Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

VII

Полная луна освещала палубу. Порт и город без единого огонька. На берегу все будто вымерло. И на судне тишина. Слышен только плеск воды за бортом, да из машинного отделения время от времени доносится позвякивание. Ну, это дело обычное. Для всех стоянка — отдых, даже такой, вынужденный, а для механиков — работа. Небось разобрал «дед» какой-то из агрегатов, чинит, латает. Старичок пароход и старушка машина.

Соколов оперся о влажный от росы планшир.

— Удивили вы меня сегодня, Николай Федорович. Такая дипломатия... Прямо Лига Наций.

— Флаг велит так держаться.

— А я бы сорвался.

— И я мог... да вот как-то перетерпел.

— Если так дальше пойдет...

— Не пойдет. Я вас прошу... — Рябов помолчал. — Да, именно вас прошу. Не хочу взвинчивать комсостав. Может быть, и не понадобится... Но если завтра или в любой другой день затребуют, чтобы я съехал на берег — предлогов и причин для этого можно наскрести сколько угодно, — не отпускать. Если силой будут тащить на берег — не отдавать. Ни в коем случае не отдавать. Завтра возле моей каюты пусть ребята покрепче гуляют. Отберите сами.

— Но ведь никаких симптомов.

— Да... перед боем всегда тишина.

Рано утром Олег Константинович направился по привычке к радиорубке. Даже дверь подергал. Ах ты черт, забыл, что все опечатано. Впервые не останутся после завтрака матросы, чтобы послушать, что там, на фронте, дома. Как во времена парусного флота, когда радио не существовало. А ведь годами плавали, когда-то в далеких портах случайно узнавали о событиях многомесячной давности. Домой возвращались, словно после путешествия на иные планеты. Радист тоже подошел к рубке.

— Глухой хожу, — пожаловался. — А вдруг, пока мы тут торчим, японцы всей Квантунской армией границу перешли? Мы сядем завтракать, а тут тебе бац — явятся, и всех в кутузку на неопределенное время. Мы даже «Ангару» затопить не успеем, чтобы им не достались ни сахарок, ни тушенка, ни сам корабль.

— У тебя ж деталей полна каюта, неужели не можешь сварганить какой-нибудь детекторный?

— Детекторный — чепуха, разве что Токио слушать... А погоди-ка, Олег Константинович, что ж я за шляпа такая! А ну-ка пошли в ходовую рубку. Я только сбегаю, наушнички прихвачу, догоню!

Через минуту корабельный «маркони» колдовал у радиопеленгатора. Наконец лицо его расплылось в победоносной улыбке:

— Порядок! Наши музыку передают. Значит, порядок!

Соколов нацепил наушники. Не так чисто и хорошо, как в приемнике, но был слышен Владивосток. Раздались позывные, а потом привычное: «Всем судам. Передаем радиогазету. Приготовьтесь к записи... От Советского информбюро»...

После завтрака старпом объявил аврал.

Кран перетаскивал из трюма в угольную яму топливо.

Матросы драили палубы, красили надстройки, мачты.

Плотник чинил искореженный штормом спасательный плотик...

Бот пришвартовался к парадному трапу лишь после обеда.

Японцы разбились на несколько групп. Каждая во главе с офицером. Спешно направились к трюмам — одновременно ко всем. К капитану пошли только лейтенант и переводчик. Масафуми Дзуси через увеличительное стекло осмотрел пломбы на двери радиорубки, на крышке рундука, в который было сложено, оружие. Придраться было не к чему. Привычно прошагал в каюту, расположился на диване и затребовал грузовые документы, вахтенный, машинный, радиожурналы. Судовые, грузовые документы пролистнули быстро. Впился в радиожурнал. Лейтенант достал из портфеля тетрадь. Переводчик зачитывал ему радиограммы, а лейтенант водил пальцем по строчкам иероглифов.

Делать капитану и помполиту пока было нечего. Лист, на котором Соколов намеревался вести протокол переговоров, был чист. И он начал рисовать на этом листе кораблики. Побольше — это линейный. Рядом с ним крейсеры, потом стайку кораблей поменьше. В отдалении изобразил еще один кораблик. Он чем-то напоминал «Ангару». Только вместо дыма из трубы вылетали точки и тире, Подвинул листок Рябову, Тот едва заметно кивнул. И Соколов тут же превратил точки, тире в непроницаемо черные клубы дыма.

