Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава вторая.

«Меч» и «Щит»

— Семнадцатому и двадцать первому — воздух! — раздалась команда в репродукторе.

Дятлов и я бросились к самолетам. Пока мы надевали парашюты, пристегивали кислородные маски, [383] техники подготовили двигатели к запуску. Дятлов начал выруливать на исполнительный старт. Я пристроился ему в правый пеленг. От ураганного рева двигателей содрогнулся воздух, и наши истребители, как две пущенные стрелы, понеслись в небо. Из виду быстро исчезли серая бетонированная полоса, синие купола сопок... Под нами море — бескрайнее бледно-голубое поле, сливающееся с горизонтом. Глазу не за что зацепиться, а нам надо ориентироваться, чтобы постоянно знать свое местонахождение. Но не зря Синицын гонял нас по штурманской подготовке на каждом занятии.

Я слежу за радиокомпасом, настроенным на нашу приводную радиостанцию, за скоростью и временем, мысленно произвожу расчеты.

— Двадцать вправо! — Голос в наушниках спокойный, деловитый. Это капитан Пилипенко, начальник командного пункта. Я узнаю его по голосу.

Мы доворачиваем на заданный курс. Навстречу нам бегут белые коготки — перистые облака. Высота истребителей быстро нарастает, и облака остаются под нами.

— Разворот на девяносто! — командует Пилипенко

Наши истребители словно спаренные. Я до метра выдерживаю интервал и дистанцию. Дятлов, как и Синицын, любит чистоту полета. Он хороший парень. Не кичится своим старшинством, справедлив и рассудителен. И не злопамятен, как мне говорили.

Несколько вечеров мы вместе занимались в гимнастическом зале. Дятлов отлично работает на брусьях и кольцах. Мы подружились...

«Противник» впереди, дальность...

— Вижу, — ответил Дятлов.

Я тоже увидел серебристую точку. Мы увеличили скорость. Расстояние с каждой секундой сокращается. Теперь уже можно определить тип самолета. Это бомбардировщик.

«Противник» обнаружил погоню и перешел на снижение. Внизу облака. Если мы не успеем его атаковать или атакуем неудачно, он нырнет в них. А я еще не получил разрешения на полеты в облаках.

— Берем в клещи! — скомандовал Дятлов. — Отходи вправо.

Мы разомкнулись и с двух сторон устремились в [384] атаку. Дятлов шел первым. Едва он приблизился на дистанцию открытия огня, как бомбардировщик круто отвернул влево. Я был наготове. «Противник» сам подставил себя под фотопулемет. Мне только того и надо. Как только он вошел в прицельное кольцо, я нажал на гашетку. Потом атаковал его Дятлов.

Мы снова сомкнулись и только стали разворачиваться на обратный курс, как Пилипенко дал новую вводную. Где-то недалеко появились новые самолеты «противника». Снова напряглись нервы, обострилось зрение. Вскоре впереди показались две белые ленточки, тянущиеся за самолетами и тут же тающие. Это идут истребители-бомбардировщики.

Сближение проходило значительно медленнее, чем с бомбардировщиком, и я подумал, что наша внезапная атака вряд ли удастся, а истребители-бомбардировщики — не слабый противник.

Однако они по-прежнему шли ровно и беспечно, не меняя ни высоты, ни скорости, ни курса. Мы уже приготовились к атаке, когда преследуемая пара внезапно, будто наскочив на что-то острое, раскололась: ведущий нырнул вниз, влево, а ведомый устремился вверх, вправо. Такой маневр истребителей-бомбардировщиков был настолько дерзок и необычен, что мы на мгновение оказались обескураженными и продолжали лететь по прямой, не зная, как поступить. Атаковать обоих сразу по сложившимся со дня рождения авиации летным законам мы не имели права: ведущий и ведомый — это неразрывная пара, «меч» и «щит». Но если мы атакуем только одного, второй тем временем успеет оторваться от нас, высокая скорость позволит ему достигнуть объекта и нанести удар. На это, по-видимому, и рассчитывали летчики истребителей-бомбардировщиков.

«Воздушный бой требует быстроты, смекалки, инициативы, поисков новых тактических приемов, особенно теперь, когда на вооружении поступают новые, более скоростные и мощные самолеты», — вспомнились мне слова начальника училища, сказанные однажды на разборе полетов. Вот их подтверждение на практике. Смекалка, инициатива, поиски... А почему бы не разомкнуться и нам?

