Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

4

Вот они, знаменитые Кротки! Село расположено на двух высотках, пересеченных по центру небольшой речушкой Кощанкой. С запада и с юга его опоясывал Красный бор; с юго-востока прикрывала обширная топь знаменитого Горелого болота. Через Кротки пролегал большак Мстиславль — Заречье, где скрещивались и разбегались по всем направлениям шесть шоссейных дорог с активным движением. Не зря Сергей Гришин сосредоточил здесь целый батальон Ивана Матяша, который контролировал две железнодорожные магистрали и всю эту паутинную сеть шоссеек. Каратели много раз пытались взять Кротки, чтобы уничтожить партизан, которые безраздельно властвовали в этом обширном районе. Иван Матяш смело маневрировал и, уходя в лес, громил карателей. Понеся потери, те в конце концов убирались восвояси. А батальон, имеющий свыше сотни ручных и станковых пулеметов, возвращался на свое место.

Много было разных, несхожих биографий у партизанских командиров. У командира же 5-го батальона она была особенная. О ней мне поведал капитан Назаров во время стоянки в урочище Темного леса.

— Заходит однажды в штаб к Сергею Гришину совсем молоденький паренек, светловолосый, ясноглазый, в штатском пиджачке, в брючках дудочкой, кепочка козырьком назад. С виду ничего командирского — так просто, цивильный парубок. Его долго не пускали в избу, настырный оказался такой, прорвался. Руку под козырек, рапортует. «Вы лейтенант? Не вижу...» — Гришин покачал головой и расхохотался. Паренек так вспыхнул, что даже ясные глаза помутнели. Не говоря ни слова, повернулся волчком и пулей выскочил из хаты. «Смотри какой бойкий!» — удивился Гришин.

Через некоторое время в хату четким командирским шагом вошел тот же самый паренек, но теперь в полной комсоставской форме, в сапогах, с наганом в кобуре. «Вот теперь вижу, что лейтенант», — проговорил Гришин.

В этом молодом лейтенанте Иване Матяше Сергей Владимирович угадал боевого, способного командира. Потолковав с ним, он назначил его в 1-й батальон командиром взвода. В самые тяжелые дни, когда полк преследовали два гитлеровских генерала — Полле и Гофгартен, Иван Матяш был уже командиром роты, да еще каким! Громил карателей под Дымничами, в Грабалово. И когда встал вопрос, кого послать с боевой группой для глубокой разведки под Смоленском и проведения боевой операции, выбор пал на Ивана Матяша. Пригласил его Гришин к себе и сказал: «Решили мы выпустить тебя, Иван, на широкий простор. После нашего ухода из моей родной Смоленщины уж очень там спокойно зажили разные гарнизоны и гарнизончики.

Пошевели-ка их хорошенько. В деревнях и селах наверняка найдешь раненых бойцов и командиров Красной Армии, подобранных жителями... Давай, браток, сделай этакий глубокий рейд, выясни, что там делается. Действуй по обстановке, в большую драку не лезь, береги людей».

Матяш разгромил и разогнал большое количество фашистских и полицейских гарнизонов, уничтожил несколько волостных управ и за счет разгромленных гарнизонов сумел собрать и вооружить двести девяносто человек. В июле сорок третьего года он вернулся в полк. «Молодец, лейтенант Матяш, — похвалил Гришин. — Целый батальон сформировал. Станет он у нас пятым. А раз так, вот и будешь им командовать».

После разгрома гарнизонов в Пытьках, Знамеричах, а особенно в Сухарях, где батальон начисто уничтожил карателей, забрал у них все пушки и минометы, несколько сот голов рогатого скота, комбат стал ездить на белом коне, надел набекрень папаху, как у Чапаева. Начальником штаба у Ивана Матяша стал Герой Советского Союза майор Терешкин, кадровый командир, пограничник, которого выходили местные жители. Иван разыскал его и привел к партизанам. С тех пор и воюют вместе.

...Едва мы с Терентием вошли в село, на улице нас встретил сержант Семенов и сообщил, что комендант батальона отвел хорошую хату.

— Лейтенант приказал встретить вас. Отдыхайте. А мы будем топить баню.

— Попарит нас Гришин за Глинью, — заметил Терентий.

Сержант испепелил его взглядом, но промолчал. Я поблагодарил Семенова и сказал, что мне надо сначала побывать в санчасти.

Когда я отыскал нужную хату, Терентий поманил меня пальцем и повел на задний двор, где под скирдой соломы, на разостланной плащ-палатке, лежала хозяйская подушка и стеганое одеяло из синего сатина. Потом Терентий принес мне горшок кислого молока. Несмотря на теплый солнечный день, меня знобило, хотелось лечь и заснуть. Обе последние ночи я провел почти без сна. Не успел я согреться под одеялом, как пришел лейтенант Головачев и опустился рядом на солому.

— Места себе не найду! — он сцепил руки на коленях. — Я знал, что вы не одобряете мой заход в эту чертову Глинью.

— Почему знал? — спросил я.

— По вашему молчаливому виду было ясно...

— Почему же уступил в самую последнюю минуту?

— Рядом стоял Бахман, полубосой... Просить начали... — В глазах лейтенанта сверкнуло ожесточение и боль, которая разбередила мне душу. Ничего уже поправить было нельзя, но командиру хотелось выговориться.

— Ведь принял решение идти сразу к месту перехода и вдруг на тебе! — сокрушался Головачев.

— Никогда нельзя менять своих решений, если считаешь, что они разумны. Тем более что большинство было настроено идти прямиком, — проговорил я и натянул одеяло до подбородка. Жалко было лейтенанта, а утешить нечем, но и молчать становилось тягостно.

— Ничего, всякое бывало... — слова мои прозвучали слабо и тут же увяли.

— Да, всякое, — согласился Головачев. — Виноват один я, мне и ответ держать. Так хорошо сходили, эшелон сработали чисто! Тут летчики встретились, как на грех...

Это были слова, полные горечи и сострадания. Что я мог ему ответить?

— Я перед вами исповедуюсь, а вы молчите, старший лейтенант...

Головачев поднял глаза, в них была глубокая печаль. Он терзал себя и меня в придачу. Я приподнялся с подушки и сел.

— Ты хочешь сказать, лейтенант, что я мог удержать тебя?

— Возможно... — тихо ответил он.

— Но ты мог послать меня подальше...

— Этого я бы себе не позволил...

— Наверняка, не послушался бы, тем более после истории с кочубеевцами. Я ведь знаю, что не все тогда одобрили мой поступок.

Теперь молчал он.

— Когда выступаем?

— Завтра ночью.

— Снова будем форсировать железку?

— Да. Кричев — Могилев. Там еще опаснее, чем в Темном бору.

— Почему?

— Совсем недавно люди Ивана Матяша взорвали несколько километров рельсов и спилили телеграфные столбы. Злые как собаки фашисты несколько дней потратили на восстановление. Мертвой была железка, а на шоссейках партизаны хозяйничали. Знаете, как теперь охраняют, с боем переходить придется.

Головачев ушел.

Снова эта проклятущая железка. Как перейду? На чем поеду? Одного коня потерял, а кто даст другого?

Наверно, проспал бы я не только день, но и всю ночь, да хозяйка разбудила под вечер.

В сумерки меня навестил капитан Назаров, принес узкоплечую, коротенькую серую шинелишку и мягкую фетровую шляпу.

— Ничего другого не нашлось, а ночи прохладные стали. Зато шляпа какая! — восторженно проговорил мой новый друг.

Ну что ж, шляпа так шляпа... Надел первый раз в жизни. Фуражки, кепки разные, пилотки, папахи носил, а вот шляпы — никогда. Брюки с леями, куцая, до колен, солдатская шинель, модная шляпа с загнутыми полями — ну и вид у меня! Прошелся по горнице и первый раз за эти два последних дня вызвал у товарищей смех, не подозревая, какие огорчения и невзгоды ожидают меня впереди в этом нелепом наряде...

На следующий день мы стриглись и брились у доморощенного парикмахера Терентия, мылись в бане.

Намазав хозяйским дегтем сапоги, почистив ваксой свои кавалерийские леи, разгладил щегольскую шляпу и в таком виде отправился представиться командованию батальона, а заодно попросить верховую лошадь, зайти в санитарную часть и поблагодарить медика.

Штаб батальона находился за речушкой. Не дойдя нескольких шагов до деревянной кладки, нос к носу встретился на тропинке с кочубеевцем, младшим лейтенантом Солдатовым.

— Ого! Мое вам нижайшее, товарищ гвардии старший лейтенант! Убей меня бог, не узнал бы! Живой и в шляпе! — Озорной нос Солдатова сморщился от смеха. — Здравствуйте!

— Здравствуй! — Мы пожали друг другу руки.

— Ну как, наломали вам бока-то? А то не поехал с нами... ускакал... — корил меня он. — Плохо ребят своих вел...

— Да уж хуже некуда...

— А вот мы прошли за милую душу, без единого выстрела. Чего взбеленился? Столько пережил всякого, башку мог потерять ни за грош. Где буланый конь твой? Молчишь? Такого буланка загубили, даже проехаться не дал...

Солдатов был возбужден, доволен не только собой, но и всем белым светом, голубые глаза искрились, широкие ноздри раздувались.

Радуясь этой неожиданной встрече, я спросил:

— А почему вы здесь задержались?

