Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава девятая.

Голоса лета

С весны 1942 года после затяжных дождей по всей Европе установился устойчивый антициклон. Трупы после зимних боев успели закопать местные жители, но сладковатый запах мертвых остался. Он и мутил двадцатитрехлетних солдат многотысячной армии Паулюса, наступающей на Волгу. Эти кадровые солдаты прошли по Европе, но впервые видели такие моря полей, такое богатство земли, еще не тронутой огнем войны.

5 апреля Гитлер подписал директиву, составленную генштабом вермахта: "Все имеющиеся в распоряжении силы должны быть сосредоточены для проведения главной операции на южном участке с целью уничтожить противника западнее Дона, чтобы затем захватить нефтеносные районы на Кавказе и перейти через Кавказский хребет".

Для рейха нужна была пшеница Украины, Кубани, Ставрополья, донецкий уголь, бакинская нефть. В перспективе снова рождались заманчивые планы: вступление в войну Турции на стороне Германии, захват Москвы, вторжение в Иран и далее в Индию. Под командованием генерала Фельми был сформирован специальный корпус "Ф", предназначенный для действий в странах Ближнего Востока. Он укомплектовывался солдатами и офицерами, знающими восточные языки.

Таранным ударом полевая армия Паулюса и танковая Гота прорвала Юго-Западный фронт русских и ринулась на восток.

1

На утро 18 июля 1942 года Мессершмитт назначил новое испытание "Штурмфогеля", но его задержали дела в Берлине, и в Лехфельд он приехал лишь к вечеру. Сам Зандлер без главного конструктора проводить испытания "Штурмфогеля" на этот раз не решился. Мессершмитт вернулся из Берлина в самом радужном настроении.

- Профессор, скоро я вам смогу предоставить отпуск, - объявил он Зандлеру, - вы поедете в Швейцарию или на Средиземное море.

Зандлер в недоумении потер свой шишковатый лоб:

- Я не понимаю вас, господин конструктор...

- Скоро поймете. На Востоке у нас идут дела превосходно, с Россией к началу зимы все же мы покончим, а потом, дорогой профессор, очередь за Индией, Америкой, даже Южной...

- Тогда придется свернуть работы над "Штурмфогелем" ? - уныло протянул Зандлер.

- Наоборот! - Мессершмитт возбужденно прошелся по бетонной полосе. - "Штурмфогель" - это прародитель тех самолетов, которые я вижу в будущем. А те машины будут иметь стремительную скорость, может быть сверхзвуковую, и огромную бомбовую нагрузку! Они сотрут в пыль все небоскребы янки.

Зандлер подумал, что Мессершмитт, очевидно, в Берлине был на каком-то заседании, где обсуждались новые перспективы, открывающиеся перед авиапромышленниками.

"Штурмфогель" стоял на краю аэродрома. Около него утро и день возились инженеры и механики. Все было проверено и перепроверено, но они не могли уйти от самолета по той лишь причине, что вложили в "Штурмфогель" слишком много своего труда.

Мессершмитт и Зандлер повернули к самолету.

- Разрешите начать испытания? - спросил Зандлер.

- Разумеется, но перед этим я хочу поговорить с пилотами Вайдеманом и Пихтом.

Зандлер послал за ними механика.

Мессершмитт оглядел пилотов с явным удовольствием:

- Как вам нравится работать у меня, господа?

- Благодарим, господин конструктор, - ответил Вайдеман.

- Я придумал такую штуку... Если "Штурмфогель" взлетит, то со стороны в воздухе за ним будет присматривать другой пилот. Вы, Пауль.

- Понятно, - кивнул Пихт.

- А вы, Альберт, по расчетам, очевидно, взлетите вот здесь. - Мессершмитт топнул по бетонке. - По расчетам... Но, к несчастью, иногда бывает, что и мы, конструкторы, ошибаемся.

Вайдеман криво усмехнулся. В душе он недолюбливал и конструкторов и инженеров. Ему казалось, что они слишком много времени проводят за бумагами, а не около своего самолета. Но Мессершмитт в это время глядел за аэродром, туда, где начинался кустарник.

- Надеюсь, прошлой ошибки не повторится. Ребятишки Юнкерса сделали, кажется, неплохой мотор... Можете готовиться к полету.

- "К несчастью", "кажется"... - проворчал Пихт, когда они с Вайдеманом отошли. - Не завидую тебе, Альберт. Когда-нибудь ты наладишься в лучший мир.

Вайдеман шел задумавшись.

- И там передашь богу привет от меня, грешника, - продолжал Пауль.

- А бог есть? - вдруг серьезно спросил Вайдеман.

- Нет, бога нет, - ответил Пихт.

Вечером Вайдеман зашел в ресторан "Хазе" и там встретил Пихта. Несколько рюмок он выпил одну за другой и захмелел.

- Пожалуй, хватит, Альберт, - остановил его Пихт, - тебе ведь завтра лететь.

- Чепуха! "Штурмфогель" взлетит у меня, как стрекоза.

- Ну, тогда выпьем за то, чтобы ты завтра не сломал себе шею.

