Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава четвертая.

Прекрасная Эрика и Рюбецаль

Осенью 1940 и зимой 1941 годов в войне наступило затишье. Солдаты вермахта и люфтваффе отдыхали. Ремонтировались танки, самолеты и пушки. Только генералы не знали покоя. Они разрабатывали новые планы. Один из них носил название "Морской лев" ("Зеелеве"). В нем предусматривался захват Британских островов.

Уже печатались на немецком и английском языках распоряжения будущей оккупационной армии, планировалось строительство концентрационных лагерей.

Создавалось даже специальное десантное соединение под командованием гауптштурмфюрера СС Отто Бегуса. Оно должно было захватить Букингемский дворец и пленить королевскую семью. Вместо арестованного Георга VI Гитлер собирался посадить на престол своего кандидата - герцога Виндзорского.

Некоторые политические деятели Англии уже собирались эвакуироваться в Канаду.

Но Гитлер и его штаб задумались о дне Икс. Разгром Великобритании, предполагал Гитлер, скорее будет на руку США и Японии, которые растащат империю Альбиона по кускам, пока Германия будет воевать в Европе. Своими раздумьями Гитлер как-то поделился с Муссолини: "Мы в положении человека, у которого в винтовке один патрон".

Этот патрон он предназначил Советскому Союзу.

1

По утрам оберштурмфюрер Вальтер Зейц настраивал себя на такие мысли и поступки, которые были присущи только должностному лицу. Даже поиски невесты он рассматривал как сугубо служебное дело.

Рабочий день его начинался кропотливым разбором почты. Самому Зейцу мало кто писал: родных не осталось, берлинские приятели не вспоминали о нем... Мешок писем и бандеролей приносил ежедневно одноглазый солдат из военной цензуры. Осуществляя негласный надзор за душами служащих Мессершмитта, Зейц был в курсе многих глубоко интимных дел жителей Лехфельда. По утрам он подыскивал себе невесту. Просмотр корреспонденции лехфельдских девиц заметно сузил круг претенденток. Все чаще его внимание задерживалось на письмах Эрики Зандлер.

Дочь профессора вела исключительно деловую переписку: обменивалась опытом с активистками Объединения немецких женщин. Среди ее корреспонденток была сама фрау Шольц-Клинк, первая женщина Новой Германии. Из писем явствовало, что фрейлейн Эрика готовит себя в образцовые подруги истинного рыцаря третьего рейха.

Личные наблюдения еще более расположили Зейца к Эрике. Будущая невеста была пышна, строга, выдержана в лучших эталонах арийской красоты.

Зейц уже предпринял ряд шагов к сближению с прекрасной Эрикой. Он буквально вынудил профессора пригласить его к себе в дом, зная, что Зандлер испытывал перед гестаповцем непоборимую робость. Зейц не помнил случая, чтобы его ученый коллега хоть раз осмелился взглянуть ему в глаза. Он снова и снова возвращался к профессорскому досье. Нет, у Зандлера не было абсолютно никаких причин тревожиться за свое прошлое. У него даже были заслуги перед фюрером: он был одним из первых конструкторов Мессершмитта, вступивших в нацистскую партию. Его партийный формуляр отличался исключительной аккуратностью, свидетельствовал о безупречном выполнении всех партийных распоряжений.

"Поведение на службе и вне службы - корректен, безупречен.

Денежные дела - долгов не имеет.

Личные качества - мало активен, выдержан, целеустремлен.

Душевная бодрость - выражена слабо.

Мировоззрение - здоровое".

И так далее.

Никого, кроме сослуживцев, профессор не принимал, ни с кем не переписывался... Что это? Страх? Антипатия? Глубокое подполье? Нет, для подпольщика он трусоват. Во всяком случае, Зейц был уверен, что стоит как следует нажать на профессора, и он расползется студнем...

К сожалению, Зандлер и дома оставался таким же бесхребетным существом. Отцовская власть не отличалась деспотизмом. Главе семьи разрешалось обожать свою Эрику. Не больше. Дочь с пятнадцати лет росла без матери и если кому доверялась, то разве что секретарше Ютте, девице, на взгляд Зейца, малопривлекательной, к тому же излишне острой на язык. Своенравная Эрика возвела Ютту в сан домашней подруги и наперсницы. Эта "кукольная демократия" особенно злила Зейца, когда перед посещением дома Зандлера он покупал в кондитерской не одну, а две коробки конфет. Но что делать! Претендент на руку прекрасной Эрики должен покорить сразу два сердца.

Машинально сортируя конверты, Зейц думал о том, что стоило бы сегодня вечером намекнуть Ютте на солидное вознаграждение в случае удачного сватовства. Неплохо бы и припугнуть девчонку. Кстати, при умелой обработке можно было бы использовать ее и для слежки за домом Зандлера. Мало ли что... Уж больно пуглив этот профессор. Из его бюро давненько не поступало заявок - на обеспечение секретности испытаний. Чем они только там занимаются?

Какую чепуху пишут люди друг другу! Находят время на всякий вздор. Натренированный глаз Зейца, равнодушно прочитывающий письмо за письмом, вдруг зацепился за нужный адрес. Фрейлейн Ютте Хайдте пишут из Берлина. Любопытно!

Ну конечно, тетя! Кто же еще? Отчего бы бедной девушке не иметь в Берлине такую же бедную тетю? Тетя Хайдте обеспокоена здоровьем своей крошки и просит ее не забыть день памяти бедного дядюшки Клауса, который очень ее любил и всегда читал ей сказки о Рюбецале, гордом и справедливом духе. Маленькая Ютта, оказывается, горько плакала, слушая эту сентиментальную размазню! Рюбецаль! Уж сегодня из фрейлейн Ютты слезы не выжмешь. Разве что ему самому взяться за это дело? Рюбецаль, Рюбецаль!.. Надо будет заняться племянницей. Рюбецаль! Лезет же в голову всякая дрянь!..