А лейтенант и переводчик по второму разу штудировали радиожурнал, сверяя телеграммы, их номера, содержание с текстами радиоперехвата.

В каюту ворвался третий помощник:

— Это же не досмотр — диверсия!

— А если без эмоций? Только факты? — сдержал его капитан.

— Больше дюжины мешков продырявили щупами. Восемь ящиков раскурочили.

— И что обнаружила группа досмотра?

— То, что было. Сахар и тушенку.

— Господин переводчик, спросите господина Дзуси, сколько груза нужно испортить, чтобы убедиться в его полном соответствии грузовым документам?

— Проверка будет выборочной.

— Составьте, Саша, акт о порче продуктов. В двух экземплярах.

— Императорский флот не отвечает за ваши убытки, связанные с задержанием и досмотром.

— А это для будущего. Это все для будущего...

Через некоторое время напряженное молчание снова было прервано, теперь связным матросом:

— По каютам пошли шуровать. Полундра, Марья бунтует...

Вслед за ним с докладом явился японский матрос. Лейтенант словно бы ждал этого момента. Резко вскочил:

— Капитан, команда оказывает сопротивление. Вы нарушили слово, капитан!

— Готов отвечать лично. Но доказательства не здесь. Прошу пройти со мной.

Первая каюта, в которую ввалились офицер и двое матросов, была женской. Офицер, придерживая саблю, полез в рундук. Но Марья его опередила. Выхватила из рундука некий предмет женского туалета, швырнула господину офицеру в физиономию:

— Это тебе надо? На, цепляй!

Офицер отпрянул, стал открывать кобуру. В этот момент между ними встал боцман, а связной помчался с докладом капитану. Силой боцман обижен не был. Он резко оттолкнул кочегара Ковалик к переборке, прикрикнул:

— Тихо, Марья! Ты, баба отчаянная, морду царапать приказа не было!

— Только через мой труп пущу к барахлу. Мне ж после его лап все стирать не отстирать...

Капитан поспешно спускался по трапу. Он на несколько шагов опережал коротконогого Масафуми Дзуси. Возле каюты заметил матроса Шевелева и кочегара Сажина. Кочегар что-то сжимал в кармане робы. Рябов как бы невзначай коснулся и ощутил сквозь брезент гаечный ключ.

— Отнеси на место! — шепнул сквозь зубы.

— Я ж на всякий пожарный...

— Пожарный здесь я. Выполняй. Все!

В уголок койки забилась насмерть перепуганная камбузница. Посередине помещения стояла, широко, прочно расставив ноги, Марья. Боцман переместился в тыл. Перед ней топтались офицер и конвоир с карабином. Кочегар переменила решение и до прихода капитана вывалила содержимое своего рундука на койку. Увидела Рябова, приободрилась:

— Во, смотрите, товарищ капитан! — выкрикивала она, тыча лаковой туфелькой, купленной в Сиэтле, в гору разноцветного белья. — Бомбу ищет! Еще за саблю и наган хватается. Я тебе хвачусь! — И сделала шаг вперед Офицер попятился. Матрос клацнул затвором карабина.

— А ну, тихо! — прикрикнул капитан. — Офицер группы досмотра с нами. Он сейчас разберется. Господин переводчик, спросите у лейтенанта, что за странное любопытство у вашего офицера. Может быть, у него нелады с психикой?

Марья хихикнула.

— Я приказал молчать! — рявкнул на нее капитан.

Лейтенант вспыхнул, его задел вопрос. Рябов даже в такой напряженной ситуации едва не рассмеялся, когда услышал ответ:

— Офицер выполняет распоряжение командования.

— Таким образом? Но ведь здесь женская каюта, а не трюм. Марья, убрать барахло! Мне и то неловко смотреть...

— И не подумаю. Пусть сам сложит. Все равно стирать придется.

— Господин. переводчик, передайте лейтенанту пожелание кочегара.

— Это будет оскорблением чести офицера императорского флота! — взорвался Масафуми Дзуси.

— А я считаю оскорбительным такое ведение досмотра. Судно задержано для проверки груза и выяснения обстоятельств... Кочегар Мария Ковалик и все матросы к этому непричастны. В каютах только личные вещи.

— Теперь перестирывать все, — демонстративно ныла Марья.

— Не встревай, собирай барахло, сказано тебе! Все! — цыкнул капитан — Так вот, господин переводчик, я решительно протестую против обыска. Осмотреть каюты разрешаю.

