Эрл.

- Сепаратный мир с США и отказ от лозунга безоговорочной капитуляции. Я готов ждать ответа до марта.

Эрл сразу же после беседы послал письмо в Вашингтон. Но ответа не последовало. Слишком сильно было озлобление народов, и правительство Соединенных Штатов не решилось пойти на мир с германскими фашистами.

Появление адмирала Канариса в номере гостиницы в Анкаре было не случайным. Зондирование гитлеровской разведки выражало стремление фашистов сохранить для себя то, что они захватили в Европе, и сделать еще одно усилие, чтобы покончить с Россией.

1

Уже в конце января начались оттепели. По булыжным мостовым потекли мутные ручьи. Мокрые деревья запахли разогретой древесиной и смолой. На балконах запестрели полосатые перины и матрацы - хозяйки спешили проветрить их после слякотной и пасмурной зимы.

От щебета воробьев и теплого влажного воздуха, от тошнотворной слабости и пронзительного крика мальчишек, марширующих по улицам, у Коссовски закружилась голова. Он забрел в сквер и опустился на скамью в мелких бисерках брызг. Шеф-врач госпиталя, где лежал Коссовски, посоветовал ему найти более спокойную и менее опасную работу. Но человек, связавший себя с разведкой и контрразведкой, мог расстаться с работой только в случае смерти. Другого выхода Коссовски не видел.

За четыре месяца лечения он многое передумал, расставил все события на свои места, разработал систему поисков загадочного Марта.

"С Мартом я еще разделаюсь", - подумал Коссовски, поднимаясь со скамьи и направляясь к зданию министерства авиации.

У себя в кабинете он стал знакомиться с бумагами. Пост наблюдения "Норд" сообщал: "На сверхдальнем бомбардировщике "ПЕ-8" русские совершают полеты по маршруту Москва - Шотландия - Фарерские острова - Исландия - Канада - Вашингтон и обратно через Гренландию".

"С большой эффективностью русские применяют основной фронтовой бомбардировщик "ПЕ-2", - писал пост "Ост-17".

"Формируются новые полки а дивизии, оснащенные штурмовиками "ИЛ-2" - "черная смерть", - телеграфировал командир танкового корпуса Гельмут Медер.

Коссовски оторвался от бумаг. Задумался. Война приобретала зловещий для Германии характер. Коссовски всегда трезво смотрел на вещи, и простой анализ даже той информации, что лежала перед ним, предсказывал скорый конец.

Внимание привлек еще один документ. Он был отпечатан шифровальщиком на двух страницах. Начав его читать, Коссовски почувствовал боль в том месте, где была рана.

"Русские продолжают работать над истребителями с реактивными двигателями. Один из них уже создан. Силовая установка - жидкостный ракетный двигатель - расположена в хвостовой части фюзеляжа. Самолет снабжен радиоаппаратурой и двумя авиационными пушками..."

Коссовски встал. Паркет пронзительно заскрипел под его сапогами. Он распахнул окно. Рядом на фронтоне колыхалось огромное красное полотнище с белым кругом и черной свастикой. "Нет, не удержать нам тебя, Германия... - подумал он, сжав зубы, от чего шрам на лице заалел еще больше. - Но прежде чем падет Германия, я должен поймать Марта".

2

Когда Вайдеман и Пихт вернулись в Лехфельд, на аэродроме они застали большое строительство. В трех километрах от прежнего аэродрома, в лесу, военнопленные сделали новую взлетную полосу и накрыли ее огромной маскировочной сетью. Ночью туда был перевезен опытный самолет, с двигателями Франца из фирмы "Юнкерс". Зандлер теперь был доволен. Двигатели работали безотказно.

На "Штурмфогеле" поставили бронированные плиты, четыре двадцатимиллиметровых пушки. В носу фюзеляжа смонтировали радарное устройство для обнаружения самолетов противника ночью и в плохую погоду.

Расчетная скорость достигла невиданной цифры - 900 километров в час.

"Могущество разума безгранично" - так, кажется, утверждают марксисты, - думал Зандлер, дымя сигаретой. - Люди просто не поняли природу, чтобы властвовать над ней. Я в какой-то мере обуздал новую область. Ведь скорость - это та же власть".

Через окно Зандлер всматривался в далекую синеву неба. Там висели легкие, прозрачные облака. "Разреженное пространство, стратосфера - область новых скоростей и грядущих боев. На высоте свыше двенадцати тысяч метров можно добиться феноменальной скорости. - Пуская колечки дыма, профессор наблюдал, как они разбивались о стекло. - Со "Штурмфогелем" теперь мы выиграем сражение".

Вайдеман сделал несколько полетов и готовился к последнему прыжку в стратосферу. Испытательный самолет находился теперь в специальном ангаре в лесу. Вокруг него Зейц поставил эсэсовскую охрану. Солдаты пропускали к самолету лишь инженеров и техников, обслуживающих "Штурмфогель", конструктора Зандлера и пилота-испытателя. Пихт, как и другие летчики из отряда воздушного обеспечения, до этой стоянки не допускался.

Полет в стратосферу назначался на раннее утро. Оттепель согнала из леса снег, но там еще стояли лужи. Поеживаясь от зябкой прохлады, к Пихту на обычную стоянку подошел Вайдеман.

- Если я уцелею и машина будет запущена в серию, войне конец, - проговорил он.

- Только ты поторапливайся, как бы русские не закончили войну сами, - усмехнулся Пихт.

- Не пугай, - грубовато ответил Вайдеман.

В последнее время Пихт стал замечать, что отношения между ним и Вайдеманом стали натянутыми. Вайдеман, правда, исправно получал деньги, которые якобы пересылал ему Хейнкель за некоторую информацию о "Штурмфогеле", но, видимо, его начинало тяготить это двойственное положение. Однажды он сказал Пихту: "Мне не нравится эта затея, Пауль. Я чувствую себя воришкой, который залез в карман к Мессершмитту. Давай покончим со старым индюком Хейнкелем". Пихт молчаливо согласился. Вайдеман все чаще слушал сводки с фронтов, читал газеты и журналы и иногда говорил: "Сейчас от каждого немца фатерланд требует полной отдачи сил".