Зазвонил телефон. Говорил секретарь Мессершмитта. Шеф приглашал к себе. Зейц подобрался. Подобные приглашения случались не часто. За полтора года службы Зейц так и не уяснил себе истинного отношения к нему шефа. Мессершмитт всегда принимал и выслушивал его с исключительно серьезным, деловым видом. Ни проблеска улыбки. Эта-то серьезность по отношению к довольно мелким делам, о которых был вынужден докладывать Зейц, и заставляла его подозревать, что шеф просто издевается над ним, по-своему мстит за то, что не может ни уволить его, ни заменить, ни тем более ликвидировать его должность. Между тем за полтора года Зейцу так и не представилось случая доказать свое рвение. В тщательно отлаженном механизме фирмы он казался ненужным колесом. Всех недругов, как явных, так и тайных, Мессершмитт выгнал задолго до появления Зейца в Лехфельде. Случаев саботажа и диверсий не было. За политическим настроением служащих следил, опять же помимо Зейца, специальный контингент тайных доносчиков. Взять контроль над ними Зейцу не удалось, и он начал исподволь плести свою сеть осведомителей. Из Берлина штандартенфюрер Клейн регулярно высылал выплатную ведомость на агентуру. И хотя Зейц давно привык считать особый фонд своей добавочной рентой, список завербованных на случай ревизии должен быть наготове. Каждый раз, перед тем как идти к шефу, Зейц на всякий случай пробегал список глазами. Кадры надо знать.

В кабинете Мессершмитта Зейц неожиданно увидел старых знакомых - Пауля Пихта и Альберта Вайдемана.

Мессершмитт всем корпусом повернулся навстречу Вейцу. Как видно, он только что закончил демонстрацию своей победоносной панорамы.

- Господин Зейц, насколько я понимаю, нет необходимости знакомить вас с нашим новым служащим капитаном Вайдеманом. Я полагаю, вы знакомы и с лейтенантом Пихтом, который, увы, никак не соглашается отказаться от берлинской суеты ради наших мирных сельских красот. Я попрошу вас, обер-штурмфюрер, взять на себя, неофициально конечно, опеку над своими друзьями. Господину капитану не терпится взглянуть на нашу площадку в Лехфельде. Господин лейтенант также выражает желание совершить загородную прогулку. Поезжайте с ними. Кстати, представьте господина Вайдемана господину Зандлеру.

Капитан прикреплен в качестве ведущего летчика-испытателя к конструкторскому бюро Зандлера.

- Простите. Разве господин Зандлер делает самолеты? Что-то я не видел его продукцию.

- Увидите, Зейц. Увидите. За полтора года вы могли бы заметить, что мои заводы делают самолеты и только самолеты. И все мои служащие заняты исключительно этим высокопатриотическим делом. Господин Вайдеман, господин Пихт, буду счастлив видеть вас у себя...

2

В машине было душно. Вайдеман опустил стекло, подставил голову под прохладную струю ветра. С шелестом взлетали прошлогодние листья.

"Расцветает, расцветает, и сильнее солнце греет, но не знает, но не знает, что весною воздух веет..." Этот пустой детский стишок вдруг развеселил Вайдемана.

- А ведь хорошо, друзья! - воскликнул он.

- Великолепно! - поддержал Зейц.

- Сентиментальный бред, - отозвался Пихт.

Вайдеман обиженно замолчал. Мимо проплывали холмистые дали, темные буковые и дубовые леса. Мелькали деревушки - в палисадниках дремали домики, придавленные черепичными крышами; сонные коровы брели по асфальтированным улочкам, так же сонно били в колокол кирхи, и крестьяне лениво убирали навоз...

Посреди деревень на площади стояли увитые лентами столбы - "Майское дерево". "По дедовским заветам, стою на месте этом, в честь наших девушек и жен, в знак дружбы до конца времен, чтоб жили мы семьей одной, верны Баварии родной..."

- Здесь есть любопытный обычай испытывать силу и ловкость, - сказал Зейц. - Кто заберется по такому столбу, тот получит награду - кофейник или кастрюлю, а если смельчак достигнет самой верхушки, заработает сапоги.

По окраинам городков и деревень к часовенкам лепились кладбища - над строем крестов возвышались монументальные памятники воинам, погибшим на полях сражений, "умершим для того, чтобы жила Германия"...

"Все складывается как нельзя лучше. Главное - обжиться. - Вайдеман покосился на Пихта. - Зачем он дразнит Зейца?"

- ...А тебе бы надо подумать об этом, Вальтер, - донеслось до него. - Здесь, в добрых старых пивных этих деревушек, рождалось наше движение... Почаще вспоминай об этом...

"Какие пивные? А-а, вот он о чем..."

Машина шла мимо старинного высокого здания из красного кирпича, увитого до крыши плющом и виноградником. Над аркой висела декоративная бутылка вина с вывеской: "Спеши на огонек".

- Остановимся? - предложил Пихт.

- Надо спешить, - сказал Вайдеман.

- Ну, черт с вами, - махнул рукой Пихт и снова вцепился в Зейца. - И вообще, Вальтер, по старой дружбе скажу, что дела у тебя здесь незавидные. Ты политический руководитель, а Мессершмитт играет тобой, как кот мышкой... Нет, нет, не отрицай! Не с него, а с тебя спросят, как выполняются приказы фюрера.

- Я лучше тебя разбираюсь в своих делах!

- Успокаивай себя, Вальтер, успокаивай... Но если вдруг Мессершмитт поскользнется, он свалит всю вину на тебя и глазом не моргнет.

- Я не хочу говорить об этом! - не выдержал Зейц и так крутнул баранку, что "мерседес", рванув в сторону, с визгом пронесся по обочине.

- Ты ни черта не знаешь, что творится у тебя под носом. Чем занят сейчас Мессершмитт?

- Он делает самолеты.

- Он пытается модифицировать свою единственно удачную, но безнадежно устаревающую модель, как пожилая модница свое последнее платье. А между прочим, сидящий рядом со мной капитан Вайдеман будет заниматься совсем другим.