- Если признаться по совести, я все-таки боюсь этой машины, Пауль, - нахмурился Вайдеман и опустил голову. - Я не знаю, когда она начнет взбрыкивать, Я делал на ней подлеты. Треску много, а сил нет.

Пихт подлил вино в рюмки:

- Это я виноват, что впутал тебя в эту историю.

- Брось... Это все же лучше, чем на фронте. Здесь мой враг - мой же самолет... Я не знаю, в какой момент он подставит подножку.

Вайдемана уже заносило, и он начинал повторяться. Вдруг Пихт заметил Гехорсмана, который решительно пробирался через толпу танцующих к их столику. Добравшись наконец, он шумно засопел:

- Господа, завтра полеты, а вы...

- Пошел вон, рыжий пес! - закричал Вайдеман.

- Как вас развезло. А ну, вставайте!

Огромными руками, как клешнями, Гехорсман обхватил Вайдемана и потащил к выходу. Пихт отворил дверцу своего "фольксвагена". Гехорсман приложил ко лбу Вайдемана платок и вылил на голову остатки сельтерской. Тут Вайдеман пьяно всхлипнул:

- Милый рыжий песик, ты всегда шел со мной рядом. Испания, Польша... Господи, я никогда не мог пожаловаться на мою машину. Я знал ее каждую косточку. Ты истинный немецкий мастер. Такие вот руки, - Вайдеман попытался схватить руку Гехорсмана, - всегда умели держать молот и винтовку... Дай я тебя поцелую, рыженькая моя собачка...

- Хватит лизаться, - легонько отталкивая Вайдемана, проворчал Гехорсман. - Я тебе не девчонка, а отец семерых детей.

- А где они?

- Солдаты фюрера, бьют русских...

- Дай мне еще выпить за твоих солдат, Карл.

- Э, нет. Я провожусь с вами всю ночь, но к утру сделаю трезвым, как стеклышко...

Потому, что вчера перепил, Вайдеман и был в миноре.

- "К несчастью", "кажется"... - повторил Пихт, явно смакуя слова Мессершмитта.

- Чего ты заладил одно и то же? - раздраженно спросил Вайдеман.

- Когда-нибудь мне придется раскошеливаться на цветы к гробу лучшего друга...

- Прекрати! - оборвал Вайдеман, кривясь от головной боли. - Что-то я все хуже и хуже стал тебя понимать.

Пихт и сам почувствовал, что сказал не то.

- Нервы, наверное, сдают. Гибнут люди - сначала Удет, потом Мельдерс, потом...

- Прошу. Давай перед полетом не будем говорить о смерти. Я ее, курносую ведьму, сам боюсь.

Вайдеман пошел к своему самолету, Пихт - к своему.

- Ну, рыжий дьявол, снаряжай! - крикнул, стараясь казаться беспечным, Вайдеман.

Карл Гехорсман помог ему надеть парашют и взобраться на крыло. Вайдеман с облегчением опустился на сиденье и осмотрел кабину. Все в порядке. На привычных местах замерли знакомые стрелки. Они оживут, когда загрохочут моторы. Впереди, сквозь прямоугольник броневого стекла, была хорошо видна бетонная полоса.

Вайдеман покосился на узкие, уходящие назад крылья. Далеко вперед из-под них высовывались круглые, сигарообразные двигатели. "Черт знает, что можно ждать от вас?" - подумал Вайдеман и устало провел рукой по лицу.

Сухо щелкнул переключатель рации.

- Я "Штурмфогель", к полету готов, - пробубнил Вайдеман.

- Хорошо, Альберт. Вы пристегнули ремни?

Необычная забота Мессершмитта в первое мгновение озадачила Вайдемана. "Покойнику всегда говорят ласковое". Он дотронулся до плеча и с удивлением обнаружил, что забыл застегнуть привязные ремни. Вайдеман торопливо нашел их, стянул концы у замка. С лязгом металлические кольца вошли в гнезда и зацепились за зубья.

- Готов, - еще раз проговорил Вайдеман. Гехорсман опустил фонарь и помахал пилоту. Шум запущенных двигателей показался Вайдеману более глухим. Но тяга увеличивалась. "Штурмфогель" качнулся на носовое колесо. "Придется брать ручку больше на себя", - подумал Вайдеман.

- Прошу взлет! - крикнул он.

- Взлет, - донеслось из наушников.

Турбины сорвались на вой. Самолет начал разбег. Вайдеман одним глазом покосился на указатель скорости. Стрелка уже перевалила за 150 километров в час. По расчетам, сейчас самолет должен оторваться от земли. Но по тому, как тяжело он приседал и выпрямлялся на швах бетонных плит, Вайдеман понял, что "Штурмфогель" и на этот раз не взлетит! Он энергично потянул ручку на себя, стараясь увеличить угол атаки крыльев. Машина приподнялась, словно собираясь выстрелить в воздух. Поздно! Скоро конец полосы. Вайдеман рывком убрал тягу подачи топлива и нажал на тормоз. Только сейчас он поблагодарил Мессершмитта за напоминание о привязных ремнях. Его бросило на приборную доску, ремни с хрустом впились в плечи...