В авиационном военном журнале "Адлер" о нем напечатали пространную статью, где перечисляли все его заслуги перед рейхом. В Берлине сам фельдмаршал Мильх вручал ему Рыцарский крест с дубовыми листьями. Вайдеман теперь надулся как индюк.

- При моем полете следи за турбинами, - не глядя на Пихта, процедил он.

- Конечно, буду следить.

Вайдеман потоптался, видимо, хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и пошел на свою стоянку.

Ровно в шесть из леса донесся свист запускаемых двигателей. Прошла минута, другая, третья. Двигатели грохотали, то набирая, то уменьшая обороты. Небо светлело, хотя земля и лес оставались в темноте.

Пихт залез в кабину и подключился к рации.

- Я "Штурмфогель", к полету готов, - услышал он голос Вайдемана.

- Четвертый, вам взлет, - скомандовал Зандлер Пихту.

Пихт включил зажигание. Могуче и ровно затрещал мотор. Вспыхнули аэродромные огни. Двинув вперед сектор газа, Пихт начал разбег.

- Я "Штурмфогель", прошу взлет, - услышал он.

Пихт склонил машину в глубокий вираж и увидел в темноте леса два огромных огненных хвоста. "Штурмфогель" стремительно набирал скорость и высоту. На некоторое время Пауль потерял самолет из виду, но вскоре увидел серебристую точку, вспыхнувшую в лучах солнца. "Штурмфогель" несся, как жук-светлячок. Вайдеман разогнал самолет до максимальной скорости.

- Двигатели работают нормально, Альберт, - сказал Пихт.

- Благодарю. Сейчас вхожу в полупетлю, - отозвался Вайдеман.

Через двадцать минут "Штурмфогель" стал снижаться, оставляя за собой спиральный шлейф конденсирующихся паров. Самолет низко прошел над старым аэродромом и скрылся в лесу. Пихт повернул самолет к своей посадочной площадке.

В летную комнату Вайдеман вошел с посиневшим лицом.

- Дайте поскорее выпить. Комбинезон примерз к позвоночнику.

- Холодно было? - спросил Пихт.

- Дьявольски. На высоте страшный мороз. Я думал, что околею и не доберусь до земли...

Летчики помогли стянуть с Вайдемана меховой комбинезон и сапоги.

- Майора Вайдемана просит профессор Зандлер, - донеслось из репродуктора.

Вайдеман заторопился к выходу.

Полетов больше не предвиделось, и Пихт пошел в лес. Солнце бледным пятном проглядывало сквозь мокрые голые ветви. В воздухе висела мучительная напряженная тишина. С черных вязов бесшумно стекали мутные капли. Вдали, по автостраде, тянулась жирная лента грузовиков. В кузовах покачивались матово-серые шлемы солдат. Грузовики шли один за другим. И солдатам не было конца. И танкам с экипажами в черных комбинезонах. И бронетранспортерам, окрашенным под цвет поздней весны.

Пихт шел по лесу, бесцельно глядя на чужую, холодную землю. Под сапогами сочились грязные ручьи. Под шинель забирался сырой ветер.

Далеко-далеко, где-то у пределов памяти, теплилась его собственная, настоящая весна.

Он помнил ее, полную света, солнца, зелени, неба и жаворонков. Помнил блестящие от долгой работы лемеха плугов. Они поднимали пашни, распугивая глянцевых черных скворцов. В логах шумели речки, качались ивы, и по вечерам, когда остывал весенний день и тишина опускалась на деревни Подмосковья, далеко неслись бойкие девичьи песни.

Все умирающее в той весне давало жизнь новым цветам и краскам. Круговорот природы был так же естествен, как счет простой человеческой жизни. Но для него, разведчика Павла Мартынова, прожитое не измерялось годами. Не быстротечность времени накладывала морщины. Нервы, напряжение в ожидании опасности, в постоянной, даже во сне, страшной работе головы и сердца вели другой счет прожитому.

Он прижал лоб к мшистому стволу вяза. Дерево, налитое влагой, слабо постанывало. Кое-где не стаял снег. Он лежал грязными, серыми шапками у пней, у куч опавшей листвы. Черная ветка задела лицо и уронила холодную каплю.

Пихт оторвался от вяза и медленно побрел в темную глубину леса, чистого, опрятного и холодного, как парк. Этот лес не знал тех песен, что пел лес его родины; эта голая земля с гниющими в компостах листьями несла в себе другие запахи. И ветер гудел не тем гулом...

Москва снова далеко отодвинулась от него, и то, что он там все же был, казалось неправдоподобным, шатким и призрачным, как сон. Чем занимается сейчас Владимир Николаевич Зяблов, его Директор? Конечно, обдумывает какую-нибудь новую ребусную загадку, за кого-то беспокоится, кого-то старается выручить из беды. Ведь таких, как Павел, у него, наверное,немало. И каждый по-своему близок ему, как хорошему командиру дорог солдат.

Что поделывает Сеня Бычагин? Подучивает немецкие диалекты или прыгает с парашютом? Тренируется на рации или стреляет в цель? Быстрей бы он приезжал сюда! Воевать вдвоем легче. Любопытно, что придумал Зяблов, чтобы устроить его на экспериментальный аэродром Лехфельд? Конечно, в Москве снабдят его соответствующими документами. Но какая ему предстоит проверка в имперском управлении безопасности. Порядок этой проверки Пихт изучил досконально. Разветвленные, как конечности спрута, учреждения имели свои собственные методы исследования жизней и душ граждан рейха. Каждый поступающий на секретный завод изучался в шести отделах - в уголовной полиции, военном управлении, государственной тайной полиции, разведывательной службе за границей, в управлении по выявлению мировоззрения врагов и в управлении по расовым вопросам. Кроме того, нового работника испытательного аэродрома Лехфельда проверяли соответствующие службы абвера и контрразведки люфтваффе...