- Чем же? - заинтересовался Вайдеман.

- А разве Зейц тебе ничего не объяснил? - лукаво спросил Пихт, поглядев в красный затылок коротко остриженного Зейца.

- Откуда мне знать, чем занимается этот старый бобер Зандлер, - буркнул оберштурмфюрер.

- Вот об этом я тебе и толкую, Вальтер... Ты, Альберт, будешь иметь дело с новыми реактивными самолетами. Дело это пустое, но рискованное. Хейнкель уже обжегся на нем.

- Объясни толком, Пауль! Ни Мессершмитт, ни Зейц ничего об этом не говорили.

- Тебе, очевидно, расскажет тот, кто непосредственно занимается этими самолетами, - Зандлер... Я же немного знаю. Известно только, что они дьявольски быстроходны. У них нет винта. Вместо винта развивают тягу и несут самолет вперед реактивные двигатели... Когда пушка стреляет, ствол откатывается назад...

- Третий закон механики...

- Вот-вот. Машина с реактивным двигателем может достигнуть даже звуковой скорости! Хейнкель первым сделал такую штуку, но его испытатель Варзиц наложил в штаны, когда самолетик непроизвольно втянуло в пике и затрясло, как пневматический молоток.

- Что с ним произошло?

- Он попал во флаттер... Ну, да ты с этим флаттером еще встретишься.

- А Варзиц погиб?

- Пока нет. В тот раз он выкрутился. Ему удалось выпрыгнуть с парашютом... Так вот, после Хейнкеля за эти самые реактивные штучки взялся Мессершмитт... - Пихт снова посмотрел на багровую шею Зейца и добавил громче: - Но у Мессершмитта есть такой олух, как Зейц, и ему все сходит с рук.

Зейц заерзал на сиденье.

- Ты не нападай на Вальтера, - сказал Вайдеман примирительно. - Ну, что сделает Вальтер в своем положении? Мессершмитт вхож к самому фюреру, а Удет ему первый друг.

- Ошибаешься, Альберт, - скрипнул зубами Зейц. - Я могу сделать то, что и Пихту не снится.

"Мерседес" вылетел на развилку. На левой стрелке указателя было написано: "Дахау", на правой - "Лехфельд". Зейц свернул вправо. Дорога нырнула в буковый лес. Промелькнул позеленевший от мха замок с затянутым ряской болотцем, через который был переброшен полукруглый каменный мостик. Блеснула вывеска: "Добрый уют".

- Когда-то в подвалах таких развалин мастера ковали доспехи для рыцарей, - проговорил Пихт.

- Один Лоренц Хельмшмидт чего стоит! - добавил Зейц, стараясь примириться с Пихтом.

- Кто этот парень? - спросил Вайдеман.

- Он ковал великолепные латы, - сказал Зейц. - Экстра-класс! Их не могли сравнить ни с нюрнбергскими, ни с венскими, ни с итальянскими.

- А Лоренц Розенбаум?!

- Это был гений! Как прелестна его "Юдифь"! Тончайшая работа! - Зейц на мгновение повернулся к Вайдеману. - Он ее выбил на медали получше этого маляра-итальяшки Кастельфранко, Альберт. Да, на аугсбургской земле всегда находились умельцы. Раньше ковали латы, теперь самолеты...

Из полусумрака леса машина выбежала на равнину. Впереди острыми зубьями крыш краснел Лехфельд. Но первое, что бросилось в глаза Вайдеману, было кладбище. Огромное кладбище, как бы выставленное напоказ. Рядом с белыми каменными крестами стояли самолетные винты, указывающие на принадлежность усопших к авиации. Вайдеман с опаской покосился на эти могилы, что ускользнуло от глаз Пихта. Пауль похлопал его по плечу:

- Это неудачники, Альберт... А нам пока везет.

Зейц свернул к авиагородку, застроенному однотипными домиками. Только несколько особняков нарушали однообразие. Сам аэродром был огорожен с фасада кирпичной стеной. Солдат у проходной беспрепятственно пропустил машину Зейца. "Мерседес" подкатил к бетонному одноэтажному зданию с маленькими, словно бойницы, окнами. У входа стоял часовой. Увидев офицеров, он бойко вскинул винтовку "на караул".

Вайдеман, выпрямившись, шагнул вслед за Зейцем. "Ну, теперь держись, раб божий!"

Все трое прошли по темному коридору в самый конец и открыли тяжелую, обитую кожей дверь. Первое, что почувствовал Вайдеман, - это был тяжелый запах прокуренного кабинета.

- Вы поторопились, господа. Похвально, - сказал Зандлер.

Вайдеман почувствовал, как сухая рука Зандлера стиснула его руку, а выцветшие светлые глаза вонзились в его лицо.

"Вот кому я доверю свою судьбу".

- Вам, капитан, сейчас придется позаниматься. Вы должны изучить совершенно новые области аэродинамики и устройства самолета, на котором будете летать. Время у вас пока есть.

- Не совсем понимаю вас, профессор.

- Потом поймете. - Зандлер положил руку на мускулистое плечо Вайдемана. - Вам не терпится поглядеть на самолет? Идемте.

Профессор повел гостей в ангар, охраняемый двумя солдатами.

- Обождите меня здесь.

Вайдеман, Пихт и Зейц остановились у входа. Зандлер приказал снять чехлы, потом подошел к распределительному щитку и включил рубильник. Яркий свет залил ангар. У Вайдемана перехватило дыхание - в центре ангара на высоко поднятых шасси стоял серебристый самолет.

- Вот он, "Штурмфогель", - торжественно объявил Зандлер, и металлическое эхо прокатилось по ангару.

Крылья "Штурмфогеля" уходили назад. Акулоподобный нос как бы рассекал воздух. Фонарь плавно закруглялся, так что летчик хорошо мог просматривать и переднюю и заднюю полусферы.

Зандлер любовно провел рукой по отглаженному, с заточенными заклепками крылу самолета.

