Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть вторая

1

Вторую неделю нахожусь в партизанском отряде Александра Бикбаева и чувствую себя так, будто заново появился на свет. Просыпаюсь утром, гляжу на потолок шалаша из плотно уложенных еловых лап и, чтобы убедиться, что это не сон, трогаю рукой душистое сено, застланное плащ-палаткой, уголок деревенской наволочки с цветочками, мягкий матрац, простынку чистую. Об этом позаботилась Маринка — круглолицая, ясноглазая.

Помню, когда добрались до Паньковского леса, Федя Цыганков подвел меня к невысокой темнобровой девушке, с синими, как спелые сливы, глазами, в новой красноармейской гимнастерке. Она стояла возле небольшого шалаша. Тут же на рогульках висели опрятная короткополая шинель и медицинский халат. Катя — моя спутница по смоленским лесам, рассказала ей о всех моих мытарствах и ранениях.

— Как вы все это выдержали только! — разматывая повязки, проговорила Маринка. Увидев мою вздувшуюся на локте рану, добавила: — Ох! Катя, на нем столько коросты и грязи, что его отпаривать надо!

— В баню бы не мешало, — ответила Катя.

— Так это в деревне, а тут надо сейчас же, немедленно. Паша! — крикнула Маринка. — Ты мне очень нужен, Пашенька, очень!

— Ну, раз очень... — Из стоявшего неподалеку шалаша сначала возникла голова в артиллерийской фуражке, потом плечи, затянутые полевыми ремнями. С пистолетом на поясе, с карабином в руках перед Маринкой во весь рост встал стройный голубоглазый парень. Сверкнув радушной улыбкой, приложил руку к козырьку фуражки:

— Что прикажете, товарищ доктор?

— Без шуток, Паша. Распорядись, чтобы возле пруда нагрели большой бак воды.

— Будет исполнено, — сказал Паша и, мельком взглянув на меня, удалился.

— Это заместитель Саши Бикбаева Паша Ивашнев, — пояснила Маринка и, проведя кончиками пальцев по сизоватому осколочному рубцу на груди, добавила: — Как мало на ваших косточках осталось мяса. Ужас! Но мы вас выходим, каким еще молодцом станете!

В этих словах, в мягкой, участливой интонации и во всем ее теплом облике было то самое милосердие, навеки прославившее подвиги русских медицинских сестер на полях сражений.

Тепло. Пухлая белесая тучка словно из любопытства задержалась, повисла над лесом. Небольшие узкие прудки, питающиеся от ближайшего болота, петляли меж кустов ивняка, черемушника, мелких берез и густолистой ольхи. Я сижу на табуретке, передо мною возле огнивища лужок гектара на два с копешкой сена. Под большим баком на металлической треноге жарко и почти бездымно пылают сухие березовые поленья, принесенные Пашей. Потом, оставив карабин, Паша строгает ножом, приводит в порядок мою можжевеловую палку, проверяет ладонью ее гладкость. С этой палкой я прошел многие десятки километров и свыкся с нею, как с конем...

А давно ли я расстался с звенящими шпорами? А теперь на обмороженные ходули свои смотреть тошно.

— Паша, водички бы нам холодненькой, а то эта слишком горячая, разбавить нужно. — Голос Марины насыщен мягким, ласковым щебетом весенней птицы... Попробуй-ка откажи! Все же я испытываю неловкость, мне хочется почесать кончик носа, но правая рука не сгибается, не достает, а левую Катя намыливает.

Отложив в сторону мою палку, Паша накидывает на плечо карабин (без него ходить не положено), берет два порожних ведра и без всяких пререканий послушно идет за водой.

— А чего он тут все время крутится? — с откровенной и прямолинейной простотой спрашивает Катя.

— У него нога стерта, лечится у меня... — Маринка так улыбается, будто про себя знакомую страничку перечитывает из своей житейской девичьей книжицы...

Совсем недавно узнал, что Маринка вовсе не из отряда Александра Бикбаева, а из группы секретаря Краснинского райкома ВКП(б) Степана Антоновича Свиридова. Эта небольшая группа подпольщиков действует вполне самостоятельно и лишь базируется при отряде.

...Мне приятно бывать у тихих, скромных подпольщиков, но все-таки меня больше тянет к веселым, задорным бикбаевцам, любопытно слушать их рассказы о партизанской жизни. Особенно интересно, когда они обсуждают месячный план боевых действий. Разработанный штабом, он доводится до каждой роты, взвода, отделения. В нем точно расписано: сколько надо уничтожить фашистов, подорвать и спустить под откос вражеских эшелонов, поджечь автомашин, добыть продовольствия и боеприпасов. Над планом этим работает и строго следит за его выполнением начальник штаба Сергей Садров — человек волевой, собранный и не шибко разговорчивый — больше делает, чем говорит. Ему двадцать четыре года, а он как будто впитал в себя образцы мужества, дисциплины времен революции и гражданской войны.

— Идти к нему и докладывать, что ты не выполнил почему-либо задание, — говорит Федя Цыганков, — все равно что ходить в бане босиком по раскаленной каменке...

— Строг очень?

— Не то слово... Ты докладываешь, а он поглядывает на тебя и молчит. А от его молчания ты чувствуешь, как начинает багроветь твое лицо и ноги судорога сводит... Сашка, тот хоть сначала наорет, потом сцепит зубы и кулачище поднесет к своим же губам, словно укусить его хочет.

— Ну, а дальше? — любопытствую я.

— За все отвечает командир подразделения. Если командование сразу не отстранит от должности, дадут возможность сходить на операцию повторно, могут, в силу каких-то причин, разрешить в третий раз, а уж потом...

— Что, Федя, потом?

— Такое у нас бывает редко и рассматривается как ЧП.

Мне интересно бывало наблюдать за молодыми командирами. Война немало выдвинула талантливых самородков, умеющих командовать людьми. К таким бы я причислил и Александра Бикбаева. Он требовал от людей дела, умел толково распоряжаться ими и заботиться о них. А ведь командиру, под началом которого было несколько сот человек, шел только двадцать второй год. Выше среднего роста, широкий в кости, он мне казался щегольски красивым парнем. Могучие плечи его плотно облегала кожаная, из черного хрома, куртка, опоясанная полевыми ремнями, темный чуб выпукло торчал из-под круглой кубанки. На продолговатом лице — слегка вислый нос с характерной горбинкой.

Комиссаром у Бикбаева был двадцатишестилетний Цирбунов — кадровый политработник, уроженец Краснинского района, хорошо знавший родной край. Ростом чуть выше Александра, статный, с живыми глазами, он умел сдерживать горячность, чрезмерный артистизм своего командира. Тот нисколько не обижался и принимал это как должное.

Август был на исходе, но солнце, словно торопясь, щедро отдавало свое тепло. Подставляя горячим лучам гладко выбритое лицо, я купался в этом тепле и чувствовал, как в каждую мою жилку вливается новая, бодрящая кровь, прибавляются силы.

Командир конной разведки Сербаев показал коня буланой масти, на котором мне предстояло проделать длительный, нелегкий поход в Белоруссию, в партизанское соединение, которым командовал Герой Советского Союза Сергей Владимирович Гришин.

К шалашу, где я грелся на солнце и размышлял о предстоящем походе, тихо подошел Николай Цирбунов. Помахивая тоненьким прутиком, спросил:

— Как поживает кавалерия?

— Родился заново, Николай Антонович!

— Так уж прямо — Антонович... Просто Николай. Вот в село Антоновку поедем, за яблоками. Спас прошел, наступила самая яблочная пора. Подкормить тебя надо и, кстати, обуть. Негоже гвардейскому коннику щеголять в ботинках. Согласен?

— Еще бы!..

Синим морем повисло над лесом безоблачное небо. Гремя колесами, подкатила тачанка, запряженная парой упитанных трофейных коней игреневой масти. Правил ими сам командир, Саша Бикбаев. Папаха заломлена набок, поперек груди автомат, на поясе пистолет и несколько гранат-»лимонок». С левого бока, свесив ноги в кирзовых сапогах, восседал его неразлучный адъютант Аркаша — на курносом розовощеком лице блаженство, на поясе множество гранат и автоматных рожков. С виду крепыш, как молодой гриб боровичок. Позади него — Федя Цыганков с ручным пулеметом.

— Едем в Антоновку одну операцию проводить, — черенком кнута Саша тронул кончик носа, погасил ухмылку и полез в карман за табаком. — Живет в Антоновке агростароста, знаешь его?

Цирбунов тоже закурил.

— Слыхал.

— Давно уж надо бы познакомиться, дыг все некогда было. В Павлово заодно заедем.

— И что ты хочешь с ним сделать? — Николай отогнал прутиком гудящего возле лошадей большого серого слепня.

— Просто поговорим маленько...

Николай понимал, что командир сказал не все, допытываться не стал, проговорил:

— Ладно, едем. Я тоже хочу на него взглянуть.

— Это еще что за должность такая — агростароста? — залезая на бричку, спросил я у Николая.

— Новый вид агронома-наставника. Очевидно, он должен наблюдать, чтобы мужики наши русские сеяли и убирали хлеб по фашистской, оккупационной науке. Колхозные-то земли назвали общинными.

Лес. Сытые кони бегут резво. По малонаезженной, поросшей вереском дороге колеса катятся почти бесшумно и лишь изредка подпрыгивают на скрытых в траве кочках.

Смешанный лес заметно поредел, накатанная дорога стала тверже и вывела в поле. Село Антоновка появилось внезапно, словно из золотого, поблескивающего на солнце жнивья выскочило.

Бикбаев умело и ловко поработал вожжами, и кони ходко приблизились к крайней хате с почерневшей от давности крышей.

— Смело едем, — заметил я и посмотрел на Николая.

— Все в порядке. Командир кавгруппы, Сербай, тут побывал с утречка. Обеспечил, что надо, — ответил комиссар.

Сильно, как заправский кучер, натянув вожжи, Сашка чертом промчался по улице мимо плетней зеленых палисадов, за которыми мелькали женские платки, сивоголовые, стоявшие у калиток ребятишки, и остановил всхрапывающих копей возле приземистого, добротного дома с резными наличниками, недавно покрашенными синей краской.

С высоких ступенек сенного крыльца проворно спустился совсем лысый, багроволицый человек. Суетясь и прыгая на крепких ногах, втиснутых в старые калоши, стал зазывать нас в избу:

— Милости просим, гости дорогие! Мы ить и не ждали, а все равно рады, ох как!

