Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава двенадцатая.

Год, переломленный надвое

Гитлер молча выслушал доклад генерал-полковника Паулюса. Ударом с флангов русские прорвали фронт и окружили крупнейшую группировку у Волги. Паулюс советовал отходить, чтобы сохранить свою армию.

- Ни в коем случае! - закричал вдруг Гитлер. - Запомните, генерал, я не собираюсь уходить с Волги.

- Тогда мне нужна помощь, - сказал Паулюс.

- Помощь вам придет. Кейтель, сформируйте группу армий "Дон". Перебросьте танковые дивизии из Воронежа, Орла, с Кавказа, из Франции, с Балкан.

- Кто будет снабжать меня боеприпасами? - спросил Паулюс.

- Герман, сможешь ли ты по воздуху обеспечить Паулюса?

- Да, мой фюрер! - ответил Геринг.

- Мне до зарезу нужны сейчас транспортные самолеты, тысячи бомбардировщиков. - Гитлер подошел к огромному глобусу на массивной подставке и с силой крутнул его. - Тогда я смету с лица земли всех сопротивляющихся! - Внезапно Гитлер остановился перед Герингом. - Вчера мне докладывал Галланд о том, что новый самолет "Штурмфогель" прошел испытания.

- Это будет превосходный перехватчик, мой фюрер.

- Мне нужен бомбардировщик! Скоростной дальний бомбардировщик, способный уничтожать!

- Хорошо, мой фюрер.

- Испытательный аэродром спрячьте в горы, заройте под землю. Но сделайте так, чтобы об этих бомбардировщиках враг ничего не знал до тех пор, пока они не появятся в небе!

А у Волги в это время продолжались бои. Армия Паулюса отказалась от капитуляции. Она сопротивлялась, она ждала помощи. Но Геринг дал заведомо нереальное обещание. Несмотря на то, что к Сталинграду были стянуты все наличные силы транспортной авиации, армия не получала и десятой доли требуемых ей боеприпасов.

Советские истребители перехватывали и уничтожали самолеты люфтваффе. Но самой ощутимой потерей было то, что гибли вместе с самолетами лучшие кадры Германии, так как к пилотированию транспортных самолетов привлекались инструкторы авиационных училищ. Почти все они не вернулись с фронта.

1

Испытания "Штурмфогеля" вступили в решающую стадию, но неожиданно из штаба люфтваффе Мессершмитту пришел приказ сформировать из летчиков, занятых в работе фирмы, боевой отряд и направить в район станции Морозовской, северо-восточнее Ростова. Мессершмитт понял, что воздушные силы на Восточном фронте основательно поистрепались, летные школы не в состоянии восполнить потери, и поэтому командованию пришлось собирать в Германии резервы и бросать их на фронт. Летчики Мессершмитта назначались в действующую истребительную эскадру асов "Генерал Удет". К машинам, помимо крестов и номерных цифр, полагался отличительный знак эскадры - красный туз, обрамленный венком, сверху корона.

Техники выкрасили самолеты в маскировочные пятнистые цвета, намалевали на бортах знаки, поставили новые моторы. Скрепя сердце Мессершмитт утвердил список личного состава отряда. Командиром назначался Вайдеман. Вместе с ним вылетали на русский фронт второй испытатель Вендель, пилоты воздушного обеспечения Пихт, Шмидт, Штефер, Привин, Эйспер, Нинбург, механик Гехорсман.

Вайдеман и Пихт поехали проститься к Эрике и Зандлеру. После невероятного случая с Юттой профессор и Эрика долго не могли прийти в себя. Ютта, секретарша самого конструктора, оказалась красной радисткой. Она взорвала себя и рацию гранатой, которую, очевидно, берегла на тот случай, если ее попытаются схватить гестаповцы. Огонь, несмотря на все усилия пожарных, успел сожрать все, что могло бы оказаться важной уликой. Весь пепел был собран и отправлен экспертам, но они нашли в нем только несколько попорченных деталей. Эти детали позволили установить, что радиостанция была немецкого производства, из тех, что монтировались обычно на транспортных трехмоторных самолетах "Юнкерс-52".

Дом отремонтировали, стену, отделявшую комнату Ютты от спальни Эрики, завесили алым крепом. Зейц, который в последнее время особенно часто навещал профессора, говорил, что в ту же злопамятную ночь скрылся и брат Ютты - Эрих Хайдте. Коссовски, по счастливой случайности, выжил. Опытный хирург сделал отчаянно смелую операцию, и теперь Коссовски лежит в лучшем военном госпитале в Бернхорне.

Когда Пихт и Вайдеман вошли к Зандлеру, они обратили внимание на то, как изменился профессор: опустившиеся плечи, бледное, даже голубоватое лицо, резкие морщины. Эрика была обеспокоена здоровьем отца.

Пихт крепко обнял девушку.

- Это встреча или прощание? - спросил Вайдеман.

Эрика освободилась от объятий и вопросительно посмотрела на Вайдемана.

- Встреча, Альберт, - сказал Пихт.

- Альберт, почему вы всегда так зло шутите? - Эрика отошла к буфету и сердито зазвенела чашками.

- Тогда пора прощаться, - посмотрел на часы Вайдеман, пропустив мимо ушей слова Эрики..

- Что это значит, Пауль?

- Через три часа мы улетаем на фронт.

- На фронт?

Пихт кивнул:

- На русский фронт.

- Надолго?

- Не знаю. Постараюсь вернуться, как только мы победим.

- Не волнуйтесь, фрейлейн. - Вайдеман сам достал из буфета коньяк и наполнил рюмки. - Выпьем за наши победы в русском небе!

- Ты вылетаешь на новом "фоккере", кажется? - спросил Пихт.

- Да. Я должен оценить его боевые качества и прислать фирме обстоятельный отчет. В дверь позвонили.

- Это, наверное, Зейц, - шепнула Эрика и выбежала в переднюю.

Оберштурмфюрер сухо поздоровался с летчиками и сел за стол.

- Какой ты стал важный, Вальтер, - толкнул его локтем Вайдеман.

- Дел много... - односложно ответил Зейц. - А вы на фронт? Прощальный ужин?

- Как видишь...

Зейц поднял рюмку:

- Не дай бог попасть вам в плен.

- А мы не собираемся попадать в плен к русским, - засмеялся Пихт и снова обнял Эрику. - Надеюсь, невеста меня подождет?

Эрика покраснела и опустила голову.

- Как здоровье Коссовски? - вдруг серьезно спросил Пихт и в упор посмотрел на Зейца. Тот нервно зажал рюмку.

- Поправляется, кажется. Я дважды навещал его...

- Ну, бог с ним, передай ему наши пожелания. - Пихт допил рюмку и встал, окинув взглядом, словно в последний раз, уютную гостиную Эрики.