Когда Пихт пересек лес и вышел на опушку, уже вечерело. Заката не было, просто кругом стало темнить. Вдали он увидел человека и пошел к нему.

- Добрый вечер, господин офицер, - первым приветствовал его пожилой мужчина в егерской куртке, потертых кожаных штанах и гольфах.

- Здравствуйте, - ответил Пихт.

- Гуляете? - подозрительно спросил мужчина.

- Как видите... Я люблю лес.

- О, все люди должны любить лес, - менторски произнес мужчина.

- Вы здесь живете?

- Да. На ферме у Лехфельда.

- Вы крестьянин?

- Что вы? - обиделся мужчина. - Я дорффюрер {Дорффюрер - сельский староста}.

- Прошу прошения, - пробормотал Пихт и заспешил уйти прочь от этого благообразного "фюрера".

3

С тех пор как Пауль вернулся с фронта, Эрика проницательным женским чутьем уловила, что он в чем-то изменился, почужел. Она тянулась к нему всей душой, но иногда встречала холодное, даже враждебное к себе отношение. Она мучилась, страдала и наконец решила поговорить с ним серьезно. Пауль, думая о чем-то своем, снял шинель и фуражку, машинально поцеловал ей руку.

- Я вижу, ты снова не в духе, Пауль? - холодновато спросила Эрика. - Или я стала безразлична тебе?

Пауль удивился ее тону и взглянул ей в глаза - они быстро наполнялись слезами. "Белокурые красивые волосы, большие красивые синие глаза большие, будто приклеенные ресницы, капризные губы - и все чужое", - подумал он, и вдруг ему стало жалко девушку: ведь она в сущности, добрая, милая, верная.

- Я не знаю что со мной происходит, - искренне сознался Пихт. - Устал.

- Может быть, папа даст тебе более легкую работу?

- Нет, Эрика, меня мучает совсем другая усталость. Мы начинаем уставать от войны. Эрика прижалась к нему щекой.

- Я вижу, Пауль, понимаю...

- Нас бросают в пекло, убивают, калечат, нам лгут, с нами не считаются.

- Бедный мой Пауль! Я так люблю тебя, я думаю только о тебе, - проговорила Эрика. - Фрау Шольц-Клинк, эта первая женщина рейха, писала мне, что сейчас надо встать рядом с мужчиной - настоящим арийцем и рожать больше детей, будущих солдат фатерланда. А я не хочу, чтобы моими детьми распоряжались чужие люди, чтобы их мучили и убивали на войне.

Пихт удивленно взглянул на Эрику:

- Будь осторожна, детка. Тебя могут схватить черти.

- Я хочу уехать из Германии куда угодно. Только подальше от войны. В Швейцарию, Бразилию, Африку, - мне все равно. Только спасти тебя. Только спасти наше счастье.

- Глупенькая... - Пихт ласково потрепал девушку по щеке. - С самого дня рождения каждый мечтает о таком островке, но никто не находит его. Мы все, как белки, влезаем в одно колесо и вертимся там до самой смерти. А смерть уже в пути к нам.

- Неужели русские победят?

- Россия оказалась более сильной, чем представлял себе фюрер.

- Боже, эти азиаты уничтожат страну, как Аттила. - Эрика взяла в ладони лицо Пихта: - Мне страшно за тебя, Пауль. Я буду молиться богу.

- Какому богу? - усмехнулся Пихт. - В нынешней Германии нет даже приличного бога. Христианство мы назвали религией иудеев и у языческих предков стащили Вотана - бога ветра, бури и войны, объявив это буйволоподобное чудовище своим богом...

- У меня есть свой бог. Здесь. - Эрика прижала руки к груди. - Это ты! Ты мой бот!

Пихт грустно усмехнулся и пока-чал головой.

- Мы родились в невезучее время, и всех нас забрала себе война, - сказал Пихт, медленно поднимаясь с дивана.

Было уже без четверти девять вечера. За все годы, проведенные в Германии, у него, как и у любого немца, выработалось уважение к порядку. На фронте, на заводах, на аэродроме, в самых неожиданных условиях немцы строго соблюдали раз и навсегда заведенный порядок. Они вовремя завтракали, обедали и ужинали, ложились спать, вставали на работу.

Ровно без четверти девять в пивную "Фелина" приходил механик Карл Гехорсман и заказывал вечернюю кружку. Пихт хотел встретиться с ним.

- Я пойду с тобой, - решительно проговорила Эрика.

Поколебавшись, Пихт согласился.

Они увидели Гехорсмана зверски пьяным. Старый механик сидел за угловым столиком и тупо глядел на полупустую бутылку дешевого венгерского рома. По щекам его текли слезы. Он не смахивал их, они скапливались в щетине на подбородке и капали на измятый френч.

Пихт и Эрика молча сели рядом.

Подбежал кельнер.

- Бутылку "Гюблю", - заказал Пихт. Гехорсман поднял глаза и долго, не узнавая, смотрел на Пихта :

- Пауль?

- Что случилось, Карл?

Гехорсман из внутреннего кармана извлек белый стандартный конверт с изображением орла, широко распластавшего крылья.

- Он пал за честь Германии и ее фюрера... Последний!

Кулак Гехорсмана рухнул на стол, отчего бутылки и рюмки прыгнули и зазвенели. Карл полез в карман куртки, достал пачку фотографий и рассыпал по столу.

- Один под Смоленском, двое у Пскова, четвертый в Одессе... Уезжая, они говорили мне: "Старик, мы победим! Победим даже тогда, когда окончится эта кампания и начнется другая. До тех пор пока на земле будет жить хоть один немец, который умеет стрелять, он будет воевать". Теперь он... последний... Не в бою. Просто русские выбили их из окопов в открытую степь, и он замерз.

Пихт покосился на Эрику. В ее глазах блестели слезинки. Ей было жаль старика Гехорсмана.

- Я вижу их трупы. Они валяются в сугробах в самых безобразных позах!