— Ты будешь агростароста? — спросил командир.

— Довелось, родной мой, довелось... — Широкое лицо старосты совсем отсырело и размякло в скулах.

— А вот мы и поглядим, какой ты сродственник, — ответил Саша и стал медленно подниматься по ступенькам крыльца. Мы с Николаем — вслед за ним. Федю и Аркашку быстро «заблокировали» деревенские ребятишки.

В кухне, куда мы вошли, агростароста захлопотал еще пуще, подставляя нам табуретки, командиру венский стул, приговаривал:

— Сичас у нас все будет чин чинарем. Хозяйка моя хоть и по грибы пошла, ну да я сам быстренько в огород сбегаю, лучку надергаю, огурчиков сорву с грядки.

— Мы не закусывать сюда приехали. — Носком сапога Бикбаев сердито отодвинул от себя стул. Понизив голос, спросил вкрадчиво: — Ты чего садишь за стол с мухами? Почему в горницу не приглашаешь, а?

Не дожидаясь ответа хозяина, командир распахнул створчатые двери, перешагнув низенький порожек, крикнул:

— Давай, ребята, ходи сюда!

Мы вошли. В большой горнице, с широкого центрального простенка, где обычно висят зеркала, из новой рамки грозно смотрел выпученными глазами Адольф Гитлер.

— Богато живешь, агростароста. — Поворачиваясь на каблуках, Бикбаев оглядел кровать с высоко взбитыми подушками, круглый стол, покрытый кружевной скатертью, побеленную печь-»голландку», венские стулья, расставленные вдоль стены, внимательно рассмотрел фотографии, прилепленные к боковой стенке, а на портрет Гитлера — никакого внимания, будто его тут и не было. Подойдя к старосте, таинственно тихим полушепотом спросил:

— У тебя молоток есть?

— Как же не быть! Как это можно без него в хозяйстве! Есть, есть, товарищ командир. Нужон? Значит, принести? — затараторил хозяин.

— Нужен молоток, нужен. И гвоздь, понятно, найдется? — кивнув головой, спросил Бикбаев.

— О чем разговор, господи! — хозяин развел руками и шлепнул себя по широким синим штанам, возможно еще питая призрачную надежду: не пронесется ли мимо его горницы эта партизанская гроза...

— Неси, да живей только!

— Мы мигом! Момент! — староста шустро выкатился за дверь.

— Ты что, Сашка, задумал? — спросил Николай.

Я тоже не понимал затеи командира, но чувствовал: что-то должно произойти.

Сашка потер горбинку носа, сверкнул темными глазами, поджав губы, погрозил нам пальцем, давая понять, что мешать ему не надо.

Староста не мешкая возвратился в горницу с увесистым молотком и большущим гвоздем в руках.

— Вот, пожалуйста, извольте, все в порядке, — проговорил хозяин, угодливо подавая принесенное.

Бикбаев взял в одну руку молоток, в другую гвоздь, взглянув исподлобья на старосту, спросил:

— А зачем такой толстый и длинный гвоздище-то притащил?

— Чтобы покрепче, значит, поосновательней.

— Дыг тебе же, дурак, будет хуже...

— Отчего же мне-то? — хозяин явно опешил.

— Оттого, что сейчас Гитлера буду на твой лоб прибивать.

Глаза агростаросты остановились и, казалось, полезли туда, куда Саша пообещал приколотить фюрера.

— Ты бы хоть гвоздь-то поменьше взял... — Постукивая шершавой шляпкой гвоздя по молотку, Бикбаев прошелся по горнице, сочувственно посматривая на растерянного агростаросту.

Я заметил, как Николай, чтобы подавить улыбку, опустил голову, стал закуривать. Протянул и мне клочок бумажки.

— Так ведь сам комендант, товарищ командир... — очухался наконец хозяин.

— Что комендант, что? — спросил Бикбаев. Пучки его черных бровей взъерошились.

— Ходил по всем хатам и раздавал. На стенку велел пристроить, — оправдывался агростароста.

— А ты и рад стараться!

— Не исполнишь — сами знаете, какие они, фашисты-то... взлетишь на небушко вместе с душой...

— Есть-то она у тебя, душа? — подмигнув хозяину, спросил Бикбаев.

— Да уж какая там душа! — крикнул Николай. — Хватит, Саша!

— Ладно. — Саша остановился напротив старосты. — Гвоздь тебе возвращаю и молоток положи на прежнее место. Теперь слушай, что я тебе буду говорить.

— Слушаю. Ох ты! — хозяин смахнул рукавом серого пиджака катящиеся по лицу капли пота.

— Погоди. Не охай. Приказ коменданта ты выполнил? А с этого часа будешь выполнять все наши распоряжения. Понял?..

— Понял, товарищ командир, все исполню в точности!

— Ладно. Раз ты такой понятливый, других слов добавлять не буду.

— И не надо, не надо! Может, все-таки закусите чем бог послал? — Хозяин, продолжая гладить лысину, шлепал губами — несладко, наверное, было у него во рту-то...

— Я же тебе, голубчик, сказал, что мы не пировать сюда приехали. Ну, будь здоров, староста. До встречи.

Бикбаев направился к выходу.

— Что ж делается! А этот, значит, пущай так и сверкает тут своими сапожищами? — остановившись за порогом, огорченно прокричал Аркаша.

— Я же тебе сказал, дорогой мой Аркадий, что так надо. Сколько раз повторять? — Командир тоже приостановился. — Повторить?

— Никак нет! — Адъютант командира был молод, но бесовски смышлен. Хорошо знал: когда командир начинает называть его полным именем, держи ухо востро и не вздумай перечить.

На улице нас встретил Федя Цыганков с новыми, из яловой кожи, командирскими сапогами в руках.

— Это вам, товарищ старший лейтенант, — обращаясь ко мне, сказал Федя.

Я горячо поблагодарил его за такую обновку.

— Где добыл? — спросил Николай.

— Есть тут у меня одна знакомая сваха, — ответил Федя.

— У нее что, обувная фабрика?

— Фабрики нет. Когда наши отходили, оставили много казенного имущества. Жители разобрали его, а теперь с нами делятся, — ответил Федя.

— Хорошая у тебя, Цыганков, сваха, — сказал Николай.

— Отличная, товарищ комиссар!

— У нее, наверное, и яблочки есть?

— Сколько угодно.

— Саша, поехали за яблочками к свахе, — предложил Николай.

— Поехали. Яблочков возьмем, а со свахой уж пускай Федька вожжается... Трогай, Аркаша. Обувку добыли, задачу выполнили... Дыг выполнили, Аркаша? — допытывался командир.

— Выполнили, дыг выполнили, — передразнил командира Аркаша и нехотя скомандовал: — По коням!

Мы уселись, каждый на свое место. Командир разобрал вожжи и взмахнул кнутом. Бричка легко тронулась с места и, гулко застучав железными осями, быстро покатилась по пыльной улице.

Нас провожали грустными глазами дети, женщины, может, и Феди Цыганкова сваха там была... Спасибо ей за сапоги!

История с гвоздем быстро облетела все подразделения. Над выдумкой командира хохотали до самого вечера...

До конца действий отряда агростароста активно снабжал партизан продовольствием и доставлял в штаб ценные сведения о противнике.

Партизанское утро в разгаре. Солнце заслоняет тихо плывущие над лесом облака. Из шалаша мне слышно веселое журчание голосов и задорные всплески смеха. Бойцы вернулись с ночных заданий и делятся впечатлениями, ждут завтрака.

— Где сходятся Аркаша Козырев, Володя Алексеев и Телебай, там не заскучаешь, — говорит комиссар Николай Цирбунов, направляясь к облепившим телегу бойцам.

Опираясь на свой можжевеловый костыль, я тоже двигаюсь туда.

В уши хлещет такой взрыв хохота, что лесные воробьи, прижившиеся на дармовых партизанских харчах, взметнулись к верхушкам высоких сосен и елей.

— Над чем потеха? — спрашивает комиссар и присаживается на край телеги рядом с адъютантом Аркашей.

— Да вот Аркаша нам расписывал, как они вместе с командиром мужика мыли в бане... — под хохот товарищей отвечает Володя Алексеев.

Как у истого смоляка, выговор у Володи протяжный, но в произношении отчетливо твердый, чуточку с подпевкой, и никакой улыбки на молодом сероглазом лице. Он годом или двумя старше Аркаши, однако выше ростом, в плечах шире — одним словом, мужчина.

Болтая короткими, в черных шерстяных носках, ногами, Аркадий, посмотрев на Володьку, косит лукавые глаза на комиссара, видя поощрительную на его тонких губах ухмылку, не выдерживает и соловьем заливается на все урочище.

— Ишо лопнешь, гляди! — жиденьким голоском произносит Телебай, и лицо его, беспощадно иссеченное рябинами, расплывается в веселой, как в детской книжке, улыбке. Тут, в этом прохладном и свежем молчании утреннего леса, смеются все. Я тоже смеюсь, хотя понятия не имею, какого такого мужика мыл командир со своим адъютантом.

Одно знаю хорошо: что смех — это здоровье, сила человеческого духа. Прошедшей ночью люди, возможно, смотрели в глаза смерти, а теперь изливают потоки радости, щедро наделяют друг друга своими добрыми, неподдельными чувствами. Каким же неиссякаемым запасом сил обладают эти молодые, отважные весельчаки?

— Что за история с мужиком? — когда мы остаемся вдвоем, спрашиваю я у Николая.

Сдержанно посмеиваясь, покачивая головой, комиссар останавливается.

— Ну, как сказать... В общем-то, просто смешной до нелепости случай, и все, — видя, что мое нетерпение подогрето до высшего градуса, заключает Николай. — Ладно, расскажу по порядку. Получили мы сведения, что каратели должны везти из Красного в свой Володовский гарнизон оружие и боеприпасы, в которых мы сами очень и очень нуждались. Из сел и деревень к нам шли люди с желанием сражаться за Родину, а у нас закон: принимать только с оружием. Создавать безоружную хозроту мы не могли. Наш отряд маневренный, на одном месте долго не засиживаемся. Если бы и попробовали, то нас давно бы заблокировали и разбомбили.

— Налетали?

— И не раз. Чаще всего бомбили «дымы» — пустой лагерь...