2

Колючие метели носились по огромной русской степи. Обмороженные техники в куртках из искусственной кожи возились по ночам у моторов, едва успевая готовить машины к полетам. "Ме-109" не выдерживали морозов. Моторы запускались трудно, работали неустойчиво, в радиаторах замерзало масло. Прожекторы скользили по заснеженным стоянкам, освещая скорчившихся часовых, бетонные землянки, вокруг которых кучами громоздились ржавые консервные банки, картофельная шелуха и пустые бутылки от шнапса. Только в дотах и можно было обогреться.

- Ну и погода, черт возьми! - ругался лейтенант Шмидт. - Если я протяну здесь месяц, то закажу молебен.

- Перестань ныть, - мрачно отозвался Вайдеман. - Мы здесь живем, как боги. Посмотрел бы, в каких условиях находятся армейские летчики...

- Я не хочу, чтобы в этой земле замерзали мои кости! - взорвался Шмидт. - Я не хочу, чтобы о нас в газетах писали напыщенные статьи, окаймленные жирной черной рамкой!

- Ты офицер, Шмидт! - прикрикнул Вайдеман.

- К черту офицера! Неужели вы не понимаете, что мы в безнадежном положении? Наши дивизии все равно пропадут, и отчаянные наши попытки пробиться к ним стоят в день десятков самолетов. Я не трус... Но мне обидно, что самую большую храбрость я проявляю в абсолютно бессмысленном деле.

- Фюрер обещал спасти армию, - сказал Пихт.

Летчики замолчали и оглянулись на Пихта, который сидел перед электрической печью в меховой шинели и грел руки.

- Из этой преисподней никому не выбраться, - нарушил молчание фельдфебель Эйспер. - Позавчера мы потеряли семерых, вчера - Привина, Штефера. Сегодня на рассвете - Нинбурга...

- Это потому, что у нас плохие летчики. - Вайдеман бросил в кружку с кипятком кусок шоколада и стал давить его ложкой. - Такие нюни, как Шмидт...

- Черта с два, я уже сбил двух русских!

- А они за это время четырнадцать наших.

- У них особая тактика. Видели, как вчера зажали Пихта?

- Какая там особая! Просто жилы покрепче.

Вайдеман отхлебнул чай и поморщился:

- В бою надо всем держаться вместе и не рассыпаться. Русские хитро делают: двое хвосты подставляют, наши бросаются в погоню, как глупые гончие, а в это время их атакует сверху другая пара.

- Но и мы так деремся!

- Завтра кто нарушит строй, отдам под суд, - не обращая внимания на Шмидта, сказал Вайдеман.

...На рассвете техники стали заливать в моторы "мессершмиттов" антифриз {Антифриз - жидкость, не замерзающая при низких температурах}. Пихт побежал к своему самолету. Обросший, с коростами на щеках и носу, фельдфебель Гехорсман копался в моторе "фокке-вульфа".

- Что не весел, Карл? - спросил Пихт. Гехорсман стянул перчатку и показал окровавленные пальцы:

- Я не выдержу этого ада.

- Вот коньяк, выпей - будет легче. - Пихт протянул ему фляжку.

- Слушайте, господин капитан, - проговорил Гехорсман тихо. - Смотрю я на вас, вы не такой, как все.

- Это почему же?

- Да уж поверьте мне. Если бы все были такие, как вы, Германия не опаскудилась бы, боль им в печень!

- Брось, Карл, - похлопал его по плечу Пихт. - Самолет готов?

- Готов.

- Когда-нибудь ты все поймешь, - многозначительно произнес Пихт. - Я могу рассчитывать на тебя?

- Как на самого себя!

- Хорошо, Карл. А теперь давай парашют. Гехорсман помог Пихту натянуть на меховой комбинезон парашют и подтолкнул летчика к крылу:

- Только берегитесь. Русские когда-нибудь посшибают вас всех.

Из землянок выходили другие летчики и медленно брели к своим машинам.

- Ты знал Эриха Хайдте? - вдруг спросил Пихт.

- Знал, - помедлив, ответил Гехорсман.

- Он был неплохой парень?

Гехорсман сделал вид, что не расслышал, спрыгнул с крыла и отбежал в сторону.

Над аэродромом проплыли на большой высоте две группы трехмоторных "юнкерсов". Около восьмидесяти самолетов. Их и должны были прикрывать асы отряда Вайдемана. Истребители, стреляя выхлопами, стали выруливать на старт. Снежная пороша забушевала на стоянках.

Пихт включил рацию. Сквозь треск в наушниках прорвался голос Вайдемана:

- Так не забудьте: кто выскочит из строя, отдам под суд!

Истребители на форсированном режиме догнали транспортные самолеты и построились попарно сверху. Пихт посмотрел вниз на белую снежную пустыню. Ни деревень, ни городов - снег и снег. Люди давно ушли отсюда, а если кто и остался, то, наверное, зарылся так глубоко в землю - не достать никакими фугасками. Иногда через поля, а чаще через холмы пробегали обрывистые змейки покинутых окопов.

- Внимание, проходим линию фронта, - предупредил Вайдеман.

Никакой линии внизу не было. Та же равнина, те же снега. Только где-то на горизонте дымно чадил подожженный дом, черная лента тянулась по белому снегу. В небе слева вдруг что-то передвинулось и насторожило Пихта. Закачали крыльями пузатые транспортники, закружились турели с короткими спарками пулеметов. "ЯКи"!

Светло-зеленые истребители с яркими красными звездами стремительно сблизились с тяжелыми самолетами, и строй сразу же стал распадаться. Одна машина, задымив, пошла к земле.

- Русские! - закричал Вайдеман. - Звенья Пихта и Шмидта вниз!

Пихт, убрав газ, нырнул в образовавшуюся брешь и сразу же попал в клещи двух "ЯКов". Он двинул ручку вперед, крутнул нисходящую спираль. Ушел! И тут в прицеле появился "ЯК". Истребитель шел в атаку против трех "юнкерсов". Пихт дал длинную очередь. Трасса прошла перед носом истребителя. Русский летчик оглянулся назад, увидел повисший в хвосте "мессершмитт" Пихта, видимо, что-то закричал и змейкой стал закрывать своего товарища, который шел впереди.

Откуда-то сбоку вывалился Шмидт.

- Мазила! - заорал он, повисая на хвосте ведомого и стреляя из всех пулеметов.

"ЯК" завалился на крыло и, рассыпаясь, полетел вниз.