— Как почему? Вас поджидали! Эту железку одному запросто не проскочить. Назаров пришел со своими орлами. Вечером демидовцы подойдут. Большой-то группой легче, а фрицы тоже побаиваются нашего перца. Ну, привет! Ты на нас не серчай. Будем друзьями. Я к тебе в госпиталь приду. Бывай!

Солдатов помахал мне рукой и, придерживая болтающийся на боку пистолет в матерчатой кобуре, побежал по тропинке.

Я остался на берегу заросшей осокой речушки...

Все эти дни я мечтал лишь об одном: скорее бы попасть в полк Гришина, а там на Большую землю, чтобы врачи стационарного госпиталя смогли наконец вылечить мою руку, извлечь сидящие в ней осколки, от которых пальцы стали тонкими и скрючились в беспомощную горсточку. Все приходилось делать теперь левой рукой, а я ею даже есть по-настоящему еще не научился. Сейчас вместо госпиталя, в силу какой-то роковой обреченности, я должен переходить опасные магистрали и большаки, сгибаться от свиста пуль и осколков, снова ждать, когда укусит та единственная, тебе одному припасенная...

И все-таки, несмотря на все удары судьбы, я шел к партизанской Железенке, где размещался штаб полка Сергея Гришина...

Перейдя по бревенчатой кладке на ту сторону речушки, прошел мимо палочных изгородей, за которыми блестели на солнце кочаны капусты, желтела увядающая картофельная ботва. Неподалеку от ворот ближнего дома меня обогнал всадник на белом тонконогом коне, уверенно сидевший в седле. Командир был молодой, светловолосый, в черной, сдвинутой на затылок папахе, в ладно сидевшей черной кожаной куртке. Нетрудно было догадаться, что это и есть Иван Матяш. Спрыгнув с коня, он передал повод подскочившему бойцу и, видя, что я подхожу к нему, крикнул скороговоркой:

— Комбат Пять, Матяш!

Когда я тоже отрекомендовался, он сказал:

— О вас я уже все знаю. Мне врач говорил. Как себя чувствуете?

— Спасибо. Хорошо.

— У нас отдохнете или двинетесь дальше? Если хотите, поживите несколько дней в санчасти.

Я поблагодарил:

— Поеду к Гришину, но мне...

— Нужен конь. Знаю. Идите к начальнику штаба майору Терешкину. Он все сделает как надо. — Комбат говорил мягко, уважительно. Из деликатности, видно, не стал расспрашивать, как напоролись на засаду, как я потерял коня...

Начальника штаба я застал во дворе соседнего дома. Он стоял у крыльца, держась рукой за перильца, что-то объяснял двум партизанам в серых коротких пиджаках, с автоматами на груди, с вещевыми мешками за плечами, с гранатами, подвешенными к ремням.

Дождавшись, когда партизаны ушли, я подошел к начштаба и назвал себя.

— Чем могу служить? — спросил он спокойным суховатым голосом, неторопливо свертывая цигарку.

Я объяснил...

Майор Терешкин позвал коменданта и приказал привести для меня коня.

Это был не конь, а кобыленка гнедой масти, на редкость маленького росточка, которую было чуть видно под старым драгунским седлом. Сам я не ахти какой великан, но ноги мои в стременах вполне могли сшибать верхушки придорожных трав.

— Со всей душой дал бы другого, но нет. Все кони при деле. Доедешь, не в атаку скакать. Ехать до Железенки всего один переход. Брод через Проню мелкий. Приедешь, оставишь эту красотку при штабе. И не гляди, что она замухрышка, — еще какая бойкая!

Начштаба оказался прав. Кобылка по кличке Пчелка (и в самом деле похожа на косматую пчелку с шелковистой, бархатной шерстью) оказалась боевитой, шустрой. И если бы не те курьезы, которые происходили с ней во время ночного похода, мне бы не пришло в голову сравнивать себя с Дон-Кихотом, восседающим на своем любимом Росинанте...

До Железенки, где дислоцировался штаб и госпиталь особого партизанского полка, переход занимал менее суток. Но на пути нам предстояло преодолеть последнюю опасную зону — железную дорогу Кричев — Могилев и форсировать вброд реку Проню. Насколько этот переход был опасным, можно судить по тому, как к нему готовились. Кроме гришинцев, группы капитана Назарова и кочубеевцев под командованием Солдатова подошли партизаны из отряда Демидова — почти целая рота. Помимо этих сил командир 5-го батальона Иван Матяш выделил роту сопровождения, усиленную станковыми и ручными пулеметами для обеспечения прикрытия с флангов.

Все было заранее рассчитано, разумно и дельно продумано самим командиром полка Гришиным во избежание напрасных потерь: возвращающиеся с заданий подразделения партизан из разных отрядов и соединений скапливались в Кротках и вместе проходили опасную зону. Таким образом, потери были всегда малые, а иногда и вовсе их не было.

На этот раз из Кроток вышла колонна свыше двухсот человек. Среди этой пестро одетой массы людей оказалось двое конных — командир сопровождающей роты, старший лейтенант на крупном коне чалой масти и я на Пчелке, в обрезанной шинели и в своей коричневой шляпе.

Увлеченный подготовкой к предстоящему походу, я не заметил, как партизаны, которые, как известно, любят крепкое словцо, начали подшучивать над моей бархатной Пчелкой.

— Это еще что за Пьер Безухов на каблук давит? — бросил кто-то из колонны веселую фразу. А дальше уже пошло-поехало...

— Ну и качает граф! Го-го-го!

— А коняка! Коняка! Где ты раздобыл такое сокровище?

— Ты, шляпа, из какой мэрии?

Какой-то чудак незаметно стегнул Пчелку хворостинкой. Пчелка — в порядке самозащиты — вскинула задом и влепила обидчику копытом.

В мой адрес полетели разные весомые слова. Особенно прохаживались насчет шляпы, но больше всего, пожалуй, доставалось кобыленке, которая, не желая давать себя в обиду, даже пустила в ход свои молодые, острые зубы.

— Кусается, чертовка, надо же!

— Слушай, Пьер Безухов, откуда такого мустанга припер?

— Да ты что, граф, поводья держать не можешь?

Я не обижался на шутки. Облик мой и в самом деле был комичен...

Переход через железнодорожную магистраль Кричев — Могилев прошел благополучно, если не считать короткой пятиминутной перестрелки на флангах. Поскольку мне было дозволено ехать по обочине, на переезде бойцы пропустили «графа» вперед, и моя Пчелка легко перемахнула через сваленный пестрый шлагбаум.

Часам к двенадцати ребята перешли вброд, а я переехал мелководную Проню в районе деревни Красная слобода, откуда начинался партизанский край. Давно я ждал этой минуты. Опустив поводья, расслабился, позволяя Пчелке щипать придорожную лошадиную кислятку.

По обеим берегам реки Прони выстроились старые, мощные дубы, освещенные полуденным солнцем.

Усталые люди медленно, вразвалочку шли полем. Я подъехал к капитану Назарову и спросил, сколько нам еще осталось идти.

— Немного. Скоро будет село Лесное, сделаем привал и расстанемся, — сказал Назаров.

— Расстанемся? — Я сжился с капитаном и не хотел покидать его.

— Да. Я в свой батальон, вы к начальнику штаба. Лариону Узлову. Это участник финской войны. Орденоносец.

— Говорят, очень толковый?

— Человек — и этим все сказано. — Капитан помолчал, взглянув на меня, продолжал задумчиво: — Есть такое выражение — цельный. Я так понимаю: сделан из твердой породы. Узлов прежде всего личность крупная. Таковы и Сергей Гришин, и комиссар полка Иван Арсентьевич Стрелков. За ними мы смело идем в бой...

С трепетом я ждал встречи с гришинцами, слава которых опережала их самих.

В Лесной пообедали вместе. Вкусен был наваристый партизанский борщ. Преисполненный чувства благодарности, я пожал капитану Назарову руку.

5

Штаб особого партизанского полка — вернее, начальник штаба — располагался в маленькой лесной избушке. Место это, где на отшибе стояли два или три дома, называлось Кошели.

К избенке «на курьих ножках» меня привел лейтенант Головачев. Пока я привязывал Пчелку, Головачев скрылся за дверью. К моему удивлению, пробыл он там совсем недолго. Выйдя, сказал:

— Идите к начальнику штаба.

Мне и в голову не пришло, что в этой развалюхе мог находиться начальник штаба такого знаменитого полка, и тут же по достоинству оценил маскировку.

— Если будет расспрашивать о том печальном событии в Глинье, расскажите все, как было, — предупредил меня Головачев.

— А разве ты не докладывал?

— Кратко. Подробно доложу комбату Москвину. Напишу объяснение. У нас принято говорить начистоту.

— Я думаю...

— Не обижайтесь, старший лейтенант, не поминайте лихом. Мне и без того ой как лихо!..

Мы попрощались. Жаль было лейтенанта, но еще больше — погибших товарищей.

По рассказам капитана Назарова и Александра Бикбаева я предполагал увидеть богатырскую личность — этакого партизанского вожака, в потертых, видавших виды полевых ремнях, увешанного трофейными пистолетами, а в маленькой, с одним окном комнатке, за кухонным столом сидел обыкновенный человек в защитной хлопчатобумажной гимнастерке, без всяких знаков различия, подпоясанный командирским ремнем. Простое, крестьянское, чуть продолговатое лицо со вздернутым носом, со спокойными глазами.

Я поздоровался, назвал последнюю должность и звание.