— Ну, а с мужиком?

— Тут сначала идет предыстория. Операцию по захвату оружия тогда возглавил сам командир отряда, Бикбаев.

...Село Новопалкино, куда под вечер командир привел группу партизан для засады, вытянулось одной улицей вдоль безымянной, заросшей ивняком и ольхой речушки. Окруженные садами и огородами дома поставлены были редко. Почти против каждого — бани с предбанниками: к воде поближе и от пожара подальше. Самая крайняя, если смотреть от речки, воткнулась в конце картофельного поля, за ним изгородь из ровно подпиленных сверху еловых колышков, серая крыша над зеленью яблонь и вишен. Как раз неподалеку от банешки Бикбаев велел Мишке Шенделеву и его напарнику пулемет поставить.

— Телебай со своими хлопцами, как ты знаешь, в саду засел. Он фашистов, когда они выедут, пропустит, огнем своим отсечет от села. Федя Володин с Халиловым и Кирпичниковым будут у тебя на левом фланге. Ты в центре. Подпусти поближе и ударь пожарче, но только по лошадям не стреляй, по возчикам бей. — Командир нарисовал Шенделеву полную картину, как может развернуться бой во всех деталях и подробностях.

— Понял, товарищ командир, встретим как надо, — ответил Шенделев, прилаживая на треноге трофейный пулемет в старом окопе, на бруствере которого успели вырасти крапивка и молодой ушастый лопушок. Срубив его тесаком, Мишка лег рядом с напарником, ватник которого был множество раз перекрещен запасом пулеметных лент с цепочками блестящих на закатном солнце медяшек.

— Сектор обстрела хорош. Встретим, Саша, — моргнув карими глазами, проговорил Шенделев убежденно.

— Лады, дружок мой, лады. Мы с Аркашей по ту сторону бани, в кустах. Держи связь.

— Само собой, — снова кивнул Шенделев.

Тем временем Аркадий успел оборудовать окоп, травки нарвал, веток срезал и постелил на влажное дно полузасыпанного окопа. Крапиву выдернул.

— Махонькая, зараза, а злая, кусается, аж все руки пожег, — сказал он подползшему командиру.

Наблюдая за крайним домом, откуда должен появиться обоз противника, командир промолчал. А для Аркашки молчание хуже пытки.

— А почему мы от банешки сюда отползли?

— Отползли...

— Можно было туда забраться, стекло выдавить — и готов капэ, наблюдай сколь хошь. Маскировка опять же что надо, и от пуль какая ни на есть защита.

— Плохая защита, во-первых. Во-вторых, там пулеметная точка близко. А сама баня — это мишень. Врежет одну хорошую мину — и привет.

— Это точно, — быстро согласился адъютант, размышляя, каким бы еще разговором занять командира.

— Скоро они появятся, как ты думаешь?

— Не знаю.

— А что разведка говорит?

— Разведка говорит, чтобы ты помолчал. Хватит бормотать. Наблюдай как следует: вправо, влево поглядывай, назад, чтобы за ноги не утащили...

— Ишо чего, за ноги, да я...

— Ты да я и еще милашка твоя. Подсмотрел, поди, ту, какая с веснушками?..

— Ну и скажет же...

— Наблюдай хорошенько, вот что я еще раз скажу. — А я что делаю?

— Языком треплешь и мне мешаешь.

— Ладно, буду молчать до конца войны...

— Вот и отлично.

Терпения у Аркаши хватило на полминуты, не поворачивая головы, сказал:

— Ну и вредный же...

— Кто это вредный, интересно? — командир приподнялся на локте.

— Муравьишку поймал... кусачий такой, стервец!..

— Выкрутился, хитрован... Ладно, ладно...

— Говорю, муравей же!

— Еще поймаешь, насыпь ему в ноздри махорки... — Всякий раз перед боем у командира обнажалось особо братское, теплое чувство к парнишке. Он жалел и, наверное, любил его больше, чем кого-либо, стараясь не проявлять этих своих чувств на людях. Да разве скроешь такое. Аркадий чувствовал это особое расположение к себе храбреца командира, и если злоупотреблял им, то самую малость — мог вести иногда вольные, панибратские разговоры, зато в бою шел за своим командиром в самое пекло. Как-то Бикбаев решил не брать Аркадия на одну слишком опасную операцию. Куда там! Полный день, обиженный, ни с кем не разговаривал. К вечеру на листке из ученической тетрадки написал рапорт и принес начальнику штаба, Сергею Садрову, просился зачислить его в разведывательную роту. С той поры стал ходить с командиром всюду...

Близился вечер. На крыши домов падал отсвет багрового заката. Огнем горела на картофельной ботве предосенняя желтизна. «Только бы радоваться такому закату», — подумал Саша, а вслух тихо сказал:

— Красиво дыг...

— Ты о чем? — спросил Аркаша.

— Солнышко уходит. Скоро спать ляжет...

Пока Аркадий собирался с ответом, в это время забаней громоподобно бабахнул карабин Шенделева, и тут же во всю мощь застучал и Михаилов пулемет.

Залюбовавшись закатом, командир едва не прозевал момент, когда подводы выехали из-за крайней хаты и поравнялись с баней. Пулеметы теперь били с трех точек. Фашистов как ветром сдуло с повозок.

Кони по инерции шагали без управления. Передняя пара крупных белогривых, куцехвостых тракенов, запряженных в длинную, на высоких колесах, фуру, привыкших к выстрелам, вдруг круто свернула с дороги и стала щипать нетоптаную, буйно растущую тимофеевку, срывать придорожные колосья ржи. За ними последовала и вторая низкорослая пара.

— Ой, ой! Уууу! — вдруг истошно закричал Аркаша, дергая командира за рукав бушлата.

— Ты что? — испуганно повернулся к нему Бнкбаев.

— Сюда, Саша, гляди! Ой-ей! Вот это да! — взывал Аркадий и хохотал как помешанный.

— Сдурел, парень! — командир тряхнул адъютанта за плечи.

— На картошку гляди! Вперед! Чего ты меня трясешь!

Гляди же, гляди же! — стонал Аркашка от хохота.

Командир повернул голову и едва не задохнулся от удивления. По картофельному полю, сверкая обнаженной спиной и черными пятками, увертливо прыгая через борозды и увядающую ботву, удирал совсем голый мужик с веником под мышкой.

Бикбаев поначалу не поверил своим глазам. Нечасто увидишь такое.

Цокнув языком, сказал сквозь смех:

— Откудова он, бедолага?

— В бане парился. Вот убегает, аж зад блестит! — Возмущенный прыжками голого мужика, Аркашка улюлюкал ему вслед до тех пор, пока дядька, прижимая веник, не перемахнул через ограду и не скрылся в садовой зелени.

Таким редчайшим зрелищем закончилась операция, которую партизаны назвали «Веник».

— Что же было дальше? — спросил я.

— Захватили оружие, боеприпасы, продовольствие. Часть гитлеровцев уничтожили, кто уцелел, убежали еще прытче голого мужика, — заключил Николай.

Гитлеровское командование неистовствовало. Какой-то небольшой отряд безраздельно хозяйничал то в Краснинском, то в Кадинском, Баевском, Монастырщинском районах. Устраивал диверсии не только на линии железной дороги Кричев — Орша, но и переправлялся за Днепр на Витебку. Разведчики партизан неожиданно появлялись под Смоленском, проникали в город.

Не раз гитлеровские генералы сколачивали очередную карательную группу из батальонов СД, полицейских к отдавали приказ во что бы то ни стало уничтожать партизан и их дерзкого командира.

Действовали они обычно по шаблону: используя агентуру, подтягивали карательную группу, предварительно бросая на место предполагаемого сосредоточения партизан бомбардировочную авиацию.

Партизаны давно уже знали о готовившемся наступлении. Оставив на дорогах небольшие засады, снимались и уходили в другое место. У бикбаевцев была хорошо продумана и четко поставлена разведка, буквально во всех гарнизонах работали свои люди, переодетые в полицейскую форму. Разумным было и то, что Бикбаев заранее создал в урочище Темного леса, в Перховском лесу, на Монастырщине и в некоторых других местах резервные базы, на которых хранились продовольствие и боеприпасы.

Однажды в феврале 1942 года фашисты яростно бомбили лес, где, по их данным, укрылись основные силы бикбаевского отряда. Бомбы сыпались на «дымы» и рвались с оглушительным треском.

Наблюдая за бомбежкой со стороны, Бикбаев заметил, что одна бомба упала в густой ельник. Все, кто видел ее падение, затаились. Но взрыва не последовало.

— Не разорвалась, — с облегчением сказал Александр. — Хорошо бы сходить и взглянуть, где она там шлепнулась? В ней взрывчатки пуда два, а у нас — кот наплакал. Попробовать достать...

— Неплохо бы, — согласился начштаба Садров. — Но лезть к этой гусыне за яйцом опасно, Саша!

— Нет, я все-таки пойду погляжу...

Все, кто присутствовали, слушали с напряженным любопытством. Снаряды и мины разряжали, но чтобы расколоть авиабомбу — такого еще не было.

И все же бомбу весом в пятьдесят килограммов откопали, привезли в Шилковский лес. После того как сняли ее с телеги, командир Саша Бикбаев приказал:

— Всем отойти подальше и залечь. Мне легче с ней говорить один на один.

Вот что потом мне рассказал Александр Бикбаев:

— «Распечатывать» эту гусыню стал сам. Пробовал отвинтить головку — не поддается. Тогда взял зубило, топор и начал бить обухом. Гляжу — пошло дело! Снял головку, вижу — вся внутренность бомбы набита желтым, как воск, толом. Высокого сорта товар! Что же делать дальше? Слышу Аркашкин голос: «Можно к тебе?» — «Я тебе дам! Лежи носом в землю!» — кричу ему, а сам думаю: чтобы выплавить тол, надо разогреть бомбу на костре. Долгая песня, и опасно к тому же. Выковырял ножом отверстие, попробовал вставить в дырку капсюль от гранаты «Ф-1». Убедился, что сработает за милую душу. Крикнул своим молодцам, что можно подходить.