— Семнадцатый, разреши атаковать ведомого? — запросил я.

Дятлов секунду помолчал. [385]

— Атакуй! — наконец решительно сказал он и бросил свой истребитель вниз. Я увеличил обороты двигателя до максимальных, скорость быстро нарастала. Боевым разворотом устраняю преимущество«противника» по высоте и, настигнув его, успешно атакую. Перевожу самолет на снижение.

Дятлов не менее быстро расправился с ведущим. Мы тем же правым пеленгом направились домой. На аэродроме нас поджидал Синицын.

— Ну, как? — спросил он у Дятлова.

— Хорошо, — ответил старший лейтенант. — Пора в сложных учить.

— Пора так пора. — Синицын достал папиросу. — Готовьтесь, товарищ Вегин, к ночным и облакам. Полетаете — и на боевое дежурство пошлем. Хватит на старичках отыгрываться.

Разбор полетов, вопреки заведенному в полку порядку, проходил не поэскадрильно, а в полковом масштабе. Проводил его сам Мельников. На этот раз он и на разборе полетов выглядел задумчивым и рассеянным. Мне невольно вспомнилась первая встреча с ним, когда я ему представлялся.

— ...У нас, батенька, погода отвратительная, — говорил он, барабаня своими короткими пухлыми пальцами по столу, думая о чем-то другом. — Внезапные бураны, туманы, метели, в общем, всякая чертовщина. Рядом море. Кругом сопки. По какому разряду, говоришь, окончил училище? — Он посмотрел на меня.

— По первому, — ответил я.

— Хорошо, — похвалил полковник. — Перехватчик должен управлять машиной, как игрушкой. Чистота, точность — вот в чем искусство полета. И никаких, — он сделал паузу, — вольностей. Нынче, батенька, отошли времена летать под мостом. Дисциплина прежде всего. Кстати, много взысканий привез? — хитро улыбнулся он, пристально заглядывая мне в глаза.

— Ни одного.

— Добро. Наш полк восьмой год безаварийно летает, и не на плохом счету. Третья эскадрилья у нас отличная. Не устал меня слушать? — улыбнулся он. — Я и впрямь заговорился. Откуда родом?

— Из Воронежской области.

— А я из Черниговской. Украина, — мечтательно сказал он, — край садов. Всю зиму моченые яблоки, [386] груши. Н-да... Ну, что ж, иди к Синицыну, представляйся.

Я не придал особого значения тому, что сегодняшний разбор полетов Мельников решил сделать сам, тем более не мог подумать, что причиной этому являемся мы с Дятловым.

Мельников перечислял запланированные и выполненные упражнения, называл фамилии летчиков и давал им оценку за полет, не делая ни анализа, ни вывода. Говорил он медленно и равнодушно, и мне снова показалось, что он устал и чем-то озабочен.

Летчики сидели тихо, позевывая и глядя бесцельно в одну точку. Монотонный голос полковника действовал успокаивающе и усыпляюще, кое-кто подремывал. Я с интересом наблюдал, как клевал носом Геннадий: его карие зрачки подкатывались вверх, длинные прямые ресницы медленно смыкались, голова начинала валиться, казалось, вот-вот он стукнется носом о стол. Но Геннадий вдруг вздрагивал, вскидывал голову и неподвижно уставлялся на Мельникова. Однако ненадолго. Наверное, вчера снова допоздна просидел над учебниками.

— ...Старший лейтенант Дятлов и лейтенант Вегин, — назвал наши фамилии Мельников. Мы встали. — Сидите, сидите, — махнул рукой полковник. — Перехват. Хорошо. — Он помолчал. — Но можно было бы поставить и отлично, — снова пауза, — и плохо. Отлично — за взлет, набор высоты, посадку и за первый перехват; плохо — за второй. Лейтенант Вегин в бою покинул своего ведущего. Правда, Дятлов утверждает, что сделано это было с его разрешения, тогда тем хуже для обоих. Во время войны такое новаторство стоило бы кому-то жизни. Если бы в воздухе оказались еще самолеты противника, они посбивали бы их поодиночке... как цыплят... — И он стал рассказывать случай, свидетелем которого был.