— Узлов, — ответил он и подал руку. — Садитесь, отдыхайте с дороги.

Я присел и начал свой рассказ, стараясь говорить как можно короче.

Он слушал меня терпеливо, внимательно, не перебивая ни одним словом. Своим спокойствием, скупыми жестами он напомнил мне полковника Бориса Ефимовича Жмурова.

— Крепко вам досталось, крепко, — проговорил Узлов, после того как я закончил свой беглый рассказ. И я с радостью почувствовал, как установилась внутренняя связь между ним и мною.

— Теперь у вас все позади. Ничего. Подлечим и отправим домой. Мы готовим к отправке большую группу раненых, которых нельзя здесь вылечить. Улетите и вы. Узлов написал записку. Подавая ее мне, сказал:

— Я вам покажу дорогу к госпиталю. Передадите это врачу Тимофею Федоровичу Левченко. Он вас устроит, прикрепит к санитару и зачислит на довольствие.

Я поблагодарил и сказал, что у меня есть конь, которого надо куда-то определить.

— Какой конь? Вы же сказали, что он пропал в Глинье?

— Это другой. Мне дали его в пятом батальоне.

— Молодцы ребята, что позаботились. Пойдемте, посмотрим вашего сивку-бурку.

Мы вышли из хаты. Солнце заливало верхушки деревьев вечерним светом. Полянка, где ютилась эта невзрачная избушка, выглядела в багровом отсвете как игрушечная. Оседланная Пчелка, последний, как я думал, мой ратный конек, мирно пощипывала у прясла нетоптаную, сочную травку.

— Добрая лошадка. Пригодится. Хорошо. Я распоряжусь. А вы ступайте. Тут недалеко.

Мы прошли с ним за избушку и остановились. Над лесом нависало чистое предосеннее небо.

— Немного пройдете полем, увидите часового, а скорее, он сам вас заметит, отдадите ему записку. Скоро ужин. Подкрепитесь и отдыхайте.

Кинув на плечи вещевой мешок, я направился вдоль лесной опушки краем поля, пытаясь представить себе госпиталь, глубоко зарытый в землю, потому что перед нашим приходом сюда недавно прилетали вражеские самолеты и бомбили Железенку.

Отойдя от избушки начальника штаба метров на пятьсот, я услышал звуки тарахтящих в лесу колес и учуял запах пищи, приправленной лавровым листом; потом в уши ударил раскатистый на вечерней зорьке хохот. Из кустов вышел часовой и перегородил винтовкой плотно утоптанную тропинку.

Я подал ему записку, и он пропустил меня вперед.

Лес жил шумно, многоголосо. Не успев собраться с мыслями, увидел под зеленой растопыренной елью задранные кверху оглобли, телегу, кибитку с порыжевшим верхом, в каких обычно наши казаки ходили на летние лагерные сборы. Поодаль, чуть ли не под каждым деревом стояло еще несколько таратаек. Это был госпиталь, разумно поставленный на колеса, подвижный, маневренный.

Возле одной из телег находилась группа разнообразно одетых бойцов. Многие были на костылях. Среди сидевших на чурбаках вокруг наспех сколоченного стола находился и доктор Левченко. На него мне указал молодой светловолосый парень в синем свитере с перебинтованной ногой.

— Пройдем в нашу приемную, — спрятав записку начальника штаба в карман гимнастерки, проговорил Левченко. Потрепав стоявшего рядом пятилетнего малыша в короткой синей курточке, добавил: — Ты, Юрка, побудь здесь. Я скоро вернусь.

— Хорошо, папа, — ответил Юрка. У него были темноватые курчавые волосы и широкий, как у отца, лоб.

— С вами сын? — спросил я по дороге.

— Да.

— И жена тоже?

— Нет, — сухо ответил врач. Я понял, что вопрос мой был не к месту. Война на каждом шагу сопровождалась трагедиями, и я необдуманно лез с расспросами.

Приемный пункт находился близко, около одной из телег. Стол, застланный белой простыней, стоял просто на вольном воздухе.

— Контрактура. Стопроцентный анкилоз. Поражен лучевой нерв, — осматривая мою правую руку, говорил Левченко. — Это всегда долго заживает. Если и можно что-то сделать с вашей рукой, то только на Большой земле. Туда вам надо.

— А им, Тимофей Федорович, разве не надо? — показывая на играющих, спросил я. — Сынишке вашему?

— Надо и им... Побудем пока на Малой. Немного осталось. Самолеты ждем. Паренька в синем свитере знаете? Ну, с которым разговаривали?

— Ну!..

— Сергей будет вашим напарником по телеге.

Он подвел меня к повозочному санитару, остроскулому, малорослому татарину в поношенном армейском бушлате.

— Принимай, Сабир, еще одного командира, — проговорил Левченко и отошел к играющим.

— Командир так командир. Обед сама будешь ходить или яво тебе таскать? — спросил Сабир, с явной неприязнью посматривая на мой вовсе не командирский вид. Его особенно раздражала фетровая шляпа.

— Могу и сам ходить.

— Латно. Ходи свой шляп... Ложка, котелок имеешь?

— Да, имею.

— Раз боевой такой шляп, се должна иметь! — Сабир смачно выругался по-татарски.

Я хотел было ответить ругателю, но сдержался. Решил пока не выдавать знания татарского языка.

— Ты же, Сабир, за моим обедом ходишь, вот и ему заодно станешь приносить, — вмешался в разговор мой напарник Сергей.

— Шляп сам хочет таскать, пускай таскает, — ответил Сабир. Но еду все-таки принес.

В полку был огромный табун рогатого скота, отбитого у гитлеровцев, которые на базе наших колхозов и совхозов завели так называемые общинные хозяйства. Общинными они назывались потому, что ими владели двое или трос чиновных боссов, на которых работали тысячи «восточных рабов».

Раненых скопилось в госпитале свыше ста тридцати человек — были и тяжелые, с ампутациями, с простреленными легкими, с глубоко засевшими осколками.

Несмотря на сложные во вражеском тылу условия, санитарная часть партизанского отряда работала успешно. Все лечебные и хирургические операции проводились своевременно и стерильно.

В госпитале был установлен свой, чисто лесной, распорядок. Все, кто мог самостоятельно передвигаться, после завтрака собирались на лужайку, где их уже поджидала добрая, всегда улыбающаяся Мария Ивановна Боровикова, инструктор Смоленского обкома партии. Сначала она знакомила нас с последней сводкой Совинформбюро о событиях на фронтах. Потом шла политинформация, затем зачитывались приказы по полку, которые необходимо было довести до всего личного состава.

В военной гимнастерке, с пистолетом на боку, Мария Ивановна читала вслух газеты и могла часами говорить о том, как трудятся для победы советские люди, что творится в большом, опаленном войной мире, почему союзники так долго не открывают второй фронт.

Лесные люди, томясь в госпитале, умели задавать вопросы и нуждались в толковых ответах.

Мария Ивановна была всегда желанным в госпитале человеком, и мы с нетерпением ее ждали, чтобы увидеть улыбку, послушать умную, спокойную речь.

В четырнадцать часов повара и санитарки привозили обед. Его готовили в ближайшей деревне Железенке. Обед приносил нам Сабир и отдавал котелки с разными оговорками.

Мы сначала посмеивались над его словесными вывертами, потом это стало нас раздражать.

— С блажью парень, — сказал однажды Сергей. После обеда, как в настоящем госпитале, полагался двухчасовой сон.

— Здравствуйте, новенький! Как себя чувствуете? Нравится вам у нас?

Рядом со мной стояла девушка, выше среднего роста, в синей курточке, свободно накинутой на плечи. Чистое, белое ее лицо было тронуто улыбкой.

— Спасибо. Все хорошо. Кибитки на двоих — это здорово! — ответил я.

— Вы с Сережей в одной повозке? Знаете, какой чудесный парень наш Сереженька! Вам повезло! А впрочем, у нас тут все ребята хорошие!..

С трудом, как-то неловко поправив распахнувшиеся полы курточки, она пошла навстречу подходившему доктору Левченко.

— Это Паша Данченко, наша медицинская сестра. Прасковья Егоровна, — поправился Сережа. — В одном из боев Пашу ранило. Доктор ампутировал ей руку. Понимаете, инструментов не было хирургических и усыпить было нечем. Пришлось резать обычной пилой. Паша — это чудо-человек! Мы все ее любим, — заключил Сергей.

Я быстро сжился с госпитальными товарищами и полноправно был принят в их крепкую и дружную среду. Мария Ивановна рассказала ребятам о моих странствиях. После этого даже Сабир, пригубляя кружку с горячим чаем, сказал:

— Вот ты какой, а?

— Какой же, Сабир? — улыбаясь, спросил я.

— Боевой шляп! — ответил он.

Однако на другой же день снова принялся ворчать на нас с Сергеем.

— Кушаит и спят, потом опять ишо кушаит, болтает... А мы далжны яво мяс, котлет, молоко таскать, лошадь пасти. Зачем мне-то нужен такой байрам?{1} Лучше в роту пойду, фашист стрелять стану. Баста! Суляшь биткан!{2}

Ворчание свое Сабир заключил крепкими, редко употребляемыми в татарском языке словами.

— Ты что сказал, Сабир? — спросил я.

— Нисява! Иди к шорту!

— Знаешь, друг, ты нам надоел со своими причитаниями, — проговорил Сергей.

— Надоел, так искай другой денщик!