Подошли. Тут я им объяснил, что и как. Взял с собой своего заместителя Пашу Ивашнева, Аркашу и еще несколько человек для прикрытия с флангов, когда будем эту «гусыню» под рельсы укладывать. Пашу Ивашнева взял потому, что он хорошо стреляет из винтовки-бесшумки. Об Аркаше и говорить нечего — боевой, надежный человек. Сделали мягкую постель, погрузили бомбу как барыню и накрыли цветной дерюжкой. Поехали, а ехать-то до урочища Темного леса, в районе которого намечался очередной подрыв железной дороги, вон сколько! Чтобы туда добраться, да еще с таким подарком, надо миновать немало фашистских гарнизонов, прямо не поедешь — объезжать надо. Февраль выдался ядреный, морозный. Правда, фашисты, получив под Москвой хорошую взбучку, забились в подвалы белорусских сел и деревень, отогреваются, подкреплений ждут и новой техники, подарков от своих фрау... Если сработает наша «гусыня», будет им горячий подарочек...

Ехать по бездорожью трудно, кони уморились, дышать тяжело, часто останавливаются. А нам ведь надо вовремя поспеть к месту, чтобы до рассвета все сделать. В деревне Гатово фашистов не оказалось, удалось лошадей поменять. Запрягли свежих и к двум часам двадцать второго февраля подъехали к железке Кричев — Орша. Место для подрыва выбрали в районе деревни Никольские ворота, где высота насыпи метров восемь. Тут, думаю, вагоны не просто сойдут с рельсов, а полетят кувырком. Залегли, наблюдаем. По насыпи ходят два патруля. Решаем подползти еще ближе, чтобы снять их наверняка. Хорошо видно, как они маячат. Говорю Павлу Ивашневу: «Бей из бесшумки, только гляди, чтоб без промаха». — «Само собой, Саша. Постараюсь», — отвечает Павел. Оружие у него бесценное.

Патрули ходят по двое: по одному — боятся. Мы хорошо изучили их повадки. Ждут. Мне начинает казаться, что Павел очень уж долго прицеливается. По себе знаю, что и он волнуется. В напряженном ожидании и щелчка не услышал, а увидел, как один из патрулей, что шел впереди, медленно заваливается, другой остановился. Надо полагать, подумал: что случилось? Выстрела не было, а напарник повалился и вставать не хочет. Наклоняется к нему и начинает поднимать. Вторым выстрелом Паша укладывает и его. Осторожно и тихо идем вперед. Карабкаемся на насыпь.

Выставив охранения, втроем начинаем орудовать пехотными лопатками — копаем между шпалами песок, смешанный с галькой. Грунт крепко промерз, поддается плохо. Хорошо, что ломы захватили. Работаем ими шибко, в лицо бьют мерзлые комья — ничего, пускай. Одну шпалу пришлось потеснить. Время идет, а мы все долбим. Хорошее гнездо выдолбили. Снова спустились вниз, чтобы затащить бомбу наверх. Втащили. Я, как надо, капсюль поставил и веревку привязал. Присыпали наш «подарок» землицей — и айда вниз. На все понадобилось минут двадцать, а мне казалось, что ушла уйма времени, и все чудилось, что рельсы начинают дрожать, поезд вроде приближается... Идем по снегу, осторожно веревку разматываем и за собой тянем. Я все думаю: все ли в порядке, нет ли какого упущения? Все как будто нормально, веревка — более чем сто метров, хоть и тонкая, но прочная, натянули ее со всеми предосторожностями. Отдышались маленько, говорю Павлу:

— Иди к охранению, в случае какой заварухи прикроешь нас, и отходите на место сбора, как наметили.

Ушел Павел. Остались вдвоем с Аркашей. Лежим на снегу и ждем. Сколько придется ждать, сами не знаем. Зябнуть начинаем. Снег под нами подтаивает, одежда мокнет, под ватники во все щелочки холодище противный лезет. Лес кругом и на самом деле темный и молчаливый, над ним висит луна желтая, крутолобая такая. Думки о сюрпризе, что только поставили, не дают мне покоя. Как сработает? Стрелка показывает четыре утра. Лежим около двух часов. Аркадий помалкивает. Я знаю, как ему охота поговорить. Да и сам бы не отказался, но мне не до разговоров — опять чудится перестук вагонных колес, и так явственно, что дыхание перехватывает. Не выдерживаю, спрашиваю как можно тише: «Ты, Аркаша, ничего не слышишь?» — «Покамест нет. А что?» — «Будто колеса стучат».

На секунды Аркадий замирает, прислушивается.

«Вроде бы идет, только еще далеко... — отвечает и вдруг предлагает: — Товарищ командир, давай я буду дергать веревку. А ты к ребятам ступай. Я тут и один справлюсь, а чо?»

Вот ведь до чего додумался мой адъютант. Я понимаю, что ему, как и всякому молодому парнишке, хочется совершить героический подвиг. В другой раз, так и быть, дал бы дернуть разок, а сегодня момент слишком ответственный. Да и рассуждать уже некогда, теперь отчетливо чувствую, как дрожит земля, комки снега с елок посыпались. Эшелон приближался.

«Эвон как паровоз-то пыхтит, слышишь?» — «Слышу, Аркаша, молчи».

Встал во весь рост, при лунном свете вижу, как гудящая черная махина надвигается все ближе и ближе. Мне надо точно рассчитать, чтобы взрыв произошел под передними колесами, момент уловить. Вроде бы пора, так чувствую и дергаю за веревку, но она слабенько тянется. Даже дыхание сперло. Неужели порвалась или отвязалась? Будь что будет, потянул сильнее. Грохнул взрыв, я упал на землю и придавил своим телом Аркашку. Он ворочается в снегу, бормочет что-то. У меня в ушах звон, будто кто-то по башке стучит. Взрыв был такой силы, что пламя и дым закрыли луну. Зарево полыхает над лесом, треск и скрежет металла слышится, вагоны дыбятся, налезают один на другой и валятся с восьмиметровой насыпи. Кричал ли кто, нет — разобрать было невозможно. Быстро смотали конец веревки и побежали к саням. Кони дрожали, ездовой едва их сдерживал. Паша Ивашнев с людьми, что были в охранении, прибыл чуть раньше нас.

Когда выехали на торную дорогу, ездовой, повернув ко мне голову с приподнятым воротником полушубка, выдохнул с хрипотцой в голосе: «Здорово вы их, товарищ командир! Тридцать четыре вагона, сам считал!» — «Когда успел сосчитать?» — спросил я. «При подходе. У меня с детства привычка: идет поезд — пассажирский ли, товарняк ли — обязательно сосчитаю».

Позже было установлено, что в двенадцати вагонах уничтоженного эшелона ехали на фронт гитлеровские офицеры, в остальных оказалась мука.

Долго потом жители окрестных деревень вытаскивали из покореженного металла обожженные мешки с мукой, лепешки пекли и нам спасибо говорили: «Побольше бы да почаще такой благодати...»

Мы старались. В тот же день другая группа, под командованием комиссара и начальника штаба, на линии железной дороги Смоленск — Орша кувыркнула эшелон с техникой.

Такими вот подарками мы встретили в сорок втором году двадцать четвертую годовщину рождения Красной Армии.

Отрадно было видеть, как действуют бикбаевцы. Байки и смех у костра — передышка. С наступлением темноты группы расходятся в разные концы Смоленщины: одни уходят рвать железку, другие — на большак машины жечь, третьи, вытапливая начинку из немецких снарядов, мастерят самодельные мины, четвертые идут на заготовку продовольствия, громят общинные фашистские хозяйства. Несколько сот человек надо кормить три раза в день, обувать и одевать. Добытые Федей Цыганковым великолепные новые армейские сапоги не налезли на мою распухшую, обмороженную ногу. Пришлось поменять на старые, пошитые местным сапожником, — немудрящие, но зато просторные. Виктор и Федя принесли мне черную фуражку с высоким околышем. В своем пиджаке из чертовой кожи стал я похож на заправского охотнорядского мещанина... Готовлюсь в длительный поход. Хожу к выделенному мне буланому коню, травкой и кусочками хлеба подкармливаю. Конь хорошо упитанный, тачаночный. Но меня это не радует. Я здесь привык к людям, да и они ко мне. Особенно привязался к Феде Цыганкову, Виктору Балашову. Они первыми вдохнули в меня жизнь, и с той самой встречи под Карыбщиной пошел я на поправку. У меня вдоволь курева и есть запас на дорогу. Вчера Марина принесла кружку меда, Федя и Виктор притащили полный вещевой мешок белого налива. Шалаш мой пропитан яблочнымдухом. Федя подарил мне нож в чехле. Близкими стали для меня эти люди.

— Мы б тебя охотно оставили, — говорит комиссар Коля Цирбунов. — Ты был бы неплохим помощником Садрова. Но тебя же лечить надо. А мы, как ты знаешь, на месте не сидим, на нас все время нацеливаются каратели. Подписано несколько приказов разгромить наш отряд и уничтожить. Фашисты не оставили такой мысли, особенно после случая с гарнизоном в Зверовичах, операций на большаках и железных дорогах. У нас есть данные, что фашисты вновь собираются предпринять наступление на наш отряд. Нам придется маневрировать в труднопроходимой местности. Как быть с тобой? Зачем подвергать тебя еще одной опасности? А у Гришина больше шансов отправить раненых за линию фронта в нормальный госпиталь. На днях сюда прибудет группа гришинцев под командованием лейтенанта Головачева. Они ушли на Витебскую железную дорогу, на задание. Скоро должны вернуться, с ними, я думаю, и поедешь.

Чем ближе подходил день расставания, тем грустнее и тревожнее становилось на душе. Однажды пришла со сверточком в руках Катя Рыбакова. Присела на. чурбачок, развернула тряпицу.

— Тут я бинтиков тебе приготовила и лекарства... мало ли что...

Я поблагодарил и спросил, как ей тут живется.

— Ох, милый ты мой! До сих пор не верится, что у своих, что был когда-то лагерь, вонючий тоннель! — Золотой, послеполуденный луч осветил ее свежее, похорошевшее лицо. — А всю жизнь нашу там, и весь поход, и тебя с удочкой на берегу Днепра, и твою тетку Солоху разве забудешь?..

Мне снова предстоял поход, далекий и опасный. Легко ли будет пройти двести километров по вражеским тылам, с преодолением двух железных и нескольких шоссейных дорог, которые охранялись так же, а может, и покрепче, чем под Сычевкой. Что из себя представляет лейтенант Головачев и как он отнесется к такой нагрузке? Тащить за собой раненого, да еще верхом на буланом коне. Ждал я гришинцев с нетерпением, хотелось поскорее с ними встретиться, отдать себя под их покровительство и не мешкая отправиться в путь.