К самолету, как всегда, первым подбежал Гехорсман. Он привычно выдернул Вайдемана из кабины и бережно опустил на землю.

- Вы ударились? Вам нехорошо? - бормотал он. - Не нужно было пить вчера.

Вайдеман вдруг поднял на него налитые кровью глаза и с неожиданной силой ударил кованым ботинком по колену Гехорсмана. Старик скривился от острой боли. Его замызганная пилотка свалилась, болезненно вздрогнула рыжая с сединой голова. Карл медленно выпрямлялся. Удар показался ему таким несправедливым, что по глубоким черным морщинам потекли слезы.

- За что? - прошептал он побелевшими губами.

Вайдеман отвернулся.

Подъехала машина Мессершмитта. Конструктор спрыгнул с подножки и быстро подбежал к испытателю:

- Что случилось, капитан?

- Я не набрал нужной скорости. Это было невозможно. Машину все время тянуло на нос. Она не слушалась рулей.

- Понятно. - Мессершмитт выпрямился и посмотрел на Зандлера, который уже успел подъехать на санитарной машине.

- Что скажете, профессор?

- По-видимому, для самолета с носовым шасси мала взлетная площадка.

- Правильно. Но мне нужен солдатский самолет - простой в управлении и обслуживании, умеющий взлетать с самых малых фронтовых аэродромов.

- Необходимо сделать кое-какие расчеты.

- Делайте, профессор! Думайте, впрягайте своих инженеров, только быстрей, быстрей!

Мессершмитт сел в свою машину и пригласил Зандлера.

- И еще одно обстоятельство, - проговорил он, когда "мерседес" набрал ход. - Подумайте о замене Вайдемана. Психологическая травма... Вы знаете, что это такое, Иоганн?

- Весьма относительно.

- Это самое страшное для испытателя. Вайдеман дважды попадал в аварию. Дальше он будет бояться своей машины, потому что испугался ее еще до начала полета.

2

После неудачных испытаний "Штурмфогеля" Вайдеман не находил себе места несколько дней. Пихт пропадал у Эрики или отсыпался в общежитии, и его никак не удавалось встретить одного.

Странные чувства одолевали Вайдемана. Будущее вдруг заслонилось, стало страшным и черным. Настоящее уперлось в тяжелую дилемму: продолжать полеты или отказаться, пока не сыграл в ящик? Зандлер предложил подумать. Вайдеман думал. Советов Пихта он стал почему-то остерегаться и, однако, нуждался в них. Особенно сейчас. Летать его обязывал долг, которому он служил уже много лет. И в то же время он не хотел рисковать собой, так как был уверен, что может сделать что-то еще более значительное.

Как-то вечером Вайдеман не выдержал одиночества. Он вышел на улицу и позвонил в дом Зандлера. Ответила Ютта.

Вайдеман почувствовал, как от волнения вспотела чзрубка в его руке.

- Что же вы, Альберт, не предложите мне свидания? - засмеялась Ютта.

- У меня было много дел в последние дни, Ютта, - глуховатым голосом проговорил Вайдеман. - Пауль у вас? Да? Попросите его заехать за мной в общежитие. Я его жду у подъезда.

- Хорошо. До свидания, Альберт.

В трубке загудели короткие сигналы, но Вайдеман долго еще стоял, прижав ее к уху. Робость старого холостяка не позволяла сказать ему о своей любви.

Пихт подъехал на своем светло-сером "фольксвагене" и открыл дверцу.

- Я был излишне резок с тобой в тот день, когда собирался лететь на "Штурмфогеле", - проговорил Вайдеман, усаживаясь.

- И я.

Стало сразу легко. Оба посмотрели друг другу в глаза и расхохотались.

- Эх, старые козлы! - Пихт крутнул баранку влево к лесу, где за арочным мостом возвышалось красно-кирпичное здание, увитое плющом, с вывеской: "Добрый уют".

Вайдеман заказал пива.

- Кажется, ты отговариваешь меня летать на "Штурмфогеле"? - спросил он, когда бармен отошел от столика.

- Нет, - прямо ответил Пихт. - Ты будешь летать на "Штурмфогеле". Но я боюсь тебя потерять. Пока нет хороших двигателей, эта машина действительно будет взбрыкивать, и неизвестно, в какой момент свернет тебе шею.

- Зандлер предложил мне перейти на другую машину.

- Откажись.

- Хорошо, но тогда мне придется лететь снова.

- На какое число назначено испытание?

- На одиннадцатое августа. В Рехлине. Пихт долго барабанил по столу своими длинными пальцами.

- И все же в полете одиннадцатого августа я участвовать не буду, - вдруг решительно произнес Вайдеман. - Скажем, заболею. Или у меня поднимется давление. А?

- Кто может заменить тебя? Вендель? - спросил Пихт.

- Нет, Фриц в это время будет испытывать другую модель "Штурмфогеля" на основном аэродроме в Аугсбурге.