— Хорошо, я дам указание, — процедил лейтенант и что-то зло буркнул офицеру и конвойному. Те ретировались в коридор.

— Благодарю вас, господа. Мы можем вернуться к нашей работе.

* * *

Теперь Рябов, кажется, начал понимать тактику группы досмотра. Вчера... Если бы сорвался, стал кипятиться, оправдываться, могли на каком-то слове, выражении поймать его японцы. А дальше?.. Оскорбительное поведение капитана... Сопротивление команды... Арест... Конфискация груза. И прощай «Ангара». Сегодня... Умышленная порча груза. Расчет на то, что матросы возмутятся, начнется заварушка, Обыск кают... А если бы начали с каюты Сажина? Ох, сорвался бы Сажин, применил, чего доброго, гаечный ключ... И тогда на выручку своим с берега несется еще один бот, полный вооруженных матросов. Арест... Конфискация груза и судна., Сами провоцируют конфликт. И, хитрецы, как ни в чем не бывало отступают, когда видят, что номер не прошел.

В третий раз от корки до корки изучен радиожурнал. Масафуми Дзуси решительно его захлопнул.

— Здесь нет одной телеграммы, посланной вами в день встречи с эскадрой. Бы ее передали шифром во Владивосток, — заявил он.

— Назовите о чем?

— О том, что вы видели и, следовательно, сообщили.

— Да, о бомбежке, о конвойном эсминце...

— И об эскадре! — выкрикнул лейтенант. — У нас копии всех шифровок. Вы умышленно не внесли радиограмму в журнал.

— Теперь понимаю, почему не была запрещена радиосвязь. Ваш «уполномоченный» провоцировал меня... Прошу предъявить радиоперехват.

— Он на борту «Баннкоку-мару».

— Запросите.

— Нет, вы с нами туда отправитесь для выяснения вины. И немедленно.

Переводчик выскочил из каюты. По коридору раздался топот японских матросов. Но их опередили четверо моряков, вчерашних фронтовиков. Они встали шеренгой, прикрывая капитана. Дула карабинов нацелились в матросов Лейтенант выхватил пистолет:

— Всем матросам — прочь из каюты!

Впервые за эти дни вступил в словесный бой Соколов:

— Капитан из каюты не выйдет. Команда против.

— Я открою огонь!

Клацнули затворы. Но матросы не шелохнулись.

— Не трогать стволов, — предупредил помполит.

Матросы плотнее сцепили руки и смотрели на раскачивающиеся дула карабинов, на широкоскулые желтоватые лица, в немигающие глаза матросов, на их руки, лежащие на спусковых крючках. Сколько продолжалось это противостояние вооруженных и безоружных — секунды? минуты? — никто потом вспомнить не мог. Наконец лейтенант вложил пистолет в кобуру и приказал конвою покинуть каюту.

— И вы можете выйти, товарищи, — сказал Соколов. Голос его охрип. Ему...хотелось сесть. Но капитан и японцы продолжали стоять. Шла жутковатая игра в молчанку. Соколов не выдержал:

— Вы можете сесть, господа. Как видите, команда действительно против, — и сам удивился, насколько ровно и спокойно произнес эти фразы...

— На сегодня досмотр окончен. Мы сходим с судна, — бросил лейтенант и направился прочь из каюты.

— Прошу вернуться, господин Дзуси, — остановил его Рябов.

Соколов ошеломленно посмотрел на капитана: что он еще задумал? Ну и выдержка у мужика! Лишь лицо немного бледнее обычного, но выражение лица упрямое и... спокойное, точно такое же, как вчера.

— Хотите заявить очередной протест? — едко спросил лейтенант, снова усаживаясь на диван.

— Нет. Считаю все происшедшее плохо разыгранным спектаклем. Я не успел задать вам несколько вопросов.

— О шифровке?

— Зачем же? Это ваш вопрос Я требую ответить, сообщено ли посольству СССР о нашем задержании?

— Мы послали в Токио человека...

— Но почему не воспользовались радио? Так быстрее.

— Это наше дело, — отрезал лейтенант.

— Когда будет освобождено судно?

— В ближайшее время.

— Когда будет сообщено о причинах обстрела парохода в то время, как оно легло в дрейф по приказу японского командования?

— Вопрос выясняется...

— Дата введения нового запретного района уточнена?

— Вопрос выясняется. Ведем переговоры с министерством.