Вчера, возвращаясь с какого-то задания, здесь, у бикбаевцев, остановилась еще одна группа партизан, около двадцати человек, называвших себя кочубеевцами. Саша Бикбаев мне рассказал, что раньше это был самостоятельный отряд, а потом влился в гришинский полк и стал одним из его батальонов. Но гордая кличка «кочубеевцы» за ними так и осталась. Вел группу младший лейтенант Сергей Солдатов, веселый, подвижный парень с рыжеватым чубом.

Бикбаевцы рассказали о моих мытарствах младшему лейтенанту. Он выслушал внимательно и стал усиленно приглашать меня двинуться в поход с его группой. Кочубеевцы пришлись мне по душе. Были как на подбор молодые, хорошо вооруженные. Развеселые, шумные, никогда не унывающие.

После небольших раздумий я согласился идти с ними и сказал об этом комиссару Николаю Цирбунову.

— Лучше уж с Головачевым, как решили, — без всяких колебаний ответил он. — Сегодня прибудет.

Мне и в голову не приходило оспаривать решение командования отряда, ставшего мне родным.

Вечером действительно прибыли шесть человек гришинцев и расположились в специально построенных гостевых шалашах.

Отряд Александра Бикбаева дислоцировался в таком месте, через которое проходили все идущие за Днепр оперативные группы из многих партизанских отрядов и соединений: гришинцы, кочубеевцы и другие. Здесь они не только отдыхали, но и получали всю необходимую разведывательную информацию.

На другой день я познакомился с лейтенантом Головачевым. Он согласился меня взять, но предупредил:

— Поход будет трудным, к нему надо хорошо подготовиться.

— Я готов, и конь мой тоже.

— Хорошо. Мы пробудем здесь несколько дней. Помоемся в бане, заготовим на дорогу продуктов, чтобы лишний раз не заходить в деревни.

Подошел молодой сухопарый парень с жестяным, наполненным водой ведерком.

Лейтенант Головачев, расстегнув командирский ремень, снял гимнастерку, засучивая рукава давно не стиранной армейской рубашки, сказал:

— Это мой заместитель, сержант Семенов.

— Значит, с нами пойдете? — взглянув на меня серыми, глубоко запавшими глазами, спросил сержант.

— Если не возражаете.

— На него тоже, товарищ лейтенант, нужны продукты, — сказал Семенов.

— Само собой, — ответил лейтенант, вытирая полотенцем розовое кругловатое лицо.

— У меня почти все есть, — сказал я лейтенанту.

— Лишнее никогда не помешает...

Я согласился и вполне одобрил этот разумный довод. Спокойные, расчетливые парни мне нравились, но ждать и томиться еще несколько дней мне не хотелось, тем более что завтра уходили кочубеевцы. Младший лейтенант Солдатов при встрече говорил:

— У меня более двадцати бойцов. С большой группой легче обеспечить переход через железку и большаки. А у Головачева одно неполное отделение. Пойдем, Никифоров, с нами, не пожалеешь!

У Солдатова было какое-то светлое лицо с наивными крапинками веснушек, живые голубые глаза. Душу мою охватило неопределенное смятение — тянуло пойти с этим парнем и не ждать гришинцев, занятых хозяйственными и банными делами. Солдатов, словно угадывая мое состояние, не отставал:

— Решайся же!

Я не выдержал, пошел к Саше Бикбаеву и, застав там комиссара Цирбунова, сказал, что окончательно решил идти с кочубеевцами.

— Понимаю. Не терпится. Ладно. Согласен. Скажу, чтобы на завтра приготовили коня и продукты...

И вот я снова в седле. Хотя нет на мне гордой крылатой бурки, не звенят о стальное стремя ножны шашки, но я все равно счастлив: перед глазами бойко прядают острые конские уши, в руках привычные ременные поводья.

Мой буланый меринок оказался с добрым, спокойным нравом, а самое главное — с хорошим четким шагом и ровной нетряской рысью. Ехать на таком коне — одно удовольствие.

— Выступаем засветло, — предупредил меня командир группы Солдатов.

— Почему? — спросил я его.

— Никаких фашистов близко нет.

Он был с автоматом, на армейском ремне, опоясывающем серый ватник, висел наган в кобуре, пара «лимонок».

Из леса вышли нестройной, разрозненной толпой, с криком и смехом побрели по серой, твердо укатанной дороге. Стоило кочубеевцам покинуть бикбаевский стан, как из воинского подразделения они превратились в толпу бесшабашных, разношерстно одетых людей, которые плелись кому как вздумается.

Я предупредил Солдатова, чтобы навел порядок, но он, посмотрев на меня свысока, молвил:

— Я командир — я и в ответе за все.

Привыкший к строжайшей на марше дисциплине, к точному, безукоризненному порядку, я был просто ошарашен такой разболтанностью и беспечным ухарством и впервые подумал, что зря пошел с этой ватагой.

Когда бикбаевцы переходили из Перховского урочища в Валтутинский лес, они шли на марше крепким мобильным ядром, могли быстро развернуться для внезапного боя. Здесь же двигалась отдельными группками беспорядочная толпа, без всякой разведки и боевого охранения.

Еще до наступления сумерек ввалились шумной гурьбой в какую-то деревню и разбрелись кто куда по хатам. Я остался на улице один, маячил на буланом коне, с сеткой, плотно набитой сеном, привьюченной сзади, поверх кобурчат с овсом. В черной своей фуражке я был как чучело на бахче. Тронув поводья, отъехал несколько шагов, встретил какого-то парня с немецкой винтовкой, спросил тихо:

— Где командир?

— А хрен его знает, — ответил он и нырнул в калитку, где уже на всю избу слышались смеющиеся девичьи голоса.

С малых лет я мечтал быть командиром Красной Армии и стал им в самое тяжелое время войны. Дисциплина, порядок армейский для меня были святым делом, а тут?.. Такая бесшабашность мне и во сне не снилась. Как я пройду с этой оравой двести километров, да еще буду форсировать большаки и железные дороги, проходить мимо вражеских гарнизонов? Тот, кто считает противника и его разведку глупее себя, сам дурак и невежда. Когда подходили к селу, я попробовал сказать младшему лейтенанту, что, прежде чем войти туда, не мешало бы дозор пустить, разведку малую. Он только ухмыльнулся и посмотрел на меня с удивленной, насмешливой отважностью.

Я был не раз стрелянный. Изведав немало тяжких и горестных утрат, я не мог мириться с разболтанностью и беспечностью.

Командира Солдатова я нашел в саду под яблоней.

С хрустом уплетая белый налив, он сунул мне пару яблок и сказал:

— Слазь с коня.

— Зачем?

— Я по улице проедусь. Очень прокатиться на коне хочется!

Хрустя яблоком, он смотрел на меня такими наивными, яркой голубизны глазами, с такой бесшабашностью, что мне захотелось огреть его концом повода.

— Коня я тебе не дам...

— Как не дашь? Командиру?

— Ты не командир, а барахольщик. Если будешь так идти, сам погибнешь и людей погубишь. Ты кого ведешь? Воинское подразделение или... — у меня все слова застряли в горле. — Пропадать с таким командиром я не хочу. Понял? Будь здоров!

Натянув поводья, я поднял своего буланого с места в галоп — и был таков.

— Стой, стой! Слышь! Погоди! Вот чудак! — кричал он мне вослед.

Проскакав с километр, еле сдержал коня, чувствуя, как еще слаба моя левая рука, как мало у меня сил. Перевел буланого на шаг и заставил себя немного успокоиться. Через полчаса снова был в лагере отряда «Саша».

Завидев меня издалека, Бикбаев и комиссар поджидали возле большой ели, где стояли шалаши для гостей.

— В чем дело, почему вернулся? — с беспокойством спросил Бикбаев.

Я рассказал.

— Вот губошлепы! А я-то думал... — командир замолчал. На высоком нахмуренном лбу появились глубокие складки морщин. — Ладно, друг, не переживай, пойдешь с гришинцами, и все хорошо будет.

— Ничего, старший лейтенант, завтра к вечеру снимемся и мы, — обнадежил меня Головачев во время ужина.

Вслушиваясь в его успокоительные слова, я был благодарен ему за это. Но тревога на сердце все же осталась и уходить из этого отряда не хотелось пуще прежнего.

Вечером следующего дня мы покинули Балтутинский лес. Маршрут лейтенанта Головачева был проложен в село Кротки, где стоял 5-й батальон гришинского полка. Я был наслышан, что командует этим батальоном, силой свыше тысячи человек, лейтенант Иван Матяш — не менее отважный и смелый, чем сам командир полка Сергей Гришин. Однако, прежде чем попасть в Кротки к Матяшу, надо было пройти более ста километров, обойти множество вражеских гарнизонов, преодолеть шоссейную дорогу Мстиславль — Орша и в районе станции Темный лес перейти железную дорогу Кричев — Орша. А после Кроток еще одна железка, самая опасная: Кричев — Могилев. На этой магистрали постоянно хозяйничал батальон Матяша, который иногда вынимал одновременно двадцать километров железнодорожного полотна. Естественно, фашисты охраняли ее с удесятеренной силой, и все данные сходились на том, что пройти без боя эти магистрали не удастся. Надо сказать, что лейтенант Головачев вел группу со спокойной, уверенной расчетливостью, и казалось, что предстоящие опасные переходы его нисколько не смущали и не беспокоили. Но тревожное состояние не покидало меня ни на минуту. В одну из ночей, оставив группу, Головачев вместе с Мишей Чугуновым, молодым плечистым крепышом, надолго исчезли. Куда и зачем, я расспрашивать не стал и вместе с другими пытался заснуть, но не смог. Вернулись они часа через три. Миша, пошептавшись о чем-то с командиром, подошел к буланому и стал колдовать в темноте над его ногами.

— Что случилось? — спросил я.

— Наматываю ему теплые портянки, чтобы ноги не обморозил... — ответил Миша.

— Сейчас шоссейку переходить будем, — шепнул мне Терентий Зуев, сорокалетний небольшого роста партизан.