- Тише, тише, - попытался остановить его Пихт, но Гехорсман оттолкнул локтем его руку.

- К черту! Я не могу сейчас говорить тихо. Мои глупые мальчишки кричали: "Мы, молодые, в обиде на вас, стариков. Вы проиграли одну войну и бросили Германию на растерзание. Мы, идущее за фюрером молодое, энергичное поколение, плюем на вашу робость! Мы поставим мир на колени!" - Гехорсман круто обернулся к Эрике и, казалось, теперь обращался только к ней: - Они маршировали с лопатами на плечах, когда попали на трудовой фронт. "К чертям белоручек! Труд оздоровит нацию!" Каково? "Нация солдат" приучала своих сограждан к труду. К какому? Двое моих парней строили. Но что? Автострады. По ним пошли танки и машины. Двое других строили заводы. На них делали самолеты, которые сыпали бомбы на чужие города. Один варил сталь для "Фердинандов"... Они строили, чтобы распространять смерть по земле.

Гехорсман уронил рыжую голову на стол и затрясся от рыданий.

Посетители, опасаясь неприятностей, отошли со своими бутылками и кружками подальше от столика, где сидели Гехорсман, Пихт и Эрика.

- Что же мы, немцы, сделали с собой? - застонал Гехорсман. - Глупцы! По какому праву мы пошли туда и пытаемся отнять у русских их землю? Ведь они не шли к нам, они занимались своими делами и ничего не просили у нас!

Пихт сильно сжал локоть Гехорсмана и тихо, но внушительно проговорил:

- Карл, если ты не замолчишь сейчас же, тебя, и меня, и Эрику упекут в концлагерь или вздернут на виселице, мы превратимся в ничто, так ничего и не успев сделать для Германии.

Гехорсман долго, не мигая, смотрел на Пихта и, что-то поняв, проговорил тихо:

- Из всех немцев я больше всего верю тебе, Пауль...

- Ты неосторожен, - шепнула Эрика Пихту.

Пихт и сам уже подумал, что сказал лишнее.

...Проводив Эрику домой, он поехал к себе, снова и снова думая о "Штурмфогеле". Павел соглашался с Зябловым в том, что сейчас нужно наделать шума на всю Германию, то есть взорвать "Штурмфогель", а для этого ему нужен был Гехорсман.

Удобнее всего это сделать во время ночной бомбежки. Но тогда будет отсутствовать главное, ради чего задумывалась операция.

Надо ведь сделать так, чтобы все почувствовали, что самолет взорван специально. Нужна явная диверсия!

Значит, взорвать или сжечь его требуется среди бела дня. Тогда его, Павла, ожидает верная смерть. А чем может помочь Гехорсман? Не полезет же он сам в петлю. Хорошо бы поднять "Штурмфогель" в небо. Истребитель за несколько минут забирался на высоту в двенадцать тысяч метров и там мчался со скоростью 850 километров в час, так что никакие поршневые "мессершмитты" и "фоккеры" там его не догонят. Но он не долетит ни до линии фронта, ни до партизанского отряда. Остается рисковать. Рисковать ему, Павлу.

4

Прошло полтора месяца после сталинградской катастрофы. Она потрясла не только вермахт, который лишился самых боеспособных, кадровых дивизий довоенного призыва, но и многих немцев, до сих пор веривших в непобедимость германской армии. Они задумались над будущим. Уныние сразу же отразилось на работоспособности механиков, техников, инженеров аэродрома в Лехфельде. Чувствуя это, Зейц решил созвать митинг.

Крыло одного из самолетов накрыли красным полотнищем. Служащие, рабочие, летчики выстроились на бетонке. Зейц быстро взбежал по стремянке и оглядел разношерстную толпу. Он был в черной парадной форме, перетянутой блестящей портупеей, в белоснежных перчатках. На рукаве алела нацистская повязка.

- Я горжусь тем, - начал он громким, вибрирующим голосом, - что говорю это немцам, людям той же крови, которая течет в моих жилах. Сыновья фатерланда дерутся на Восточном фронте, во Франции, Греции, Африке, Сиицилии. Для них мы куем новое оружие - оружие возмездия, смерти и разрушения. Победа или большевизм? Эти два пути встали сегодня перед нами. Мы хорошо помним девятнадцатый год, когда были обезоружены и лишены защиты от произвола победителей. Победу мы завоюем только сплочением нации, объединением ее под национал-социалистским знаменем. Национал-социализм и Германия - одно и то же. Тот, кто не верит в фюрера, - предатель. Мы будем драться не на живот, а на смерть, чтобы спасти Германию от славянского нашествия... - Зейц оглядел толпу. - Огонь ненависти мы чувствуем под пеплом Европы. Французы и сербы, поляки и англичане, словаки и чехи только и ждут случая, чтобы умертвить германскую нацию. Но мы спасем себя, свою историю, свой народ, своих потомков. Объединим наши усилия в работе над новым секретным оружием, над нашим "Штурмфогелем". Хайль Гитлер!

Потом на крыло поднялся летчик с перебитым носом - Новотны {Н о в о т н ы, впоследствии командир отряда первых фронтовых "Ме-262"}.

- Мы не отдадим Германию Иванам! - пролаял он и выбросил вперед короткопалую руку. - Хайль Гитлер!

- Хайль! - еще громче гаркнула толпа.

После появления "москито" англичане попытались дважды бомбить Лехфельд, но их тяжелые "ланкасте-ры" были отогнаны истребителями воздушного обеспечения. Тем не менее несколько бомб упало на прежний аэродром, и взлетную площадку пришлось отнести еще глубже в лес.

"Но и здесь ты не спасешься, "Штурмфогель", - подумал Пихт, уходя с митинга.

Пихт сел в свой "фольксваген" и медленно поехал в Лехфельд. Сильный мотор гудел ровно, почти бесшумно. По обе стороны дороги иекли ручьи. С тонким свистом шумел ветер у бокового стекла. Ощущение скорости всегда успокаивало Пихта. В эти моменты его мозг работал более ясно и четко.