- А-а, тогда полетит Франке. Ты видел, он вчера приехал от Мессершмитта?

- Наверное, он. Во всяком случае, его поставят запасным.

3

У Эриха Хайдте уже давно зажила нога, но на людях он ходил, по совету Перро, тяжело опираясь на трость. По мере того как все глубже и глубже уводил его лес, он ускорял шаги. В том месте, где автострада описывала дугу, неподалеку от пивной "Добрый уют", на опушке рос старый дуб. Если тщательно обследовать потрескавшуюся, пепельно-серую кору, то опытный глаз заметил бы крохотную шляпку ржавого гвоздя. Стоит потянуть ее ногтем, и кусок коры отделится от ствола, открыв дупло.

Лес посветлел. Скоро будет опушка. Эрих огляделся и пошел медленней. По автостраде с шумом проносились машины, но здесь было тихо. Тяжелый, нагретый солнцем лес, приглаженный и вычищенный от листьев, безмолвствовал. Эрих опустил руку в дупло и извлек маленькую пластмассовую коробочку, обклеенную красной лентой. Между концами ленты оставался зазор. Эрих приложил спичку. Примерил. Зазор скрылся. Значит, никто посторонний коробку не брал. Он натянул резиновые перчатки, которыми пользовался, проявляя снимки, и снял крышку. Записка была предельно краткой. "Сообщите Перро для Центра: испытания 11.08. Для меня не позднее десятого достаньте тепловую мину { Мина, взрывающаяся от резкого перепада температур} или с часовым механизмом. Оставьте здесь же. Март".

"Придется ехать к Перро", - подумал Эрих.

С тех пор как Эрих прибыл в Лехфельд, с Перро он встречался дважды. В первый раз передал пленки с заснятыми боевыми самолетами люфтваффе. В другой - большое зашифрованное письмо и микропленку "Штурмфогеля" от самого Марта.

"Все-таки интересно было бы встретить Марта. Кто он такой? Как выглядит?" - подумал Эрих. И жгучее любопытство, смешанное с уважением и гордостью за единомышленника по борьбе, наполнило его.

4

В пять часов утра 11 августа 1942 года инженеры и техники стали готовить к полету новую модель "Штурмфогеля".

На этот раз "Штурмфогель" испытывался в Рехлине - на имперском аэродроме. Мессершмитту не терпелось показать самолет высшим чинам люфтваффе, чтобы заручиться поддержкой и как можно скорее получить кредит на продолжение работ над своим реактивным чудом.

Генералы люфтваффе и Мессершмитт прошли на трибуну. Руководил полетом Зандлер.

В шесть должны были приехать Вайдеман и его дублер Франке. Но пилоты задержались где-то. Зандлер позвонил в санитарную часть.

- Да, у нас, - ответил врач. - У Вайдемана повышенное давление...

- Видимо, парень волнуется, и, естественно, у него повысилось давление, - проговорил Зандлер как можно более спокойно: он хотел, чтобы сегодня испытывал "Штурмфогель" Вайдеман, а не второй пилот, Франке.

Но врач заупрямился:

- Сейчас мы проведем дополнительное обследование, но Вайдемана я все равно не допущу к работе.

- Тогда мы рискуем сорвать испытания в присутствии столь высоких наблюдателей.

- Почему же? Пилот Франке здоров и скоро будет у вас. Вы же отлично знаете порядки, утвержденные рейхсмаршалом.

Зандлер бросил трубку. Техники вывели самолет из ангара на взлетную полосу и стали заправлять баки горючим. Зандлер включил радио:

- Франке ко мне!

Через минуту летчик-испытатель Франке появился в диспетчерской.

- Что с Вайдеманом? Серьезно?

- Просто немного повысилось давление.

- Он бурно провел ночь?

- Нет. Отдыхал.

- Тогда полетите вы, Франке. Инструкцию и план испытаний усвоили? Вам надо поскорей забраться на высоту... От удачи сегодняшнего испытания зависит вся наша работа.

- Понимаю.

- А эта машина пока единственная, годная в полет! - почему-то разозлился Зандлер. - Идите одеваться!

Франке, обескураженный суровым тоном профессора, вышел.

В восемь утра Зандлеру доложили, что самолет и летчик к испытаниям готовы.

Красный свет маяка в конце взлетной полосы сменился на зеленый.

До Зандлера донесся мягкий, вибрирующий звук - заработал компрессор. Через минуту раздался громкий выхлоп. Из турбин вырвались облако белого дыма и струи сине-алого пламени.

- Создаю давление, - передал Франке.

Инженеры и техники бросились к автомашинам, чтобы сопровождать самолет во время разбега и следить за работой турбин.

Истребитель с грохотом двинулся вперед. Вот машины отстали - самолет заметно прибавил скорость.

- Франке, дайте полную тягу! - закричал Зандлер в микрофон.

- Тяга полностью, - передал Франке.

- Как взлетите, сразу убирайте шасси!

"Штурмфогель" тяжело повис над землей, вяло качнул крыльями. И вдруг сильная белая вспышка кольнула глаза Зандлера. Через несколько секунд долетел грохот взрыва - стекла в диспетчерской со звоном рассыпались по полу.

