Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

III. Шестое чувство

Морозка и Варя вернулись за полдень, не глядя друг на друга, усталые и ленивые.

Морозка вышел на прогалину и, заложив два пальца в рот, свистнул три раза пронзительным разбойным свистом.

И когда, как в сказке, вылетел из чащи курчавый, звонкокопытый жеребец, Мечик вспомнил, где он видал обоих.

- Михрютка-а... сукин сы-ын... заждался?.. - ласково ворчал ординарец. Проезжая мимо Мечика, он посмотрел на него с хитроватой усмешкой. Потом, ныряя по косогорам в тенистой зелени балок. Морозна еще не раз вспоминал о Мечике. "И зачем только идут такие до нас? - думал он с досадой и недоумением. - Когда зачинали, никого не было, а теперь на готовенькое - идут..." Ему казалось, что Мечик действительно пришел "на готовенькое", хотя на самом деле трудный крестный путь лежал впереди. "Придет эдакой шпендрик - размякнет, нагадит, а нам расхлебывай... И что в нем дура моя нашла?" Он думал еще о том, что жизнь становится хитрей, старые сучанские тропы зарастают, приходится самому выбирать Дорогу. В думах, непривычно тяжелых, Морозка не заметил, как выехал в долину. Там - в душистом пырее, в диком, кудрявом клевере звенели косы, плыл над людьми прилежный работяга-день. У людей были курчавые, как клевер, бороды, потные и длинные, до колен, рубахи. Они шагали по прокосам размеренным, приседающим шагом, и травы шумно ложились у ног, пахучие и ленивые. Завидев вооруженного всадника, люди не спеша бросали работу и, прикрывая глаза натруженными ладонями, долго смотрели вслед.

- Как свечечка!.. - восхищались они Морозкиной посадкой, когда, приподнявшись на стременах, склонившись к передней луке выпрямленным корпусом, он плавно шел на рысях, чуть-чуть вздрагивая на ходу, как пламя свечи. За излучиной реки, у баштанов сельского председателя Хомы Рябца, Морозка придержал коня. Над баштанами не чувствовалось заботливого хозяйского глаза: когда хозяин занят общественными делами, баштаны зарастают травой, сгнивает дедовский курень, пузатые дыни с трудом вызревают в духовитой полыни и пугало над баштанами похоже на сдыхающую птицу. Воровато оглядевшись по сторонам, Морозка свернул к покосившемуся куреню. Осторожно заглянул вовнутрь. Там никого не было. Валялись какие-то тряпки, заржавленный обломок косы, сухие корки огурцов и дынь. Отвязав мешок, Морозка соскочил с лошади и, пригибаясь к земле, пополз по грядам. Лихорадочно разрывая плети, запихивал дыни в мешок, некоторые тут же съедал, разламывая на колене. Мишка, помахивая хвостом, смотрел на хозяина хитрым, понимающим взглядом, как вдруг, заслышав шорох, поднял лохматые уши и быстро повернул к реке кудлатую голову. Из ивняка вылез на берег длиннобородый, ширококостный старик в полотняных штанах и коричневой войлочной шляпе. Он с трудом удерживал в руках ходивший ходуном нерет, где громадный плоскожабрый таймень в муках бился предсмертным биением. С нерета холодными струйками стекала на полотняные штаны, на крепкие босые ступни разбавленная водой малиновая кровь. В рослой фигуре Хомы Егоровича Рябца Мишка узнал хозяина гнедой широкозадой кобылицы, с которой, отделенный дощатой перегородкой, Мишка жил и столовался в одной конюшне, томясь от постоянного вожделения. Тогда он приветливо растопырил уши и, запрокинув голову, глупо и радостно заржал. Морозка испуганно вскочил и замер в полусогнутом положении, держась обеими руками за мешок.

- Что же ты... делаешь? - с обидой и дрожью в голосе сказал Рябец, глядя на Морозку невыносимо строгим и скорбным взглядом. Он не выпускал из рук туго вздрагивающий нерет, и рыба билась у ног, как сердце от невысказанных, вскипающих слов. Морозка опустил мешок и, трусливо вбирая голову в плечи, побежал к лошади. Уже на седле он подумал о том, что нужно было бы, вытряхнув дыни, захватить мешок с собой, чтобы не осталось никаких улик. Но, поняв, что уже теперь все равно, пришпорил жеребца и помчался по дороге пыльным, сумасшедшим карьером.

- Обожди-и, найдем мы на тебя управу... найдем!.. найдем!.. - кричал Рябец, навалившись на одно слово и все еще не веря, что человек, которого он в течение месяца кормил и одевал, как сына, обкрадывает его баштаны, да еще в такое время, когда они зарастают травой оттого, что их хозяин работает для мира. В садике у Рябца, разложив в тени, на круглом столике, подклеенную карту, Левинсон допрашивал только что вернувшегося разведчика. Разведчик - в стеганом мужицком надеване и в лаптях - побывал в самом центре японского расположения. Его круглое, ожженное солнцем лицо горело радостным возбуждением только что миновавшей опасности. По словам разведчика, главный японский штаб стоял в Яковлевке. Две роты из Спасск-Приморска передвинулись в Сандагоу, зато Свиягинская ветка была очищена, и до Шабановского Ключа разведчик ехал на поезде вместе с двумя вооруженными партизанами из отряда Шалдыбы.

