Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

4 сентября 1942 года

Есть часы, когда душа обнажена, когда можно говорить только с друзьями. Я пишу эти строки не для наблюдателей, не для тех, кто считает войну спортивным матчем, я пишу эти строки для солдат Сражающейся Франции. Эти солдаты оставили во Франции дом, работу, близких, они узнали горечь изгнания. В недавнем прошлом граждане великой державы, они стали солдатами маленькой армии. Они все потеряли, кроме сердца. В этом сердце ненависть к врагу и к предателям. В этом сердце любовь к родине. В этом сердце Франция. Нельзя унести родину на подошвах, но можно унести ее в сердце. В Жергови лакеи Гитлера принесли землю из разных провинций Франции, это была земля, испачканная испражнениями наци и грязными руками лакеев Вишбадена. Земля Франции в сердцах солдат Сражающейся Франции. Они поймут горе и гордость России.

Весной наш народ с доверием смотрел на запад. Мы взволнованно разворачивали газеты, сдерживая дыхание, мы толпились у репродукторов. Того, чего мы ждали, не случилось. Мы по-прежнему одни выдерживаем натиск врага. Мы многое пережили, мы переживем и это.

Не первую неделю наши бойцы защищают подступы к Сталинграду. Они отходят шаг за шагом, уничтожая тысячи немцев и обливаясь своей кровью. Тридцать дивизий Гитлер бросил на Сталинград: двадцать пять немецких, пять румынских. Я говорю только о дивизиях на одном маленьком участке. Полторы тысячи самолетов помогают немецкой армии штурмовать Сталинград. Многие из этих самолетов недавно были в Тобруке, в Бресте, в Гавре, в Гамбурге. Немцы решили вывести нас из строя до того, как наши союзники соберутся воевать. Немцы и рабы немцев штурмуют Сталинград, который Гитлер называет «крепостью», чтобы объяснить силу русского сопротивления.

Это и впрямь крепость: дело не в укреплениях, дело в мужестве защитников. Задымленные, изможденные, с красными от бессонных ночей глазами, не покидавшие поле боя больше месяца, они все же стреляют, кидают гранаты, идут в штыки. В городе, среди огня, женщины строят укрепления. Сталинград — вот символ России, в уменьшенном виде героическая трагедия этой войны.

Два дня тому назад лейтенант Васильков уничтожил три танка. Осколок снаряда раздробил ему руку. Лейтенант Васильков тогда сказал товарищам: «Без руки я не вояка. Но я еще уничтожу четвертый..» Он пополз под четвертый, обвязанный гранатами.

Таких Васильковых много: это весь наш народ. Но народ не масса, не собрание анонимов. Я знаю, что за границей многие склонны объяснить ожесточенность русского сопротивления отсутствием индивидуальности, семейного очага, очерченности частной судьбы. Мужество человека кажется некоторым чересчур «осторожным» людям неприятным, они предпочитают говорить: «Русские — это гигантский муравейник». А между тем у Василькова была жена, трое детей. Он хранил не только фотографию на сердце, но и горячую любовь в сердце. Может быть, эта любовь удвоила его силы?

Русские такие же люди, как французы или американцы. Русские тоже любят жить. У русских тоже любимые девушки, семьи, матери, плотная заросль горячих воспоминаний. Я видел мать. Она потеряла на войне четырех сыновей. Она могла проплакать свои глаза, но глаза ей нужны: она шьет гимнастерки солдатам. До войны она была учительница музыки. Она шьет гимнастерки и говорит: «Как мои мальчики — воюю»... У нее окаменевшее лицо Ниобеи. Ей сиротливо, пусто, что ее привязывает к жизни? То, что вело в бой ее сыновей.

Мне пишет лейтенант Иолович: «Моя жена нервничает, теряет надежду, спрашивает: «Когда конец?..» Она хочет оправдать это любовью ко мне. Я женился незадолго перед войной. 26 июня прошлого года у меня родилась дочь, а за два дня до этого я ушел на фронт и дочки еще не видел. Но сейчас не только такая любовь нужна, сейчас любить надо шире. Если бы она видела то, что видели мы в освобожденных от фрицев деревнях... Теперь нужно жить одним: убивать фашистских гадов».

Ненависть к врагу, любовь к родине — кто из солдат Сражающейся Франции не поймет этих чувств? Велика и многообразна Россия; кроме большой, есть у каждого солдата и своя маленькая родина. Часто слышал я мечтательные слова — в блиндаже, у батареи, на дороге, в госпитале: «Вот у нас места... красота!..» Один вспоминает березовую рощу и речку, в которой он купался мальчиком, другой — сухую, пахнущую полынью степь, третий — сибирскую тайгу и ружье охотника, четвертый — горы Кавказа. Это и есть земля, придававшая силы Антею, это и есть волшебство патриотизма. География переходит в историю. Француз сражается за свой Бекон-ле-Брюер и за Францию Жанны д'Арк, Вальми, Вердена. Русские комсомольцы помнят не только о прелести рощи или речки, но и о веках российской державы. Так комсомольцы зачитываются подвигами древних князей Дмитрия Донского и Александра Невского. Россию защищает Россия.

