Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

V

К вечеру ветер стал быстро усиливаться и достиг ураганной мощи. Ход снизился до пяти узлов. Невидимыми, могучими ладонями ураган сдерживал пароход. Из промозглой, свистящей, грохочущей тьмы появлялись, медлительно вздымались до уровня мостике рваные белесые гребни, с которых слетали клочья пены и брызг. Они вздымались все выше, медленнее. И стремительно, с огромной силой обрушивались на палубу, ударяли о стену надстройки, прокатывались по судну, уходили в черноту ночи. И из тьмы возникала, вздымалась новая волна. Зыбкая, размытая полоса гребня делила надвое черноту моря и черноту неба. Под утро — определить, что приближалось утро, можно было лишь по часам, потому что мгла была столь же плотной, как и ночью, — валы стали налетать как бы со всех сторон. Беспорядочная, грозная толчея волн, странная, сжимающая легкие, голову холодная духота предупреждали, что «Ангара» сама лезет в центр тайфуна... Эсминцу тоже приходилось несладко. Его швыряло как пустой спичечный коробок. И были мгновения, когда вахтенный штурман видел его палубы как бы сверху, как бы с летящего на бреющем полете самолета, Эсминец подносило опасно близко к пароходу. Порою он вообще скрывался из виду. Ято с ловкостью кошки пересекал уходившую из-под ног палубу, выбирался на крыло мостика под удары волн, секущий ливень. Возвращался в рубку, лишь когда снова замечал черную тень корабля и его сигнальные огни. Он страшился, что в этом сумасшедшем вихре, пляске волн эсминец потеряет «Ангару», и потому еще яростнее, еще упрямей требовал, чтобы штурман, несмотря ни на что, соблюдал курс 315.

В штурманскую капитан не выходил. С вахтой, с машинным отделением общался только по телефону. Он подчинялся силе оружия. Он шел под конвоем.

Здесь, в каюте, сейчас он был один. Но и наедине с самим собой Рябов привык держать эмоции в узде. Иначе невозможно думать. Иначе не принять взвешенное, точное решение. Николай Федорович не был удовлетворен маленькой победой в войне нервов. Это ведь всего-навсего лейтенантишка, правда, за спиной его орудийные дула. Но там, в каком-то неизвестном порту, на борт поднимутся иные гости. Они готовятся к встрече. Снова и снова возвращалась мысль: почему эсминец не запретил радиопередачи? Почему? Ведь до сих пор — это он знал из инструктажа во Владивостоке, из разговоров с капитанами, — оказавшись на борту советских пароходов, японцы первым делом изгоняли из радиорубки радиста. А здесь странная забывчивость. Умышленно подталкивают: дай радиограмму, в которой, так сказать, авансом обвинили.

Николай Федорович поймал себя на мысли, что стал думать о пароходе как бы со стороны. Будто не его вместе с «Ангарой» швыряет с волны на волну, а кого-то другого. А он стоит в кабинете начальника пароходства и смотрит на огромную, во всю стену, карту Тихого океана, на которой булавочками приколоты силуэты судов с названиями. Одни толпятся у американского побережья, там, где Сиэтл, Сан-Франциско. Цепочка других в высоких широтах, у Алеутских островов, вдоль Камчатки. И если место а океане у десятков судов определяется во Владивостоке примерно, по счислению, ибо суда идут в радиомолчании, то у «Ангары» оно точно обозначено. И ясно: ей нужно примерно сутки, чтобы упереться в Хоккайдо. Рябов взглянул на часы. Наверное, Афанасьеву уже принесли очередную его радиограмму: шторм десять баллов, направление ветра, ход, координаты. Этого достаточно, чтобы понять, в какую передрягу попал пароход. Но ответной радиограммы нет и нет., Владивосток молчит. А это, считай, команда решать все самому: «Мы полагаемся на тебя, товарищ Рябов». Так что же решать? Главное, работу рации не прекращать.