Пихт бросил истребитель в сторону, оглянулся - ведомого нет. "ЯКи" и "мессеры" крутились, как взбесившиеся осы. Внизу на земле дымило несколько рыжих костров - горели первые сбитые самолеты. Русских было немного. Но две пары сковали Вайдемана. Две пары щелкали "юнкерсов". Три истребителя навалились на Шмидта и его ведомого. Шмидту удалось сначала вырваться из тисков, но на крутой горке {Горка - резкий набор высоты самолетом} его самолет потерял скорость и завис. В этот момент "ЯК" с короткой дистанции срезал самолет очередью. "Мессер" взорвался, рассыпав по небу куски крыльев и мотора. "Отвоевался Шмидт", - успел подумать Пихт.

Строй "юнкерсов" распался окончательно. Теряя машину за машиной, группы разворачивались и, разгоняясь на планировании, пытались оторваться от "ЯКов".

"Теперь попробуй уберечь себя", - приказал себе Пихт.

Он направил машину вверх, где дрался Вайдеман. Один из "ЯКов", заметив его, вошел в полупетлю. Нажав на гашетки, Пихт отбил атаку. "ЯК" скользнул на крыло, стараясь зайти в хвост. "Нет, не отцепится". Тыльной стороной перчатки Пихт вытер пот. На помощь "ЯКу" подоспел еще один.

- Фальке!{Сокол (нем.)} - закричал Пихт, вызывая Вайдемана. - Отгони сверху, они зажали меня.

- Не могу, Пауль... - хрипло отозвался Вайдеман.

В бешено перемещающихся линиях земли и неба Пихт все же увидел его самолет - единственный "Фок-ке-Вульф-190" новейшей модификации, который еще не вошел в серийное производство. Пихту удалось на несколько секунд отбиться от "ЯКов". Он пристроился к Вайдеману так, что тот не мог уйти с левым разворотом.

- Освободи путь! - закричал Вайдеман.

"ЯК" открыл огонь.

- У меня заклинило мотор! - испуганно сообщил Вайдеман.

- Попал снаряд?

- Наверное. Я выхожу, следи за мной. "Фоккер" быстро проваливался вниз.

- Садись на вынужденную. Видишь реку? - спросил Пихт.

Вайдеман промолчал, видимо, отыскивал на карте место, над которым сейчас летел.

- Да, кажется, рядом можно сесть. Но там русские!

- Вряд ли. Зажигание выключено?

- Да-

- Перекрой баки!

Сильно раскачиваясь с крыла на крыло, "фоккер" Вайдемана планировал с выключенным двигателем. Вот он перевалил через овражек, достиг реки.

- Если русские - беги! - успел крикнуть Пихт.

Самолет Вайдемана врезался в сугроб и пропал в фонтане снега.

Пихт резко потянул ручку на себя. От перелрузки потемнело в глазах. Два "ЯКа" шли на него. Тогда он закрутил отчаянный штопор, вышел из него почти у самой земли и хотел уйти на бреющем. Но "ЯКи" решили доконать его. Тогда Пихт снова полез вверх. Последнее, что он увидел в холодном небе, - дымящийся "юнкерс". Чей-то истребитель отвесно шел к земле и, воткнувшись в запорошенную землю, взорвался, как большая фугасная бомба. "Мессеры" и "юнкерсы" скрылись. Теперь Пихт видел только "ЯКи".

Взрыв у мотора сильно качнул самолет. В следующую секунду будто треснул фюзепяж. Пихт выпустил управление из рук и до боли сжал зубы. "Все... - На плечи навалилась страшная усталость. - Обидно, такая нелепая смерть..." Мотор захлебнулся и трясся оттого, что еще крутился погнутый винт. На мгновение Пихт услышал цепенящую тишину, а потом свист.

"А может, попробовать?" - шевельнулась мысль.

Рука нашла у левого борта ручку, потянула вверх. Скрипнул задний козырек кабины и рванул фонарь. Морозный воздух хлестнул по лицу. И тут Пихт увидел кружащуюся внизу белую землю, проволочные заграждения, дорожки темных окопов. Правой рукой он раскрыл замок привязных ремней. Больно дернули лямки парашюта. "ЯКи" прошли рядом. В заиндевевших фонарях Пихт увидел любопытные лица пилотов.

На землю он свалился, как будто сбитый ударом кулака, - ударился подбородком о твердую кочку. Закапала кровь. Он стянул перчатку, зажал рану.

- Да вот он! - услышал Пихт за спиной русскую речь.

- Вот фриц проклятый, притаился, - проговорил другой.

- Тише, Семичев! Еще стрелять будет.

- Я вот ему стрельну!

Из глаз Пихта сами собой потекли слезы. Он уткнулся в колючий сугроб и замер. Над головой захрустел снег.

- Может, убился? - почему-то шепотом спросил солдат.

- Давай перевернем. Кажется, дышит еще.

- А парашют добрый. Нашим бабам на платье бы...

- Да он пойдет и на военную надобность. Берем?

- Давай.

Солдаты взялись за плечи Пихта.

- Я сам, - проговорил Пихт.

- Живой! Что-то лопочет по-своему! - обрадованно воскликнул солдат.

Пихт поднялся на колени и освободился от ремней парашюта.

- Не балуй, - отскочив и вскидывая винтовку, неожиданно закричал солдат в рыжей старой шинели и подшитых валенках, видимо Семичев. - Хенде хох!

Другой, помоложе, маленький и узкоплечий, вытащил из кобуры парабеллум, поглядел на Пихта и удивленно свистнул:

- Плачет...

- От мороза надуло, - сердито сказал солдат с винтовкой, Семичев. - Он ведь, немец, к зиме непривычный.

Тот, кто обезоружил Пихта, был так мал, что винтовка, перекинутая через плечо, ударяла его прикладом под колено. Лицо у солдатика почернело от холода, на бороде заиндевел белесый пушок. Он еще раз взглянул на Пихта.

- Первый раз вижу фрица так близко.

- Насмотришься еще, - вздохнул Семичев и дернул винтовкой. - Ну, идем, гей форвертс!

Вдруг издалека донеслись выстрелы. Стреляли беспорядочно и зло. Пихт увидел зарывшийся в снег "фокке-вульф" Вайдемана. Альберт, сильно хромая, бежал в сторону немецких окопов. Значит, уцелел.

Шагов через двести Пихт свернул в лесок. Пахнуло дымом и душноватым солдатским теплом. Он спустился в траншею. У дверей одной из землянок появился солдат с грязным ведром. Видимо, он собирался выбросить сор на помойку. Увидев летчика в серо-голубом немецком комбинезоне, солдат истошно закричал:

- Братцы, глядите! Фрица ведут.

Из землянок выскочили солдаты - кто в нательном белье, кто в гимнастерках без ремня, в шинелях внакидку, а кто и совсем голый до пояса. Гомон вдруг смолк. В настороженной тишине Пихт почувствовал и любопытство, и ненависть, и еще что-то недоброе.

- Длинный, гадюка, - тихо проговорил кто-то.

