Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Помнить!

«Поммерше цейтунг» пишет: «Наша борьба была честной с самого начала, так как мы не пересекали наших границ, намереваясь в слепом безумии подчинить себе чужие народы. Наоборот, вынужденные оставить наши границы позади, мы шли как глашатаи нового порядка и новой справедливости. Ни один немец никогда не помышлял о том, чтобы уничтожить англичан, покарать французов, поработить голландцев или какой-либо другой народ, жить кровью и потом других наций. Наоборот, наши победы излучали успокоение».

Бедненькие, оказывается, они вынуждены были отправиться на Кавказ и в Египет, чтобы излучать успокоение, а теперь, когда им позволили вернуться в Кельн и в Восточную Пруссию, они кротко говорят: «Мы кого обидим, того зла не помним».

С какой целью они «пересекали границы»? На этот вопрос отвечают карты, отпечатанные ими в 1939–1942 годах. Это — атлас «слепого безумия»: в «великую Германию» входили Лилль и Киев, Рига и Нанси.

Они не хотели порабощать другие народы и жить чужой кровью, чужим потом? Давно ли группенфюрер Гассе заявлял в «Гамбурген фремденблатт»: «Бывшую Россию будут колонизировать штурмовики и дети штурмовиков»? А «Данцигер форпостен» прикидывала: «Каждого немецкого колониста будут обслуживать восемь — десять семейств». Да, тогда они не скромничали и немецкая фирма «Бремен» сулила акционерам туркестанский хлопок. Тогда они кричали: «Народу купцов, англичанам, нет места на земле» («Фелькишер беобахтер»). Тогда они грозились: «Расстрелы заложников покажут французам, что мы не остановимся ни перед чем» («Паризер цейтунг»). Высылая голландцев на Украину, они заявляли: «Только в исторических книгах сохранится понятие Голландии как государства» («Ангрифф»).

Где они «излучали успокоение»? В «зоне пустыни»? Или, может быть, раздувая печи Майданека и Треблинки?

Рано они начали открещиваться от себя. Они еще стреляют и уже хнычут. Они еще кромсают детские тела и уже моют свои окровавленные руки.

Говорят, что помнить — это значит жить. Действительно, человек, теряя память, теряет полжизни, становится эфемерным. Но помнить — это значит не только жить, это значит спасти грядущие поколения, спасти понятие человека.

Бывали исторические явления, перед которыми ломали себе голову мудрецы. Германия Гитлера — это не сфинкс, это тифозная вошь; и все теперь понимают, что такое фашизм, но не все хотят помнить то, что они поняли. Забыть — это значит простить, а простить печников Майданека — это значит вырастить детей для других печей, куда более усовершенствованных. Я не политик, по роду работы мне приходится иметь дело с человеческими чувствами, ведь каждый писатель — психолог. Каждый писатель к тому же моралист, даже если он не задумывается о морали. Я хочу, как писатель, напомнить о душевных истоках фашизма.

Долгие годы гитлеровцы натаскивали немецких подростков. Что внушали малолетним фашистикам? Ощущение своего превосходства. Теперь мир узнал, что значит расовая или национальная спесь. Если каждый народ решит, что он — первый в мире и поэтому вправе помыкать другими, мы увидим в двадцатом веке новые Майданеки.

На чем покоится спесь Германии? На прошлом, скажут одни. Бесспорно, в прошлом у немцев замечательные философы, музыканты, поэты, ученые. Никто из антифашистов не думает низвергать Гете или Бетховена. Но культура не рента, это процесс созидания. А в фашистской Германии не осталось ничего от великого прошлого. Мы смеемся над дегенератом, который пытается заменить ум или знания родословной. Смешон и отвратителен народ, который, сжигая музеи и библиотеки, ссылается при этом на Шиллера или на Канта.

Немцы гордятся своим настоящим, возразят другие. А чем им гордиться? Стяжательством Геринга? Блудливостью Геббельса? Невежеством и развращенностью министров? Трудоспособностью Гиммлера? Или, может быть, они кичатся высокой техникой, опрятностью городов, комфортом жилищ? Но ведь это все не создано фашизмом: Гитлер только разорил Германию. Да и полезно напомнить, что техника Америки выше, что города Голландии опрятней, что жилища шведов комфортабельней. Притом одна техника не может быть гордостью нации, если железная плоть государства не связана с возвышенными устремлениями. А в фашистской Германии цивилизация служит только низким целям, а «газовые бани» для массового умерщвления детей — естественное завершение немецкой техники.