Завыли сирены. Пожарные машины рванулись к месту катастрофы. "Штурмфогель" горел, окутываясь черно-желтым пламенем.

- Франке! Франке! - тряс микрофон Зандлер, не отдавая себе отчета в том, что летчик уже погиб.

Когда он понял это, то уткнулся в пульт управления и судорожно сжал виски.

В толпе генералов, которые молча расходились к своим машинам, понуро шел Мессершмитт. Главный конструктор понимал, что теперь ни поддержки, ни тем более кредитов он не получит.

5

Коссовски получил известие о рехлинской катастрофе в тот же день вечером. Он взял из сейфа папку с материалами об испытаниях "Ме-262". В первой тетради были записаны все аварии и катастрофы, которые произошли с тех пор, как Мессершмитт начал заниматься реактивной авиацией.

Двигатели не развили тяги. Авария. Испытатель Вайдеман... "Штурмфогель" с добавочным поршневым мотором взлетел. Прогар сопла левой турбины. Испытатель Вайдеман...

На высоте 40 метров обрезало правый двигатель. Испытатель Вайдеман... Взрыв мотора "брамо" на испытательном стенде. Причина не выяснена... "Штурмфогель" с трехколесным шасси не развил взлетной скорости. В конце полосы Вайдеман затормозил...

И вот 11 августа взорвался самолет. Испытатель Франке погиб. У Вайдемана было повышенное давление. О дне испытаний знали Зандлер, Вайдеман, Франке, Гехорсман и другой обслуживающий персонал.

"А таинственное исчезновение мощного передатчика с транспортного "Ю-52"? - подумал Коссовски.

В вечерние часы его мозг работал с завидной четкостью. Вайдеман, Вайдеман... В тот момент, когда произошла катастрофа, у него внезапно повысилось кровяное давление... Слишком прозрачно. Впрочем, нет. Если так настораживает Вайдеман, значит, не он. Чутье опытного контрразведчика восставало против Вайдемана. Кто же рекомендовал его в Лехфельд? Удет? Но Удет - это Пихт. Вайдеман - Пихт. Это Швеция, это Испания, Франция... И еще Зейц. И еще Гехорсман... Гехорсман - Зейц - Вайдеман - Пихт... Тьфу! Какое смешное сочетание.

Коссовски обратил внимание, что в любых раскладках появляется Пихт. Пихт - это Испания, Железный крест, Мельдерс, Удет, Геринг... "Любопытно, с кем в последнее время встречался Пихт? - подумал Коссовски. - Встречаться он мог где угодно. На ипподроме, в театре, кино, ресторане, просто на улице, даже на службе, пока работал у Удета. На службе? Это можно проверить. Конечно, это соломинка..."

Коссовски написал заявку в бюро пропусков. Там хранились корешки с фамилиями посетителей министерства авиации и указывалось, к кому шел тот или иной человек.

Коссовски раскрыл окно. Большой черный город спал. Ни огонька, ни единой души на улицах. Берлин в затемнении. Ночной прохладой тянуло от Тиргартена, главного парка берлинского центра.

"Пожалуй, надо идти домой. У сына простуда. Странно, так жарко в августе - и простуда..."

Коссовски отдал ключи дежурному офицеру и пошел в настороженную, почти непроглядную ночь, только сверху накрытую редкими звездами.

...Утром, бреясь, Коссовски внимательно посмотрел на свое изображение в зеркале. Волосы у лба начали редеть. Шрам - дань лихим юнкерским временам - прятался уже за глубокими бороздками морщин. Кончики усиков опустились; придется их подровнять в парикмахерской господина Бишофа - у него он подстригался всю жизнь.

Без четверти восемь Коссовски съел бутерброд с колбасой, поджаренные ломтики белого хлеба с ячменным кофе.

Без пяти спустился к зеленому армейскому "оппелю", курсирующему между квартирами сотрудников "Форшунгсамта" и министерством авиации.

В свой кабинет он вошел в тот момент, когда большие электрические часы в коридоре с глуховатым перезвоном пробили восемь ударов.

Минуту спустя штабс-фельдфебель из бюро пропусков принес ему объемистый пакет с корешками пропусков.

- Я могу предложить свои услуги, - сказал фельдфебель.

- Нет, благодарю. - Коссовски никого не хотел посвящать в тот план, который созрел в его голове.

Через два часа несложного, но довольно утомительного перелистывания корешков Коссовски наткнулся на фамилию Пфистермайстера, который посетил 28 августа 1939 года Пауля Пихта.

"Зачем же потребовался постоянному представителю Хейнкеля в Берлине Пихт?" - подумал Коссовски.

Некоторое время он раздумывал, потом взял телефонную книжку и набрал нужный номер.

- Господин Пфистермайстер? Вас беспокоит капитан Коссовски из научно-исследовательского отдела министерства авиации.

- Слушаю вас, - поспешно ответил Пфистермайстер.

- Не могу ли я поговорить с вами, скажем, через тридцать минут?