- А видел, как наших сшибал?! Семичев, видимо гордый поручением привести пленного, сообщал подробности:

- Упал, значит, и лежит, примолк. Думал, мы не заметим.

- А может, треснулся об землю и дух на миг потерял?

- Да нет, мы когда подошли, он забормотал чтой-то по-своему и стал снимать парашют. Дескать, Гитлер капут.

Солдаты засмеялись. Кто-то спросил:

- И куда его теперь?

- А там разберутся.

В командирской землянке было жарко. На раскрасневшейся железной печке подпрыгивал чайник. В темном закутке виднелись нары, но свет падал только на стол, сколоченный из расщепленных и необструганных бревен, да на сердитое лицо старшего лейтенанта в расстегнутой гимнастерке, с перевязанной рукой.

- Товарищ комбат! - крикнул с порога Семичев. - Ваше приказание выполнено, фриц доставлен.

- Встань у двери. - Комбат здоровой левой рукой застегнул воротник и, поднявшись, обошел вокруг Пихта.

- Значит, попался? Ферштеен? Пихт отрицательно замотал головой. Комбат неуклюже достал из кобуры наган и взвел курок.

- К стенке! - закричал он вдруг. - Семичев, ну-ка отойди в сторону.

- Я прошу доставить меня к старшему командиру, - проговорил Пихт.

- Что он говорит? Понял, Семичев?

- Никак нет, товарищ комбат.

- Просит доставить к старшему командиру, - отозвался из темноты с нар глуховатый голос.

Пихт повернулся на голос. С нар сползла шинель и появилось заспанное пожилое лицо. Офицер с капитанской шпалой на петлицах сунул босые ноги в валенки, поискал в кармане очки и нацепил на широкий нос, отчего лицо посуровело, сделалось строже. У капитана на шее лиловел фурункул, и голову он держал, наклонив в сторону, изредка притрагиваясь рукой к больному месту.

- Я для него старший! - куражливо крикнул комбат.

- Ладно, Ларюшин, - остановил его капитан. - Я поговорю с пленным, а то ты сгоряча пустишь его в расход.

На хорошем немецком языке капитан спросил Пихта:

- Какого ранга вам нужен старший?

- Полка или дивизии.

- Они, гады, семью мою под Смоленском... - прошептал комбат и вдруг смолк, всхлипнул носом.

- По какому делу? - спросил капитан, неодобрительно покосившись на Ларюшина.

- Извините, но я вам не могу сказать. Лишь прошу об одном: на нейтральную полосу приземлился новейший истребитель "Фокке-Вульф - 190". Добудьте его любой ценой...

- Ларюшин, позвоните в штаб. - Всем туловищем капитан повернулся к Пихту: - Вы из эскадры асов "Удет"?

- Да.

Комбат крутнул ручку полевого телефона:

- Алло, алло, шестой говорит. Дайте второго... Смирнов, ты?.. Слушай, надо прислать к нам кого-нибудь из отдела разведки дивизии. Пленный немец-летчик просит... Да, важный... Из эскадры "Удет"..,

Пихт переступил с ноги на ногу, спросил:

- Вы не можете дать мне чая?

- Что он мелет? - Комбат оглянулся на капитана.

- Чая просит.

- Вот нахал! - удивленно воскликнул комбат и вдруг засуетился, достал откуда-то из-под вороха карт кружку, горсть сухарей, кусок сахару, налил кипятка.

От чая пахнуло нагретой медью и дымком. Жадно Пихт впился зубами в черный сухарь.

- Не кормят вас, что ли? - спросил комбат.

- Видать, проголодался, - ответил капитан.

Через час приехал майор из отдела разведки дивизии, а вечером Пихта доставили на аэродром.

Сопровождающий офицер помог ему снять комбинезон и надеть армейский полушубок, от которого пахло по-домашнему теплой овчиной и кожей. Вместо шлема Пихт надел шапку. Из ящиков офицер соорудил нечто вроде сидений. В кабине витал стойкий запах ржаных сухарей, стылого металла, оружейного масла.

- Не замерзнем, наверное. - Офицер с сомнением потрогал заиндевевшие стенки фюзеляжа.

Взревели моторы, погрохотали, то сбавляя газ, то прибавляя. "Дуглас" наконец качнулся и начал разбег.

- У вас есть папиросы? - спросил Пихт.

- Пожалуйста. - Офицер щелкнул портсигаром.

От крепкого дыма Пихт закашлялся. Настоящий, русский табак вошел в легкие и закружил голову.

В иллюминаторе плясали близкие зимние звезды. Убаюкивающе гудели моторы. Пихт привалился спиной к переборке кабины, попытался задремать, но не смог. От волнения дрожали руки и сильнее билось сердце.

Офицер открыл дверцу кабины летчиков и попросил радиста включить приемник. Стихийно-могучую "Песню темного леса" Бородина услышал Пихт. Он судорожно глотнул. Снова, как и в первый раз, на глаза набежала слеза. "Нервы", - подумал Пихт и отвернулся, испугавшись, что офицер заметит слезы. Неожиданно музыка оборвалась и донесся бой кремлевских курантов. Часы били полночь.

- Далеко еще до Москвы? - спросил офицер.

Второй пилот, молоденький, курносый парень, посмотрел на часы и, не оборачиваясь, ответил:

- Минут сорок лета...

"Сорок минут... Сорок", - подумал Пихт и прижался лбом к холодному плексигласу иллюминатора.

3

Пихт шел бесконечно длинным пустым коридором, и взгляд его цепко останавливался на каких-то пустяковых деталях: на отбитой штукатурке, отсыревшем углу, где стояла старая фарфоровая урна, склеенная гипсом, на окнах с бумагой крест-накрест или забитых фанерой, на паркетном полу, на котором каждая дощечка издавала тягучий и больной звук. Большинство кабинетов было закрыто.

Сопровождающий офицер остановился перед угловой дверью, на которой висел обыкновенный тетрадный лист, пришпиленный кнопками. На бумаге косо была выведена фамилия: "Зяблов". Из-под двери на пол падала полоска света. .

Офицер постучал.

- Войдите, - услышал Пихт глуховатый, знакомый голос.

- Товарищ полковник, по вашему приказанию пленный доставлен, - доложил офицер.

- Вы свободны. Вот вам пропуск в гостиницу.

Когда офицер вышел, Зяблов по-стариковски медленно поднялся из-за стола. В округлившихся его глазах светились и радость и изумление.

- Мартынов? Павел? - тихо, почти шепотом спросил он.

- Собственной персоной, товарищ полковник, - ответил Пихт - Мартынов по-русски.

Зяблов быстро подошел к нему и обнял:

- Здравствуй, Павлушка!