— Опять причитания? — строго посмотрел на него Сергей.

— Он не причитаниями занимается, а ругается скверно!

Тут я не выдержал и обрушил столько звучных и сочных слов на татарском языке, что у Сабира от удивления отвисла челюсть, узкие глазки округлились. Он никак не ожидал такого поворота.

— Сегодня же скажу начальнику штаба, чтобы он написал приказ и отправил тебя в роту. — Я рассердился не на шутку.

— Зачем такой сердитый? Ты татарин, да? — Не закрывая расширенных глаз, он резким толчком ладони сдвинул на затылок летную, с голубым околышем, пилотку. — Он — татарин!

— Нет, я русский.

— Татарин! Так разговариваит!

Я попытался объяснить ему, что вырос среди татар и у меня там много друзей:

— Но не было таких, чтобы так скверно ругались.

— Латно, земляк, прости, болше не буду, — тихим, виноватым голосом проговорил Сабир.

— Ты забываешь, что он командир, лаешься, лезешь с разными дурацкими поучениями и упреками. Надоело нам! — проговорил Сергей.

— Конешно, командир... Хм... — Сабир поскреб за ухом. — Если бы хоть фуражка была, какой есть у нашего командира полка, товарищ Гришин. С кренделем тут! — Сабир шлепнул себя по пилотке. Молоток и серп есть, а тут шляп... Вот у нас там, в селе, тоже и русские жили, мечеть была и церковь. Когда все в колхоз записались, палнамоченный приехал, собрание созывал и говорит: «Мы вам даем семенной материал пшеница, а у вас складывать яво некуда. Один наротный опиум надо закрывать... Что закроем, церковь или мечеть?» Татары кричат, что надо закрывать церковь, а русские — давай мечеть. Яралаш такой пошел, никакого парядка нету. Вдруг один старик поднялся, около своей лысой головы тюбетеем махает, кричит: «Слово мне давай, товарищ палнамоченный!» Тот увидел яво, думает, что мудрый старик, зря тюбетеем махать не станет. Знак ему подал — айда, говори, аксакал. «Напрасно мы тут шумим, столько шапок зря изорвали. Такой простой вопрос... Церковь можно закрывать, а мечеть нельзя...» — «Почему церковь? Что такое он говорит?» — зашумели опять мужики. «Потому, что на мечети серп уже есть! Раз серп есть, молоток поставим. Будет советский мечеть».

Должен заметить, что в госпитале самой важной лечебной процедурой был смех. Он слышался утром, за завтраком, за обедом, особенно когда молодые санитарки привозили и раздавали партизанское варево. Смех звучал весело, дружески. Он был мягким и доброжелательным и тогда, когда к разведчику Пете Сафонову приходила из шестого батальона жена — молоденькая, румяная, тонкобровая Ксюша.

Ксенечка, как ее ласково называли партизаны, приносила в желтой грибной корзинке выглаженные, аккуратно заштопанные майки, трусики, душистые краснобокие яблоки. Принаряженная во все чистенькое, с накинутой на плечи косынкой, целовала разомлевшего от радости Петьку и, потрепав его за вихрастый чуб, сбросив модные туфельки, залезала в кибитку наводить порядок. С цигаркой во рту Петька толкался возле передних колес, нетерпеливо оглядываясь, исчезал в кибитке.

Чьи-то завидущие глаза видели, как Ксюшины пальчики ловко завязывали матерчатые дверцы армейской палатки, слышалось веселое ее щебетание и по-хозяйски басовитый Петькин говорок.

Жизнь, как и человеческую мысль, никакая война приостановить не могла. Да и никто этому не препятствовал. Но если вдруг нечаянно нагрянула любовь, то влюбленные подавали в штаб полка заявление, просили разрешения на вступление в законный брак. Командование приглашало молодых людей на беседу, выясняло прежние семейные обстоятельства и, если не возникало препятствий, давало добро.

Так поженились разведчики Петя Сафонов и Ксения.

Слушая милое Ксюшино воркование, раненые, ковыляя на костылях, с трепетом обходили сафоновскую кибитку, многозначительно улыбались, забывая на какое-то время о суровой, неумолимой жестокости войны.

Да, смех был самым целебным и незаменимым лекарством. Как-то после обеда я проспал время подъема. Меня разбудил длительный, раскатистый на весь лес хохот. Он был гортанно-мягкий, приятный и заразительный, как хорошая задушевная песня.

— Кто это так? — спросил я у подошедшего Сергея.

— Полковник...

— Какой полковник?

— Наш Гришин, командир полка. — Сергей говорил, а сам радостно посмеивался.

В то время Гришин был в звании майора. Но я ни разу не слышал, чтобы его называли в соответствии со званием. Раз командир полка, значит, уважительнее и авторитетнее будет полковник, а то и просто «наш Гришин». Его авторитет у подчиненных был неоспорим, а боевая слава, как говорится, бежала впереди его коня.

Давно хотелось увидеть его, но не было случая. И меня потянуло к веселому смеху этого выдающегося партизанского командира. Захотелось посмотреть, что за «крендель» пришпилен к его фуражке, который так покорил Сабира.

Гришин сидел на чурбаке, в надвинутой на лоб черной фуражке с морским крабом на околыше. Упругое лицо с прямым носом, острые светло-серые глаза, напряженный, быстрый поворот головы и голос — крутой баритон.

— Кабы, да або как... Если уж пошел, так уж без всяких там «кабы», должен знать, куда придешь! Эх ты, герой. — Гришин вскочил — собранный, быстрый, по-кавалерийски ловкий в движениях. Одернул поношенную гимнастерку, привычно поправил маузер в деревянной коробке, планшет с картон. Снаряжение обтягивало его плотную, коренастую фигуру. Прямым носом, волевым, упирающимся в воротник подбородком и крутолобым лицом он напоминал что-то давно знакомое, едва уловимое, багратионовское... Сравнение пришло внезапно, как озарение, и никогда уже больше не покидало мое сознание, а, наоборот, прочно утвердилось, когда я увидел его в Бовкинском лесу в жарком наступательном бою во время прорыва блокады. В черном кожаном пальто, с маузером в руке, в круто надвинутой на лоб фуражке с тем самым морским крабом, командир 13-го полка Сергей Гришин шел широкими властными шагами прямо в боевых порядках, и мне казалось, что я слышу на весь лес голос его, отличающийся от других, звучащий с упругой краткостью:

— Вперед! Вперед!

Он шагал тогда под пулями, с горделивым, внушительным упоением. Хотелось идти за ним и не отставать.

Вот так мы в тот день и познакомились... После первых же вопросов о моем самочувствии, о жизни в отряде Бикбаева я понял, что Гришин — человек на редкость общительный и доступный.

— Как вас устроили? — спросил он.

— Спасибо. Отлично.

— Где ваша повозка?

— Да тут, неподалеку...

Гришин встал, и мы вместе прошли к повозке. Проводя ладонью по туго натянутой материи, спросил:

— Как там здравствуют бикбаевцы? — Он скользнул взглядом по моей фетровой шляпе.

— Хорошо здравствуют, вас вспоминают.

— Саша Бикбаев боевой командир, мой старый друг. Мы с ним совершили много больших кругов... Много! — Гришин резко очертил предполагаемые круги рукой с зажатой между пальцами махорочной цигаркой. — С того времени раненых у нас ох как прибавилось! — И снова энергичный жест рукой в сторону кибиток, и улыбка сменилась жестковатой на лице складкой. Он не высказывал всех своих мыслей, подоплека которых была хорошо мне ясна. Маневрировать с госпиталем на колесах при приближении фронта становилось все труднее. На поле не выскочишь и в лесу, тем более в болотистой местности, не везде проедешь.

Я ждал от него еще одного вопроса, который был должен тревожить такого человека, как Гришин.

Сделав глубокую затяжку, он спросил негромко:

— Вы пришли с группой Головачева?

— Да. — Это был тот самый вопрос, которого я ждал.

— Вы знаете все подробности?.. — Он взглянул на меня вопрошающе. Слова его не растворились, а как-то тяжело повисли в воздухе.

— Да. Знаю.

— Если не трудно, расскажите.

Подробно, обстоятельно, с тягчайшим в душе ощущением воспроизвел я картину той трагической ночи.

Гришин долго молча курил. Потушив цигарку, вытер платком лицо.

— Слова о дисциплине в разведке надо высекать на стволе автомата... А вам надолго запомнятся эти табачные в сарае листочки! — проговорил он, и мы направились к ожидавшим его раненым бойцам. Приезд командира для них был праздником — они понимали, что такое госпиталь на колесах...

Гришин никогда не обрастал никаким «оперением», всегда оставался самим собой. Не думал я, не гадал, что мне придется пережить здесь и наблюдать командира в наитяжелейшие дни, выпавшие на долю полка, где я был так тепло, по-человечески принят и обихожен.

— Ну как, поправляетесь, набираетесь сил? — спросил Сергей Владимирович, когда мы подошли к ожидавшим его бойцам. — Скоро отправим на Большую землю. Всех отправим! Слышите, товарищи, всех! — повторил он громко, и его густой голос смыл с лиц раненых улыбки, притушил разговоры. — Скоро будете долечиваться в нормальном госпитале, без палаток и скрипучих колес, где-нибудь в Подмосковье или в самой столице нашей, а то и на Кавказе, у теплого моря. Побросаете свои палки и самодельные костыли, пойдете по бережку и станете гальку швырять в синюю-синюю воду!.. Глядите, черти, не забывайте нас, товарищей своих! — Гришин погрозил пальцем и улыбнулся сдержанно, грустно.