- Хорошо, жду у себя в конторе.

Когда-то господин Пфистермайстер выглядел шустрым, преуспевающим старичком, с плутоватыми, близко посаженными глазками. Сейчас же навстречу Коссовски семенил глубоко увядший старик в простом пиджаке, без знаменитой золотой цепочки на пенсне, согбенный и утративший, казалось, все жизненные силы.

Два его сына - правда, интенданты - служили в Богемии. Но там партизаны, а их пули мало разбираются в должностях и чинах солдат фатерланда.

- Чем могу служить? - спросил Пфистермайстер.

- Не припомните ли вы, господин Пфистермайстер, с какой целью вы посещали адъютанта Удета?

- Адъютанта Удета? Назовите, пожалуйста, его фамилию.

- Пихт, Пауль Пихт.

- Ах, отлично помню этого молодого и чрезвычайно предупредительного офицера. Н-но... мы говорили... о сущих пустяках.

- Нам важно знать подробности этого разговора, более строгим голосом проговорил Коссовски.

- Не помню... Нет, не помню. Кажется, я передал какое-то письмо по просьбе господина Хейнкеля.

- Письмо? Вы не знали его содержания?

- Простите, но это секрет фирмы, - посуровел Пфистермайстер.

- Я выполняю важное государственное задание.

- В таком случае спросите об этом самого доктора Хейнкеля.

Пфистермайстер хотел узнать, не случилось ли чего с Пихтом, но Коссовски его опередил:

- Пауль мой хороший знакомый, даже друг, сейчас он работает у Мессерпшитта.

- Тогда спросите Пауля, - проговорил Пфистермайстер и встал, давая понять, что больше он не может задерживать гостя.

Коссовски ничего не оставалось делать, как выйти.

"Все ясно. По тому, как вдруг уперся этот старый ослик, видно, что Пихт кормится у Хейнкеля. Неудачи у Мессершмитта выгодны ему. А возможно, он и сам подстраивает эти неудачи..."

Последняя мысль показалась Коссовски кощунственной.

Вернувшись к себе, он снова достал личное дело Пихта и пытался между строчек справок, сухих документов и характеристик найти лазейку, чтобы проникнуть в истинную душу Пихта. Деятельность в Швеции и Испании была безукоризненной. Франция? Францию следует проверить. Ведь и он был свидетелем случая в "Карусели", и к нему могло относиться слово "март". Заметил Коссовски и такую особенность: как только начались испытания реактивных самолетов, Пихт развил чрезмерную активность. Он присутствует, правда с Удетом, на испытаниях "Хе-176" в Ростоке, затем в Рехлине. Приезжает на испытание "Штурмфогеля" к Мессершмитту...

Вдруг какое-то необъяснимое чувство заставило Коссовски рассердиться на самого себя:

"Дался мне этот Пихт. Стареешь, друг. Из ума выживаешь! Вот справка. Пихт передал в фонд авиации 20 тысяч марок. Не из жалованья же. Ясно, такие деньги он мог получить от Хейнкеля. И Пфистермайстер их вручил Пихту". Коссовски снова позвонил представителю Хейнкеля. И тот наконец подтвердил, что вручил премию Пихту, как, впрочем, и другим энтузиастам реактивной тяги.

"Нужно немедленно выехать в Лехфельд. Кстати, проверю, чего добился Флике", - решил Коссовски и пошел к Регенбаху.

- Да, да, я уже знаю о катастрофе, - встретил его майор. - Что вы собираетесь делать?

Коссовски хотел отделаться общими фразами, но Регенбах вдруг потребовал рассказать обо всем самым подробнейшим образом. Он задавал вопрос за вопросом, и хотел этого или не хотел Коссовски, но ему пришлось изложить все подозрения, которые касались Вайдемана, Зейца, Пихта, Гехорсмана, инженеров Зандлера.

- А Март, а радиостанция в Аугсбурге и Брюсселе? - сухо спросил Регенбах. - Мне кажется, ищейка пошла по ложному следу.

- Можете на меня положиться, господин майор, - официальным тоном проговорил Коссовски.

Регенбах близко подошел к капитану и внимательно посмотрел ему в глаза.

- Вы хороший шахматист, Зигфрид? - задал он неожиданный вопрос.

- Играю немного.

- Тогда вы, конечно, должны знать, что такое гамбит.

- Начало партии, когда один из противников жертвует пешку или фигуру ради быстрейшей организации атаки на короля.

- Совершенно верно. Слово "гамбит" происходит от итальянского выражения "даре ил гамбетто" - подставить ножку. Так вот, Зигфрид, чтоб подставить ножку этому самому Марту, нам придется разыграть оригинальный гамбит.

- Чем же мы пожертвуем?

- Внезапностью.

Коссовски непонимающе поглядел на Регенбаха.

- Мы сообщим по каким-либо каналам всем подозреваемым важные государственные тайны. Разумеется, разные. И вполне правдоподобные. Если кто-то из них агент, он не сможет не воспользоваться радиостанцией в Аугсбурге. На это уйдет несколько дней, но мы не будем горячиться, будем просто ждать.