Грудь моя наполнилась противным ощущением пробудившегося страха. Вспомнились задутые снегом пни, крик лейтенанта Тугова, огненные трассы из черной амбразуры дзота, всплыли тени уходящего прошлого, будто внезапно развиднелись мрачные сумерки. И полезли одна на другую жгучие картинки. Я даже не заметил, когда задержался возле меня Миша Чугунов, взял буланого под уздцы и тихо провел через широкую, пахнущую бензином дорогу. Ночь была прохладная, безоблачная, и ни одного близкого выстрела. Впереди лишь маячили фигуры людей с покачивающимися стволами автоматов. Ликовать и радоваться, однако, было рано. Все еще было впереди.

2

В район урочища Темного леса подошли без особых приключений, если не считать того, что совершенно случайно встретили на дороге троих наших летчиков — пилота, штурмана и стрелка-радиста. Они летали в Белоруссию, сбросили партизанам груз, и на обратном пути их самолет подбили... Предложение присоединиться к нам они приняли с радостью. Нас теперь стало девять человек: восемь пеших и я, как маяк, на буланом коне.

Пофыркивая на марше, буланый не только никого не раздражал, а, наоборот, сближал всех. В первый же день штурман Алексей отдал лошади полпайки хлеба. Приносил травку, пучочки листьев. Узнав от Миши Чугунова о моей смоленской одиссее, он отнесся ко мне с дружеским сочувствием, умело и ловко делал перевязки, посыпал раны Катиным ксероформом. При этом тихо всегда напевал арии из классических опер: «Не счесть алмазов в каменных пещерах, не счесть жемчужин в море полуденном, в далекой Индии — чудес...»

Прислонившись спиной к могучей березе, положив на колени кобуру с пистолетом, Алексей пел негромко, но так, что в душе твоей все переворачивалось.

Много и славно пел Алексей и в последний день, перед переходом железной дороги.

Мы сидели в глубине леса у небольшого костра и слушали его бархатный голос. От березы исходил теплый свет, чуть позолоченные солнцем листья легонько дрожали на ветру.

Накануне ночью мы зашли в село, чтобы запастись продуктами. Сердобольные белерусские женщины принесли нам сала, собрали несколько десятков яиц и усиленно приглашали остаться на дневку. Жили они в глухой деревушке, в стороне от больших дорог, заждались своих, истосковались. Ночью Чугунов с Терентием и штурман Алексей сходили к рельсам, провели разведку и наметили для прохода место. Однако переходить в эту ночь железную дорогу Головачев почему-то не решился.

— Завтра еще хорошенько разведаем, — сказал он.

— Мы и сегодня неплохо разведали, — заметил штурман.

— Там же часовой...

— Не ждать же, когда он снимется?

— Надо проскочить без стрельбы... — проговорил Головачев.

Я понимал, что ему не хочется терять людей понапрасну: меня на коне могли подстрелить одним из первых.

Весь следующий теплый погожий день мы провели в густом лесу, греясь на ласковом августовском солнце, слушая задушевное пение штурмана Алексея. Сварили яички, поделили поровну харч.

Хоть и выдался славный солнечный день, время тянулось медленно, да и разные думы горестные одолевали. Редко кто, переходя железку, обходился без потерь. Тем более что стоявший между двумя линиями железных дорог батальон Ивана Матяша не давал фашистам никакого покоя, налетал то там, то здесь, отправляя под откос поезда. Гитлеровцы бесились, подолгу чинили полотно, выставляли усиленную охрану... Все разговоры сводились к тому, что нам уготовит следующая ночь.

— Надо было вчера же проскочить, да и все! — хмуря широкое, скуластое лицо, проговорил Миша Чугунов. Он сидел и штопал белый шерстяной носок.

— Так ведь сам вел разведку и доложил, что часовой маячит, — возразил помощник Головачева сержант Семенов, который еще вчера поддержал решение командира отложить переход на сутки, ссылаясь на то, что маловат у них запас хлеба и Бахман почти разут.

— И сегодня в другом месте будет маячить. Мы с Бахманом прикрыли бы слева, а ты справа. Первый раз, что ли! — Чугунов надвинул козырек серой кепки на высокий выпуклый лоб и, заслонив его от солнечного света, добавил: — Отложили, будто увильнули...

— Тут уж, коли тебе написано, не увильнешь. Я еще вчера говорил, что не нужно оттягивать, не следовало, — раздельно проговорил штурман Алексей и стал насвистывать какую-то грустную мелодию.

Я был с ним вполне согласен, по своему опыту знал, что, отложив вчера переход, мы расслабились, утратили боевой настрой.

На протяжении всего пути — а мы уже шли четыре дня — я ни разу не вмешался в дела командира и не позволил себе давать ему какие-либо советы. Да и не было в том надобности — вел он группу разумно, грамотно, мы шли только ночами. Днем отдыхали. Я слезал с коня и пас его на маленьких травяных полянках. Миша помогал седлать и расседлывать и, если не было поблизости подходящего пня, подсаживал меня в седло. Иногда и буланого мы пасли вместе и вели разные беседы.

Бывают такие дни, когда кажется, что часовая стрелка будто и не двигается совсем, а скучно застыла на месте. День тянется неимоверно долго и уныло...

Оружие проверено, вычищено, продукты уложены в вещевые мешки, портянки высушены, дырки на пиджаках и штанах партизанских залатаны, а сна ни в одном глазу. Что делать?

— Были бы уж на полпути к Кроткам, — не унимается Миша Чугунов.

— Что верно, то верно, — поддерживает его Терентий и протяжно вздыхает.

...К вечеру небо заволокло тучами. В лесу стало пасмурно и неуютно. Запахло дождем и сочными сырыми травами. Такая погода нам была на руку.

Сумерками, пройдя по лесной наезженной дороге километра два, вышли к полю и встали на перепутье. Один путь вел к линии железной дороги, где намечался переход, другой — в село Глинья. Решили посовещаться. Мне совсем не нравились такие незапланированные остановки.

Я сполз с коня и отпустил поводья. Взмахивая головой, он стал срывать придорожные колосочки ржи, и я охотно дал ему волю. За эти дни успел привыкнуть к буланому и полюбил его за верную службу. Он провез меня более ста километров, на стоянках тыкался мордой в плечи, тянулся теплыми губами к вещевому мешку, откуда так вкусно пахло ржаным хлебом.

Я знал, что мне придется расстаться с ним, совсем не подозревая, что произойдет это очень и очень скоро... Переход через магистраль — это еще одно сражение, оттого и тревожно на душе. Храбрость испытывается в делах, в боевой обстановке. Неужели я уже утратил ее? Почему я так беспокойно реагирую на такой пустяк, как остановка, и прислушиваюсь к словам командира.

— Сказал, нет, — донесся до меня голос лейтенанта Головачева.

— Хлеба у нас маловато, а идти сорок верст, — возражал сержант Семенов.

— Ничего. Обойдемся, — ответил Головачев.

— Как же обойдемся?

— Сказал — никаких заходов.

— Бахман, товарищ лейтенант, совсем босой. Подошву веревочкой привязал... натрет ногу на марше и тогда... Мы совсем ненадолго...

Помощник Головачева упорно настаивал на том, чтобы зайти в село Глинья. Как заинтересованное лицо, его поддерживал Бахман. Лейтенант, на мой взгляд, правильно делал, что не соглашался. Войдет человек в хату, молочка попьет, хлеба попросит, с молодицей пошушукается — и расхолаживается: гаснет воля, увядает собранность.

— Хорошо. Зайдем на полчаса, — неожиданно сдался Головачев. — Проведем разведку с обоих концов села, соблюдая маскировку, как полагается...

Я хотел возразить против захода в село, но почему-то промедлил и не сделал этого. Только потом понял, что не уберег молодого командира от непоправимой ошибки.

Как и многие деревни, Глинья состояла из одной улицы. Развилка дорог, на которой проходило совещание, как раз находилась напротив центра села, обозначившегося в зелени садов темными и мрачноватыми в сумерках крышами хат. Наплывала хмурая, серая ночь. Не светилось ни единого огонька, слышно было, как яростно лают собаки, очевидно, вспугнутые нашими разведчиками.

Сигналы последовали один за другим, и наша группа в числе четырех человек, с лейтенантом впереди, двинулась через поле к центру села. Я вел буланого в поводу, охотно позволяя ему срывать все, что попадалось в темноте. Мы прошли узким скотопрогонным переулком к низким сараюшкам и остановились перед темными окнами хаты.

— Привязывайте коня. Зайдем молока попьем, — сказал Головачев.

Пока я возился у палисада с ременным поводом, захлестывая его за колышек, лейтенант, пошептавшись с летчиком и Терентием, постучался в хату.

Дверь открыла недовольная нашим визитом пожилая, закутанная в шаль хозяйка.

Мы поздоровались. Головачев попросил молока и немного хлеба. Хозяйка ничего не ответила, долго возилась с лампой, протирая тряпицей стекло.

Я не утерпел и спросил о гитлеровцах.

И снова хозяйка ответила не сразу — покашляла в конец шали, подкрутила фитиль в лампе и только после этого сказала, что фрицы были вчера:

— С вечера тарахтели мотоциклами.

— Сколько их было? — поинтересовался Головачев.

— А кто их знает... гоняли по улице, — ответила она и ушла куда-то за молоком. Принесла горшок, не спеша расставила чашки, потом пошла в чулан за хлебом.

— На черта мы сюда забрели? — вдруг громко проговорил Терентий.

Лейтенант наспех выпил молоко и, велев Терентию взять принесенный женщиной хлеб, сказал:

— Пошли. Спасибо, хозяйка.

— Чем богаты, — ответила она, не поднимаясь со скамьи.

Улица встретила нас еще более яростным лаем собак и густой темнотой.

— Где они, черти? — остановившись посреди улицы, проговорил Головачев и тихонько свистнул.

Послышался ответный свист. Через минуту из темноты вышли сержант со штурманом Алексеем и Чугунов с Бахманом.

— Все. Кончай, — приказал командир.

— Обуви-то еще нет, товарищ лейтенант, — бросил Семенов и, не дойдя до нас шага три, остановился. Сбоку от него темнели фигуры Миши Чугунова и Бахмана. Отдельно стоял Алексей, и я слышал, как он негромко молвил:

— А я и молочка выпить не успел...

— Все, говорю, все! — резко произнес лейтенант. И тут раздался леденящий душу выкрик:

— Рус! Бандит! Рук верх!