А удары волн сотрясали пароход от киля до клотика. По каюте из угла в угол шарахались какие-то вещи, том лоции, который Николай Федорович после неоконченной игры в «морской бой» забыл поставить в шкаф. Раздался звонок. Из машинного отделения говорил стармех:

— Летят заклепки. Если дальше так пойдет...

Что «дальше пойдет», объяснять не нужно было. «Ангара» теряла ход, управляемость. Ее могло даже переломить!

Капитан вышел в рубку. Ято втиснулся в щель между приборами, цеплялся за них, чтобы не отлететь к противоположной стене. Конвойный матрос сидел на полу, обняв стойку руля. А рулевой, силуэт которого угадывался в темноте рубки, стоял, вжавшись спиною в стену, и каким-то чудом выдерживал проклятый курс 315. Приказал:

— Поднимите два красных огня.

Эсминец всполошило сообщение о том, что пароход теряет управление. Тут же замигали в ответ его клотиковые огни: «Что случилось, чем могу помочь?»

— Ответьте: «Благодарю. Справлюсь сам. Меняю курс на более выгодный для судна».

И снова замигали огни на верхушке мачты эсминца, едва различимые сквозь пелену дождя: «Не возражаю».

Конвоиру тоже надоело подставлять борта ударам волн. Вслед за «Ангарой» он изменил курс. На некоторое время роли переменились. Теперь «Ангара» стала как бы ведущей, а конвойный корабль — ведомым. Лишь через долгих пять часов стало ясно, что пароход и корабль вырываются из лап тайфуна.

Но капитана не покидало ощущение, что все это лишь отсрочка чего-то непоправимого, к чему медленно, но неотвратимо двигался пароход.

...Вот такое же чувство было в августе сорок первого, когда его подобрала шлюпка с «Ориона», Тогда он точно знал, что спасение из холодных волн Балтики лишь отсрочка на несколько часов, до рассвета следующего дня. Он давно не вспоминал те страшные дни: исход флота из Таллина в Ленинград. Десятки судов больших и малых. Палубы и трюмы, забитые эвакуированными. Предательски ясное, без единого облачка небо и так медленно спускавшийся в море диск солнца! Вот тогда начался первый налет фашистских самолетов — воющая карусель над беззащитными судами. Свист бомб. Грохот взрыва и страшный толчок, швырнувший с мостика. Когда вынырнул, его «Дубровский» горел.

Давно он не вспоминал август сорок первого.

Рябов не захотел тогда встречаться с капитаном спасшего его транспорта. Он всю ночь бродил по палубе среди сотен обреченных людей. Поразительно, но многие спали. С заходом солнца фашистские самолеты ушли. И люди решили, что теперь они проскочат к Ленинграду, под защиту зенитных батарей. Но Рябов знал скорость каравана и расстояние до этих батарей. Знал: с рассветом снова начнется карусель.

Он бродил по палубе. И чего только не было там! Ворох книг, возможно, самое лучшее, ценное из чьей-то библиотеки. Детские игрушки, чемоданы, тюки. Споткнулся о велосипед. Еще не отдавая себе отчета, что делает, нагнулся, снял резину с колес. Какой-то паренек вцепился в рукав: «Не трогайте, это мой!» — «Знаю, что твой, снимай куртку», — сказал ему. Увидев капитанские нашивки на мокром кителе Рябова, паренек присмирен, покорно снял курточку. Лишь тогда Рябову окончательно ясно стало, что нужно предпринять. Сперва заставил паренька закрепить камеру тесемками от ботинок под мышками, затем надул ее. Потом то же самое проделал сам и сверху надел китель. Велосипедная камера, конечно, не спасательный круг, но все же дополнительную плавучесть даст.