- Не ново, однако попробовать можно, - сказал Коссовски.

В кабинете Коссовски между сейфом и окном за шторкой висела карта Европы вплоть до Урала. Коссовски отодвинул шторку и стал изучать обстановку на Восточном фронте. Потом он сел за стол и стал писать:

"Для Вайдемана - на Восточный фронт в район Дона вылетает особая эскадра асов "Удет". Плата за боевой вылет там увеличивается на триста пятьдесят марок.

Скажет ему об этом офицер штаба люфтваффе, который на испытательных аэродромах вербует добровольцев среди пилотов и техников.

Для Зейца - 17 сентября в Ростов-на-Дону вылетает рейхсмаршал Геринг. Самолет - "Ю-52" с обычными армейскими опознавательными знаками. Сопровождение - двенадцать "Ме-109".

Источник информации - один из пилотов Геринга, приехавший в Лехфельд в краткосрочный отпуск.

Для Пихта - готовятся к отправке на русский фронт в район Орла пятьдесят новейших истребителей "Фокке-Вульф-190".

Операцию проведет ас-пилот Вендель, которого якобы отзывают из Лехфельда для сопровождения этой истребительной эскадры..."

Коссовски сделал подобные наброски для Гехорсмана, Зандлера и других инженеров Лехфельда, которых можно было так или иначе подозревать в связях с русскими.

Дня два он составлял подробнейшие инструкции для лиц, участвующих в операции. Утром третьего дня перед Регенбахом он положил папку. На черном коленкоре была приклеена полоска бумаги с надписью: "Операция "Эмма".

6

Ютта получила телеграмму из Берлина. Тетя просила достать очень ценное лекарство. Даже в столице его найти невозможно, а она так страдает от язвы желудка. Если лекарство будет, то пусть Ютта не посылает его, а подождет тетю. Она собирается навестить Эриха и Ютту в самые ближайшие дни.

Днем позже Эрих получил письмо от фронтового друга. Телеграмма Ютты давала совершенно новый, более сложный код к расшифровке письма. Невинная болтовня друга открывала тревожное сообщение Перро. Он написал о подозрениях Коссовски, о скором приезде капитана в Лехфельд, а также о том, что Марту будет подсунута в ближайшее время фальшивка якобы важного государственного значения. Пусть он ее не передает Директору, а Ютта отстучит ложную телеграмму с таким текстом: "ХРС 52364 72811 63932 29958 19337 27461". Необходимо обезвредить Коссовски, но не в Лехфельде или Аугсбурге, а где-то в Берлине. Возможно, следует Марту запросить у Директора группу обеспечения для проведения этой операции.

Эрих немедленно отправился к тайнику и вложил записку. На следующий день пластмассовая коробочка в дупле старого дуба была уже пуста.

7

В три часа ночи капитана функабвера Флике разбудил дежурный солдат. В районе западной окраины Лехфельда заработала подпольная радиостанция. Мониторы устремились туда, но на полдороге радист оборвал связь. Телеграмму он передал предельно короткую. Службе перехвата все же удалось ее принять. Как и ожидал Флике, она была закодирована. Опытный дешифровальщик определил, что агент воспользовался неизвестным кодом.

Флике передал телеграмму в различные дешифровальные отделы, в том числе и в "Форшунгсамт" люфтваффе.

Коссовски не на шутку взволновался. Ее содержание с головой выдаст таинственного Марта. В том, что агент попал в силки, им расставленные, Коссовски не сомневался. Операция "Эмма", несмотря на простоту и неоригинальность, по-видимому, сработала безукоризненно.

Об этом он доложил Регенбаху.

- Посмотрим, - уклончиво ответил Регенбах. - Как только заполучу от дешифровальщиков настоящий текст, я немедленно вызову вас.

Коссовски пытался сесть за работу, но не мог сосредоточиться. В кабинете было солнечно и жарко. Он снял френч. Высокий, чуть сутуловатый, седой, он среди серых казенных стен казался чужим человеком. Но эти стены надежно оберегали его на протяжении многих лет. Он входил сюда мучительно долго, прокладывая ступеньку за ступенькой в свирепых джунглях подозрительности, взаимной слежки и вероломства. Все это скрывалось, разумеется, за тщательно отрепетированным дружелюбием, простотой, даже фамильярностью подчиненных и начальников.

Коссовски был слишком умен и осторожен, он умел вовремя предупредить надвигающуюся опасность. Сейчас же он вдруг почувствовал, что она где-то рядом, но с какой стороны ее ждать, не знал.

Так прошел день. Сумерки накрыли город; Стало тише и прохладней. Где-то далеко прокатывался гром. Коссовски задернул черную штору, положил руку на включатель электрической лампочки, но света не зажег. Так и остался сидеть в своем жестком кресле.

Давно Коссовски не ощущал такого мерзкого состояния. В последний раз, пожалуй, тогда, в Испании. Правда, с тех пор этот кошмарный страх посещал его по ночам. Смертельная опасность лавиной надвигалась из темноты, и не было сил пошевельнуться, защитить себя. Кончалась жизнь. Но он не мог даже крикнуть. И никто не услышал бы крик обреченного.