- Здравствуйте... Здравствуйте, - снова повторил Мартынов, удивившись, как нежно звучит это обыкновенное русское слово. - Вот, довелось все же встретиться. Господи, я уж и не чаял...

Он почувствовал, что язык стал каким-то непослушным и твердым, как-то странно прозвучали его слова. Будто он вообще был немым и только сейчас обрел дар речи. Звук "л" соскальзывал, "г" получалось как горловое, твердое "х".

- Акцент у тебя сильный, - огорчившись, произнес Зяблов.

- Я боялся, что за русского не признают, когда вернусь домой.

Зяблов на столе расстелил газету, достал из шкафчика бутылку водки, колбасу, соленый огурец и полбуханки ржаного хлеба.

- Ты раздевайся, покажись, - сказал он, рассекая огурец на дольки.

Павел сбросил полушубок и, улыбаясь, подошел к столу.

Зяблов взял с тумбочки стакан, поискал второй - не нашел, снял с кувшина крышку. "Мне, старику, и этой хватит", - и разлил водку.

- Ну, Павел, как говорят, за встречу! Водка обожгла горло. Павел закашлялся, пытаясь поддеть ножом пластинку огурца.

- Что, крепка! - обрадованно воскликнул Зяблов.

Горячая волна захлестнула грудь. В этот момент от Павла отделилось все и все, с кем он встречался последние годы, - и Зандлер, и Зейц, и Вайдеман, и Коссовски, и Мессершмитт. Они как будто существовали отдельно, призраками на другой планете, на чужой земле. Сейчас был только старый-престарый друг, бывший наставник по спецшколе Зяблов.

- Скажите, "фоккера" добыли все-таки? - спросил Павел.

- Добыли, - кивнул Зяблов. - Бросили батальон Ларюшина в бой. Оттеснили фашиста, уволокли самолет на тягаче. А вот летчик успел скрыться.

- Из-за этого "фоккера" погибла Ютта, - нахмурился Павел.

- Как это произошло? - спросил Зяблов.

- Вы потребовали срочно передать данные об этом истребителе... Я рискнул, и... немцы засекли рацию. Коссовски ее раскрыл.

Зяблов выдвинул ящик и достал бланк принятой радиограммы, последней Юттиной радиограммы... Павел взял бланк и стал читать свое донесение: "Передаю данные объекта "Б". Мотор воздушного охлаждения "БМВ-801", мощность 1650 сил. Скорость - 600 км/час. Вооружение - четыре пулемета 12,5 мм, две пушки 20 мм "Эрликон". Усилена броня под мотором и баками. Установлены в кабине пилота две броне-плиты из спрессованных листов дюраля. Кабина более поднята, благодаря чему улучшен обзор, особенно задней полусферы. Дальность действия..."

Буквы перед глазами стали раздваиваться. Радист, принимающий эту телеграмму, дальше поставил знак "неразборчиво". Что произошло дальше, знал только Павел. Дальше ворвался Коссовски, Ютта схватила гранату и швырнула ее на пол... И Павел ничего не мог поделать. Он в это время специально увел Эрику в кино, а Зандлер был в Аугсбурге на основном заводе.

Зяблов налил водки:

- Давай выпьем за тех, кто воевал с фашистами и геройски погиб... Вот Виктор, "гарсон" из "Карусели ".

- Что с ним?

- Погиб... Выследило гестапо. После пыток отрубили голову и выставили на шесте. "

"А мы всегда считали, что ему здорово везет, - подумал Павел. - Эх, Витька, Витька..."

Сначала он был в Черной Африке. Он видел немилосердные южноафриканские саванны, прямые слоновьи тропы, рыжие пятна высохших озер. Он готовился в школе для Германии - потенциального врага - и там в Африке вместе с немцем-летчиком возил алмазы с приисков в Дурбан, Ист-Лондон, Порт-Ноллот. Они летали, куда их гнали, летали на дохлых самолетиках, а внизу - пески, дикая жара, отравленные испражнениями пресмыкающихся ручьи. Во вторую кабину можно было бы ставить бак с водой на случай вынужденной посадки, но его занимал охранник из фирмы: не дай бог пилот украдет самолет и алмазы.

Напарника-немца звали Шуце. Когда с ним произошла авария, на розыски послали Виктора. Одного - ведь он не вез алмазы.

С большим трудом Виктор отыскал самолет Шуце. У мотора отлетел винт. Шуце изнемогал от жажды, а его охранник, забрав фляжку с водой, сидел поодаль и держал на коленях кольт. Виктор напоил Шуце - парень ожил. "Эй, ты! - крикнул охранник Виктору. - Перегружай ящик на свой самолет, и полетим!" - "А куда денем Шуце?" - "Черт с ним, он может подождать". Шуце возмутился. Но Виктор сдержал его. "Хорошо, он будет ждать, - сказал Виктор, - только сейчас он мне поможет". Они пошли к упавшему самолету за ящиком. "Убьем охранника и сбежим вместе с алмазами, - сказал Виктор. - Твоего и моего горючего хватит до Лоуренсу. Там найдем местных наци и передадим алмазы в фонд партии. Немцы помогут немцам..."

Что и говорить, план был рискованный, но верный. Шуце мог составить протекцию. Перенесли они ящик к самолету Виктора и стали копаться в моторе. "Я из вас душу вытрясу, чего копаетесь?" - орал охранник. "Чем кричать, помогите винт провернуть", - сказал Виктор. Охранник вложил в кобуру кольт и уцепился за винт. И тут Виктор крутнул ручку магнето. Винт разнес охраннику голову.

Виктор и Шуце слили горючее в один бак и на другой день были уже недалеко от Лоуренсу. Местные наци из колонистов, как и предполагал Виктор, помогли им перебраться в Германию, снабдили рекомендациями и документами. В то время со всех концов света собирались немцы на родину...

Из Германии Виктора перебросили во Францию. Там его и встретил Павел, но вида не подал, Виктор, рискуя провалиться, предупреждал, чтобы он, Павел, не шел на первую явку, уже засеченную гестапо.

- Ну что ж, выпьем, Владимир Николаевич, за мертвых, выпьем и за живых...

- Расчувствовался? - прищурился Зяблов.

- Работа, сами знаете, у нас нервная, - не то в шутку, не то всерьез ответил Павел.

Зяблов, думая о чем-то своем, собрал в газету остатки еды и спрятал пакет в стол. Потом он достал из сейфа толстую папку с надписью "Март".

- Ну, давай, дорогой товарищ Март, разберемся, что к чему...

За черным окном посвистывал ветер. Неизвестно, как он проникал через стекла и тихо шевелил плотные старые шторы.

На ночной улице властвовала тишина. Кружил только мягкий и крупный снег.