Отсрочка кончилась с восходом солнца. В тот день Рябов еще дважды оказывался в воде. И велосипедная камера, интуитивно придуманный спасательный круг, спасла Николая Федоровича, а может быть, и того неизвестного паренька. Она помогала держаться на воде, и Рябов мог тащить за волосы, рукава к обломкам досок, к шлюпкам кого-то... сколько-то людей. После таких передряг, говорят, люди седеют. А вот у него не прибавилось ни одного седого волоса. Только сердце стало барахлить. Бот и сейчас пришлось проглотить таблетку.

Николай Федорович вспомнил все так явственно, будто трижды тонул вчера. Он не был суеверен. Но сейчас зябко повел плечами...

Зашел замполит. Он был крайне озабочен.

— Не могу понять, почему японцы не опечатали радиорубку? Почему они не просто разрешают, а, я бы сказал, провоцируют на радиосвязь?

— Меня это тоже беспокоит...

— Может быть, ловушка?

— В которую мы, как глупый мышонок, полезем? Вы правы, думаю, у радиоспецов на флагмане и здесь, на эсминце, уши распухли от ожидания.

— Но пока эфир наш... Я понимаю, вы можете посмеяться над моей сугубо штатской идеей.

— И я штатский. Какая идея?

— Семьи на берегу давно не знают, где мы, что с нами. В пароходстве могут решить, конечно, что мы с ума посходили. В такое время... Но, может быть, краткие телеграммы собрать у команды и послать?.. — Олег Константинович смутился и замолк под пристальным взглядом капитана.

— Ну что ж... начните с себя.

— Мне некому. Я ведь беспризорщина двадцатых годов. Да и в мужья пока никому не подошел.

— Вы мне об этом не говорили.

— Но вы и не спрашивали.

— Да, простите...

— Чепуха... Если позволите, я обойду людей — и тех, что на вахте, и тех, что в каютах. Так практичнее будет, быстрее.

— Идите, Олег Константинович. Спасибо за идею. Жаль, мне она в голову не пришла.

Помполит начал обход с кочегарки. Сажин никак не мог взять в толк, что хочет от него Соколов, зачем сует в черные лапы аккуратный блокнотик и вечное перо. Пришлось растолковать, вот, моя, появилась такая замечательная возможность. Есть разрешение капитана. Никогда еще помполит не видел на сухом, желчном лице Сажина такой удивительной детской улыбки:

— А я уж привык, что в рейсе все равно как без вести пропавший!

Но блокнот и ручку не взял:

— Измажу. Пиши сам, Олег Константинович. То ж телеграмма, не письмо, все равно жинка печатные буквы получит. Пиши: «Жив, здоров, чего и тебе желаю. О детях не спрашиваю, сама скажешь, когда свидимся». И подпись мою. А еще перед подписью, что целую, можно вставить? — Кочегар Сажин развеселился, ткнул Марью Ковалик черенком лопаты: — А для нее напиши: Владивосток, всем парням сразу. Готовьте оркестр, а Сажину — пива бочку. Мол, заскучал без пива кочегар.

— От тамошних парней столько же толку, как от здешних, — отмахнулась Марья. — И за меня уж пером поводи, Олег Константинович. Маме: что живу хорошо, работаю легко. И целую. И все.

Когда Олег Константинович стал на ступеньку трапа, Сажин его окликнул:

— Ты мастеру передай спасибо. Это он хорошо придумал.

— Да, передам.

Почти каждому пришлось объяснять, почему вдруг разрешение получено на личные телеграммы: нет худа без добра. Раз японцы все про пароход знают, значит, и таиться нечего. И лучше воспользоваться случаем, чем упустить его.

Лейтенант Швыдкий жестоко страдал морской болезнью и ничего толком сказать не мог. Но у Соколова был его адрес, и он решил сам придумать какой-нибудь текст.

А старший механик постарался использовать возможность максимально:

— Если я штучки три сочиню, по-соседски, по блату возьмешь? Мастер не зарубит?

— Без блата пиши. Отстою, если вопрос возникнет.

Капитан пролистнул блокнотик, перечитал телеграммы, не ради того, чтобы лезть в чужие тайны — он ведь на судне все, даже военный цензор.