Крик заглушил близкий металлический грохот пулемета и треск автоматов. Свет трассирующих пуль ослепил глаза. Шарахнувшись к сараю, я услышал, как под чьими-то телами затрещали колья плетня, и увидел взметнувшиеся над изгородью фигуры Семенова и Головачева. Я тоже рванулся было за ними, но куда было мне с одной-то рукой! Сбоку от плетня, с крыши небольшого сарая, полого, до самой земли, свисали уложенные на жерди снопы — к ним-то я и кинулся, надеясь, что они помогут мне перелезть через плетень. Ухватившись рукой, я почувствовал, как незакрепленные жерди раздвинулись, провалился и упал на что-то влажное. В нос ударил знакомый запах вяленых листьев табака, и я понял, что лежу в сушилке, где на бревнах были положены жердочки и на них разостланы стебли недавно срезанного самосада. Я втиснулся между жердями и стал зарываться в большие табачные стебли с чуть вялыми листьями.

А во дворе уже повизгивала динамка ручного фонаря и совсем близко раздался голос фашиста:

— Лямпа, хосяйка! Шнель! Лямпа!

В сердце отдается стук солдатских сапог о крылечные ступеньки, бухающе хлопает дверь, мерзко продолжает визжать динамка, слышится голос на русском языке:

— Господин гауптман, здесь двое убитых и один раненый партизан!

— О-о-о!

Вслед за этим возгласом слышна матерщина на исковерканном русском языке, тупой удар, стон и голос Чугунова:

— Сволочь! Гадина!

В нескольких шагах от сарая, где я лежал под табачными листьями, происходило нечто чудовищное. Мне казалось, что шныряющие во дворе и на улице фашисты, с фонарями, с зажженной лампой, слышат, как бурно, неистово бьется мое сердце. Мысль работает лихорадочно, опаленно: «Стоит одному из фашистов посветить фонарем или лампой, и я буду готов...»

— Остальные пежаль окород! — Этот голос раздается совсем рядом, прямо у входа в сушилку. А чуть дальше, во дворе кто-то требовательно произносит: «Найти подводу!»

Вскоре сквозь скрип колес я различил стон Чугунова, надсадный крик:

— Отвязывайт беляя лёшадь!

Это о моем буланке. И опять мерзкий, презрительный голос:

— Барахло какое-то привьючено...

И вот затихает дробный стук копыт, скрип тележный... А за стеной мерно жует и протяжно вздыхает корова.

Ночь. Тишина зловещая, скорбная. Лежу и даже боюсь пошевелиться на табачных шуршащих листьях. Решаю лежать до тех пор, пока не буду убежден, что за огородом и на поле нет засады. Мозг мой разгорячен, подхлестнутое страхом воображение настолько преувеличено, что под каждым плетнем и забором, под снопом ржаным, в каждой борозде и канавке чудится засада. Лежать стало невтерпеж: когда падал между жердями, разбередил руку, повязка увлажнилась, усиливалась боль, и все тело стало неметь от неудобного положения. А как хочется поскорее покинуть это ужасное место! Поднимаюсь, осторожно выглядываю из-под снопа, прислушиваюсь. Выходить на улицу опасаюсь. Судорожно впитываю всем телом темную, стылую тишину. Наконец, крадучись вдоль плетня, прошмыгиваю в огород. Разглядев сбитую из колышков калитку, нащупываю крючок, открываю дверцу, но тут же замираю.

Сначала явственно услышал шорох, а потом увидел, как у противоположного плетня зашевелились листья кукурузы. Сердце мое будто провалилось куда-то. Прижимаюсь спиной к бревнам сарая, ловлю ртом воздух, которого не хватает. Вынул из чехла нож. Не ахти какое оружие, а с ним почувствовал себя увереннее. Медленно, не отрывая спины от бревен, продвигаюсь к плетню. Если кто и есть в кукурузе, чего он ждет? Отдышался, собрал волю. С финским ножом в руке смело подхожу к плетню, здоровым плечом раздвигаю колья и проскальзываю в переулок, по которому мы вошли в село с лейтенантом Головачевым. Пригнувшись, скорыми шагами иду в поле, сворачиваю на межу. Увидев поставленные на попа ржаные снопы, прячусь за них.

Над словно вымершим селом Глиньи распласталась молчаливая беззвездная ночь. А в огороде, где я только что обтирал гимнастеркой стену сарая, во весь рост поднялся человек и пошел в моем направлении. Я вдруг сам очутился в засаде с ножом наготове. Он подходит все ближе и ближе. По походке и длинному, до колен, бушлату узнаю партизана.

— Терентий!

— Я, товарищ старший лейтенант... Слава богу, что живы!..

Спрятав нож, спрашиваю:

— Стало быть, друг от друга шарахались?

— Выходит, так.

Отошли метров на четыреста от места встречи, присели под другую кучу ржаных снопов, закурили, жадно затягиваясь.

— Кто там из наших остался? — спрашивает Терентий.

— А ты разве не слышал?

— Слышал, да не разобрать. Туговат на одно ухо после контузии.

Я пересказал ему все мною слышанное. Он долго молчал, а потом заплакал.

Я же будто окаменел от пережитого: не проронил ни слезинки, но на душе было невыносимо тяжко.

Выкурив по цигарке, мы поднялись и направились в условленное место.

Увидев нас, Головачев обрадованно кинулся навстречу.

— Двое?

— Да, двое.

— Значит, еще троих нет?

— И не будет.

Выслушав мой рассказ о случившейся трагедии, он забормотал:

— Не может быть, не может быть...

Командир опустил голову. В темноте нельзя было разглядеть его лица. Скрутил цигарку, но тут же швырнул ее под ноги и растоптал.

Кругом была пасмурная, промозглая тишина. Деревья стояли не шелохнувшись, будто нарисованные.

— Пошли на то место, где дневали, — проговорил Головачев. — Пока не захороним товарищей и не узнаем, куда увезли раненого Чугунова, никуда отсюда не уйдем, — решительно добавил он.

Ответом было все то же молчание. Он сказал правильные слова, но слушать их было тягостно. Я понимал, что лейтенант ждет от меня упреков. Не забыл же он случая с младшим лейтенантом Солдатовым? Во мне же все успело перегореть, осталась тягчайшая горечь. Размышляя над случившимся, считал виновным не только Головачева, но и себя. Мог ведь высказать свое мнение, дать товарищеский совет, упредить мягкотелость командира, чтобы избежать этой второй, роковой задержки. Стоило мне вмешаться, подать свой голос, и Головачев, быть может, не уступил бы настойчивой просьбе Семенова и Бахмана зайти в село.

К месту вчерашней стоянки вернулись за полночь. Выпала холодная августовская роса. Я завернулся в плащ-палатку, которую отдал мне Терентий, и попытался забыться. Но сон не шел. Да и никто не заснул до утра, даже костра не разжигали. Так было горько — не выразить словами. Особенно переживал контуженный в голову пилот, угнетая нас всех своим молчанием и сумрачным видом. Он и до этого мало разговаривал, жалуясь на головные боли, все время спал на остановках, а тут и вовсе впал в уныние.

На рассвете часовой сообщил, что в лес втягивается большая группа вооруженных людей. Мы забеспокоились, выслали, вперед разведку. Выяснилось, что это возвращается с задания полурота гришинцев из второго батальона. Вел ее капитан Назаров.

— Чего, лесовички, затаились? Почему нет костра? Хлопцы! А ну живо дровец сухоньких сюда! Старшина!

— Слушаю, товарищ капитан! — шагнул вперед старшина с автоматом на широченной груди, как бусами, увешанный «лимонками» на поясе.

— Оружие протереть! Кашу варить! Отдыхать, к переходу железки готовиться! — командовал капитан.

Деловито засновали по кустам люди, гремя котелками и дисками ручных пулеметов. От молодых голосов и здорового, задорного смеха, без которого не обходится ни одна остановка, лес, казалось, радостно пробудился, зашевелил ветвями, птички появились и весело защебетали.

Оживился и лейтенант Головачев. Рассказывая капитану о событиях прошедшей ночи, он нисколько себя не щадил.

— Виноват один я...

— М-да-а-а, брат... — Рябое лицо капитана, прокопченное у бесконечных партизанских костров, вытянулось и стало еще темнее. Тронув рукой полевые ремни на плечах потертой короткополой кожанки, он снял пилотку с красной звездочкой, отгоняя ею дымок от костра, начавшего набирать силу, заговорил:

— От случайности не застрахуешься, а вот от глупости... — Капитан снова надел пилотку. Ладно она сидела на его крупной, гладко стриженной голове. Был он высок ростом, с большими жилистыми руками. Широко взмахнув ими, заметил: — Ну, хватит горевать. Готовься для дела.

— Что ты задумал? — спросил Головачев.

— Позавтракаем и пойдем в Глинью. Само собой, ребят захороним и о Чугунове что-то разузнаем. Жалко парня, издеваться будут над ним, гады.

— Пойдем прямо днем? — спросил Головачев.

— Не ночи же ожидать... Разведаем, конечно. А в случае боя — у нас двенадцать ручных пулеметов и двадцать шесть автоматов. Случись это вчера... Ну да что говорить... Предупреди своих людей и сам подтянись. Не паникуй, у нас еще переход через две железки.

— Не так страшны железки, как Гришин...

— Тут я тебя ничем утешить не могу, — ответил капитан. — Полковник законно спросит...

Наскоро позавтракав, капитан построил группу более чем из тридцати человек, самолично проверил оружие, боеприпасы, пересчитал гранаты. Отдавая предварительный боевой приказ, сказал:

— Вчера наши ребята из первого батальона плохо провели разведку и нарвались на засаду. Нам предстоит провести глубокую проверку, захоронить убитых товарищей и выяснить судьбу раненого Чугунова.

Командир обстоятельно разъяснил бойцам, что они должны сделать, чтобы провести операцию без всяких потерь.

Я достаточно нагляделся, как война заглатывала людей, словно прожорливая акула. Сколько раз приходилось видеть сосредоточенные лица с хмуро нависшими бровями, когда над свежей могилой говорились последние, яростные слова и раздавался прощальный залп. Партизаны особенно тяжко переживают такие нелепые, как вчера, потери людей.

3

Ждать возвращения группы капитана Назарова пришлось долго. Я лежал в стареньком жиденьком шалашике и никак не мог избавиться от кошмарных событий прошедшей ночи. Снова был в нескольких шагах от немецкого сапога... Содрогался от одних мыслей, что опять мог угодить в лапы фашистов...