Нет, не на прошлом и не на настоящем покоится ощущение превосходства, которое вбивали фашисты своим детям.

Спесь Германии основана на предрассудке, на вере в магические свойства немецкой крови, на убеждении, что все немецкое выше ненемецкого.

Лет тридцать тому назад я присутствовал при одной забавной дискуссии; было это в Шампани, где тогда находилась русская бригада. Один гасконец, увидев в котелке гречневую кашу, заявил: «У нас этим кормят только скотину». На что русский ответил: «Вы вот лягушек едите, а у нас их и скотина не станет есть». Говорят, что о вкусах не спорят (я лично люблю и гречневую кашу, и лягушек); но фашисты залили мир кровью во имя торжества немецких вкусов и немецкого безвкусья. Молодому фашисту внушают, что белобрысая Кетхен выше смуглой Жаннеты, что пиво благороднее сидра или кваса, что Берлин красивее Ленинграда и Лондона, что человек, который вместо «гутен таг» говорит «здравствуйте» или «бонжур», тем самым показывает свое ничтожество.

Истоки кровавых рек — в, казалось бы, невинных болотах человеческой глупости. Детям порой свойственно смеяться над чужим, непривычным: тогда мать их стыдит и ребенок, подрастая, видит, что мир не ограничивается его домом, его улицей. Каждый человек и каждый народ любят свое, близкое с младенчества. Какого русского оставят равнодушными белые березки? Но мы не утверждали, не утверждаем и не собираемся утверждать, что береза «благороднее и достойнее» кипариса или кедра. Конечно, мать, может быть, умнее соседки, но любишь ее не за это, а за то, что она мать. Истинный патриотизм скромен и не имеет ничего общего с национализмом: патриотизм — это братство, а национализм — резня и смерть.

«Man muss die Slaven an die Wand drücken» — «нужно прижать славян к стенке» — на этой глупой и гнусной фразе воспитывались немцы. Им не говорили, что славянские народы дали миру Гуса и Коперника, Толстого и Чехова, Шопена и Чайковского, Менделеева и Лобачевского. Им тупо повторяли: «Нужно прижать!» И озверевшие ученики решили действительно приставить к стенке большие, талантливые, жизнеспособные народы. Почему? Потому что Ганс носит зеленую шляпу с перышком, потому что Вилли обожает кегельбан, потому что Фриц шепчет своей супруге «кетцхен».

В захваченных ими странах и областях немцы убили всех евреев: стариков, грудных детей. Спросите пленного немца, во имя чего его соотечественники уничтожили шесть миллионов неповинных людей, он ответит: «Они евреи. Они черные (или рыжие). У них другая кровь». Это началось с пошлых анекдотов, с криков уличных мальчишек, с заборных надписей, и это привело к Майданеку, к Бабьему Яру, к Треблинке, к рвам, набитым детскими трупами. Если до Треблинки антисемитизм мог казаться бытовым уродством, то теперь это слово пропитано кровью; и справедливо говорит польский поэт Юлиан Тувим: «Антисемитизм — это международный язык фашистов».

Весь мир теперь видит, до чего доводит расовая и национальная спесь. Печи Майданека, в которых немцы жгли людей тридцати национальностей только за то, что они — русские, французы, поляки или евреи, эти страшные печи выросли не сразу, их подготовило длительное воспитание, основанное на человеконенавистничестве. Люди всего мира должны помнить, что национализм — это путь к Майданеку. Если народ строит свою свободу на притеснении других народов, если государство ограничивает права граждан иного цвета кожи, если общество преследует человека за то, что он формой носа или выговором отличается от своих соседей, то такой народ, такое государство, такое общество находятся в опасности. Мы дали миру высокий пример дружбы народов. Мы видим, как теми же идеалами воодушевлена новая Югославия, где народы, еще недавно ненавидевшие друг друга, почувствовали себя братьями. Мы верим, что все нации, большие и малые, объявят проявление расовой и национальной нетерпимости тягчайшим преступлением.