От ночных кошмаров оставалась на утро настороженная тень в глазах. Откуда надвигается роковая беда?

Беда таилась повсюду.

Тогда, в Испании, он не уступил страху. Не выдал себя. Но внезапный холод опустошил сердце и все тело, едва он услышал протяжный голос Зейца: "Выбора у тебя нет, приятель. Нам деваться некуда, и тебе придется послушаться нас. Или... Впрочем, какое дело мертвецам до того, что происходит с живыми. Трупы не любопытны. И неразговорчивы..."

Он не мог ничего ответить. Он знал, что любой ответ приведет его к гибели.

Тогда его спас Пихт. Сейчас надеяться можно только на себя. К тому же сила, навалившаяся на него теперь, была, очевидно, беспредельно огромнее той, что угрожала ему в Испании...

Вдруг сон улетучился, как паутина, сорванная ветром. Коссовски вспомнил день, когда Регенбах как бы между прочим сказал: "А старикашка Хейнкель потихоньку лепит самолет-гигант с четырьмя реактивными моторами". Неделю спустя служба радиоперехвата расшифровала телеграмму с подобным сообщением. Она была подписана именем Март... Почему пришло на память именно это?

От резкого, короткого звонка Коссовски вздрогнул. Он поднял телефонную трубку и услышал голос Регенбаха:

- Коссовски, немедленно едем в абвер к Лахузену.

"Вот откуда началось", - подумал Коссовски.

"Оппель" бесшумно мчался по широкой Вильгельмкайзерштрассе. Всю дорогу Регенбах молчал. Взвизгнули тормоза. Открылась и закрылась дубовая черная дверь.

Коссовски вошел в кабинет начальника второго отдела абвера и доложил о прибытии. Регенбах отошел в тень. "Значит, он уже был у Лахузена", - подумал Коссовски и снова ощутил на сердце мерзкий холодок. Опасность огромная, безжалостная. Он сам был ее частицей и потому хорошо знал, что сопротивляться бессмысленно, если приговор уже вынесен. А приговор вынесен. Он прочел его в глазах Лахузена.

Полковник Лахузен не смог скрыть того профессионального, слегка сострадательного любопытства, какое всегда испытывает охотник к смертельно раненному зверю, сыщик - к пойманному с поличным вору, палач - к смертнику, а контрразведчик - к допрашиваемому шпиону.

Лахузен заговорил о лехфельдской радиостанции. Начало беседы мало походило на допрос. Полковник, казалось, советовался с младшим коллегой. Советовался, мягко и настойчиво загоняя Коссовски в только ему известную ловушку. Коссовски понял, что он может никогда не узнать, какая вполне невинная фраза окажется для него роковой. Когда полковник обмолвился о Регенбахе, присутствующем тут же, Коссовски уже знал точно, что ему нечего надеяться на спасение.

Лахузен поднялся, и лицо его, вначале освещенное слабым отражением настольной лампы, скрылось в тени.

- Майор Регенбах сказал мне, - неожиданно ласковым тоном заговорил полковник, - что вам не терпится выехать в Лехфельд и самому поймать шпиона. Поезжайте, Коссовски, ловите...

- Да, но... - Коссовски так оглушило это разрешение, что он не сразу пришел в себя.

- За чем же задержка? - спросил полковник.

- Мне важно знать, расшифровали или нет ту телеграмму, которую перехватили после осуществления операции "Эмма".

- Понимаю... Вам знать важно. - Лахузен подошел к Коссовски почти вплотную и вдруг круто вильнул в сторону. - К сожалению, мы расшифровать ее не сумели. Вы свободны, капитан. Извините за поздний вызов. Такова служба... Вы, майор, останьтесь...

- Значит, Коссовски? - Лахузен взял текст расшифрованной телеграммы.

Он гласил: "От Марта Перро. Предупреждение получил. Жду срочно лично. Март".

Телеграмма о том, что Хейнкель работает над созданием четырехмоторного реактивного самолета была послана Центру и подписана Перро. Лахузен сам просил Регенбаха намекнуть об этом Коссовски за несколько дней раньше.

Но обвинение в шпионаже, считал Лахузен, слишком серьезное, чтобы немедленно арестовать такого человека, как Коссовски. И поэтому он решил выждать, когда тот сам выдаст себя и заодно Марта, с которым постарается встретиться в Аугсбурге или Лехфельде.

В ту же ночь, после ухода Коссовски домой, был вскрыт его сейф и изучено дело, которое он вел, расследуя аварии и катастрофы "Штурмфогеля".

За Коссовски решено было установить самую тщательную слежку.

Возможно, Лахузен имел бы больше оснований для ареста Коссовски, если бы он знал о том, что произошло в Испании в жаркий полдень августа 1937 года.

Но Лахузен об этом не знал. Знали трое: Зейц, Пихт и Коссовски. И все молчали.

Дальше
Место для рекламы