- Итак, - проговорил Зяблов, - первая часть твоей работы, начиная со Швеции и Испании, выполнена тобой неплохо... Стравливал по возможности Хейнкеля с Удетом, Мессершмитта с Хейнкелем, лишал Вайдемана уверенности в новой машине, ухаживал за дочерью Зандлера... Связь между нами, Перро - Регенбахом и тобой осуществлялась тоже нормально. Эрих Хайдте и, конечно, Ютта работали по его заданиям. Но Ютту мы потеряли. Перро погиб. Гестаповцам удалось разгромить крепкую и многочисленную подпольную антифашистскую организацию "Роте капелла". Ею руководили коммунисты Арвид Харнак и молодой офицер Харро Шульце-Бойзен. Не стало таких стойких антифашистов, как писатель Адам Кукхоф, Ион Зиг, Ганс Коппи, Вильгельм Гуддорф, Вальтер Хуземан... Потери серьезные.

Полковник подошел к батарее и приложил к ней зябнущие руки.

- Были ошибки. Первая: кража радиостанции с "Ю-52"... Слава богу, что эта история сошла с рук. Пока сошла. - Зяблов поднял палец. - В руках Коссовски веская улика: Ютта пользовалась этой рацией. Коссовски сейчас в госпитале, но будь спокоен: выздоровеет и все поставит на свои места,

- Да, история рискованная. Но добывал рацию Эрих. Я не знал, что наша испортилась.

- Все равно Коссовски может нащупать твои связи с Хайдте. Вторая ошибка: зная о том, что функабвер прислал мониторы в Аугсбург и Лехфельд, ты все же попросил Ютту передавать сведения об объекте "Б", то есть о "фокке-вульфе".

- Вы требовали срочного ответа на запрос.

- Понимаю. Важно было знать, что это за птица - новейший истребитель - и какого сделать на нее охотника. Но рисковать радистом я бы лично не стал, поискал бы другие возможности.

- Я не знал о том, что приехал Коссовски. Он жил в Лехфельде нелегально.

- Ну и что же из этого? Коссовски не Коссовски, а функабвер-то был.

- Они вытащили свои мониторы из водосточных труб, и машины перебросили их в какое-то другое место.

- Они ловко провели тебя, Мартынов. Ты видел в городе закрытые армейские машины?

- Видел.

- Так антенны они спрятали под брезент. Эти машины были даже замаскированы под санитарные.

- Точно! Я видел несколько санитарных машин, хотя в них особой надобности не было.

- Вот-вот. Ну ладно. Расскажи мне об Эрихе Хайдте. Он скрылся или попал в гестапо?

- Скрылся. Я просил вас убрать Коссовски.

- Пока это сделать невозможно, Павел. Мы не можем послать человека с единственным заданием убрать Коссовски.

Зяблов выключил свет и раздвинул шторы. Занималась робкая зимняя заря. Улицы и дома были в белом. По замерзшей Москве-реке тропкой шли женщины на

работу в первую смену. Кое-где висели аэростаты заграждения, высеребренные инеем.

- Как ты думаешь, они все же успеют бросить "Штурмфогель" на фронт?

- Трудно сказать. Мессершмитт продолжает доводку на свой страх и риск.

- Значит, торопится?

- Выходит, так.

- Деталь существенная. Дальше?

- В Германии начинает ощущаться недостаток топлива - бензина, керосина, масла. В скором времени это отразится и на "Штурмфогеле". Кроме того, не хватает летчиков. Факт, что нас бросили сейчас на фронт, говорит сам за себя.

- Помаленьку выбиваем, значит?

- Да. Летные школы не в состоянии удовлетворить нужды люфтваффе.

- Понадеялись на молниеносную войну, да просчитались, - засмеялся Зяблов.

- Гитлеровцы возлагали большую надежду на асов. У них такое неофициальное звание присваивается тому, кто сбил не меньше десяти самолетов противника.

- Вот в первую мировую из девяти тысяч самолетов пять сбили асы, - проговорил Зяблов, - этакие воздушные снайперы.

- У немцев своеобразная тактика: асы могут выбирать цель, какую хотят, и летают, куда хотят. На свободную охоту. Но асам надо отдать должное: они хорошо знают слабые и сильные стороны нашей авиации. Они виртуозно владеют самолетом, разумеется, смелы, дерзки, расчетливы... Спортивный дух, жажда боя - вот что ими движет.

- Ничего, у нас тоже есть асы, и не одиночки, как барон Рихтгофен или граф Эйхенгаузен, а тысячи толковых ребят.

- Это я почувствовал на себе, - улыбнулся Павел, потирая шею.

- Вот-вот, а еще крест нацепил. - Зяблов, помолчав, серьезно спросил: - Какие модификации "Ме-109" применяют фашисты у Сталинграда?

- "Мессершмитт-ЮЭФ", "109Г", "109Г2"... Но все эти модификации только утяжеляют машину. Больше пулеметов - добавочный вес, поставили более вместительные баки с горючим - тоже, увеличили скорость, форсируя двигатель, - опять же лишний вес. В результате Вилли снизил показатели скороподъемности, вертикального и горизонтального маневра. А вот "фокке-вульф" - машина хоть и тяжеловатая, но серьезная. Конструкторам надо призадуматься, чтобы наши истребители могли бить и этот самолет.

- Кстати, кто такой Фокке? - спросил Зяблов.

- Основатель фирмы, профессор. Но гитлеровцы выгнали его с собственных предприятий и дали ему недалеко от Бремена заводишко, похожий на конюшню. Только имя его оставили. Невыгодно фашистам поступаться технической надежностью фирмы "Фокке". Сейчас заводами руководит Курт Танк, бывший шеф-пилот Геринга, этакий прусак в шрамах. У него лицо будто вырублено одним топором.

- А Юнкерс, слышал, попал в опалу и незадолго до войны умер? - спросил Зяблов.

- С Юнкерсом случилось то же самое. Измордовали. Но, между прочим, в Германии о его смерти не сообщалось. "Юнкерс был, Юнкерс остался" - так, по крайней мере, пишут газеты.

Помолчав, Павел спросил:

- Владимир Николаевич, скажите честно: у нас-то есть что-либо подобное "Штурмфогелю"?

- Есть! И не подобное, а лучше, надежнее. Когда-нибудь о таком самолете напишут истории... Насколько я понял, немцы ищут решения быстрого и компромиссного. Торопятся, делают тяп-ляп, обжигаются... - Зяблов сел за стол и задумался. - И все же хотелось бы нам знать о "Штурмфогеле" побольше.

- К сожалению, я не имею допуска к этому самолету...

- В том-то и беда... Сейчас идет война и людей и техники. Нам очень важно в подробностях знать, какое еще оружие фашисты думают применить на фронте... До мелочей, до винтика... Можно испробовать такой вариант: скажем, заполучим знающего человека, ну хотя бы Гехорсмана...