— Имеете ли вы еще какие-либо претензии к нам?

— Пока нет.

— Благодарю за точные и ясные ответы... В таком случае что должен предпринять я, чтобы окончательно рассеять сомнения командования, выяснить недоразумение и тем способствовать быстрейшему освобождению судна?

— Ничего от вас не требуется. Стойте, пока не выпустим.

— Благодарю за искренний ответ. Все, вопросов у меня пока больше нет.

* * *

Еще пятеро суток все повторялось по одной и той же схеме с небольшими вариациями. Однажды явилась комиссия «из крупных специалистов». Они долго и тщательно вычисляли, как загружены трюмы, соответствует ли объем груза весу сахара и муки, не прячется ли под мешками и ящиками металл: оружие, боеприпасы. На пятые сутки японцы вдруг подробнейшим образом стали выяснять состояние машин «Ангары», скорость парохода в шторм и штиль, при ветре встречном и ветре попутном. Каждый визит стандартно завершался настойчивыми вопросами капитана и одинаково расплывчатыми ответами лейтенанте.

На восьмые сутки, как обычно, после обеда от пирса отвалил бот. На этот раз он вез всего десять человек. Вооруженные матросы заняли посты на баке, юте, у радиорубки, на мостике. Офицеры, ведомые третьим помощником, прошагали в каюту капитана. Все чинно расселись. Затем лейтенант «отбарабанил» по бумажке какое-то сообщение.

— «Меморандум, — читал переводчик. — Пункт первый. Японская сторона сожалеет, что ваш пароход находился в запретных водах, не зная этого. Но тем самым он вызвал подозрения в том, что помогал неприятелю и мешал нашим оперативным действиям.

Пункт второй. Разумеется, мы провели подробное исследование, пока наши сомнения не разрешились. Поэтому японская сторона не отвечает за ваши убытки.

Пункт третий. Мы строго предупреждаем вас, что впредь в запретный район вы можете вступать на свой страх и риск.

Пункт четвертый. В результате досмотра выяснилось, что пароход является именно «Ангарой», а не каким-либо другим, грузы на нем закономерны и не затрагивают безопасности Японской империи.

Пункт пятый. Однако бумаги по радио неполны. Но, учитывая, что СССР является нейтральным государством и капитан с самого начала дружественно отвечал на все наши вопросы, мы стремимся освободить ваш пароход».

Переводчик завершил чтение и торжественно положил текст меморандума на письменный стол перед капитаном.

— Когда все же вы намерены освободить судно? — спросил Рябов.

— Вам ведь хочется, чтобы это случилось как можно скорее?

— Это мое единственное желание.

— Тогда подписывайте меморандум.

Капитан переложил бумагу на край стола:

— Вы заставляете меня говорить то же, что и в первый день вынужденной стоянки в порту.

— Хотите снова заявлять протесты и задавать вопросы? Тогда будете стоять здесь и дальше.

— Я хочу напомнить свои слова о том, что глупо подписывать документ, не понимая его содержания. Я могу подписать текст лишь на языке, понятном мне: русском или английском. Кроме того, поскольку я ставлю подпись, мне должны быть оставлены копии на двух языках.

— Вы находитесь в Японии и должны делать то, что требуется по японским законам.

— Но я снова напоминаю, что мы сейчас на борту советского корабля, следовательно, на советской территории, и законы Японской империи на меня распространяться не могут. Господин лейтенант, я ведь взрослый человек. И считаю бессмысленным подписывать непонятный мне документ без всяких оговорок, да еще когда копию мне не желают вручить!

— В таком случае мы вынуждены будем вернуться в порт для совещания с командованием. Это вызовет задержку, — перебил лейтенант.

— Документы могу подписать лишь на тех условиях, что Сказал. Кроме того, протестую против пункта три, в котором указано, что в запретный район я могу вступать только на свой страх и риск. Ведь я должен сначала выйти из этого района. И вы должны гарантировать мне безопасность движения по курсу, который укажете на карте. Кроме того, я не согласен с замечаниями о неполноте радиожурнала!

— Хорошо, мы все доложим...

Офицеры спустились в бот.

Капитан прошел по ботдеку в сторону кормы.

Ветерок развевал красный флаг. Возле него, как и в первый день, несли вахту матрос Шевелев и кочегар Ковалик. Еще два матроса под руководством боцмана драили палубу, словно никого из посторонних на судне не было.