Пихт стал анализировать свои отношения с теми, с кем в течение многих лет встречался.

Вайдеман быстро отходил от него. Вероятно, после случая с Юттой он начал его в чем-то подозревать. Стало быть, сам Пихт где-то допустил ошибку, возможно, был более откровенен, чем следовало.

Зейц его избегал. Не мог простить ему Эрику. Да и Испания не давала Зейцу покоя. Если бы воля Зейца, он бы глазом не моргнул, чтобы избавиться от свидетеля, который жил рядом и постоянно напоминал о шаткости его положения.

Коссовски все пристальней присматривался и, несомненно, ворошил его дела, наводил справки, упрямо шел по следу. Пихт мог бы пустить ему пулю в лоб - такой контрразведчик не менее опасен, чем даже "Штурмфогель". Но Коссовски всегда появлялся в тот момент, когда что-либо уже должно было случиться, как случилось, например, в ночь гибели Ютты.

Вспомнил Пихт товарищей по борьбе: Виктор погиб во Франции, Регенбах - Перро - в Берлине, Ютта - в Лехфельде, Эрих... Где Эрих? Очевидно, он ушел через германо-швейцарскую границу, по самой безопасной дороге, по которой каждое утро проходят домохозяйки : в Швейцарии дешевле кофе. Не на кого опереться. Только Гехорсман. Теперь он готов для борьбы. После встречи в кафе Пихт виделся с ним один на один. Старый механик обещал помочь, если Пихт призовет его.

5

Циклон, ворвавшийся в Европу из арктических областей, вконец испортил погоду. Дожди расквасили полевые аэродромы, дороги и тропы, по которым просачивались войска. В ночном небе не гудели самолеты, не блуждали прожекторы. Наступило временное затишье. Только однажды пост противовоздушной обороны засек пролетевший на большой высоте самолет. Радары долго вели его, но потом потеряли.

...Первое, что ощутил Семен Бычагин, был удар - тугой поток швырнул его в сторону, под стабилизатор. Во тьме он успел заметить два красных языка от моторов и тень от самолета.

"Четырнадцать, пятнадцать... двадцать... Пора!"

Семен дернул кольцо, распахнулся ранец, зашелестел купол и рванул его вверх.

Звезды исчезли. Семен почувствовал на лице капли. Попал в тучи. Ему показалось, что он висит и никуда не движется. Поудобней устроившись на лямке, он посмотрел вниз. Сплошная мгла обнимала его со всех сторон. "Не ошибся ли штурман?" - подумал Семен с беспокойством, вспомнив маленького веснушчатого штурмана, шмыгающего носом - болел гриппом.

Вдруг он услышал ровный, глуховатый гул. Это шумел внизу лес. "Что ж, для начала неплохо..."

Шум леса слышался все сильней и сильней. Бычагин поджал ноги, руки положил на привязные ремни. Где-то вдали мелькнул огонек. Ветки больно хлестнули по лицу. Упав на землю, Семен быстро подтянул стропы. "Хорошо, что не повис на дереве". Саперной лопаткой он стал рыть под стволом яму. Пока рыл, совсем взмок. Опустил руку в яму - глубоко, не меньше метра. В парашют сложил перчатки, шлем, лопатку, комбинезон, завернул в брезентовый чехол и все это зарыл. Утоптав землю, он натаскал прошлогодних листьев и разбросал их вокруг. На мгновение посветил фонариком - кажется, следоз не осталось.

Из второго ранца Бычагин вынул шинель, деньги, кепи и трость. "Если штурман не ошибся, надо идти на север".

Достал компас. Фосфоресцирующая стрелка показала направление.

"Ну, а теперь я хотел бы познакомиться с господином оберштурмфюрером Зейцем", - подумал он и двинулся в путь.

Несколько раз он попадал на одинокие хутора в лесу. Собаки поднимали неистовый лай, тогда приходилось делать крюк. Наконец, уже перед рассветом, Бычагин вышел на автостраду. Идти стало легче. Ни попутных, ни встречных машин не попадалось. Немцы проводили время в приятных сновидениях. Из предрассветных сумерек выплыли кладбищенские кресты из серого песчаника и могилы мертвых пилотов с воткнутыми в землю самолетными винтами. "Вот и Лехфельд", - догадался Бычагин.

Городок был знаком ему по многочисленным фотографиям, которыми в свое время снабдил Центр Эрих Хайдте.

Он узнавал кирхи, замок Блоков, пивные, дорогу, ведущую к авиагородку.

В семь утра Бычагин остановился перед особняком Зейца, осмотрел себя, тщательно вытер с ботинок налипшую глину и позвонил.

Зейц брился. С удивлением он оглядел незнакомца и отступил в глубь комнаты.

- Простите за раннее вторжение, оберштурмфюрер, - нагловато произнес Бычагин, бросая в угол ранец. - Лейтенант Курт Хопфиц.

- Слушаю вас.

Бычагин из кармана френча достал пакет и передал Зейцу. На пакете был изображен личный гриф штандартенфюрера Клейна, непосредственного начальника Зейца, и штамп: "Секретно. Государственной важности".

Зейц всегда робел, читая эти слова. "Секретно" означало для него то, что он удостаивался особой чести знать, чего не знают миллионы сограждан. "Государственной" - следовательно, он посвящался в интересы государства, и все, что ни делал, сообразовывалось с политикой рейха. "Важности" - стало быть, все, что в документе излагалось, носило характер высшей целесообразности, оправдывающей любые средства.

Осторожно он разорвал пакет и извлек бланк штандартенфюрера :

4-е управление Главного имперского управления безопасности.

Оберштурмфюреру СС Вальтеру Зейцу, Аугсбург - Лехфельд.

Податель сего, Курт Иозеф Хопфиц, облечен особым доверием в ликвидации агента иностранной разведки по кличке Март. Приказываю устроить указанное лицо инженером на объект "А" и оказывать всемерную поддержку.