- Как видите, "Штурмфогель" создан для большой скорости. Стабилизатор поднят, чтобы не попадал под горячие струи двигателя. Киль, как и крылья, скошен назад для уменьшения лобового сопротивления воздуха. Корпус машины - планер готов выдержать скорости, близкие к звуковым, а также перегрузки, которые могут возникнуть при флаттере или при выходе машины из пике.

Вайдеман поднялся по стремянке, открыл фонарь и опустился на прохладное твердое сиденье. Яркие зеленые стрелки мерцали на черных циферблатах приборов. Высотомер, компас, радиокомпас, указатель скорости, счетчик боезапаса... Все на месте. Но где указатели работы двигателей? Ага, вот они... Но совсем не похожи на те, что привык он видеть на винтомоторных машинах. Вместо сложной системы секторов с рукоятками шага винта, газа и качества топливной смеси здесь был только один легко передвигающийся рычаг подачи топлива. А работа двигателей контролировалась указателями температуры газов за турбинами, маметром {М а м е т р - прибор, показывающий силу тяги двигателей} и керосиномером.

Ногой Вайдеман надавил педаль - она послушно подалась. Покачал ручку управления - на концах крыльев колыхнулись элероны...

- Хорош "Штурмфогель"! Пора посмотреть его в воздухе. За чем же задержка, профессор?

Зандлер похлопал рукой по обтекателю двигателя. Гулко, как бочка, отозвалась пустота.

- Нет моторов, капитан. Они нас чертовски держат...

3

Да, двигатели сильно задерживали работу Зандлера над "Штурмфогелем". Это была ахиллесова пята новой реактивной авиации. Десятки экспериментальных моторов, закупленных в различных фирмах, разлетались в прах на испытаниях. Инженеры искали надежный металл и горючее. Искали и гибли, как погиб Макс Валье, опробовая ракетные автомобили и дрезины, как взорвался вместе с лабораторией и лаборантами университетский друг Зандлера Тиллинг во время опытов с горючим.

Двигатель Охайна, рассчитанный на тягу 1120 килограммов, как и предполагал Зандлер, Мессершмитту заполучить не удалось. Хейнкель просто-напросто отказался его продать. Кто-то в Берлине, скорее всего в управлении вооружений Удета, вставлял палки в колеса.

Между прочим, это обстоятельство настораживало Зандлера. Профессор замечал, что, когда у Хейнкеля обозначался успех, кто-то умышленно тормозил его работу; когда ладилось дело у Мессершмитта, вредили Мессершмитту. Возможно, повинны в этом были сами конструкторы, ведущие между собой давнюю конкурентную борьбу. Возможно, кто-то другой был заинтересован в задержке работ над новыми типами самолетов и двигателей, игнорируя интересы рейха.

Но Зандлер строил только догадки. У него не было доказательств, и потому он молчал.

На фирме "Юнкерс" проектировал двигатель доктор Франц. Он рассчитывал его на тягу 600 килограммов при скорости полета 900 километров в час и на горючее - дешевое дизельное топливо.

Пока Франц строил свой двигатель 109-004, Мессершмитт приказал поставить на "Штурмфогель" двигатели фирмы "БМВ". Они делались в Шпандау. Их привезли в Лехфельд, на стендах замерили тягу. Получилось 260 килограммов.

Зандлер сообщил об этом шефу по телефону.

- Да это же примус, черт возьми! - выругался Мессершмитт.

- Я не могу рисковать планером, устанавливая на него двигатели "БМВ", - сказал Зандлер.

Мессершмитт задумался. Видно, какое-то обстоятельство его сильно торопило.

- Нет, профессор, вы должны поставить их на "Штурмфогель".

- "Штурмфогель" не взлетит!

- Должен взлететь! Новая авиация упрямо стучит в двери, Иоганн, и нам надо спешить, каких бы забот это ни стоило.

- Я не могу рисковать, - упрямо проговорил Зандлер.

- Слушайте меня внимательно, профессор. (Зандлер уловил в голосе шефа железные нотки.) Делайте три модели планера. Две мы развалим на этих движках, третью сбережем для двигателей Франца - должен же он когда-нибудь построить их!..

Зандлеру ничего не оставалось, как подчиниться. Испытателем "Штурмфогеля" с двигателями "БМВ" он назначил нового летчика - капитана Вайдемана.

4

Было еще темно и очень холодно, когда Вайдеман в сопровождении техника и дублера выехал к самолету. "Штурмфогель" стоял в самом конце взлетной полосы. Возле него возились инженеры и механики с отвертками, ключами, измерительными приборами.

- Как заправка, Карл?

- Полностью, господин капитан, - ответил Гехорсман, вылезая из-под мотора.

Вайдеман не спеша надел паршют, подогнал ремни и залез в кабину. За время, проведенное в Лехфельде, он изучил каждую кнопку, переключатель, винтик и мог отыскать их с закрытыми глазами. Днями просиживая в кабине, он мысленно представлял полет, почти до автоматизма отрабатывал свои действия в любой сложной ситуации. Но сейчас, когда, удобно устроившись в кабине, он взялся за ручку управления машины, то почувствовал неприятную дрожь в пальцах. Тогда Вайдеман опустил руки и несколько раз глубоко вздохнул - это всегда помогало успокоиться.

"Не валяй дурака, представь, что ты на привычном "Ме-109". Представил? Отлично".

Он включил рацию и в наушниках услышал близкое дыхание Зандлера.

- Я "Штурмфогель", к полету готов, - сказал Вайдеман.

- Хорошо, Альберт. Итак, задача у вас одна - взлететь и сесть. Не вздумайте только делать что-нибудь еще.

- Понимаю.

- И внимательно следите за приборами. Запоминайте малейшие отклонения.

- Разумеется.

- К запуску!

Вайдеман включил кнопку подачи топлива в горючие камеры двигателей. Через несколько секунд загорелись лампочки-сигнализаторы. Зарокотал бензиновый моторчик - ридель, раскручивающий турбины. Глухо заверещали лопатки компрессоров.