А помполит рассказывал тем временем:

— С тех пор как мы у этого эсминца словно на привязи топаем, хмурый какой-то народ стал. А написали домой по строчке и потеплели. Ну прямо настроение такое, будто Владивосток на горизонте.

— Но телеграмм меньше, чем народа.

— Не всем есть куда посылать. Особенно нашим бывшим фронтовикам. Адреса — по ту сторону... Я вот не прощу себе, что сдуру сунулся в каюту к Игорю. Не подумал, что им тоже писать некуда.

— Люблю... Целую... Эфир даже отвык от таких слов. Все шифры, сводки, команды. — Капитан захлопнул блокнот. — А я решил промолчать. У моей жены дар ясновидения, что ли. Между строк узнает истину. Догадается, что не с добра открыта связь. Я вот в августе прошлого года почистился, нагладился, побрился в Кронштадте, а переступил порог — первый вопрос: «Ты тонул?» Как она могла догадаться, что я за двое суток трижды побывал в воде?!

— Вы мне не рассказывали об этом.

— А вы и не спрашивали. Это когда война кончится, будем по собственной инициативе рассказывать, что когда с кем стряслось.

Радист принялся тщательно переписывать телеграммы в журнал. Ворчал при этом:

— Ничего себе нагрузочка. Это же на всю вахту работы. Рука отсохнет от приветов. Олег Константинович, а может быть, упростить дело, отстучать сперва «чувствую хорошо», «желаю здоровья», «до встречи», «целую», сказать Владивостоку, чтобы повторили двадцать раз, а потом передать разночтения и адреса?

Соколов рассердился:

— У тебя шкура небось задубела от морской воды, раз такую чепуху предлагаешь.

А радист рассмеялся:

— Это вы разучились понимать, когда человек дурака валяет. Можно, я первой свою передам?

— Последнюю!..

— Есть! — хитро усмехнулся. — Вас не надуешь. Вы ж азбуку Морзе назубок знаете.

— Уже надул, хотя твою азбуку знаю как японские иероглифы. Ты ведь первую отстучал, даже в текст не заглянув.

Олег Константинович неоднократно наблюдал за работой радиста в эти дни. Обычно он хмурил брови, пошевеливал губами, про себя повторяя фрезу за фразой, А тут принялся насвистывать песенку про пожарника. Но это не мешало работать с пулеметной скоростью. Взял свой блокнотик, теперь ненужный радисту. Решил выдрать исписанные странички. Но передумал, потому что чистые листки начнут выпадать. Вложил блокнот в целлулоидный футляр с кнопочкой — так он продавался в Сиэтле, — спрятал в нагрудный карман.

* * *

К вечеру открылся берег. Из тумана выглядывали зубцы сопок. Вершины самых высоких как бы светились даже, когда спустилась ночь, потому что были покрыты снегом. Особенно красивы две сопки. Они стояли рядом и напоминали двуглавый Эльбрус.

На конвойном эсминце замигал световой семафор. Ято, не покидавший поста у компаса, оживился, поднял дремавшего матроса. Лейтенант азбуки Морзе не знал, и матрос переводил ему язык световых вспышек. Инструктаж был довольно долгим, и под конец Ято стал заметно нервничать. Он разразился длинной тирадой; которую сигнальщик передавал около минуты. Ответ эсминца был кратким. Ято развернулся на каблуках. Сабля описала дугу, лязгнула о стену рубки:

— Самый полный вперед!

Но штурман опасался ночью идти к незнакомому берегу. Даже на генеральной карте было видно, что вход в порт очень-сложен. И вызвал капитана.

Рябов перевел рукоятку машинного телеграфа на «стоп».

— Вы не поняли приказ? — возмутился Ято.

— Понял, но выполнить не могу. Я не хочу, чтобы потом ваше командование обвинило меня во вторжении в территориальные воды Японии. Я должен запросить разрешение пароходства.

— Это запрещено.