Слова-то простые, а в горле щекотно. Шумно стало, говорливо, радостно. Кого из нас не тянуло тогда на Большую землю? Мы, раненые, как праздника ждали этой минуты. Мы находились вне строя, безоружные, а потому нам в сто крат было труднее. Большая земля, встреча с родными и близкими чудилась нам светлым праздником.

Хорошо нам было жить в этом госпитале на колесах! Но вдруг эти колеса раскатать придется в разные стороны, как быть тогда?

Давно уже каратели нацелились на партизанское соединение, не раз пытались окружить и уничтожить. Бомбили лес с самолетов, обстреливали из тяжелых орудий. Стягивали войска, формировали карательные экспедиции. Зная о намерениях противника, гришинцы встречали его на дальних подступах, уничтожали колонны из засад. Гришин маневрировал, уводил полк известными ему путями, оставляя противнику пустые шалаши и золу костров.

6

Удивительно расчетливы, разумны, а потому почти всегда блистательны были действия 13-го полка. Особенно его разведчиков. И все благодаря прочной связи с населением на оккупированной фашистами советской земле.

Это было признано даже самим противником. Вот что писал в западногерманском журнале «Веркюнде» за 1956 год подполковник в отставке Хельмут Крайдель:

«ОХОТА ЗА ГРИШИНЫМ.
О действиях немецких войск против отряда Гришина, 1942/43 гг., тыловой район группы армий «Центр».
Этот отряд Гришина стал одной из опаснейших и активнейших банд в тыловом районе группы «Центр».

Злобствующим бессильем дышат строки Крайделя, насыщенные беспомощными эпитетами: «банда», «шайка». Даже гвардейский кавкорпус генерала П. А. Белова он именует не иначе как «крупная банда русского генерала Белова»... Но даже он не может не признать силы и мощи советского народа, боровшегося с оккупантами на захваченной ими советской земле.

«Борьба с отрядом Гришина проводилась с переменным успехом почти всеми охранными дивизиями тылового района группы войск «Центр». Благодаря ловкости и энергии командира банды и постоянной поддержке ее центральным партизанским руководством долгое время попытки нейтрализовать силы Гришина оставались безуспешными. Руководство бандой было с самого начала целеустремленным и четким. Благодаря частым успехам банды пополнение в нее поступало в большом количестве. Все эти весьма вредные для немецких войск явления разыгрывались на глазах командующего, генерала фон Шекендорфа (Смоленск), и он «нажимал» на 286-ю охранную дивизию, которая ввиду этого стремилась, используя все более крупные силы, вплоть до всей дивизии целиком, окружить и уничтожить банду. Но это намерение не могло осуществиться из-за недостатка в силах, непросматриваемой местности и подвижного характера боев, хотя сам командующий помогал корпусными частями, силами 2-го авиационного полка, бригады Грауконфа и танковыми батальонами. Район боевых действий — болотистая, труднопроходимая местность — был столь же благоприятен для противника, сколь сложен для немецких войск. Ввиду длительного пребывания отряда Гришина в этих местах и успеха его действий банда получала сильную поддержку от местного населения. Подготовка карательных акций и особенно использование агентов-лазутчиков оказывались весьма затрудненными. Ход операций неоднократно доказывал, что маневры немецких войск не удастся сохранить в тайне, так как противник всегда прорывался, сосредоточив свои главные силы на самом слабом участке кольца окружения.
Мамаевский лес (сев. Почеп) был весной 1943 года окружен 221-й охранной дивизией с помощью 1-й пехотной и 1-й танковой дивизий, которые как раз оказались под рукой. Но в связи с коротким сроком, отведенным на всю акцию, успех был невелик. Войска лишь сожгли несколько покинутых лагерей и складов.
В январе 1943 года банда переправилась через р. Ипуть с северо-востока и, имея значительные силы и вооружение, а также обладая высокой подвижностью (благодаря большому количеству санных упряжек), атаковала расположение 221-й охранной дивизии у железнодорожной линии Сураш (Сурох) — Климовичи. Опорные пункты, подвергшиеся нападению, удерживались в тяжелых боях прибывшим незадолго до этого из Дании 930-м пех. полком (командир полковник Линкер). Этим полком не оборонялся лишь один опорный пункт, находившийся у моста через Ипуть. Противнику, впрочем, удалось прорваться на запад. Немедленно организованная разведка установила, что западнее железной дороги в районе Гордеевки банда остановилась и начала пополнять свой состав за счет совершенно ошеломленного населения этого ранее столь спокойного района».
Эта заключительная фраза подполковника Крайделя вызывает веселую улыбку, потому что всего несколькими строками выше он признал, что «банда получала сильную поддержку местного населения».

Признание противника, каким бы ядовитым оно ни было, в высшей степени ценно для боевой, героической истории партизанского соединения 13. Вот еще некоторые очень важные и существенные выдержки:

«Командир 930-го пехотного полка провел одной ротой разведку боем в направлении Гордеевка. Но из-за высокого снега и пересеченной местности организовать поддержку огнем тяжелого орудия не удалось, так что операцию прекратили во избежание ненужных потерь.
Вслед за этим командир 221-й охранной дивизии (штаб стоял в Гомеле) решился преследовать отряд Гришина частью сил, специально оснастив их зимними средствами передвижения. Перед подразделениями была поставлена необычная задача: на основе уже полученного опыта борьбы с партизанами обеспечить в короткий срок карательному отряду подвижность и боеспособность на глубоком снегу. Средства были только подручные. Из всех подразделений, которые можно было бы использовать против Гришина, за несколько дней был сформирован усиленный батальон под командованием капитана Фишера, оснащенный санными упряжками.
Значительные трудности, возникшие при погрузке тяжелого вооружения и техники (станковые пулеметы, ПТ орудия, полковые орудия, рации и т. д.), были преодолены на местах общими усилиями. Через несколько дней усиленный батальон выступил в поход. С самого начала была поставлена лишь ограниченная задача: атаковать Гришина, нанести ему возможно большие потери и отогнать в другие районы.
После упорного напряженного преследования по глубокому снегу батальон навязал противнику бой вост. Ветки (сев.-вост. Гомеля). Понеся значительные потери, передовой отряд попал в расставленную Гришиным ловушку, удалось вынудить банду к отходу на юг. Установить потери противника не удалось, поскольку русские, как это часто бывало, унесли с собой и раненых и убитых. При банде находилась колонна санных упряжек с ранеными.
Чтобы преградить Гришину путь на юг, вдоль железнодорожной линии Гомель — Дорогобуж — Новозыбков была спешно построена опиравшаяся на ранее построенные опорные пункты оборонительная линия.
Для строительства пришлось использовать все наличные рабочие руки — пекарей, мясников, связистов, роту из местного населения, один танковый взвод и т. д. Однако банда в тяжелых ночных боях прорвала эту линию и ушла на юг.
Долгое время о Гришине ничего не было слышно. Но потом он снова дал о себе знать: внезапно нарушилось спокойствие в районе между Бобруйском и Могилевом, участились взрывы на железнодорожной линии Рогачев — Старый Быхов — Могилев. Очень скоро многочисленные агенты донесли, что Гришин находится в болотистой и труднодоступной местности, северо-восточнее Бобруйска. Его банда, видимо, снова стала сильной, хорошо вооруженной и оснащенной. Чтобы наконец избавиться от этого опасного противника, командующий прифронтовым районом «Центр» генерал горнопехотных войск Кюблер приказал в августе 1943 года командиру 286-й охранной дивизии (штаб в Бобруйске) уничтожить отряд Гришина. Для этой цели предполагалось провести крупную операцию. К ней были привлечены части обеих дивизий, резерв командующего группы армий и части полиции в количестве 12–15 тыс. человек. Удалось окружить банду Гришина, но полное ее уничтожение было сорвано, хотя партизаны и понесли в тяжелых лесных боях большие потери в живой силе и технике. Дело в том, что в непросматриваемой лесистой местности сплошное блокирование было невозможно, кроме того, Гришин опять заблаговременно узнал о том, что задумало наше командование. Во всяком случае, он вместе со значительной частью банды прорвался через кольцо окружения там, где оно было наиболее тонким, и ушел.
В течение сентября участились донесения о нападениях на шоссе от перекрестка Довск — Кричев, в районе Пропойска. Вскоре стало известно, что это снова Гришин.
Появление партизан было особенно неприятным, учитывая критическую обстановку ввиду приближения фронта. Поэтому было решено во что бы то ни стало, учитывая ослабленность банды, срочно ее атаковать и окончательно уничтожить. Судя по всему предшествующему опыту, главным условием успеха были скрытная подготовка и быстрые внезапные действия. Было трудно обеспечить то и другое, так как симпатии населения к Гришину, благодаря его успехам и наступлению русских войск, весьма усиливали опасность предательства со стороны ранее лояльных к немецким частям людей, а, с другой стороны, весьма напряженное положение с транспортом и войсками чрезвычайно осложняло быстрое сосредоточение крупных сил в течение одних суток. Несмотря на это, все же удалось, благодаря тщательно разработанному плану и внезапным действиям 221-й охранной дивизии, окружить банду Гришина двумя усиленными полками в районе сев. Пропойска на узком пространстве. В целях скрытности действий наши части не вели разведки, не строили мостов, не сооружали никаких новых линий связи, не высылали для наблюдения самолетов, соблюдали абсолютную секретность даже среди своих войск, не исключая и полковых командиров и т. п. Наряду с этим район западнее реки неделями бомбили и обстреливали «фокке-вульфы». На этот раз обмануть Гришина все же удалось. Он не чуял опасности даже в то утро, когда внезапно было замкнуто кольцо окружения».