Здесь же в пакете были диплом об окончании высшей инженерной школы в Любеке и офицерская книжка инженер-лейтенанта люфтваффе Курта Хопфица с указанием частей, где служил он, начиная с 1940 года, - Штутгарт, 8-й авиакорпус, Крит, Ростов...

- Вы действительно там служили? - спросил Зейц.

- Думаю, что справки наводить вам не придется, оберштурмфюрер. - Хопфиц сбросил шинель и без приглашения развалился на диване, давая этим понять, что ему, в сущности, на Зейца наплевать.

"Странно, почему господин штандартенфюрер не известил меня телеграммой", - подумал Зейц, но Хопфиц сам ответил за него.

- Удивляетесь, что господин Клейн не известил вас заранее о моем приезде?

- Признаться, да, - ответил Зейц.

- После дела Регенбаха нам дано предписание по возможности ограничить бюрократическую переписку. Из нее агенты черпали любопытные сведения. Кстати, это письмо к вам отпечатано в одном экземпляре. Храните его пуще глаза и никому не показывайте, иначе мы оба полетим к праотцам.

- Я же должен как-то объяснить Мессершмитту и Зандлеру.

- Бросьте, оберштурмфюрер! Кого рекомендует гестапо, принимают без малейшей задержки. Сварите мне кофе!

"Все же мне надо связаться с Клейном", - решил Зейц, включая в сеть кофейную мельницу.

Из ранца Хопфиц вытащил бутылку французского коньяка "Наполеон", небрежно сорвал золотистую фигурку императора с пробки и наполнил рюмки.

- От того, насколько мы сработаемся с вами, Зейц, будет зависеть судьба этого самого Марта. А вам чин гауптштурмфюрера и Железный крест не помешают, хотя - между нами - рыцарей рейха орденами не так уж часто балуют. - Хопфиц пригубил и в упор посмотрел на Зейца. - Вы согласны со мной?

Зейц ухмыльнулся.

- То-то. Теперь расскажите о своих подозрениях. С вашими докладами я знакомился, но хотелось бы из первых уст и без грамматических ошибок...

Зейц упрямо продвигался по службе. Теперь, в условиях войны, когда на авиационные заводы Аугс-бурга, в том числе и в мастерские Лехфельда, взамен немецких рабочих, ушедших на фронт, поступало много иностранцев, его должность стала необходимой Мессершмитту.

6

Впервые после долгой пасмурной погоды наступили погожие весенние дни. Быстро высыхал аэродром, лишь над лесом по утрам держались сырые туманы. Служба аэродромного обеспечения навела порядок, и от того вокруг стало шире, просторней. Неподалеку от офицерской казармы был устроен тренажер для пилотов, готовящихся летать на "Штурмфогеле". С потерпевшего аварию самолета отрезали кабину, установили мелкокалиберный пулемет, а внизу на катки натянули полотно с изображением земного ландшафта. Катки вращались при помощи электромотора, соединенного с сектором подачи топлива в кабине. Летчик двигал ручку вперед, полотно бежало быстрей - создавалось впечатление скорости полета. Кабина перемещалась на шарнирах вверх и вниз, кренилась вправо и влево от движения педалей и ручки управления. Пилот мог "пикировать", "стрелять", "заходить в боевую атаку".

Вел занятия Вайдеман. В это утро на построении летного состава он объявил:

- Сегодня я буду рассказывать банальные вещи. Вы сами боевые летчики и не раз встречались в бою с врагом. Но мне придется говорить о качествах боевого летчир;а-истребителя, который вскоре полетит на "Штурмфогеле". Стоит ли вам рассказывать о том, что каждый из нас должен в известной мере обладать храбростью, выносливостью, знанием своей машины?..

Вайдеман важно прошел вдоль строя и остановился перед Пихтом:

- Но такие требования предъявляются к каждому, кто избрал небо полем боя. А летчик-истребитель в кабине один - ему никто ничего не подскажет. Он поддерживает связь с ведомым или ведущим, следит, что творится вокруг, ищет противника и не упускает его из виду до тех пор, пока не займет выгодное положение для атаки и не расстреляет. Одновременно он контролирует показания приборов, работу двигателей, винта. И все один! Быстрота реакции - вот чем должен обладать настоящий ас...

Вайдеман выдержал длительную паузу:

- Но летчик "Штурмфогеля" должен делать все это в два раза быстрей. Как бы ни был напряжен и скоротечен воздушный бой, на "Штурмфогеле" он сокращается вдвое, потому что эта машина обладает феноменальной скоростью. Едва заметишь точку самолета вдали, через две-три секунды будешь рядом с ним. Малейшая ошибка - и стрелой промчишься мимо. На маневр для новой атаки потребуется время, противник или уйдет, или распорет тебя очередью.

Потом пилоты садились в кабину тренажера и привыкали к системе управления, переживая полет на чудо-машине.

Пихт сидел в кабине "Штурмфогеля", когда увидел приближающихся Зандлера и какого-то новичка. Оба высокие, издалека они даже походили друг на друга.

Профессор Зандлер подошел к Вайдеману:

- Альберт, познакомьтесь, новый инженер вашей машины.

Вайдеман круто обернулся и снизу вверх посмотрел на Хопфица:

- Кто вас рекомендовал, лейтенант?

- Мне сдается, что господин Вилли Мессершмитт уважает фронтовиков и с готовностью предоставил мне самое широкое поле деятельности, - холодновато произнес Хопфиц, чтобы в дальнейшем избавиться от наивных вопросов.

Вайдеман, очевидно, это понял и быстро переменил тон:

- О, я сам фронтовик и уважаю ребят, которые понюхали пороху. Верно, Пауль?

Он обернулся к кабине "Штурмфогеля", ища в лице Пихта союзника.

- Что верно, то верно. - Пихт спрыгнул с тренажера и тоже представился Хопфицу.

Судя по выговору, Хопфиц был северянином или берлинцем.