Альберт включил зажигание. "Штурмфогель" вздрогнул. Оглушил резкий, свистящий рев. Машина, удерживаясь на тормозах, присела, как бегун перед выстрелом стартера. На приборной доске ожили стрелки.

Вайдеман протянул руку к тумблерам, щелкнул переключателями, проверяя приборы, еще раз окинул взглядом свою тесную кабину... "Кроме всего, что ты знаешь, нужна еще удача", - подумал он и нажал кнопку передатчика.

- Я "Штурмфогель", прошу взлет.

- Взлет разрешается. Ветер западный три метра в секунду, давление семьсот шестьдесят...

Привычное сообщение Зандлера успокоило пилота. Вайдеман отпустил тормоза, двинул ручку подачи топлива вперед. Двигатели взвыли еще сильней, но не увеличили тяги. Ручка уже уперлась в передний ограничитель, вой превратился в визг.

Наконец истребитель медленно тронулся с места. Компрессоры на полных оборотах, температура газов за турбинами максимальная... Но самолет нехотя набирает скорость. Вайдеману не хватает рева винта, упруго врезающегося в воздух, тряски мотора, в которой чувствуется мощь. На поршневом истребителе Вайдеман давно был бы в воздухе, но этот "Штурмфогель" уже пробежал больше половины взлетной полосы, раскачиваясь, вздрагивая и не выказывая никакого желания взлететь.

Вайдеман торопливо потянул ручку на себя. Нос самолета приподнялся, но встречный поток не в силах был подхватить тяжелую машину с ее короткими, острыми крыльями. Уже близок конец полосы, виден редкий кустарник, за ним - ореховый лес.

И тут Вайдеман понял, что машина уже не взлетит. Машинально он убрал тягу. Завизжали тормоза. В одном двигателе что-то булькнуло и бешено застучало. Самолет рванулся в сторону. Вайдеман попытался удержать его на полосе, двигая педалями. Единственное, что ему надо было сделать сейчас, - это спасти дорогостоящий самолет от разрушения, погасить скорость.

"Штурмфогель" пронесся к кустарнику, рванул крыльями деревца, шасси увязли в рыхлой, болотистой земле. Вдруг стало нестерпимо тихо. Левый двигатель задымил черной копотью. Через несколько минут до слуха донесся вой санитарной и пожарной машин.

"Не надо показывать страха..." Вайдеман провел ладонью по лицу, расстегнул привязные ремни.

- Что случилось, Альберт? - Зандлер выскочил из открытой легковой машины.

- Об этом вас надо спросить, - ответил Вайдеман, садясь на сухую кочку: его бил озноб,

- Двигатели не развили тяги?

- Конечно. Они грохотали так, как будто собирались выстрелить, но скорость не поднялась выше ста, и я стал тормозить в конце полосы, чтобы не сыграть в ящик.

- Вы правильно сделали, Альберт. Едемте ко мне!

Вайдеман сел рядом с Зандлером. Машина выбралась на бетонку и понеслась к зданию конструкторского бюро.

- Значит, двигатели не выдержали взлетного режима, - как бы про себя проговорил Зандлер, закуривая сигарету. - Сейчас же составьте донесение и опишите подробно весь этот неудачный взлет. А потом садитесь за аэродинамику и руководства по "Штурмфогелю". К несчастью, времени у вас опять будет много...

5

Через неделю "Штурмфогель" был отремонтирован. На нем установили новые двигатели, которые снова прислала фирма "БМВ" взамен выбывших из строя. В носовую гондолу, предназначенную для пушек, был поставлен обычный поршневой мотор "Юмо-211" - он должен был помочь "Штурмфогелю" оторваться от земли.

Мессершмитт вместе с Зандлером осмотрел самолет и бросил недовольно:

- Не курица и не самолет.

- Зато на нем испытателя не постигнет неудача, - сказал Зандлер.

Он хорошо знал, что от конструктора зависит жизнь пилота. Это жило в его сердце, в его мозгу, когда он обдумывал, рассчитывал, строил, отделывал самолет. Мессершмитт же больше заботился об удаче или неудаче собственного имени, хотя безразличие к судьбе испытателя не мешало ему бросать превосходные идеи. Шеф прошел на взлетную полосу и широкими шагами измерил ее длину:

- Мала площадка, профессор. Ее надо удлинить по крайней мере на пятьсот метров.

Он остановился у того места в кустарнике, где увяз Вайдеман, и круто обернулся к Зандлеру:

- А не находите ли вы, профессор, ошибки в том, что у "Штурмфогеля" центровка рассчитана на заднее колесо?

- Вы хотите сказать, что это сильно увеличивает угол атаки крыла на взлете?

- Вот именно!

Зандлер в который раз поразился проницательности конструкторской мысли у этого суховатого, резкого человека с рубленым удлиненным лицом, высоким лысеющим лбом.

Мессершмитт остановил взгляд на Зандлере:

- Вам не хватает, профессор, широты, размаха, смелости, что ли. А у нас смелость - первый шаг к успеху.

"Но вы в случае неудачи теряете лишь немного денег, с меня же снимете шкуру", - подумал Зандлер.

- Хорошо, я рассчитаю и попробую несколько переместить центр тяжести, - произнес он вслух.

- Рассчитывайте, - разрешил Мессершмитт. - Только поскорей!

...А еще через две недели, 4 апреля 1941 года, капитан Вайдеман поднял "Штурмфогель" в воздух. Покрашенный в серебристый цвет самолет, треща мотором и воя двумя турбореактивными двигателями, подскочил вверх, низко прошел над аэродромными бараками, развернулся и сел. Наберет ли он когда-нибудь большую высоту и сможет ли выполнять фигуры высшего пилотажа - этого еще никто не знал. Но первая победа была одержана.

К полету Вайдемана можно было бы применить слова парижских газет, которые когда-то писали о том, что Блерио перелетел Ла-Манш, "не касаясь ни одной частью аэроплана поверхности моря".