— Кроме того, у меня нет карт Хоккайдо. Ночью входить в незнакомый порт опасно. Передайте на эсминец просьбу лечь в дрейф до рассвета.

— Это запрещено. Полный вперед, или будет открыт огонь.

— В таком случае я снова поднимаю сигнал «подчиняюсь силе оружия».

Для старшего механика два коротких звонка после команды «полный вперед» были равноценны распоряжению двигаться «малым», что он и выполнил послушно. А Ято пришлось удовлетвориться объяснением, что в котлах текут трубки, топливо — дрянь и четыре узла — это максимум того, что может теперь, после тайфуна, выжать «Ангара».

Капитан выслал на нос старпома и боцмана впередсмотрящими.

Медленно приближалась, охватывая горизонт, черная тень острова Мерцали шпили заснеженных сопок. Пароход тяжело кивал набегавшим валам, рассекая их. Потоки воды окатывали впередсмотрящих, слепили их, норовили сорвать с места, протащить по скользкому дереву палубы. Трудно было удержаться. Еще сложнее было разглядеть что-либо в ночи воспаленными глазами. Когда судно в который раз вознесло форштевень на гребень волны и замерло на миг, чтобы потом заскользить в узкую «долину» между валами, боцману почудилась впереди черная тень и белесая полоса прибоя, а чуткий слух выделил в гуле океана и шуме ветра новые звуки. Боцман стиснул плечо старпома:

— Прямо по курсу, вот туда, вглядись!..

Но пароход уж покатился в провал между волнами. И впереди не было ничего, кроме следующего пенного гребня.

— Вот сейчас вознесет — и вглядись, — повторил боцман.

Рифы... «Ангара» шла на спины камней, которые выдала пена прибоя. Оба закричали, а потом вжались в металл обшивки, вцепились в какой-то трос. Вот сейчас... в любое мгновение мог раздаться удар, и треск, и скрежет, и лязг металла, раздираемого вершиной скрытого под водой утеса, а их самих сила удара, перехлест волны швырнут, закрутят в водовороте. Они почувствовали, как задрожал пароход от напряженной работы машин, стал замедлять ход, преодолевая силу инерции. И волна, помогая рулевому, начала разворачивать «Ангару» бортом к бурунам и черным теням рифов. Наконец пароход справился со своей тяжестью, с собственным бегом и отступил в открытый океан.

...Рябов увидел отчаянные жесты впередсмотрящих, услышал их возглас и, опережая своего конвоира, надсмотрщика — или как там его еще называть, — скомандовал в машину «стоп», а затем «полный назад», а рулевому — «поворот влево». Яте подскочил, попытался сорвать руку капитана с машинного телеграфа, выкрикнул что-то. Матрос спрыгнул с табурета, принялся стаскивать карабин с плеча. И тут Рябов впервые показал, какая недюжинная сила скрыта в его сухощавом теле. Одной рукой он отшвырнул лейтенанта прочь. Тот сбил матроса с ног и сам растянулся на палубе. Пароход развернуло лагом к волне, качнуло эдак градусов на тридцать. Но на этот раз вахтенный штурман не пытался удержаться на ногах. Его как бы сбил с ног резкий крен судна, встряска от удара волны в борт. Он упал на японцев. Получилась небольшая свалка. Лишь рулевой прочно оставался на месте, выполняя короткие., властные команды своего капитана.

Потом Рябов помог лейтенанту встать. Но, прежде чем тот успел раскрыть рот, заявил:

— Вы умышленно хотели посадить судно на рифы. Угробить «Ангару» не дам!

— Там джонки... там рыбаки...

— В такую ночь? На такой волне? До рассвета ложусь в дрейф. Передайте на эсминец мое решение, и... диванчик к вашим услугам. Теперь вахта справится без вас. И без меня.

Круто развернулся и ушел в каюту. А Ято? Зажав саблю под мышкой, он скатился по трапу и ринулся вдоль коридора в гальюн.

Дальше
Место для рекламы