- По этому случаю сегодня можно выпить, а, как вы считаете? - засмеялся Пихт, пожимая руку новому инженеру.

- Прошу вас к себе, господа, - проговорил Хопфиц.

- Вам, вероятно, дали комнату в общежитии?

- Да, семнадцатый номер.

- Тогда не пойдет. Мы соберемся с позволения господина Зандлера... - Пихт живо повернулся к профессору.

- Разумеется, прошу, - сказал Зандлер.

Видимо, ему тоже хотелось поближе познакомиться с инженером, так неожиданно рекомендованным Мес-сершмиттом, хотя скупой Вилли редко расходовался на новые должности.

Зандлер с Хопфицем пошли к ангару, где стоял опытный "Штурмфогель", а Вайдеман стал продолжать занятия.

- "Штурмфогель" - это самолет-перехватчик, - сказал он. - Истребитель стремительно набирает высоту, обладает сильной огневой мощью. Генерал Рихтгофен, гроссмейстер вертикального маневра, мог бы по достоинству оценить этот самолет.

- Я слышал, что русские тоже начинают применять "воздушную этажерку", - проговорил пилот Новотны.

- Да, они идут попарно на разных высотах и однажды - Пихт это хорошо помнит - мы попали в такую карусель, что я едва унес ноги, а Пихт чуть не отправился на тот свет. Но "Штурмфогелю" не страшна "этажерка".

- Быстрей бы его запустили в серию! - Новотны сжал худые, бледные кулаки.

Летчики знали, что Новотны отличился в бою над Гамбургом. Он поднялся во главе тридцати истребителей навстречу английской армаде из шестисот четырехмоторных "ланкастеров", прикрываемых сотней "харикейнов" и "спитфайров". Тысячи пушек и пулеметов создали такую завесу, что, казалось, простреливался каждый метр неба.

Новотны все же пробился к бомбардировщикам и лично в этом бою сбил четыре самолета. Когда он вернулся на землю, техники насчитали на его "мессершмитте" сорок пробоин.

Стриженный под бокс, нервный, узкогрудый капитан с перебитым носом мало походил на воздушного аса, но в самолете, очевидно, пробуждалась в нем вторая натура. Над аэродромом он показывал настоящие чудеса. Переворачиваясь на крыло, он, например, падал почти до самой земли, потом резко прибавлял газ, уходил свечкой вверх.

Не раз Вайдеман схватывался с Новотны в учебных боях.

Отчаянный каскад фигур, лобовые атаки, когда истребители, казалось, неминуемо должны столкнуться, приводили в восхищение всех летчиков. Но однажды Зандлер, увидев такой бой, запретил обоим полеты - он не на шутку испугался за жизнь своего шеф-пилота.

Все это время Зандлер лихорадочно работал.

"Детские болезни" опытного истребителя не прекращались. Зандлер с рвением одержимого вносил новые и новые изменения. Недостающие детали вытачивали в токарных цехах, ковали в кузнечных, собирали в механических.

Мессершмитт, как всегда, торопил.

7

Эрика умела принимать гостей. Гостиная быстро наполнялась веселым гулом, суматохой, звоном посуды. Уроки домоводства, когда-то усвоенные ею в местном отделении объединения национал-социалистских женщин, как нельзя больше пригодились для нынешних времен, когда появилось много женатых "холостяков", военных, оторванных от своих семей. Она искренне радовалась, когда к ее особняку подъезжали машины во главе с "фольксвагеном" Пауля Пихта, и утомительное ожидание превращалось в несуразный, взбалмошный праздник.

Профессор Зандлер обычно поднимался к себе в кабинет и не мешал молодежи. Но на этот раз он рассматривал визит Курта Хопфица как деловой и остался с гостями. Рассказывая новичку о "Штурмфогеле" и показывая ему самолет, он с удовлетворением отметил большой интерес к машине и сообразительность нового инженера. Хопфиц, сбросив френч, тут же начал копаться в двигателях, высказывать свое мнение о самолете. Профессор понял, что приобрел толкового помощника.

Теперь же, за столом, Зандлер с радостью заметил еще одну импонирующую ему особенность инженера - он был воздержан в напитках, не в пример Пихту и Вайдеману. Реактивная авиация, очевидно, была давним увлечением новичка, и он с интересом расспрашивал профессора о работах в этой области у Хейнкеля, на фирмах "Арадо" и "Юнкере". К сожалению, профессор знал о них лишь по довоенным статьям в технических журналах, позднее все это было засекречено, и каждому энтузиасту пришлось вариться в собственном соку.

А в это время Зейц звонил по прямому телефону штандартенфюреру Клейну. Он хотел лично удостовериться в надежности документов Хопфица. На тот случай, если Клейн выразит неудовольствие его звонком, Зейц придумал оправдывающий его ответ: он скажет, что хотел просто доложить о том, что человек гестапо устроен и Зейц уделяет ему внимание. Однако телефон в Берлине молчал. Зейц позвонил через час, потом через полчаса. В трубке по-прежнему раздавались продолжительные гудки. Тогда Зейц переключился на телефон оберштурмбаннфюрера Вагнера - заместителя Клейна.

- Почему не отвечает штандартенфюрер Клейн? - зарычал в трубку Вагнер. - И не ответит, черт бы вас побрал. Вчера во время бомбежки его машину обстрелял какой-то мерзавец и сделал из Клейна решето. Сейчас ведем следствие.

- Господин оберштурмбаннфюрер, - выдавил из себя Зейц, - несколько дней назад ко мне был направлен господином Клейном некто Курт Хопфиц...

- Ну и что? - оборвал его Вагнер.

- Так я хотел доложить, что он устроен на работу и я со своей стороны...

- Вы умница, Зейц! Продолжайте выполнять приказы так же старательно. - В голосе Вагнера Зейц уловил злую иронию.

- Но почему-то господин Клейн прислал лишь пакет со штампом личного штандарта, но не известил меня телеграммой о приезде Хопфица.

- Да вы в своем уме! - заорал Вагнер. - Сидите там, как курочки, а здесь не прекращаются бомбежки!..