Я слушал его с недоумением. Неужели он, опытный командир и летчик, не раз встречавшийся с врагом в настоящем воздушном бою, летавший не на одном типе самолетов и, безусловно, лучше меня знавший возможности современной техники и оружия, не понимал, что мы поступили именно так, как требовала обстановка? Во время Великой Отечественной войны скорости самолетов были значительно меньше. Воздушный бой нередко представлял собой что-то наподобие [387] карусели. Тогда, безусловно, «меч» и «щит» являлись неразделимыми. А какую роль играет сейчас ведомый? Я не раз летал в паре на перехват, ну и что же? Всякий раз дублировал атаки ведущего, сколько бы самолетов «противника» ни было. О «карусели» не могло быть и речи. Современный воздушный бой — это считанные секунды. Тот выйдет победителем, у кого быстрее реакция, сообразительность, кто грамотнее тактически и более подготовлен практически. И если бы мы поступили иначе — проиграли бы. Удар современного бомбардировщика сокрушителен. Даже если бы та разъединившаяся пара, которую мы атаковали, имела прикрытие, все равно наш маневр был тоже удачен, потому что он давал больше шансов на победу над противником. Время «щитов» прошло, как прошло время кольчуг. Теперь ведомый, как и ведущий, должен превратиться в «меч», чтобы не только прикрывать напарника, но и самому наносить удары. Когда Мельников кончил, я поднял руку.

— Что у вас? — спросил полковник.

Я встал, высказал свое мнение.

— Садитесь. — Он прошелся по классу. — Кто еще так думает? — глянул он на летчиков.

— Я! — поднялся Юрка.

— Хорошо. Сидите. Еще кто?

Лицо полковника по-прежнему было равнодушно, и понять, одобряет он нас или осуждает, нельзя было. Поднялось еще несколько рук.

— Так, — одобрительно кивнул полковник. — Ясно. Так вот, мнение товарища Вегина неверное. Делайте так, как вас учили, и никакой отсебятины. Уразумели?

Он перешел к постановке задачи на следующий летный день, не объяснив, в чем я не прав. «А может быть, я действительно ошибаюсь?» — закралось у меня сомнение.

Во время перерыва я разыскал Дятлова.

— А что думает о «мече» и «щите» командир? — спросил я его.

Дятлов не торопился с ответом и после длинной паузы сказал уклончиво:

— Тактика — дело серьезное. Не забывай: Мельников отличный летчик. И командовать умеет. До него в полку знаешь сколько дров наломали? А поставили его — восьмой год летаем без происшествий. [388]

В наш разговор вмешался Геннадий.

— Если каждый захочет экспериментировать, на шо это буде похоже? — спросил он у меня.

— Но без экспериментов не рождались бы новые приемы. Шаблон в тактике — обреченность на поражение. Это доказано жизнью.

— Чого ты споришь? — не согласился Геннадий. — Нам треба осваивать азы, учиться хорошо летать, як велят инструкции. А эксперименты оставь тем, кому положено этим займаться...

Геннадию все ясно, все понятно. Он и жизнь свою строит, как по инструкции.

Мимо проходил Синицын. Посмотрел на меня, остановился. Глаза его, всегда суровые и холодные, на этот раз показались мне добрыми.

— А мысль ваша заслуживает внимания, — сказал он одобрительно и пошел дальше.

Услышать похвалу от Синицына — все равно, что услышать среди зимы жаворонка...

Возле столовой меня поджидал Юрка.

— Пляши, — потребовал он, пряча руку за спину.

— Постой здесь, пока я пообедаю, — шуткой ответил я, не придавая значения письму.

Экстренных сообщений я ниоткуда не ждал.

— Нет, ты постой, — ухватил меня Юрка за куртку. — Ты посмотри, от кого письмо. Из Нижнереченска...

«Борис, почему ты не зашел? — запрыгали строчки у меня перед глазами, когда я разорвал конверт. — Я ждала тебя. Ко мне из Москвы приезжал двоюродный брат. Я хотела вас познакомить. Он говорил, что видел тебя на лестничной площадке. Что же случилось? А я почти поверила в твои способности читать мысли других и проникать в их судьбы. Инна».

Наверное, лицо мое сияло, как у именинника.

— Значит, все в порядке? — улыбнулся Лаптев.

— Когда идет автобус в город?

