Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

16 июня 1945 года

Недавно Франция отметила трауром годовщину уничтожения Орадур-сюр-Глан. Президент Бенеш выезжал на пепелище Лидице. Я думаю о наших Орадурах, о наших Лидице. Сколько их? Если пойти из Москвы на запад, к Минску, или на юг, к Полтаве, или на север, к Ленинграду, увидишь повсюду развалины, пепел, могилы и, сняв шапку, больше ее не наденешь. И повсюду уцелевшие жители будут рассказывать о том, как качались на виселицах старики, как матери пытались спасти младенцев от палачей, как горели дома с живыми людьми.

Я не хочу ни о чем забывать, память не безделушка и не балласт, память — великий дар. Не будь памяти, легкой, но ничтожной была бы жизнь человека. После первой мировой войны Западная Европа жаждала одного: забвенья. То была эпоха фокстрота, Поля Морана и соловьиных трелей на берегу Женевского озера. Уже дуче готовился к захвату Рима, уже показался Шлагеттер и немецкие путчисты, уже Крупп и Шнейдер, Детердинг и Захаров прикидывали, сколько они заработают на каждой новой тонне человечины, а люди, жаждавшие быть обманутыми, между двумя танцами восклицали: «Войны больше не будет!» Нет, мы не дадим заглушить голос мертвых ни саксофонам, ни краснобаям. Мы не хотим, чтобы наши дети через двадцать лет пережили такое.

Над колыбелью фашизма стояли не только ведьмы, но и глупые феи. Они надеялись обучить новорожденных людоедов хорошим манерам. В те годы на стенах Парижа можно было увидеть «человека с ножом в зубах». Русские тогда считались варварами, жаждущими уничтожить цивилизацию, а фашисты — шаловливыми, но благородными юношами. Болезнь роста. Я напоминаю об этом не потому, что у меня скверный характер: чтобы спасти будущее, нужно помнить о детях Мадрида — за ними пришли дети Парижа и Лондона. В ужасе мировая печать рассказывает о лагере уничтожения в Освенциме. Там найдены тонны женских волос, наци брили женщин перед тем, как их удушить, а волосами набивали тюфяки. Нужно помнить, что путь в Освенцим лежал через Мюнхен.

Что скажут потомки, прочитав о том, что самая страшная война, принесшая миру десятки миллионов смертей, была вначале окрещена полуфашистами-полукретинами «странной войной» — «drôle de guerre»? Что скажут потомки, прочитав, что эти полуфашисты-полукретины, дожив до победы, заявляют, что это их победа?

Мало уничтожить фашизм на поле боя, нужно уничтожить его в сознании, в полусознании, в том душевном подполье, которое страшнее подполья диверсантов. Нельзя уничтожить эпидемию снисходительностью к микробам. Я не жду от ведьм слез раскаяния, хотя все ведьмы уже запаслись носовыми платочками — мода 1945 года и послевоенная маскировка. Но почему всхлипывают глупые феи? Мы не хотим фашистского яда, разбавленного их слезами...

С надеждой смотрят народы на нашу страну. Миру всего один месяц, этот долгожданный ребенок еще не ходит и не говорит. Народы в тревоге спрашивают себя: не заспали бы нерадивые няньки младенца?

Помню сентенцию на солнечных часах: «Все ранят, один убивает». Если осмотреть труп фашизма, на нем много ранений — от царапин до тяжких ран. Но одна рана была смертельной, и ее нанесла фашизму Красная Армия. Осенью 1941 года немцы подошли к Ленинграду и к Москве. Ведьмы ухмылялись: «Мы всегда это предсказывали». Что касается глупых фей, то они благословляли Нептуна и подыскивали хорошие бомбоубежища. Фашизм был в зените, и это оказалось началом его заката. Столкнулись два мира: мир спеси и мир человеческого достоинства, мир разбоя и мир творчества, мир фашизма и мир социализма.

Пусть глупые феи знают: человечество спас мирный народ, который любит книгу, циркуль и глобус.

Я позволю себе привести здесь отрывок из моей старой статьи, напечатанной в 1932 году и вошедшей на французском языке в книгу «Глазами советского писателя» (Галлимар, 1934).

«Когда я был в Москве, я получил письмо от советского учителя из маленького городка Уралобласти. Неизвестный собеседник рассказал мне о своих сомнениях и о своей вере. «Кстати, спросите французского писателя Дрие ля Рошеля, какой злой дух нашептывает ему разные нелепости вроде следующей: «То, что было жизнью, не представляет абсолютно никакого интереса. Сознание более невозможно, ибо нечего сознавать». Скажите ему также, что, по мнению его оппонента с далекого Урала, человеческое сознание только еще готовится к выполнению той великой роли, что определила ему история: роли грамотного переводчика великого языка чувств, состоящего из любви, ненависти, мужества, дерзания, готовности к жертве и т. п., на новый свой язык, освобождающий их от уз догмата для новой жизни».