Как раз не удалось! Это чистейшая фантазия Крайделя. Обо всех приготовлениях противника Гришин знал и принял соответствующие меры.

В августе и сентябре 1943 года части Центрального фронта под командованием генерала К. К. Рокоссовского, отбрасывая дивизии противника группы армий «Центр», освободили Ярцево, Вязьму и подходили к Смоленску.

С приближением фронта менялась и тактика боевых действий гришинцев — они интенсивно действовали на всех идущих к фронту шоссейных дорогах и железнодорожных линиях, уничтожая живую силу и технику противника. Ежедневно Мария Ивановна Боровикова приходила к нам в госпиталь и сообщала об успехах на фронтах и активных действиях многочисленных партизанских групп.

Открыто и смело нанося противнику чувствительные удары, Гришин отлично понимал, что немецкое командование не потерпит наличия такого количества партизан, действующих в его тылах в прифронтовой полосе, поэтому и разработал план выхода на коммуникации противника за Днепр, согласовав его с Центральным штабом партизанского движения и командованием фронта. Идти за Днепр и тащить за собой госпиталь на колесах было невозможно, да и не нужно. Всех раненых, находящихся на излечении в полку, решили эвакуировать за линию фронта на самолетах. Однако в связи с быстрым перемещением линии фронта и подготовкой противника к карательным акциям посадка тяжелых самолетов стала опасной. Фронтовые части немцев на этом направлении были сильно насыщены зенитной артиллерией. Передвигаться на колесах навстречу своим частям или держаться до их прибытия в лесах Белоруссии было еще опаснее. Командование приняло очень правильное решение: госпиталь на колесах расформировать. Всех раненых, которые не могут передвигаться самостоятельно, посадить на коней. В кибитках везти лишь самых тяжелых. Так образовалась колонна всадников, более ста тридцати человек, и десять — двенадцать повозок с тяжелоранеными. Вести эту колонну должен был бывший командир отряда имени Кочубея, ставший у Гришина командиром 4-го батальона, очень спокойный и мужественный человек, старший лейтенант Кирилл Новиков. Мало кто знал его подлинную фамилию — за особую отвагу звали просто Кочубеем.

Наш вновь сформированный отряд должен был в районе южнее Славгорода перейти реку Сож и уже там соединиться с частями Красной Армии. В ту же ночь, именно в том же самом направлении, двинулись два партизанских отряда: один под командованием Китаева, другой — Демидова.

Меня, как раненого, посадили на темно-гнедую, на счастье, очень спокойную кобылицу по кличке Веселая. Моим постоянным напарником ехал на серой лошади Миша Шкутков, с костылем за плечами вместо винтовки и вещевым мешком с небольшим запасом вареного мяса и хлеба, ну и запасной рубахой и парой белья. У Михаила была рассечена осколком мины ступня и повреждено под коленом сухожилие, оттого нога постоянно находилась в полусогнутом состоянии, и передвигаться без костыля он пока еще не мог. Во второй паре ехали недавно раненные Артем и Терентий, за ними — Михаил Шкарин и Васька Челябинский. Паша Данченко следовала на подводе с Юркой, сыном доктора Левченко. Сам Тимофей Федорович шел за телегой.

Провожать раненых пришли начальник штаба Ларион Узлов, начальник госпиталя Дмитрий Заболоцкий, он же начальник медико-санитарной службы полка. Дмитрий заглядывает то в одну кибитку, то в другую, где лежат тяжелораненые, вырванные у смерти его добрыми руками и душевным вниманием. Он отходит от телег с поджатыми, чуть перекошенными губами, крутя головой по сторонам. Конники, дергая лошадей за поводья, протягивают ему руки с белеющими под плащами и ватниками бинтами. Прощание, сердечное, братское, и возгласы, полные грусти, горячего откровения и сердечного сострадания:

— Дмитрий! Митя-а-а! Митька-а-а! И-и-эх, друг ты наш боевой!

— Спасибо, доктор! До встречи на Большой земле.

— Ох ты, Митюша! Дружочек ты мой сердечный! — выкрикивает Михаил Шкарин, прижимаясь лицом к плечу доктора.

Возгласы эти запомнились мне навечно...

— Ничего, ребята, ничего. Поправитесь. Встретимся еще... Не поминайте лихом, — взволнованно говорит Дмитрий. Все раненые прошли через его докторские руки в неимоверно тяжелых условиях вражеского тыла.

Исходным пунктом нашей необыкновенной колонны стал лес в районе села Александрове, юго-восточнее Бовкинского леса, куда приехали верхом на конях командир полка Сергей Гришин и комиссар Иван Арсентьевич Стрелков. Они поблагодарили раненых за боевые дела, сказали самые теплые напутственные слова и пожелали счастливого пути.

— Спасибо вам, ребята, за все и низкий поклон от лица Родины, от ваших боевых товарищей и от меня лично. Мы остаемся здесь и будем добивать нечистую силу!

Вороной конь под Гришиным не стоял на месте, взмахивал сухой, словно вылепленной головой, стриг острыми ушами. На полах кожаного пальто уже поблескивали первые капельки дождя. Всадники повернули коней и скрылись в тумане.

Движение наше началось с нудного, пронзительного сентябрьского обложного дождя, перешедшего в сильный, длительный ливень. Вскоре моя куцая шинель промокла насквозь, раскис в вещевом мешке запас хлеба.

Марш-бросок был рассчитан следующим образом: за ночь мы должны были пройти по безлесой местности около тридцати километров, проскочить под носом отступающего противника Варшавское шоссе и перед рассветом переправиться через Сож. А там начинались густые, недосягаемые для фашистов леса, где мы беспрепятственно могли соединиться с нашими наступающими передовыми частями. Могли... так было рассчитано.

Двигаемся за колесами медленно и не всегда по дороге, чаще всего целиной. Сплошной затянувшийся дождь придавливает к седлу. Всюду мутная, давящая стена — даже передних лошадей отличить трудно. Сначала шли вроде ничего, а потом все чаще стали останавливаться. А когда стоишь, дождь кажется сильнее. Последняя остановка затянулась почему-то до бесконечности. А нам ведь нужно пройти еще Варшавское шоссе и до рассвета форсировать реку. Дождь льет как осатанелый. Шкутков нахлобучил на голову капюшон, капли дождя как горох стучат по его склоненной голове. С моей размокшей шляпы вода стекает на плечи и за воротник. Я смирился, привык к этой мокряди, стараюсь не обращать внимания, тешу себя надеждой, что завтра в армейском полевом госпитале нас обработают санитары и оденут в сухое белье... И все же чувствую, что начинаю дрожать. Стоим час, два, а никто толком не знает, в чем задержка.

Михаил Шкутков давно уже не может спокойно сидеть в седле и все время нервничает. Стряхивая с плаща воду, ворчит:

— Чего стоим? Скоро должны Варшавку переходить, а мы тут киснем...

— Не знаю. Ты, Шкутков, не крутись, спину коню надавишь и собьешь, — говорю я ему и учу, как надо правильно сидеть и держаться в седле. — Коня, Миша, надо беречь, а в нашем положении особенно.

— А что в нашем положении... завтра будем у своих...

— Не знаю... — Задержка была явно непредвиденной и очень меня тревожила.

— Ничего. Командир кочубеевцев — парень с головой, дело знает, — успокаивал Шкутков. — Дивлюсь на тебя!

Ты сидишь на коне, как копыл, и не шелохнешься.

— Привычка. — Я на самом деле привык сидеть в седле прямо. Всеми силами старался беречь коня.

— Но ведь неудобно в одном положении. Спина немеет... — кряхтит Мишка и склоняется к гриве коня.

Пытаюсь объяснить ему, что навык твердо сидеть в седле вырабатывается сознанием, характером.

А дождь все льет и льет. Темнота вздыбилась кругом до самых облаков.

Вдруг, шумно чавкая копытами, нас стала обгонять длинная вереница всадников. Поджарые, пофыркивающие кони с укороченными хвостами шли резвой и хлесткой рысью. Станковые пулеметы, противотанковые ружья качаются во вьюках.

— Что за конница?

— Из отряда Китаева, — отвечает проехавший мимо командир нашей колонны Кочубей. Сдержал коня, остановился.

— Почему стоим? Какого черта? Продрогли как цуцики! — посыпалось со всех сторон.

— Не шумите. Пехота отстала, — отвечает он, и темнота поглощает его вместе с конем.

Снова зачавкала грязища под ногами идущих мимо кочубеевцев, которые обогнали нас и ушли вперед.

— Мух, что ли, там гоняли? — бросил словечко Шкутков.

— Тебе хорошо на коне-то! — ответили усталые пехотинцы. — Тоже мне остроумец нашелся.