— Вон оно что! — Юрка присвистнул: — Ничего не выйдет. Во-первых, завтра полеты, удовольствие тебе может обойтись дорого, во-вторых, никогда сразу не бросайся, если тебя поманила женщина. Мужчина всегда должен быть мужчиной. В-третьих, вспомни завет генерала: «Авиация требует отдать ей всего себя...»

— Ты прав. Но, черт возьми, до субботы еще три дня!

— Ничего, выдержишь... [389]

* * *

В субботу, едва закончились полеты, я помчался в город. Был пятый час вечера, а Инна работала до трех, поэтому я сразу поехал к ней на квартиру. Из письма ее выходило, что тот, кого она выдавала за брата, уехал. Не верить Инне у меня не было основания, и все же я не мог убедить себя, что это брат. Слишком он был любезен и предупредителен, когда провожал ее из Москвы. А здесь, на лестничной площадке!.. Такое счастливое лицо бывает только у влюбленных, встречающихся после долгой разлуки. При этой мысли мое сердце наполнялось ревностью... Тогда я вспоминал концовку письма: «А я почти поверила в твои способности читать мысли других». Что она хотела сказать этим? То, что я обязан был понять ее отношение к себе?.. Может быть, может быть... Во всяком случае, в этих словах было что-то успокаивающее и обнадеживающее.

Инна ждала меня. Это я понял по ее одежде. В первый раз, когда мы с Юркой разыскали ее, она была одета по-домашнему: в ситцевом цветастом халате и комнатных туфлях. Сейчас же на ней было голубое, с серебристыми крапинками, платье, замшевые, на тонком каблуке, туфли. В небольшой, светлой и строго обставленной комнате было чисто и прибрано. Даже газеты на столе были сложены в стопку.

— Снимай шинель и проходи, — предложила Инна. — Я взяла билеты на Магомаева. Тебе нравится, как он поет?

Она говорила так просто и непосредственно, словно ничего не случилось.

— Ты знала, что я приеду?

Инна лукаво усмехнулась:

— У меня тоже иногда бывают проблески телепатии. Я ждала тебя, — сказала она серьезно. — Никогда не думала, что ты обратишься в бегство при виде соперника. И это — летчик!

— Не бросать же мне было ему перчатку...

— Да, перевелись нынче рыцари. А ведь я действительно нуждалась в твоей помощи.

— Твой голос никак не походил на голос взывающего о помощи.

— Все же ты был плохой бабушкин ученик. — Она подошла к столу, взяла журнал «Советская медицина» и, перевернув несколько страниц, протянула мне. — Прочитай. [390]

«В угоду принципу» — бросились мне в глаза крупные буквы заголовка, под которыми стояла фамилия Инны.

— Ты пишешь статьи? — удивился я.

— Это не самое страшное, — улыбнулась Инна.

Я углубился в чтение. Инна писала о больнице, о своих впечатлениях, о том, что ее радует и что беспокоит. Все содержание сводилось к тому, что некий профессор Мальцев вот уже в течение двух лет при операциях по восстановлению связок коленного сустава применяет искусственную ткань. Этот метод кажется смелым и многообещающим: проще и безболезненнее операция, неограниченное количество материала. Но многочисленные факты показывают, что инородное тело приживается в организме значительно хуже, более продолжительно, чем при восстановлении связок при помощи ткани из живого организма...

«В медицине, как и в другой науке, не может быть застоя, — писала в заключение Инна. — Но это не значит, что все новое гениально. Профессор Мальцев, опытный и талантливый хирург, не может не видеть, что его метод не выдержал испытания. Однако в угоду принципу он не хочет прислушиваться к голосу разума, к советам своих коллег и продолжает идти неверной дорогой, не считаясь ни со своим попусту растраченным временем, ни с пациентами...»

Еще одна черта характера Инны открылась мне. Кто бы мог предположить, что у нее, такой хрупкой на вид, столько смелости и решительности!

— Это же вызов! — сказал я. — Как же ты станешь теперь с ним работать?

Инна глубоко вздохнула:

— И ты о том же. Нет, Борис, это не вызов. Это деловой разговор, который должен быть в каждом учреждении. К сожалению, не только ты так понял статью: Олег прилетел из Москвы спасать меня. Уговаривал вернуться.

— И ты не послушалась старшего брата?