- Рискованно, Владимир Николаевич.

- Верно, рискованно, - согласился Зяблов. - Да Гехорсман и недостаточно сведущ. А если Зандлера?

- Он умрет от страха, как только поймет, что попал к русским.

- А если поискать у него слабые струнки, взять на крючок?

- Но самолет будут продолжать делать другие.

- Да, ты прав... Тогда придется устроить шум на всю Германию, сделать так, чтобы "Штурмфогель" не вошел в серийное производство.

- Уничтожить опытный образец?

- Да, уничтожить! Взорвать, сжечь, разбомбить!

- Хоть и чудовищно трудно сделать это, но попробовать можно.

- Нужно сделать. К тому же надо похитить техническую документацию "Штурмфогеля", да так, чтобы немцы знали об этом. Все это натолкнет фашистов на мысль, что для нас не существует секрета "Штурмфогеля". Стало быть, вряд ли они отважатся все начинать сначала. Да и заказов из министерства авиации Мессершмитт не получит. Тебе придется им помочь в этом.

- Разве вы направите меня обратно?

- Да. Именно на эту отчаянную диверсию. Павел порывисто встал и отошел к окну. Упершись лбом в оконную раму, он глухо проговорил:

- Я не был в России восемь лет... Я не видел лица матери восемь лет... Пошлите меня лучше на фронт. Я хочу убивать их, а не играть в друзей.

Некоторое время Зяблов молча смотрел в спину Павла, давая ему выговориться. Но Павел смолк, и тогда Зяблов жестко произнес:

- Хорошо... Я дам тебе отпуск. Ты останешься работать в управлении... Хорошо... В конце концов, ты заслужил это. - Владимир Николаевич встал и заходил по кабинету. - Я не буду говорить банальные слова о том, что иной раз один такой, как ты, стоит целых дивизий. Ты уйдешь... Ты не полетишь обратно в Германию... Но нам придется восстанавливать все связи заново. Без уверенности в успехе. Без надежды на успех! Если этот самый "Штурмфогель" войдет в серию, он отдалит день нашей победы!.. Подожди, не перебивай! Идет страшная война, которая не снилась ни одному поколению. И если "Штурмфогель" ее затянет хоть на день, он убьет тысячи тысяч людей. Людей, Павел! - Зяблов остановился рядом и сжал локоть Павла. - Нам не нужен фашистский "Штурмфогель". Мы делаем машину, повторяю, во сто крат лучше, надежней. Но если тебе удастся разнести в пыль опытный образец "Штурмфогеля", работа над реактивным самолетом у фашистов надолго задержится, если не прекратится вообще. Закрыть "Штурмфогелю" дорогу к небу, к новым жертвам означает приближение часа нашей победы. Вот смысл всего, что ты должен сделать.

- Когда мне обратно? - глуховатым голосом спросил Павел.

Зяблов положил на его плечо руку, внимательно и ласково посмотрел в глаза:

- Ты пока отдохни. Я вызову специалиста по реактивным самолетам. Подумаем вместе, что сделать нам с этим "Щтурмфогелем".

- А где отдыхать?

- Придется здесь, Павлуша... На улицу появляться тебе не надо. Сегодня вечером будет самолет...

- Понимаю, Владимир Николаевич, - опустил голову Павел.

Зяблов провел его в другой кабинет, уложил на диван. Павел едва дотронулся до жесткого, прохладного валика, как сразу его потянуло ко сну. Владимир Николаевич накрыл его полушубком, подоткнул за спиной и тихо, на цыпочках вышел.

...Сон был так глубок, так спокоен, что Павел нисколько не ощутил его продолжительности. Просто закрыл глаза и открыл. Зяблов тряс его за плечо:

- Вставай, Павел. Идем.

Павел сунул ноги в войлочные немецкие сапоги, застегнул "молнии", надел полушубок поверх своего комбинезона и пошел в кабинет полковника.

Там он увидел высокого, плечистого мужчину с твердым, чуть выдающимся вперед подбородком, крупным носом и высоким лбом, рассеченным поперечной морщиной. Одет он был в командирскую гимнастерку, но без петлиц, в гражданские диагоналевые брюки, заправленные в белые бурки. Что-то знакомое промелькнуло в его облике.

- Знакомься - Семен Феоктистович Бычагин, - представил Зяблов.

- Семен, - подал руку Бычагин и лукаво усмехнулся.

Павел отступил на шаг, пригляделся и хлопнул себя по лбу:

- Вот так встреча! Владимир Николаевич, да ведь я Семена знаю! Я поступал в Качинскую летную школу, а Бычагин ее заканчивал.

- Точно! Мы еще гоняли вас, салажат, по плацу! - Бычагин обнял Павла. - Так вот куда ты залетел, дружище.

- Залетел да слетел, - проговорил Зяблов. - Ну, братцы хорошие, давайте за дело. Садитесь.

Полковник разложил на столе копии фотографий "Штурмфогеля", когда-то присланных Павлом.

- Это та штука, ради которой я и пригласил вас, Семен Феоктистович. У немцев, очевидно, это наиболее перспективная машина... и они вот-вот запустят ее в серию. Так? - Зяблов посмотрел на Павла.

- Пожалуй, - согласился Павел.

- Следовательно, нам нужно торопиться. - Владимир Николаевич прошел по кабинету и остановился напротив Бычагина. - Эта машина превосходит в скорости все поршневые самолеты. Мессершмитт собирается вооружить ее скорострельными пушками. Новые самолеты могут стать опасными, особенно для тяжелой авиации союзников.

- Да, этот перехватчик, наверное, будет с успехом сражаться с "Ланкастерами" и "летающими крепостями", - проговорил Павел.

- Мы разрабатываем принципиально другой реактивный самолет, но нас, конструкторов, интересуют в "Штурмфогеле" некоторые узлы. - Бычагин перетасовал фотографии и обернулся к Павлу. - А почему на машине нет опознавательных знаков? Крестов на крыльях и свастики на стабилизаторе? Только цифры на фюзеляже.

- У Мессершмитта есть такая привычка: пока он не запустит самолет в серию, пока машина экспериментальная - никаких крестов и свастик.

- Вот нам и нужно сделать все возможное, чтобы "Штурмфогель" остался без свастики, - сказал Зяблов и папкой с надписью "Март" придавил раскиданные на столе снимки "Ме-262". - А пока, Семен Феоктистович, возвращайтесь на завод и ждите нашего вызова. Попрактикуйтесь в ночных прыжках с парашютом. Подзубрите немецкий...

Бычагин, прощаясь с Павлом, сказал:

- Ну, друг, надеюсь еще повоюем.

- Придется, - ответил Павел и пожал сухую и сильную руку Бычагина. - Так вы думаете заслать его ко мне? - спросил Павел, когда Семен вышел.