Холодно, знобко становилось на душе. Предстоящая ночь тоже ничего хорошего не сулила. Страшил переход через железную дорогу. На коне я проскакивал такие же дороги и большаки и забывал кланяться свистящим пулям. Теперь должен был надеяться лишь на свои ноги, а они еще были слабы и плохо слушались. Сегодня после перевязки с трудом натянул сапог: сильно ныла вспухшая от повреждения рука. Утешало одно: появление капитана Назарова. Я надеялся на его опыт и смелость.

Группа из Глиньи вернулась лишь после обеда.

— Вот и захоронили дружков своих. Тризну будем потом справлять, — стаскивая с плеч снаряжение, капитан глубоко вздохнул. — Чугунова увезли в район. Думал напасть и отбить, да сил маловато. У фрицев большой гарнизон. Есть там наши советские люди, может, что-нибудь сделают...

Я не удержался и спросил Назарова, как он думает переходить железную дорогу.

— Не беспокойся. Все будет в полном порядке. Самое тяжелое — переход до Заполья. Это примерно километров двадцать. Придется идти с короткими передышками. Там много всяких гарнизонов, и они имеют между собой связь. Прикрепим к тебе людей. Помогут... В Заполье возьмем подводу, а там уже поедешь прямо до Кроток.

Еще засветло к месту перехода ушли разведчики. Спустя час двинулись и остальные. Ко мне Головачев прикрепил Терентия, а капитан Назаров выделил Артема с фрицевским автоматом.

— Будь в надежде, возьму на загорбок и потащу, не велика туша.

Артем говорил протяжно и немного заикался. Когда же узнал, что осенью сорок первого года я дневал в его селе под Калинином, то стал относиться ко мне как к младшему брату.

— Не стесняйся, устанешь — скажи. Поддержим...

Капитан вел группу не спеша. Лес заполнился сумерками, над верхушками деревьев темного бора загорелись звезды. Мы остановились и залегли. Капитан Назаров и лейтенант Головачев ушли вперед и долго не возвращались. Тяжело пыхтя паровозом, совсем близко прошел состав.

— Товарняк, — прошептал Артем.

После стука вагонных колес и усталой паровозной одышки тишина ночи показалась застывшей, томительной. И вдруг команда, полушепотом:

— Вперед!

Поднялись безмолвно. Затрещали под ногами сучья, зашуршали встревоженные травы и листья неразличимого впотьмах кустарника. Идти легко. Даже самому удивительно, как хорошо слушаются ноги. Опираясь на палку, стараюсь не отстать. Правда, иду теперь налегке — за спиной один вещевой мешок с котелком. Чтобы он не гремел, я положил туда кусок хлеба, завернутый в полотенце.

Малый ночной ветерок обдувает ничем не прикрытую голову. Иду и думаю только об одном: скоро ли блеснут под ногами рельсы и когда начнется стрельба?.. Слышу и чувствую, как, ускоряя шаг, шумно дышат люди. Я тоже не выхожу из этого ритма. Вдруг лес кончился. Под ногами запылила наезженная дорога, а рельсов все нет и нет. Где же они? Эта проклятая железка! Так въелась за эти дни в думы.

Вдруг слева разлилась над верхушками сумрачных елей голубая светлынь, пыльная дорога начала проваливаться вниз, идти стало легче. Мы спустились в лощинку, за которой уже темнела гряда леса. Опять полыхнул голубой свет, да такой, что все камешки стали видны на дороге.

— Ракеты, — шепнул Терентий. Вслед за его словами дробно ударил фашистский пулемет. Высоко над головами тонко тявкнули пули.

— Ну все, — проговорил Артем и шумно выдохнул из легких воздух.

— Что все?

— Прошли. Орлами пролетели, — ответил он.

— Как пролетели? — спросил я, не замечая того, что и вся колонна умерила шаг, затопала смелее.

— Провел капитан по первому классу! Прямо через переезд перетащил. Лихой мужик, дьявол!

Я так заждался этих рельсов, что и не заметил, как и где их перешагнул. Позади еще раз брызнула короткая очередь. Над деревьями вспорхнули строчки трассирующих пуль, хлопнули ракеты и погасли.

Колонна втянулась в лес, упруго шагая по торной дороге. На обочине стоял капитан Назаров в кожанке. На груди автомат, сбоку парабеллум и видавшая виды полевая сумка. Сказал весело:

— Порядок, старший лейтенант! — и пошел рядом. Достал из пачки сигарету: — Держи, кавалерия. Свеженькие... Толкнулся с разведчиками в одно место, в другое, вижу — сторожат у амбразур. Уж больно не хотелось стрельбы. Решили осмотреть переезд. Сергей наш, Гришин, почему-то всегда людей водит через переезд, и удачно. Потому что фашисты обычно ждут нас в другом месте... Будочка у переезда оказалась пустой: то ли ушел куда страж, то ли сняли на ночь. Боятся, что украдем живьем... Да крали же, и не один раз! Мы их тоже кое-чему учим. Ну и решил по-гришински — прямиком по дороге. Сначала обшарили бункер. Спали там двое... Ребята мои сигарет у них позаимствовали. Царство небесное непроснувшимся!.. Потом заслоны выбросил и пошел вперед. Будь здоров, братуха!.. Вы, хлопцы, берегите Никифорова. Он ведь с того света! В Заполье, Артемушка, чтобы подвода была мигом. Слышишь?

— Слышу! Все справим как надо.

Капитан свернул на обочину и бегом устремился в голову колонны.

— Силен наш пограничный капитан в своей бывалости, — бросил ему вслед Артем не без гордости.

Проход железнодорожной линии Кричев — Орша представлял всегда большую опасность. Батальон Ивана Матяша периодически нарушал все движение. Потому гитлеровцы, боясь партизанских налетов, закупорившись в своих бункерах, часто открывали огонь. Дошли даже до того, что в ночное время выгоняли для охраны белорусских женщин.

Капитан вел группу спокойным, ровным шагом, за что я был ему всемерно благодарен. На полпути к Заполью сделал небольшой привал и все время справлялся через связных о моем самочувствии. Всякое внимание и забота неизмеримо прибавляют человеку сил. Вдыхая неистощимую свежесть августовской ночи, я старался превозмочь себя, чтобы не причинять Назарову лишних забот, которых у него было и без того предостаточно.

Над селом Заполье нависла золотая предутренняя дымка. При виде населенного пункта идущие позади партизаны обогнали нас и ушли вперед. Мы отстали и вошли в село последними. Оно было небольшим — дворов на двадцать. В центре, около хаты под черепичной крышей с густым вишневым палисадом, расположились увешанные оружием бойцы. Оживленно что-то обсуждая, с хрустом ели яблоки и огурцы. Артем сразу же от нас откололся и присоединился к ним. Узнав, что капитан с лейтенантом в доме, Терентий сказал:

— Надо добывать подводу. А то нам до Кроток еще топать и топать.

— Командир сказал же Артему.

— Что Артем! Яблоки пошел лопать, — возразил Терентий. — Надо к капитану.

— Назаров старосту в хате расспрашивает, — шепнул нам стоявший у калитки партизан в круглой кубанке, с автоматом ППШ. — Мы его на огороде споймали, в картошке ховался.

Капитан сидел на верхней ступеньке крыльца и аппетитно ел крупное яблоко.

Перед ним стоял босоногий мужичонка в самотканом исподнем, нечесаная борода тряслась на подбородке, как приклеенная, и казалось, вот-вот отвалится.

— Значит, ты здесь староста? — спросил капитан. — Зачем прятался?

— Испужался. Матка моя толкнула в бок, кажеть: идуть, бяги, ну я и дал деру...

— Партизан испугался?

— Так, товарищ начальник, издалека рази увидишь, что партизаны? Форма-то вся попутанная... — Староста покосился на автоматчика, одетого в китель неопределенного покроя.

— Ох ты и хитер, дядька! — Капитан откусил от яблока и пристально взглянул на старосту.

Увидев меня, капитан кивком пригласил присесть рядом. Оглядев близко стоявших бойцов, спросил:

— У кого яблоки? Дайте раненому, черти!

Артем подал мне два чудесных яблока. Капитан вновь повернулся к старосте:

— У нас вот раненый, идти ему трудно. Сможешь найти подводу? И сена побольше положи, дерюгой застели. Ясно?

— Это мы враз зробим. — Старик склонил голову, тряхнул всклокоченной бороденкой.

— Ступай оденься! — приказал капитан и тут же спросил насчет молока.

— Та осподи! Чаво там молоко! Я вчера меду накачал вона скольки! Эй! Кто тама! Матка! Груня!

Девчонка лет двенадцати вынесла из чулана на крыльцо ведро с янтарно-желтым медом. Из открытой кухонной двери выпорхнула целая стайка заспанных ребятишек. Староста шикнул на них, как на воробьев, и захлопнул дверь.

— Ваши? — спросил я.

— А то чьи же... — Мужичонка накинул на плечи пиджак, схватился за ведро.

Терентий разливал мед в котелки и кружки подошедших партизан.

Посреди двора староста запрягал в телегу лошадь. Ему помогал партизан в кубанке и что-то сердито выговаривал.

Капитан Назаров позвал к себе бойца в кубанке, отвел в сторону и, поставив по стойке «смирно», долго что-то ему объяснял, грозно водя перед его носом указательным пальцем.

...Едем вольно среди белого дня, потому что совсем рядом владения батальона Ивана Матяша. Помахивая веревочным кнутом, староста правит гнедой лошадью. Бойцы галдят, смеются и все реже подходят к телеге за медом.

Под размеренный стук колес и шелест трав на малоезженой дороге макаем огурцы в мед, заедаем их ржаным хлебом. Не заметил, как задремал на мягком сене.

Проснулся, когда телега загремела колесами по дощатому настилу моста. Внизу дрожали, шевелились камыши и, словно крадучись, текла неширокая речка. На той стороне, слева от моста, из-за деревянного наката торчал ствол станкового пулемета, около которого стояли и разговаривали с партизаном капитан Назаров и лейтенант Головачев. Обернувшись в нашу сторону, капитан сделал знак рукой остановиться, крикнул:

— Слезайте, орлы, приехали!

Дальше
Место для рекламы