Уже потом выяснилось, какой был допущен просчет. Думаю, что нельзя было нас, госпитальную конницу, пускать впереди пехоты. Ритм движения колонны должна была задать именно она — пехота. Так или иначе, конь, безусловно, шагает быстрее пешего человека. В темноте, под проливным дождем пешие где-то приотстали, свернули в сторону и пошли совсем не той дорогой. Для того чтобы найти наше прикрытие, ушло много времени. И только после того, как усталые бойцы нашли нас и обогнали, колонна двинулась по целине к Варшавскому шоссе. Тут трудно пришлось колесам. Сначала стали попадаться ямы и рытвины, а потом путь преграждали овражки и овраги, наполненные дождевой водой. Приходилось выпрягать лошадей и телеги вместе с ранеными переносить на руках. Легко сказать, а как осуществить такую переправу на деле? Опять подолгу пришлось стоять и купаться под дождем. Потом снова тихо, крадучись передвигались, плутали в мокрой кромешной тьме.

— Варшавка! Варшавка! Шоссейка скоро! — прокатилось по колонне.

Эта важная шоссейная магистраль последнее время охранялась бронемашинами, курсировавшими между четырех-амбразурными дзотами. Еще до начала похода такие слухи разгуливали по нашим госпитальным Кибиткам.

Наконец дождь перестал. Небо, казалось, всю воду на нас вылило и утихомирилось.

Низко бежали пепельно-серые тучки с голубыми просветами. Вот и рассвет совсем некстати. Мы то стоим, то плетемся через пень колоду, пересекая овражки и ямы; дрожим вместе с нетерпеливыми, голодными конями. Сижу в седле и чувствую, что под мокрой шинелью не тело, а что-то вроде студня...

Перед Варшавкой стояли так долго, что почти совсем рассвело. С ходу не сунешься. В разных местах работали разведчики, нащупывали нужное место, чтобы хоть колеса могли пройти.

Все рокады-большаки, которые мне приходилось переходить во вражеском тылу, — Ржевский, Кашперовский, Жиздренский, Смоленский — все они зловеще оскаливались стволами пулеметов, полыхали огнем, раскаленным железом. Стук подков, когда переходили Варшавку, пронзительно отдавался прямо в сердце, хотя не было сделано ни одного выстрела.

Наверное, надо сказать спасибо гришинцам — отучили они фашистов ездить по большакам ночью...

Вот проскочили один кювет, затем второй и даже легкой рысцой протрусили немножко. А тут и день пошел совсем в разгул, рваные облачка заметались по голубому утреннему небу, вот-вот солнце брызнет еще теплыми сентябрьскими лучами. И вдруг впереди бешеный всплеск пулеметных очередей и громыхающие удары орудий. Потом редкий, словно на последнем вздохе, ошалелый треск вражеских автоматов, противно отдающий металлическим звуком. Предполагаю, что это ушедший вперед отряд Китаева напоролся на противника и ввязался в короткий бой. Может быть, на той самой переправе, куда мы идем?

Прошли усиленным шагом, а кое-где и рысью, вдруг резко свернули с дороги к небольшому лесочку, прижавшемуся к луговой низине. Тут же забегали пехотинцы из прикрытия, заторопили нас таинственным на продрогших губах шепотком:

— Слезайте быстро и маскируйте коней.

В чем дело, объяснять не надо — догадываюсь. Но как тут замаскировать коней, когда кругом ольховый кустарник, карликовые березки, осинничек с реденьким, начавшим желтеть листом.

Отдаю поводья Терентию, иду искать Кочубея, чувствую, что не от добра эта остановка в километре от Варшавского шоссе. Тут ведь не боевые статные кавалеристы на конях, а усталые, продрогшие, ослабевшие калеки. Эх, судьба наша, матерь грозная, куда ты нас опять швыряешь?

Кочубея я нашел за ближайшим кустом в окружении своих помощников. Спрашивать про обстановку не было необходимости: на Варшавке слышится утробное завывание мощных моторов. Зеленая, заросшая свежей травой лощина, мелколесье, где затаились почти пятьсот душ с конями и повозками, — все начинает лихорадочно вздрагивать от тяжелых танковых гусениц.

Кочубей стоит и похлестывает плеткой по голенищу ялового сапога. Полы черного, как и у Гришина, кожаного пальто подвернуты, кругленькая кубанка вольно съехала набок. Как мужественный человек, не раз побывавший в острых переплетах, он внешне спокоен, лишь светло-серые глаза суживаются, замирают — тревожно вслушивается в моторный гул на рокаде.

Обстановка такова, что, кажется, земля начинает гореть под ногами, а он вдруг произносит:

— Завоеватели поспешно уносят ноги...

Сказал и снова напряженно прислушался, будто к знакомой музыке.

— А мы? — спросил я.

— Переждем...

— А что была за стрельба впереди? — Я был сильно возбужден и, наверное, нелепо выглядел в своей мокрой, пожухлой шляпе.

— Вероятно, китаевцы на переправе.

— А что там за переправа?

— Брод.

— Вода, поди, поднялась? — Меня беспокоили подводы с тяжелоранеными, Паша Данченко, мальчик Юра Левченко. Когда свернули с дороги, отец нес его на закорках.

— Вода, конечно, прибавилась. Запоздали немножко... Ничего. Переживем... — ответил Кочубей.

Мы еще не знали тогда, какие последствия и бедствия неисчислимые повлечет за собой эта запоздалость не только для нас, раненых, но и для всего соединения 13.

Раздвинулись мокрые кусты, и перед Кочубеем возник в кожаной фуражке, с трофейным автоматом в руках младший лейтенант Солдатов.

— Ну что? — быстро повернувшись к нему, нетерпеливо спросил Кочубей.

— Противник...

— Много?

— Мало. До взвода, хозяйственная часть вроде бы...

— А не вроде?

— Точно. Тыловики. С барахлишком, ящиками и бочонками, — ответил находчивый Солдатов.

— Ладно. Продолжать наблюдение. Оборона должна быть начеку. Зорко смотреть. Проверять посты, — обернувшись к командиру в такой же, как и у него, кубанке, приказал Кочубей. — Раненым держать лошадей в поводу и не высовываться. Я все проверю сам! — Кочубей подхватил конец плетки, зажал его вместе с черенком в кулаке и в сопровождении командира и двух автоматчиков пошел по кустам, отдавая на ходу какие-то распоряжения.

— Привет, гвардия! Снова на коне? — обратился ко мне Солдатов.

— Как видишь.

— А где же ваша знаменитая графская кобыла? — Курносое лицо Сергея, как и прежде, было улыбчивым, веселым.

— Кобыла Пчелка осталась в воспоминаниях...

— Да уж есть что вспомнить... А буланый? Ох и попал же ты тогда в карусель! — напомнил Солдатов.

— А сегодняшнюю ночную карусель кто устроил, ваше степенство? — ехидно спросил я.

— Вы и устроили!

— Кто мы?

— Госпитальная кавалерия. Дуют вперед... А разве за вами угонишься на двух ногах!

— Колонну на марше проверять полагается.

— Проверяли... Разведку вели, с колесами зашились, на себе перетаскивали. Разведка куда ни сунется, везде «баня» с тупорылым пулеметом. Тут еще китаевцы прошли и нашумели. Ждать пришлось, покамест успокоятся... А теперь вот... — Что теперь?

— Ты что, не видишь, не понимаешь? Завернет с Варшавки десяток танков...

— Что тогда?

— Гранатами встречать будем. Бывай здоров. Ничего. Просохнем зато...

Солдатов исчез.

Весь облик этого парня был азартным, веселым. Такие люди надолго запоминаются.

Обстановка была хуже некуда. Уже потом стало известно, что наступающие части Красной Армии Центрального фронта взяли Смоленск, теснили противника к Проне и вот-вот должен был пасть Пропойск. Противник спешно отводил свои отступающие части на новый рубеж — днепровский. По Варшавскому шоссе беспрерывным потоком шли на запад, часть на восток, к фронту, машины и громыхали гусеницами танки. Совсем небольшой лесок, где мы вынуждены были провести целый день, находился на расстоянии брошенного рукой камня... И на самом деле, стоило противнику нас обнаружить... Отходить нам бы пришлось по чистому полю, которое тянулось на добрый десяток километров до Сожского прибрежного леса. Худшей ловушки, в какой очутился наш госпиталь, быть не могло.

Взошло солнце и осветило крыши домов ближайшей от нас деревушки. Там проснулись фашисты и начали заводить моторы. Слышно было, как бранились солдаты.

— В сердце припекает от этого отвратного крика, — держа за повод свою серую лошадь, жадно срывающую листья с кустарника, сказал Шкутков.

— Что погано, то погано, — вздохнул Артем.

— Галдят вшивые, а у тебя, кроме паршивого ножика, ничего в руках нет. Поневоле запечет, — сетует Михаил.

Он очень верно подметил это наше общее состояние. Мы мечтали накануне, что сегодня в это время будем если и не у своих, то в безопасных лесах за рекой Сож, а вместо этого сидим в кустах, голодные, мокрые до нитки, явственно слышим вражеские голоса, грохот гусеничных траков завывание сирен. Сидим и ждем, когда прилетит и шлепнется первый снаряд или мина. Идут фронтовые части противника, и он может не только танки завернуть, но и авиацию вызвать. Вот так надо было просидеть в напряжении с рассвета до вечера. А дождемся ли сумерек-то?..

Никогда не забыть блеклые, пепельно-серые лица товарищей по несчастью, разместившихся под кустами в разных позах, с трудом удерживающих голодных коней.