- Если начальство утвердит наш план, то лучшей кандидатуры я не вижу. Отлично знает язык, имеет отношение к реактивной технике. Ему, как специалисту, надо познакомиться со "Штурмфогелем". В Лехфельде постарайся прикрыть Бычагина в случае чего. Мы, разумеется, снабдим его самыми надежными документами и протолкнем к Мессершмитту через Берлин. Впрочем, детали мы продумаем поздней... А теперь, Павлуша, пообедаем, и садись за отчет. До отлета время у тебя есть... Так ты говоришь, Зейца зацепил на крючок?

- Кроме убийства Штейнерта, у него есть еще один грешок. Когда из Испании он вывозил золото, драгоценности, ну, все, что выменивал на эшелоны продуктов по бешеным ценам, то присвоил двести пятьдесят тысяч марок и положил на свой счет в швейцарском банке.

- Да, за это его упекут в концлагерь... Ладно, идем в столовую...

...В одиннадцать вечера в кабинет Зяблова вошли три офицера. Они познакомились с Павлом, потом Владимир Николаевич посмотрел на часы и сказал:

- Ну, братцы хорошие, пора...

4

- Да очнитесь! Вы понимаете по-русски?

- Что вы говорите? - переспросил Пихт.

- Куда нас везут? - брызгал слюной, повторил офицер в эсэсовской полевой шинели без погон.

- Не знаю.

- Я немного понимаю. Нас расстреляют.

В темноте Пихт с трудом различал его лицо. Он видел только нечто белое, круглое, брызгающее слюной.

- Почему?

- Эсэсовцев и асов они расстреливают еще до лагерей.

Невдалеке шел бой. За березняком поблескивали синие всполохи. Не умолкая, бил пулемет. С тугим шелестом пролетали мины и взрывались где-то позади. Солдаты, охраняющие Пауля и эсэсовца, робко втягивали головы в плечи. Полуторка с потушенными фарами неслась на большой скорости, подскакивая на ухабах.

- Эй, не дрова везешь! - прокричал старшина, склонившись к кабине шофера.

- Опасное место надо проскочить, немцы и слева и справа, - отозвался шофер.

- Да этих мы и здесь можем прикончить!

- А сами куда денемся?

- Вы слышите, "прикончить"? - опять зашептал эсэсовец.

- Кажется, они и вправду собираются нас расстрелять, - сказал Пихт.

- О бог мой! - простонал эсэсовский офицер. Машина нырнула в лощину и, обо что-то ударившись, встала. Выскочил шофер, пробежал вперед.

- В ручей залетели, елки-палки! - заругался он.

- А ты куда глядел? - сердито крикнул старшина.

- Так ведь темень, будь она проклята! Шофер потоптался у мотора:

- Придется вытаскивать. Давайте двое мотайте в лес, рубите слеги.

- А этих куда? - Старшина кивнул на немцев.

- Да никуда они не денутся!

Эсэсовец крепко сдавил локоть Пихта.

Двое солдат спрыгнули на землю и пошли в лес. Один остался стоять, прижавшись к кабине. Шофер возился у мотора.

- Бежим. Не все ли равно, где убьют? - тихо сказал Пихт.

- А солдат?..

Пихт схватил солдата за ногу и дернул на себя.

Тот повалился и выпустил из рук автомат. Эсэсовец перемахнул через борт. За ним прыгнул Пихт.

Ветки хлестали по лицу, ноги натыкались на вывороченные пни, цеплялись за стылые бугры. Минут через пять сзади послышалась стрельба. Эсэсовец, было приустав, подпрыгнул, словно его хлестнули кнутом. Бой шел справа. Там взлетали ракеты, строчил тяжелый пулемет.

Эсэсовец упал на землю - его душила одышка.

- Где мы находимся? - спросил его Пихт.

- Знаю. - Эсэсовец кашлянул и сплюнул. - Вчера еще здесь были мы.

Он поднялся на четвереньки и пополз. У Пихта не было перчаток. Снег колол и резал пальцы. Через полкилометра эсэсовец остановился, приподнялся и встал на колени.

- Если не ошибаюсь, где-то здесь должна стоять подбитая танкетка.

- Вон что-то темнеет.

- Да, кажется, она.

- Как вас зовут? - спросил Пихт.

- Готлиб Циммер.

- Нам надо перебраться еще через русские окопы?

- Ни черта вы, летуны, не понимаете в войне, - ухмыльнулся повеселевший

эсэсовец.- Вы думаете, линия фронта - это сплошные окопы?

- А как же?

- Идемте. - Не ответив, Циммер поднялся и, прихрамывая, направился к танкетке.

- Кто идет? - крикнули из темноты.

- Свои, командир третьей роты оберштурмфюрер Циммер!

Из-под танкетки выполз солдат в меховом кепи.

- О, герр оберштурмфюрер! Это я, Отто Ламмерс, - в секрете. И здесь же Мартин Хобе. А мы думали, попали вы к Иванам.

- Был там, да вот с другом захотели еще пожить. - Циммер похлопал по спине Пихта. - Где сейчас командир батальона?

- Идите прямо, потом сверните по траншее и метров через триста увидите его наблюдательный пункт.

- А почему бой?

- Черт его знает! Иваны что-то сбесились, атаковали первую роту...

...Когда Циммер и Пихт рассказали о своих приключениях, командир батальона так расчувствовался, что сам написал письмо командиру эскадры "Удет" с просьбой наградить капитана Пауля Пихта за спасение Циммера, одного из лучших командиров его батальона.

- Гвардия рейха умеет ценить смелых людей, - сказал он с пафосом. - Я дам вам адъютанта, он проводит вас до вашей авиагруппы.

...В отряде уже похоронили Пихта. Но когда он появился перед Вайдеманом в сопровождении эсэсовского офицера, у того полезли глаза на лоб от удивления.

- Пауль, живой? - Он бросился обнимать Пихта. Потом разорвал пакет, пробежал по строчкам. - Узнаю своих! - воскликнул он. - Немедленно доложу командиру эскадры, черт возьми! А я тоже тогда едва унес ноги...

- Поздравляю. А как ребята? Вайдеман помрачнел.

- Шмидт погиб в том же бою. Потом Грубе, Миттельштадт, Любке, Гюртнер...

- Дали нам жару!

- Как видишь. - Вайдеман уныло развел руками.

Снова начались полеты. Истребители по-прежнему сопровождали транспортные самолеты, дрались с "ЯКами". Но с каждым днем к "котлу" летало все меньше и меньше самолетов.

К рождеству пришел приказ командира воздушной эскадры откомандировать Вайдемана, Пихта, механика Гехорсмана и еще нескольких летчиков обратно в Германию на испытательный аэродром в Лехфельд.

Дальше
Место для рекламы