Альберт выскочил из кабины и радостно стиснул попавшего под руку механика Карла:

- Полетел, полетел "Штурмфогель"! Видал, Гехорсман?!

- Отчего же ему не полететь, - проворчал Карл.

- Вечно ты недоволен, рыжий дьявол! - засмеялся Вайдеман, шутливо хлопнув по голой рыжей груди механика.

Зандлер, расчувствовавшись, пожал руку Вайдеману:

- Хоть курица, но полетела...

- С вас причитается, профессор, - поймал Зандлера на слове Вайдеман.

- Что делать... - развел руками конструктор. - Прошу сегодня вечером ко мне.

- Разумеется, с друзьями?

- Конечно.

После осмотра техники обнаружили, что сопло левой турбины наполовину расплавилось.

6

О чем может думать энергичная и миловидная двадцатитрехлетняя девушка, смахивая пушистой заячьей лапкой невидимую глазу пыль с полированной мебели в чужой квартире? О том, что свою квартиру она не стала бы заставлять подобной рухлядью? Но своя квартира, увы, недостижима даже в мечтах. Пожалуй, если почаще улыбаться господину...

Но нет, хоть и нетрудно прочесть все эти мысли на затуманенном девичьем лице, дольше подсматривать неприлично.

Сторонний наблюдатель, взявшийся бы разгадать нехитрый ход мыслей в хорошенькой головке фрейлейн Ютты, уже третий год работающей секретаршей у профессора Зандлера, был бы удивлен и возмущен, доведись ему на самом деле узнать, о чем же размышляет фрейлейн Ютта во время ежедневной уборки. Возможно, что он даже забросил бы все свои дела и разыскал среди жителей Лехфельда некоего господина Зейца. Того самого Зейца, что носит на черном мундире серебряные нашивки оберштурмфюрера. Впрочем, Зейц не единственный гестаповец в городе... Так или иначе, но ни стороннему наблюдателю, ни господину Зейцу, ни даже фрейлейн Эрике, хозяйке и лучшей подруге Ютты, не дано знать, о чем размышляет она в эти полуденные часы.

И все потому, что фрейлейн Ютта не забивает свою голову пустыми мыслями о мебели и женихах. Смахивая пушистой лапкой пыль, она усердно упражняется в переводе газетного текста на цифровой код пятеричной системы. Подобное занятие требует от девушки исключительного внимания, и, естественно, она может и не услышать сразу, как стучит в дверь нетерпеливая хозяйка, вернувшаяся домой с городских курсов домоводства.

- О Ютта, ты, наверное, валялась в постели! Убралась? У нас будет куча гостей. Звонил папа. Он привезет каких-то новых летчиков и господина Зейца.

- Как! Наш добрый черный папа Зейц?! Эрика, быть тебе оберштурмфюрершей. Будешь носить черную пилотку и широкий ремень.

- Когда я вижу черный мундир, моя душа трепещет, - в тон Ютте сказала Эрика. - Но Зейц... Он недурен, не правда ли?.. Есть в нем этакая мужская грубость...

- Невоспитанность...

- Нет, сила, которая... выше воспитания. Ты придираешься к нему, Ютта. Он может заинтересовать женщину. Но выйти замуж за гестаповца из нашего города? Нет!

- Говорят, у господина Зейца влиятельные друзья в Берлине.

- Сидел бы он здесь!

- Говорят о неудачном романе. Замешана жена какого-то крупного чина. Не то наш петух ее любил, не то она его любила...

- Ютта, как ты можешь! Помоги мне переодеться. Да! Тебе письмо от тетки. Я встретила почтальона.

Ютта небрежно сунула конверт в карман фартука.

- Ты не любопытна, Ютта. Письмо из столицы!

- Ну, что может написать интересного эта старая мышь тетя Марта! "Береги себя, девочка, кутай свою нежную шейку в тот голубой шарф, что я связала тебе ко дню первого причастия". А от того шарфика и нитки не осталось... Ну, так и есть. Я должна себя беречь и к тому же помнить, когда окочурился дядюшка Клаус!

- Ютта, ты невозможна!

- Прожила бы ты с таким сквалыгой хоть год! Представляешь, Эрика, мне уже стукнуло семнадцать, а этот дряхлый садист каждый вечер читал мне вслух сказки. Про белокурую фею, обманутую русалку и про этого несчастного духа, как же его?

- Рюбецаля?

- Точно. Рюбецаля. Имя-то вроде еврейское.

- Ютта!

- А я никого не оскорбляю. Еще неизвестно, кто этого Рюбецаля выдумал.

Ютта подошла к высокому зеркалу в зале, высунула язык своему отражению, состроила плаксивую гримасу:

- Эрика! Слушай, Эрика! А у тебя нет этой книжки? Про Рюбецаля? Дай мне ее посмотреть. Вспомню детство.

- Вот и умница, Ютта. Я знаю, что все твои грубости - одно притворство. Я поищу книжку.

- Я всегда реву, когда вспоминаю этого жалкого духа. Как он бегал один по скалам, и никому-то до него не было дела, и всем он опротивел и надоел. Вроде меня. Только он был благородный дух, а я простая секретарша, даже служанка.

- Ютта, как тебе не стыдно. После всего... Сейчас же перестань! В конце концов, не забывай: в тебе течет чистая арийская кровь! Ну-ка, улыбнись! Сейчас поищем твоего Рюбецаля.

Оставшись одна, Ютта достала из фартука смятое тетушкино письмо, перечитала его и прижала к сердцу. В письме говорилось о дядюшке Клаусе.

"Итак, сегодня я увижу Марта", - сказала она себе.

7

Уж чего совершенно не умел делать Иоганн Зандлер, так это веселиться. За бражным столом он чувствовал себя неуютно, как профессор консерватории на репетиции деревенского хора. Все раздражало и угнетало его. Но раздражение приходилось прятать за церемонной улыбкой. Улыбка выходила кислой, как старое рейнское, которым он потчевал летчиков.