— Ребята, рвите травку, подкармливайте коней, чтобы они не трясли кусты, головами не взмахивали, — говорит проходящий мимо со своей свитой Кочубей. Он не сидит на месте — снует взад-вперед. Думает. Ему есть над чем подумать.

Я давно уже рвал траву левой рукой, отпуская повод, давал возможность перемещаться лошади с места на место, чтобы Веселая и сама могла щипать зеленую отаву. Присаживаясь на корточки, наблюдал, как она аккуратно срывает сочные стебли и хрустит черно-розовыми зубами, взглядывает на меня большими синими раковинами глаз, в которых отражается мое скуластое небритое лицо, темные воспаленно-настороженные глаза «и сырая, сморщенная, нелепая шляпа.

«Мы устали, приуныли, засыпаем на ходу», — лезет в голову строчка. Людей, подверженных сильному переживанию, одолевала дремота, могущая перейти в глубокий сон, но кони ни на минуту не давали нам забыться. Если кто не выдерживал и привязывал повод за куст, немедленно подходил дежурный или постоянно фланирующий по кустам патруль, тряс бедолагу за плечи, подавая конец повода, шептал всякие назидательные слова.

Ярко, тепло грело солнце, а день все равно тяжелый, удушливо-угарный. Между плащами и шинельной серостью, тормоша наши скорбные души, грязноватые после ливня бинты, летала незримая темная птица в костлявом оперении... От ее досаждающей назойливости отмахивались девушки, наши сестрички и санитарки, с медицинскими сумками на плечах: Таня Байдина, Настя Калабашкина, Нина Сафонова, Тоня Гусарова, Таня Любченко, Юля Кораблева, Лидия Сечко. Кого-то перевяжут, кому-то подсунут под темный бинт свежий кусочек ваты, кому-то ласковое, целительное слово скажут. Вот Паша Данченко, в зеленом плаще внакидку, с тихой улыбкой на бледном, осунувшемся лице. Казалось, что при ее появлении утро стало еще светлее и чище.

— Ну что, хлопчики, хоть подсушились маленько? Видите, солнышко вышло нам навстречу. Греет! Славно греет! — Паша жмурит глаза. От ее ласкового голоса исходит тепло, а от синих, чуть прищуренных глаз — сияние. — Лихая была ноченька! Ох, лихая! — продолжает она.

— А сейчас, Паша? — спрашивает Шкутков.

— Сейчас? — Она выпростала свою единственную руку, оперлась на стоявший торчком Мишкин костыль. — Что сейчас? Отдохнем, холодненького мясца поедим и дальше поедем. Может, кому что надо, говорите. Тимофей Федорович и девушки все сделают.

Мы знали, что они все сделают. Перед отправкой я видел, как девушки в Железенке, засучив рукава, мыли тяжелораненых, гребенками причесывали безруких.

Песни хочется складывать про таких наших медицинских партизанских девчонок.

Мне только что перебинтовали руку. Я стою в кустах над склоненной лошадиной шеей, вижу домишки на пригорке, загородку из колышков, белые занавесочки, зелень на подоконниках. Окошки спокойно поглядывают на наш тщедушный лесок. Ну чем не мирная картинка? И тут же рядом большой грузовик фырчит мотором, около него суетятся люди в мышиного цвета мундирах, перехваченных широкими ремнями, в сапогах с коротенькими голенищами. Все это в течение дня уживается с нами в близком соседстве. А день скупо движется малыми, птичьими шажочками. Голова моя словно в чаду. Обморожение на ноге вздулось, большой палец похож на недозрелый помидор. Сестричка перебинтовала, и я, сцепив зубы, всунул ступню в голенище. Между ранеными вместе с сестрами ходит доктор Тимофей Левченко. На руке у него виснет сынишка Юрка. Сколько было терпения у этого славного мужественного человека!

И вот — поплыли по кустам мутные, еще расслабленные сумерки, послышалась команда сквозь шелестящую листву:

— Садись!..

Не сразу в седло-то вскакивали израненные ребята. Спасибо кочубеевской пехоте — помогала взбираться на коней госпитальной кавалерии.

Тронулись и проехали прямо чуть ли не мимо окошек с зеленью на подоконниках. Мы все ждали: вот-вот начнется стрельба. Обошлось. Ехать вперед, к заветной цели, стало веселее. Отдохнувшие кони, отрадно пофыркивая, шагали бодро, поскрипывали колеса, шипели под конскими копытами некошеные, подсохшие за день травы.

Марш прошел без задержки. Скоро втянулись в ночной, сумрачный лес. По обеим сторонам дороги стояли высокие мохнатые ели, дремотно пошевеливая большими темными лапами. Выехали на небольшой просвет — опушку — и остановились возле каких-то нежилых полуразрушенных построек. По рядам просквозила едва слышная команда — слезать было велено, коней кормить.

— Ты один у нас тут командный состав. Иди к Кочубею и разузнай, как дела пойдут дальше. Сразу пойдем на переправу или снова канитель разведем, как той ночью.

А ночь ничего хорошего не сулила. Слышались то одиночные выстрелы, то короткие пулеметные очереди — гулкие в лесном урочище и пронзительные.

Кочубея я не нашел. Он уехал разведывать переправу. Солдатов рассказал, что отряд Китаева вчера переправился ночью, и с большим шумом...

— Если бы мы не плутали по степи, тоже могли переправиться прямо с ходу. А теперь уж что накукует кукушка... — заключил младший лейтенант.

— И что она, по-твоему, накукует? — спросил я.

— Приедет командир — узнаем...

Вернулся Кочубей. Спрыгнув с коня, передал подскочившему коноводу поводья, проговорил из темноты:

— Табак дело... Река после ливня вздулась, воды прибавилось много. Колеса поплывут. Ну и противник, естественно, всполошился. Китаевцы его потрепали. Сейчас он, конечно, настороже, ракетами беспрерывно балуется, из пулеметов постреливает.

Меня не обманывало предчувствие, что ничего путного из нашего похода не получится. Ужасная мокрая ночь. Стояние под проливным дождем и этот мучительный, изматывающий душу день. Сломан был великолепный замысел Гришина, а главное — утрачена внезапность. Как только прошел мимо отряд Китаева, мне стало ясно, что всполошит он фрицев, нарушит все так хорошо задуманное. Неужели не знали, что к переправе подтягивались два партизанских отряда, вооруженные вплоть до пушек, — около трех тысяч человек, да батальон Кочубея — триста активных бойцов. Раненых можно было не только подвезти к переправе, а и на руках перенести через реку, черт возьми! Неужели все произошло стихийно, без всякой согласованности с другими силами? Меня подмывало высказать все это Кочубею, но я удержался. Мой голос там тогда ничего не значил. Махать после драки кулаками было так же бесполезно, как и падать духом.

— Какое ваше решение, командир? — спросил я у Кочубея.

— Должен подойти отряд Демидова, тогда и примем решение, — ответил старший лейтенант.

— Когда он должен подойти?

— К утру будет непременно.

Лес полыхал разноцветьем ракетных вспышек, клокотал дробными, равномерно короткими очередями.

— Вчерашняя ночь и дождь... Что делать? Не все вышло так, как хотелось... — Понимая наше сложное положение, Кочубей говорил с сожалением и без всякой обиды.

— Ладно. Подойдет Демидов — поправим дело. — Голос командира звучал спокойно-обнадеживающе. Мы тоже облегченно вздохнули. Кочубей командовал колонной невозмутимо ровно и выдержанно. Вчерашний поход был не из легких, но командир ни разу не сорвался даже в голосе.

Под утро, шумно бряцая оружием и снаряжением, подошел отряд Демидова — свыше тысячи человек — и поротно, в полном порядке втянулся в лес. Люди были хорошо вооружены, имели много станковых и ручных пулеметов, привезли пушки на конной тяге.

Мы, раненые, встретили такую подмогу с большой радостью. С такой-то силищей, да чтобы не пробиться? Той же ночью демидовцы дотошно разведали переправу и выяснили, что противник с треском валит деревья, усиленно строит на той стороне укрепления, плотно насыщая огневыми средствами. Чтобы подавить их, нам предстояло вести бой с неудобных лобовых позиций, имея перед собой глубоководную Сож.

Было решено построить плоты и переправить колеса в другом, менее укрепленном месте, предварительно выбросив на противоположный берег сильное прикрытие. Весь следующий день кочубеевцы и демидовцы, стуча топорами, вязали из толстых бревен вместительный, вполне надежный плот. Вечером артиллерийские упряжки поволокли его по частям к месту переправы.

Мы с нетерпением готовились преодолеть реку вплавь. Ко мне как к бывалому кавалеристу обращались за консультацией: как быть с конем в воде, как вести себя, если угодишь на глубину?

— Плыть надо рядом с конем, держась за путалище. Ни в коем случае не хвататься за луку, свернешь седло и пойдешь утюгом ко дну, — говорил я своим товарищам по этому редкостному, совсем необычному походу, припоминая разные случаи, происходившие в мирное время и на войне.

— Переплывем, как думаешь? — спрашивал Шкутков.

— Все будет в порядке. Кони добрые.

— Ну, а с колесами? — допытывался Артем.

— И с колесами нормально. Плоты надежные, — отвечал я, все больше проникаясь уважением к спокойному, деятельному Кочубею и толковому, распорядительному Демидову за их круглосуточные хлопоты по разведке, добротное, отправленное к реке сооружение, ждал привычной, желанной, как чудесная песня, команды: «По ко-о-о-ням!»

Дальше
Место для рекламы