- А куда Шалдыба отступил?

- На корейские хутора... Разведчик попытался найти их на карте, но это было не так легко, и он, не желая показаться невеждой, неопределенно ткнул пальцем в соседний уезд.

- У Крыловки их здорово потрепали, - продолжал он бойко, шмыгая носом. - Теперь половина ребят разбрелась по деревням, а Шалдыба сидит в корейском зимовье и жрет чумизу. Говорят, пьет здорово. Свихнулся вовсе. Левинсон сопоставил новые данные с теми, что сообщил вчера даубихинский спиртонос Стыркша, и с теми, что присланы были из города. Чувствовалось что-то неладное. У Левинсона был особенный нюх по этой части - шестое чутье, как у летучей мыши. Неладное чувствовалось в том, что выехавший в Спасское председатель кооператива вторую неделю не возвращался домой, и в том, что третьего дня сбежало из отряда несколько сандагоуских крестьян, неожиданно загрустивших по дому, и в том, что хромоногий хунхуз Лифу, державший с отрядом путь на Уборку, по неизвестным причинам свернул к верховьям Фудзина. Левинсон снова и снова принимался расспрашивать и снова весь уходил в карту. Он был на редкость терпелив и настойчив, как старый таежный волк, у которого, может быть, недостает уже зубов, но который властно водит за собой стаи - непобедимой мудростью многих поколений.

- Ну, а чего-нибудь особенного... не чувствовалось? Разведчик смотрел не понимая.

- Нюхом, нюхом!.. - пояснил Левинсон, собирая пальцы в щепотку и быстро поднося их к носу.

- Ничего не унюхал... Уж как есть... - виновато сказал разведчик. "Что я - собака, что ли?" - подумал он с обидным недоумением, и лицо его сразу стало красным и глупым, как у торговки на сандагоуском базаре.

- Ну, ступай... - махнул Левинсон рукой, насмешливо прищуривая вслед голубые, как омуты, глаза. Один он в задумчивости прошелся по саду, остановившись у яблони, долго наблюдал, как возится в коре крепкоголовый, песочного цвета жучок, и какими-то неведомыми путями пришел вдруг к выводу, что в скором времени отряд разгонят японцы, если к этому не приготовиться заранее. У калитки Левинсон столкнулся с Рябцом и своим помощником Баклановым - коренастым парнишкой лет девятнадцати в суконной защитной гимнастерке и с недремлющим кольтом у пояса.

- Что делать с Морозкой?.. - с места выпалил Бакланов, собирая над переносьем тугие складки бровей и гневно выбрасывая из-под них горящие, как угли, глаза. Дыни у Рябца крал... вот, пожалуйста!.. Он с поклоном повел руками от командира к Рябцу, словно предлагал им познакомиться. Левинсон давно не видал помощника в таком возбуждении.

- А ты не кричи, - сказал он спокойно и убедительно, - кричать не нужно. В чем дело?.. Рябец трясущимися руками протянул злополучный мешок.

- Полбаштана изгадил, товарищ командир, истинная правда! Я, знаешь, нерета проверял - в кои веки собрался, - когда вылезаю с ивнячка... И он пространно изложил свою обиду, особенно напирая на то, что, работая для мира, вовсе запустил хозяйство.

- Бабы у меня, знаешь, заместо того, чтоб баштаны выполоть, как это у людей ведется, на покосе маются. Как проклятые!.. Левинсон, выслушав его внимательно и терпеливо, послал за Морозкой. Тот явился с небрежно заломленной на затылок фуражкой и с неприступно-наглым выражением, которое всегда напускал, когда чувствовал себя неправым, но предполагал врать и защищаться до последней крайности.

- Твой мешок? - спросил командир, сразу вовлекая Морозку в орбиту своих немутнеющих глаз.

- Мой...

- Бакланов, возьми-ка у него смит...

- Как возьми?.. Ты мне его давал?! - Морозка отскочил в сторону и расстегнул кобуру.

- Не балуй, не балуй... - с суровой сдержанностью сказал Бакланов, туже сбирая складки над переносьем. Оставшись без оружия, Морозка сразу размяк.

- Ну, сколько я там дынь этих взял?.. И что это вы, Хома Егорыч, на самом деле. Ну, ведь сущий же пустяк... на самом деле! Рябец, выжидательно потупив голову, шевелил босыми пальцами запыленных ног. Левинсон распорядился, чтоб к вечеру собрался для обсуждения Морозкиного поступка сельский сход вместе с отрядом.

- Пускай все узнают...

- Иосиф Абрамыч... - заговорил Морозка глухим, потемневшим голосом. - Ну, пущай - отряд... уж все равно. А мужиков зачем?

- Слушай, дорогой, - сказал Левинсон, обращаясь к Рябцу и не замечая Морозки, - у меня дело к тебе... с глазу на глаз. Он взял председателя за локоть и, отведя в сторону, попросил в двухдневный срок собрать по деревне хлеба и насушить пудов десять сухарей.

- Только смотри, чтоб никто не знал - зачем сухари и для кого. Морозка понял, что разговор окончен, и уныло поплелся в караульное помещение. Левинсон, оставшись наедине с Баклановым, приказал ему с завтрашнего дня увеличить лошадям порцию овса:

- Скажи начхозу, пусть сыплет полную мерку.

Дальше
Место для рекламы