Я показал это письмо Дрие ля Рошелю... В этом письме имеется то, чем мы вправе гордиться: наша глубокая заинтересованность в судьбах всечеловеческой культуры.

Не мы уничтожаем кофейные плантации, и не мы ломаем машины. Не мы меланхолично плюем на то, что «было жизнью». Кто же пойдет отстаивать все, что было лучшего в этом старом мире: и Бальзака, и собор Парижской богоматери, и великую веселость французского народа, — французские литераторы или уральские учителя?

На этот вопрос ответила история. Всем известна постыдная биография Дрие ля Рошеля. Всем известен подвиг советского народа.

Некоторые зарубежные литераторы до сих пор называют нашу победу «чудом». Они не могут понять, как Красная Армия отбила вермахт. Ведь в первое время у немцев было больше и военного опыта и техники. Некоторые иностранцы добавляют: «Притом у немцев было больше культуры». Старое и грустное заблуждение! Среди истопников Майданека и Освенцима имелись библиофилы и нумизматы. Можно сидеть над чудесным микроскопом, изучая жизнь инфузорий, и быть ничтожнее инфузории. Можно получить ученую степень, обзавестись холодильником и пылесосом и остаться дикарем. Культура — это не только техника. Культура и не рента, не готовые формулы, не правила хорошего тона. Культура — беспрерывный процесс творчества, на культуру нельзя жить, культуру нужно созидать. И в росте нового сознания, новых чувств мы оказались впереди других.

Летом 1941 года меня удивил один из первых немецких дневников. Автор, интеллигент, натолкнувшись на сопротивление русских, сразу перешел от восторженных восклицаний к меланхолии в духе романа Ремарка, к горестному «зачем?». Разве спрашивали «зачем?» герои, стоявшие насмерть у Ленинграда, разве спрашивали «зачем?» женщины, старики и дети этого многострадального города?

В годы испытаний ярче всего сказалось величие нашего народа: не розами проверяют крепость сердца — железом. Разгадка нашей победы — в 1941 и 1942 годах. Есть минуты, когда человек один в душевной глубине решает вопрос жизни и смерти. Немцы быстро продвигались вперед. Горели наши города. Дивизии попадали в окружение. Но наши люди не пали духом, не покорились. Сказалось все, что предшествовало испытаниям: рождение нового мира, равное сдвигу геологических пластов, рабфаки и ясли в колхозах, и домны Кузнецка, и Шекспир на сцене глухого поселка, и многомиллионные тиражи книг. Один из умных немцев, генерал Детлинг, в дни германских побед составил записку об отношении русского населения к оккупантам: «Подавляющее большинство не верит в победу немцев. Молодежь обоего пола настроена просоветски и недоверчиво относится к нашей пропаганде. Эти молодые люди с семилетним и выше образованием ставят вопросы, позволяющие судить об их высоком умственном уровне, они читают сохранившуюся советскую литературу». Были учителя и писатели, люди мысли и сердца, четверть века они сеяли, не зная, увидят ли плоды. В 1942 году мир изумился духовной силе России. То было плодами долгих лет. Напомнить ли о том, как радист передавал «огонь на меня», как, вздохнув, полз красноармеец с гранатой под вражеский танк, как девушки молча умирали в застенках гестапо? Напомнить ли о мужестве тыла, рабочих, которые спасали заводы, женщин, которые в полях работали за мужей?

Писали о подвигах, то есть о тех эпизодах, которые останавливали на себе внимание необычностью, потом и подвиги стали будничными, ибо героизм был воздухом — им дышали и его не замечали.

Мы счастливы, что отстояли не только родной дом, но и то солнце, которое светит всем. Мы счастливы, что мы помогли французам освободить Париж, англичанам спасти Лондон. В годы войны мы острее почувствовали то братство, которое вяжет людей труда, всех друзей свободы. Мы знаем, что пережили народы, попавшие в руки фашистов, и наш боец без слов поймет француза или норвежца...

Сейчас не яркий полдень, а рассвет. Слишком много пережила Европа, чтобы отдаться буйной радости, слишком много пустых мест за столом. И все же новый день начинается. Обновления жаждет и Париж, и Милан, и Роттердам, и Афины, и Варшава. Корабль Лютеции отчалил, и все, кто знает историю Франции, верят, что он дойдет до новых берегов.

Мы знали победу, когда она шла в наших боевых порядках, с солдатами отогревалась у костра. Теперь победа среди знамен на парадах. Скоро она войдет в каждый дом, станет ощутимой, теплой, близкой, надрежет хлеб, пригубит вино. И тогда люди почувствуют вкус победы, вкус выстраданного счастья.

Дальше
Место для рекламы