Нет у нас границы между фронтом и тылом. Вот город Тула. Прошлой осенью ее осаждали немцы. Тула выстояла. Эвакуировали на восток знаменитые оружейные заводы. Но осталась сотня старых рабочих, немного сырья и много упорства. В дни осады уже работали некоторые цеха: ремонтировали танки. Теперь Тула изготовляет минометы, снаряды, винтовки. Рабочий полк Тулы давно влился в Красную Армию, но имя за полком сохранилось, как почетное. А старые рабочие и женщины Тулы иногда работают по двадцати часов в сутки. Семнадцатилетний Ваня Прохоров пошел добровольцем на фронт. У него тульская винтовка, сделанная в 1899 году. С этой винтовкой воевали его дед и отец. На ней нарезки — по числу убитых врагов. Нарезок больше сотни, из них семь новеньких, сделанных Ваней. Мать Вани работает на заводе. Она говорит: «Тульское ружье хорошее. Пуля из него летит от самого сердца...» Еще лучше то сердце, от которого летит меткая пуля, — сердце Тулы, сердце России.

Я получил недавно замечательное письмо от одной женщины из Саратова. Фамилия ее Хитрова. Она — домашняя хозяйка. Теперь она работает четыре часа в день на дорожном строительстве. Она пишет: «Иногда слышишь, что теперь война, может быть, скоро всем конец, а поэтому не стоит ничего делать хорошо. По-моему, наоборот. Раз война — надо все делать еще лучше. А если раньше смерти умрешь, то и до победы не доживешь... В начале войны я смутилась. Услышу дурную сводку с утра, и все из рук валится. А теперь я окрепла душой. Услышу сводку, что наших потеснили, и говорю себе: а я назло немцам буду вдвое больше работать. Вот красноармейские штаны постираю, поштопаю. Не хочу умирать раньше смерти. Если где-нибудь рядом немецкий шпион, пусть он видит, что мы морально крепки, несмотря ни на что...» Разве эта женщина, стирающая солдатские штаны и работающая на дороге, не героиня из классической трагедии?

Нет нужды говорить о том, как мы ненавидим фашистов. Я читал недавно телеграмму из Лондона о том, что немцы в одном из лагерей для военнопленных англичан «наконец-то устроили души». Я радуюсь за наших союзников. Но мне хочется сказать французам, что передо мной приказ командующего 44-м немецким корпусом, в котором немецкий генерал советует своим солдатам вести себя на Кавказе «иначе, чем на Дону» — не насиловать женщин, так как «у мусульман строгие порядки». Честь русских женщин для этих подлецов не преграда...

Что добавить? Что русские пленные вместо душей получают плетку, что им вырезывают звезды на спине, что их заставляют руками чистить немецкие уборные? Французы меня поймут. Несколько дней тому назад я получил письмо, найденное на убитом немецком офицере. Вот отрывок: помещик Эрнст Вергау пишет сыну из Пиллау (Восточная Пруссия): «У меня работал на конюшне француз. Он уверял, что он студент, и капризничал. Ты видишь, эти парижские штучки — как будто он Клемансо. Я его поставил на место. Он не хотел есть еду, которую я даю всем пленным. Подумать, что они едят немецкий хлеб, эти свиньи! Тогда я ему сказал: «Жри лягушек, все знают, что французы лягушатники». Он убежал, но его нашли — две полицейские собаки за ним гонялись до утра. Тогда я его привязал к столбу и написал: «Клемансо — негр — лягушатник...» Души не для русских и не для «лягушатников»...

«Подкрепление» — это слово повторяют бойцы как заклинание, это слово поддерживает горсточку героев, которые выдерживают атаки немецких танков. Мы узнаем каждый день о новых подвигах. Трое отбили атаку немецкой роты. Восемь человек уничтожили семнадцать немецких танков. Умирая, герои ждали подкрепления.

«Подкрепление» — это слово повторяет Россия. Сложное дело дипломатия. Она напоминает карточную игру. Часто умники остаются в дураках. В ней важна хитрость, но в ней очень легко перехитрить себя. Сложное дело стратегия. Но война не на карте, а на земле и проще и сложнее. Можно все рассчитать, все обдумать и опоздать на четверть часа. Победа — женщина, она не любит чересчур осторожных. Но кроме дипломатии и кроме стратегии есть еще одно: сердце народа. Я думаю о морских пехотинцах в Дьеппе. Что они чувствовали, покидая берег Франции? Два года разлуки, два часа встречи... Как глядели французские женщины на уходящие корабли? Это тоже относится не к дипломатии и не к стратегии, а к сердцу народа. Это понятно защитникам Сталинграда. Поймут ли это те, которые еще имеют возможность не понимать?

Дальше
Место для рекламы