С тех самых пор, как двенадцать лет назад фрау Зандлер завела обычай зазывать под свой кров "героев воздуха", профессор привыкал к вину, к этой дурацкой атмосфере провинциальных кутежей. Привыкал и не мог привыкнуть.

Когда в 1936 году экзальтированное сердце фрау Зандлер не выдержало известия о гибели майора Нотша (майор разбился в Альпах), профессор решил покончить с гостеприимством. Но своевластная Эрика сравнительно быстро принудила "дорогого папу" впрячься в привычную упряжь.

И тележка понеслась. Дочь увлеклась фотографией. На перилах окружавших

зал антресолей висели грубо подмазанные неумелой ретушью фотографии прославленных немецких асов: Рихтгофена, Иммельмана, Удета, Клостермана, Физелера, Бельке, Галланда, Мельдерса, Франке, Вюрстера. Многие из них сиживали за этим столом, многие добродушно хлопали по спине "мрачного Иоганна", но никого из них Зандлер не мог бы назвать своим другом. Так же как и этих самодовольных парней, бесцеремонно завладевших сегодня его домом.

Из всех гостей его больше других интересовал Вайдеман. Ему первому пришлось доверить свое дитя, своего "Штурмфогеля". Что он за тип? Самоуверен, как все. Безжалостен, как все. Пялит глаза на Эрику, как все. Пожалуй, молчаливей других. Или сдержанней. Хотя этот пшют из министерства никому рта не дает открыть. Столичный фрукт. Таких особенно приваживала фрау Зандлер. О чем он болтает? О распрях Удета с Мильхом?

Зандлер не мог поймать нить беседы. Но он почти физически ощутил, как вдруг насторожился Зейц. Всегда, когда Зейц был за столом, Зандлер не выпускал его из поля зрения. Он научился по чуть заметному повороту головы гестаповца улавливать степень благонадежности затронутой темы. Сегодня Зейц был напряжен, как никогда. Этого не замечали другие, но он-то, Зандлер, хорошо видел, как Зейц, энергично работая ножом и вилкой, становился то безразличным к разговору, то напрягал слух. Вот он перестал жевать и наклонил голову. Пихт рассказывал о первых сражениях "Битвы над Англией".

- Английская печать уже навесила вашему уважаемому шефу ярлык детоубийцы.

- А за что? Уж скорее его следовало навесить Юнкерсу. Бомбардировщики-то его, - вступился за хозяина хитроватый капитан Вендель, второй летчик-испытатель.

- Ну, у толстяка Юнкерса репутация добродушного индюка. Гуманист, да и только. А бульдожья хватка Вилли известна каждому.

- Да уж, наш шеф не терпит сентиментов, - заметил Вендель.

Пихт повернулся к Вайдеману.

- Я тебе не рассказывал, Альберт, про случай в Рене? Вы-то, наверное, слышали, господин профессор. Это было в двадцать первом году. Мессершмитт тогда построил свой первый планер и приехал с ним в Рене на ежегодные соревнования. Сам он и тогда уже не любил летать. И полетел на этом планере его лучший друг. Фамилии я не помню, да дело не в этом. Важно, что. лучший, самый близкий друг. И вот в первом же полете планер Мессершмитта на глазах всего аэродрома теряет управление и врезается в землю. Удет - он-то мне и рассказывал всю эту историю - подбегает к Мессершмитту, они уже тогда были дружны, хочет утешить его, а тот поворачивает к нему этакое бесстрастное лицо и холодно замечает: "Ни вы, Эрнст, никто другой не вправе заявить, что это моя ошибка. Я здесь ни при чем. Он один виноват во всем". Понял, Альберт? То-то. Я думаю, это был не последний испытатель, которого он угробил. Не так ли, господин профессор?

Все оборвалось в вялом организме профессора. Судорожно собирая мысли, он не спускал глаз с Зейца, сидящего сбоку от него.

- Я не прислушивался, господин лейтенант. Вы что-то рассказывали об испытаниях планеров. Я не специалист по планерам.

Эрика поспешила на помощь отцу:

- Пауль! Можно вас попросить об одной личной услуге?

- Обещаю безусловное выполнение.

- Не обещайте, не услышав. - Эрика поджала губы. - Если генерал-директору случится посетить Лехфельд, уговорите его заехать к нам. Я хочу сама его сфотографировать. Его старый портрет уже выцвел.

- Генерал-директор без сомнения будет польщен таким предложением. Он высоко ценит юных граждан Германии, которым не безразлична слава третьего рейха.

- Так я могу надеяться?

Пихт встал из-за стола, подошел к Эрике, почтительно, двумя руками, взял мягкую ладонь девушки, коснулся губами запястья.

- Вы умеете стрелять, фрейлейн?

- Нет, что вы!

- Надо учиться. У вас твердая рука!

Позеленевший от ревности Зейц повернулся к Зандлеру:

- Где же ваша несравненная Ютта? Или сегодня, в честь почетных гостей, вы изменили своему правилу сажать прислугу за стол?

- Ютта не прислуга... - оробев, начал профессор.

- Я слышу, господин Зейц интересуется нашей Юттой? - воскликнула Эрика. - Вот сюрприз! Но сегодня она не сможет развлечь вас. У нее болит голова, и она не спустится к нам.

- А если я ее попрошу?

- Ну, если вы умеете и просить, а не только приказывать, испытайте себя. Но, чур, никакого принуждения. Ведь вы не знаете своей силы...

Эрика шаловливо тронула черный рукав Зейца. Зейц встал, расправил ремни и направился к деревянной лестнице на антресоли. Заскрипели ступени.

Ютта поспешно закрыла дверь, внутренне собралась. Из ее комнатки, если оставить дверь приоткрытой, было хорошо слышно все, о чем говорилось в зале. При желании она могла незаметно и рассмотреть сидящих за столом. Ни Зейц, ни Вендель, ни другой испытатель из Аугсбурга - Франке - не интересовали ее. Они уже не раз бывали в этом доме. Все внимание Ютты было обращено на двух приезжих. Один из них может оказаться тем самым Мартом, о прибытии которого сообщило присланное из Берлина письмо. Ведь именно сегодня он должен связаться с ней.