Через несколько секунд Вагнер успокоился.

- Кого, вы говорите, направил господин Клейн?

- Курта Хопфица... инженер-лейтенанта, с заданием ликвидировать русского агента Марта.

- Курт Хопфиц... - Вагнер, видимо, записал это имя и проговорил: - Хорошо, я узнаю о нем и вас извещу! Хайль!

Зейц положил трубку и уставился на черную пластмассовую коробку аппарата. "Странная смерть... Очень странная смерть у господина Клейна, - подумал он. - Конечно, о господине штандартенфюрере давно плачут черти, но не связана ли его кончина с появлением этого самого Хопфица?"

Зейц посмотрел на освещенные окна гостиной Зандлера. "Разве сходить? Присмотреться к Хопфицу?"

В полночь профессор поднялся: к себе. Вайдеман, напившись, уснул. Эрика ушла готовить спальню. Хопфиц и Пихт вышли покурить и наконец остались вдвоем.

- Вам привет от дядюшки Эрнста, - наклонившись к Пихту, сказал Хопфиц.

- Разве еще жив старый стервятник? - спросил Пихт и стиснул руку Семена. - Как ты попал сюда?

- Заброшен с рекомендательным письмом-приказом к Зейцу от штандартенфюрера Клейна. В Берлине действует группа обеспечения.

- Что должна сделать группа?

- Убить Клейна. Вернее, привести приговор минского суда в исполнение.

- Об этом приговоре мог знать Клейн? - спросил Павел.

- Должен. В нашей печати сообщалось о зверствах его зондеркоманды в Белоруссии.

- Это хорошо. Но если убрать Клейна не удастся, ты обречен.

- Директор послал меня как конструктора. Знаешь, есть загадки, над которыми бьются все "реактивщики". Интересно, как с ними справились немцы на "Штурмфогеле". А тебе я привез мину особого действия и миниатюрную рацию. По ней надо сообщить день и час фейерверка.

- День и час... - повторил в раздумье Пихт и, что-то решив, выпрямился. - Все ясно. День и час тебе сообщу, Зейца беру на себя. Механик Гехорсман готов нам помочь. Работай с ним. Он честный человек.

Неожиданно заныла сирена. "Воздушная тревога! - ворвался в динамик голос диктора. - Воздушная тревога районам Мюнхена, Аугсбурга, Лехфельда, Дахау..."

Пихт растолкал Вайдемана, и оба помчались на машинах к аэродрому.

Техники дежурных самолетов уже запускали моторы. На горизонте полыхало зарево. Резкие лучи прожекторов метались по небу. Доносился обрывистый лай автоматических пушек "эрликонов", и среди звезд то тут, то там вспыхивали и погасали шарики разрывов.

Набирая скорость, истребители один за другим уходили в небо. Пихт прикрывал Вайдемана. Он следил за его самолетом по красным выхлопам мотора.

- "Фальке-один", "Фальке-один"! - вызывал Вайдемана пост наведения.

- Слушает "Фальке-один".

- К району Аугсбурга курсом триста десять на высоте двенадцать тысяч метров направляется большая группа "летающих крепостей Б-17".

- Понятно, - отозвался Вайдеман и начал набирать высоту...

- Группа "Л", - через минуту включился он в эфир, - слушай мою команду: идем попарно до высоты двенадцать. Первое звено атакует сверху, второе - снизу. Новотны, Пихт и Вендель действуют самостоятельно по обстановке.

Пихт пытался в черноте неба отыскать "летающие крепости", но не увидел их и решил пока держаться за Вайдемана.

Вдруг внизу слева замелькали трассы. Их было так много, что они походили на рой светлячков. Вайдеман, видимо, тоже заметил трассы и резко завалил машину в вираж. "Вот они, крепости", - подумал Пихт, щурясь от ослепительных трасс, которые неслись навстречу. Стрелки американских самолетов били наугад, пытаясь отогнать немецкие истребители. Вайдеман нырнул ниже. Какой-то прожектор достал длинное брюхо "крепости", Зеленая колючая трасса впилась в самолет. За мотором потянулся дымок, и вдруг яркая вспышка на мгновение ослепила Пихта. Вспыхнули бензиновые баки "крепости".

Бомбовозы, очевидно, начали перестраиваться. Пихт и Вайдеман метались по небу, надеясь отыскать среди огня их пушек лазейку, но повсюду встречали плотную завесу. Где-то сбоку задымила еще одна "крепость". Потом еще одна. Американцы стали сбрасывать бомбы и разворачиваться.

Так, точно приклеившись к самолету Вайдемана, Пихт пролетал весь бой. Горючее было на исходе.

- "Фальке-один", ухожу на заправку, - передал он.

- Ага, "Фальке-четыре", идем домой, - отозвался Вайдеман и со скольжением на крыло стал проваливаться вниз... , очевидно, начали перестраиваться. Пихт и Вайдеман метались по небу, надеясь отыскать среди огня их пушек лазейку, но повсюду встречали плотную завесу. Где-то сбоку задымила еще одна "крепость". Потом еще одна. Американцы стали сбрасывать бомбы и разворачиваться.

Так, точно приклеившись к самолету Вайдемана, Пихт пролетал весь бой. Горючее было на исходе.

- "Фальке-один", ухожу на заправку, - передал он.

- Ага, "Фальке-четыре", идем домой, - отозвался Вайдеман и со скольжением на крыло стал проваливаться вниз...

Пихт зарулил на стоянку и побежал к Вайдеману. Тот медленно шел навстречу, держа руками голову.

- Ты ранен? - спросил Пихт.

- Да нет, наверное, я хватил лишнего, - ответил Вайдеман. - Голова болит адски. Пихт рассмеялся.

- А ты здорово ссадил "крепость", Альберт, - польстил он. - Я ведь решил прикрывать тебя и все видел...

- Э, черт с ней, с "крепостью", - махнул рукой Вайдеман.

Дальше
Место для рекламы