Кочегар Сажин что-то втолковывал часовому на смеси русских и японских слов. Японец крутил головой то согласно, то непонимающе.

— Где это вы, Сажии, в иностранном языке подковались? Неужто за время стоянки?

— Я еще до революции в Иокогаму ходил. Моя-твоя все понимаем, верно говорю? — И хлопнул часового в старенькой, кое-где залатанной шинели так крепко, что тот едва не выронил карабин.

— Вы поделикатней, так и до инцидента недалеко. По вашей вине застрянем на необозримый срок в этой дыре!

— Инцидента не будет, я ж ему про Хасан напомнил.

— Ну и как?

— Я тут, говорит, ни при чем. Вот теперь втолковываю: раз нейтралитет между нами, то какого ж хрена нас сюда затащили и чего он с карабином на палубе торчит. Ну что, твоя-моя понимает?

Часовой крутанул головой.

— Ничего, переведу, поймешь, кивать начнешь.

Тем временем Марья Ковалик оставила свой пост и приблизилась еще к одному часовому. Тот опасливо отодвинулся.

— Боится тебя, Марья! — рассмеялся капитан.

Ему нравилась обстановка здесь, на корме. Нравилось независимое спокойствие команды. Никому ни слова не было сказано, а народ, судя по всему, почувствовал, что освобождение приближается. Ишь как осмелели.

— Да ты не бойся, — миролюбиво говорила Марья. — Николай Федорович, то ж я его шваркнула в первый день, когда к флагу сунулись. Сторонится с той поры... Я ж понимаю, — снова обратилась к часовому, — тебе приказали, ты и попер, думая, раз баба, так она слабая. Ладно, давай лапу, а то и попрощаться при офицерах не успеем. Сажин, переводи!

Часовой с опаской положил руку на ее крепкую, со следами угольной пыли ладонь.

— Вторую клади, уместится...

И прихлопнула обе ладони часового своей могучей кочегарской рукой:

— А думаешь, что меня сторожишь. Это я тебя не трогаю, — приговаривала Марья, пока часовой силился вызволить руки...

На юте было все спокойно, И капитан вернулся в каюту, заперся, чтобы никто не мешал. Он решил еще раз хорошенько подумать, какую новую каверзу замышляют все эти «уполномоченные». Ничего не приходило в голову... Лишь предчувствие, что это не все.

Офицеры вернулись через три часа. Переводчик сообщил, что копии меморандума сделаны. Теперь капитан может внести туда все свои оговорки, подписать — и «Ангара» свободна.

Таким образом, выше заголовка «Меморандум» появилась запись на японских текстах: «Не понимая языка данного меморандума, считая, что подлинник согласно гарантии военных властей и господина переводчика полностью соответствует русской копии...»

А затем, на всех четырех экземплярах дописал следующее:

«По требованию властей под таким текстом ставлю подпись на четырех экземплярах меморандума со следующими примечаниями. Пункт пятый о неполноте радиодокументов, основанный на приеме японской контрольной станцией радиограммы, которая с судна не подавалась, считаю ошибочным. Точность ведения радиожурнала гарантирую. Принимаю к сведению гарантии на безопасный выход из запретной зоны. Капитан парохода «Ангара» Н. Рябов».

Затем последовал ряд устных запретов капитану: радиостанцию распечатать только после выхода из запретного района, рундук с оружием вскрыть там же. Капитан обязан был точно придерживаться курса, который Масафуми Дзуси лично нанес на карту.

Наконец формальности закончены. Теперь лейтенант был сама любезность. Поинтересовался, не нужны ли свежая вода и провизия. Предложил услуги лоцмана на вывод из порта. Но Рябов отказаться от услуг. Фарватер запомнил и рассчитывает выйти из порта засветло.

Наконец группа досмотра покинула судно. Вахта подняла и закрепила парадный трап, теперь он не понадобится до Владивостока.

Раздалась желанная команда:

— Боцмана на брашпиль!

Загремела якорная цепь. Ожили машины, по-рабочему задымила труба «Ангары». Пароход развернулся и медленно направился к выходу из гавани. Снова миновали позиции зенитчиков, неработающий маяк. Далеко слева по борту волны набегали на выступавшие из воды черные камни — те самые, на которые едва не посадил пароход «лоцман» Ято. Вскоре и маяк, и сопки, и камни скрыла мелкая сетка дождя.

Но к вечеру дождь прекратился. Облака стали рассеиваться.

Дальше
Место для рекламы