А до полуночи осталось всего полтора часа. Появление этих двух не может быть случайным. Но кто же из них? Конечно, когда она спустится, он найдет способ привлечь к себе ее внимание. Но прежде чем показаться внизу, она хотела бы сама узнать его. Он должен напомнить ей о дядюшке Клаусе. Кто же он? Кто? Высокий конопатый обер-лейтенант или плотный, коренастый капитан?

"Лучше бы лейтенант! Ох, Ютта, Ютта! Красивый парень. Только уж очень самоуверен. И рисуется перед Эрикой. "Мы с генералом", "Я уверен"... Фат. Эрика уже размякла. А он просто играет с ней. Конечно, играет. Наверное, у него в Берлине таких Эрик... Как он на нее смотрит! А глаза, пожалуй, холодные. Равнодушные глаза. Пустые. Разве у Марта могут быть такие стеклянные, пустые глаза? А капитан? Этот как будто проще. Сдержанней. И чего он все время крутит шеей? Воротник жмет? Или ищет кого-нибудь? Меня? И на часы смотрит. О чем это он шепчется с Франке? А теперь с Зейцем? А лейтенант развязен. Руки целует Эрике. Расхвастался связями. А Зейц даже зашелся от злости. Встал. Идет сюда. Только его мне и не хватало. Ну что ж, даже лучше. Все равно надо сойти вниз".

Ютта быстро прикрыла дверь, забралась с ногами в мягкое кожаное кресло.

Зейц постучал, тут же, не дожидаясь ответа, распахнул дверь. Сколько в нем благодушия!

- Простите, фрейлейн, за позднее вторжение. Поверьте, оно вызвано моим глубоким расположением к обитательницам этого милого дома. Как ваша бедная головка?..

- Ваше чувство к госпоже Эрике для меня не секрет, господин Зейц.

- Тем лучше.

Взгляд Зейца внимательно ощупывал комнату.

- Надеюсь, вы одобряете мой выбор?

- Эрика - девушка, заслуживающая безусловного восхищения. Но я не думаю, чтобы она была готова к брачному союзу. Ей еще нет двадцати.

- Фюрер ждет от молодых сил нации незамедлительного исполнения своего долга. Германия нуждается в быстром омоложении. Я уверен, что фрейлейн Эрика, во всех отношениях примерная девушка, хорошо понимает свой патриотический долг.

- У нее остается право выбора...

- Ерунда. Она слишком юна, чтобы самостоятельно выбирать достойного арийца. Ей нужно помочь сделать правильный выбор. Подобная помощь будет высокопатриотическим поступком, фрейлейн Ютта.

- Вы переоцениваете мое влияние, господин Зейц.

Зейц уселся на ручку Юттиного кресла, приблизил к ней свое лицо. Глаза его сузились.

- Это вы, фрейлейн, недооцениваете меня. - Он рассмеялся. - Хватит сказок, Ютта, хватит сказок. Она похолодела. Непроизвольно дрогнули ресницы.

- Какие сказки вы имеете в виду? Она взглянула прямо в узкие глаза Зейца. Он все еще смеялся.

- Разве вы не любите сказок, Ютта? Разве вам их не читали в детстве? Бабушка? Ха-ха-ха. Или дядюшка? Ха-ха-ха. Или тетушка?.. У вас же есть тетушка?

- Да, в Берлине... Но я что-то не понимаю вас. Вы... Не может быть!

Зейц, казалось, не замечал ее смятения.

- Видите. Тетушка далеко, она не может помочь своей любимой племяннице. Прелестной фрейлейн Ютте. А ведь ей очень нужна помощь. Одиноким девушкам трудно жить на свете. Их каждый может обидеть...

Зейц положил обе руки на зябкие плечи Ютты. Она дрожала. Все в ней протестовало против смысла произносимых им слов. Так это он Март? Невозможно! Но как тогда он узнал? Значит, провал. Их раскрыли. Надо закричать, предупредить его. Март сидит там, внизу, не зная, что такое Зейц, не догадываясь. Или там никого нет? Его схватили уже. И теперь мучают ее. Там внизу чужие. Кричать бесполезно. Или... Это все-таки он, наш? И все это лишь маскировка, игра... Но можно ли так играть?

Она не могла вымолвить ни слова.

- Кто защитит одинокую девушку? Добрый принц? Гордый дух? Рюбецаль? Вы верите в Рюбеца-ля, Ютта?

Он проверяет ее. Ну конечно.

- Да.

- Я буду вашим Рюбецалем, фрейлейн, - серьезно проговорил Зейц. - Как вам нравятся такой дух? Несколько крепок, не правда ли?

Нет, это невозможно. Тут какое-то страшное совпадение. Надо успокоиться. Надо ждать. Он не сказал заветных слов о дядюшке Клаусе.

- Откуда вы знаете, что я любила сказки? - проговорила Ютта вслух.

- Зейц знает все. Запомните это. Я же дух. Могу быть добрым. Могу быть злым. Но вы ведь добрая девушка, Ютта?

- Вы знаете, у меня прошла голова. Я хочу сойти вниз. Только разрешите мне привести себя в порядок.

Зейц вышел, а Ютта еще долго сидела в кресле, не шевелясь, слушая, как утихает сердце, стараясь понять, что же произошло.

Когда она спускалась по лестнице, ловя и оценивая прикованные к ней взгляды сидящих за столом, в наружную дверь постучали.

- Открой, Ютта, - сказала Эрика, по-видимому не очень довольная ее появлением.

В дверях стоял, улыбаясь, пожилой худощавый офицер. Наискось от правого глаза тянулся под козырек тонкий шрам. Офицер погасил улыбку.

- Передайте профессору, что его просит извинить за поздний визит капитан Коссовски.

Она пошла докладывать, а навстречу ей из зала надвигался, раскинув руки, коренастый капитан.

- Зигфрид, затворник? Ты ли это?

Дальше
Место для рекламы