Фашизм родился в самых низинах человеческого сознания. Неудивительно, что его первыми последователями были люди, лишенные морали: убийцы, сутенеры, озлобленные неудачники, авантюристы и бандиты. Однако мало знать, откуда пришли фашисты; нужно помнить о том, что этим преступникам помогали люди «добропорядочные» (или слывшие таковыми). За последнее время мы несколько забыли об основоположнике фашизма — о честолюбивом и кровожадном дуче. С тех пор как Италия проснулась для новой жизни, Муссолини стал заурядным немецким нахлебником. Но стоит вспомнить об его удачах: вспомнить, чтобы помнить, и помнить, чтобы жить. Долгие годы Муссолини почитался некоторыми демократами мудрым государственным мужем. А ведь Муссолини начал с погромов: его чернорубашечники жгли народные дома, уничтожали книги, поили касторкой учителей, студентов, рабочих, убивали честных граждан. Тогда-то иные «демократы» думали: лучше итальянская касторка, чем русские книги, как потом в дни Мюнхена они успокаивали себя: лучше Гитлер, чем торжество свободы. Государственные безумцы хотели использовать бешеных волков, как цепных собак. Они рассчитывали, что бешеные волки будут кусать только по директивам. Европа и мир теперь видят мораль этой аморальной политики: развалины Варшавы, горе Парижа, раны Лондона — вот чем оплачено прозрение народов.

Мы должны помнить: фашизм родился от жадности и тупости одних, от коварства и трусости других. Если человечество хочет покончить с кровавым кошмаром этих лет, оно должно покончить с фашизмом. Здесь нет полумер. Если фашизм оставят где-нибудь на разводку, через десять или через двадцать лет снова прольются реки крови. Клин выбивают клином, но фашизм нельзя выбить фашизмом. Нельзя освобождать народы от фашистов одной масти и отдавать их в руки фашистов другой масти. Фашизм — страшная раковая опухоль. Ее нельзя лечить на минеральных водах. Ее нужно удалить. Я не верю в доброе сердце людей, которые плачут над палачами и над предателями: эти мнимые добряки готовят смерть миллионам невинных. Народы Европы героически боролись против захватчиков; и народы — это не мавры, которые могут уйти, сделав свое дело. Есть хорошая французская пословица: «Угольщик у себя дома хозяин». Ее поймут не одни французы. Красная Армия показала, что значит освободить: об этом знают поляки, норвежцы, сербы, словаки. Мы не ставим на место фашистов полуфашистов: мы освобождаем без кавычек. Мы знаем, что демократия — дочь народа, а не сиятельная дама, которой можно любоваться только издали, да и то по протекции.

Народы, узнавшие тиранию фашистов, поймут нас без долгих слов: на дворе век народов, а не век дипломатов. Нас поймет отважный народ Франции. Нас поймут все наши союзники. Некогда англичане верили в волшебные свойства Ла-Манша. Теперь они понимают, что проливом не отгородиться от фашизма. В Англию издавна запрещен въезд собакам: этим англичане хотят уберечь свою страну от бешенства. Но двуногие бешеные, в отличие от четвероногих, обладают разными «фау»; и оградить Англию от новой беды может только полное уничтожение фашизма: от Варшавы до Ла-Линеа — городка, соседнего с Гибралтаром. Да и океан не защита; Америку спасет от новых войн только дружба народов и смерть фашизма.

Если «Поммерше цейтунг» осмеливается уверять, что Германия шла в свои походы, как мирнейший проповедник, значит, фашисты теперь надеются на одно: на потерю памяти. После тяжелых ранений врачи порой констатируют такую потерю, называемую в медицине амнезией. Велики раны мира, но народы амнезией не страдают. Они помнят все. Они вспомнят все в дни суда. О страшных годах они не забудут и после победы. Мы должны помнить: это наш долг и перед мертвыми героями, и перед детьми.

Пусть неустанно стоят перед нашими глазами жестокие видения: этой ценой мы спасем мир. Я знаю, что легче забыть, но мы не забудем. Мы даем клятву: помнить, помнить и помнить!

17 декабря 1944 г.
Дальше
Место для рекламы