— Напрасно ты иронизируешь. Он действительно мой брат, двоюродный. Когда погиб мой отец и умерла мать, дядя, отец Олега, забрал меня к себе. Мне было тогда девять лет. Я им обязана многим: и тем, что врач, и тем, что поехала сюда. Да, ты прав. Олег был мне больше, чем брат. Он просиживал со мной ночи, когда я готовилась к экзаменам, оберегал от мальчишек, [391] помогал во всем, когда мне было трудно. Я благодарна ему... А он уважение принял за любовь... Приехал он сюда совсем неожиданно. Вначале я было возмутилась, а потом обрадовалась: ведь должен был прийти ты... Он достаточно умен и горд. Он оставил бы меня в покое. — Инна умолкла, на мгновение нахмурилась, но тут же вскинула голову и улыбнулась, как всегда, лукаво и мило. — Вот так, неудачный провидец.

— Что ж, бывает, — виновато ответил я. — Провидцы тоже всего лишь люди, им свойственно ошибаться,

— Провидцам, конечно, можно, но летчикам!.. Ведь летчики, я слышала, как и саперы, ошибаются один раз в жизни...

— Ты хорошо осведомлена о нашей профессии. Будь я начальником, предложил бы тебе работать у нас в гарнизонной поликлинике.

Инна удивленно посмотрела на меня:

— А знаешь, я начинаю верить в телепатию. Мне действительно предложили работать... только не у вас, а рядом, в селе Вулканском. Там открывается новая больница.

— Так соглашайся! Это же здорово!

— Не так уж здорово, но подумать стоит... — Инна стала одеваться. — На улице все так же тепло, можно по-весеннему?

— Вполне.

Инна достала из шифоньера голубое, отороченное норкой пальто и такую же голубенькую шляпку.

— Обновка. Сегодня купила. Нравится?

Шляпка действительно была прехорошенькая, и я показал большой палец.

Мы вышли на улицу. Солнце, хотя уже и клонилось к вершине сопки, грело еще ощутимо. С крыш свисали громадные сосульки, стучала капель. Весна наступала бурно, стремительно.

Перед тем как идти на концерт, мы зашли в гостиницу, чтобы заказать мне номер.

— Свободных мест нет, — коротко и сухо ответила женщина-администратор.

— Не может быть, — вырвалось у меня.

— Вполне может, — категорически возразила женщина. — У нас проходит межзональное совещание работников сельского хозяйства, ни одного места...

— Придется Магомаева слушать тебе одной, — сказал я с сожалением, выходя из гостиницы. [392]

Инна помолчала, о чем-то думая.

— Все же послушаем вместе, — сказала она решительно и взяла меня под руку.

Магомаева, несмотря на его изумительный голос, я слушал невнимательно и сидел как на иголках, с нетерпением ожидая окончания концерта. Я ломал голову над тем, почему Инна приняла такое решение, как мне вести себя дальше. Я снова почувствовал себя неуверенно, как перед строгим командиром, от которого не знаешь, чего ожидать — благодарности или взыскания. Я следовал за Инной, как за ведущим. Но так продолжаться долго не могло. Ведущим должен быть я, иначе... какой же я мужчина?

После концерта мы зашли в гастроном, чтобы купить что-нибудь на ужин. Я остановился у винного отдела.

— Не переношу запаха спиртного, — сказала Инна хорошо поставленным учительским голосом.

Я равнодушно пожал плечами.

Ужин у нас прошел скучно, как на каком-нибудь приеме в посольстве. Инна держалась гостеприимно, но как-то скованно и сразу же после ужина принялась стелить мне постель на диване. Я подошел к ней, обнял за плечи и притянул к себе. Она выпрямилась, строго посмотрела мне в глаза:

— Не злоупотребляй доверием и не заставляй меня изменить мнение о тебе.

Так и остался я на положении ведомого. Но любовь моя от этого не уменьшилась.

Мне снились облака, и мы над ними: я и Инна. Мы неслись куда-то в неведомое. Облака то клубились под нами, как туман, разгоняемый ветром, то расстилались ровным белоснежным полем, то вырастали на нашем пути темными непреодолимыми горами. Такие облака я не раз видел во время полетов. Особенно запечатлелись они при первом перехвате в стратосфере. После того они стали сниться мне. Вдруг небо потемнело, сверкнула молния, загрохотал гром...

Я просыпаюсь. В окно стучит ветер, гремит где-то на крыше железо, словно раскаты грома.

Комната залита утренним светом. Я переношу взгляд на кровать. Иннины волосы рассыпались по плечам. На лице улыбка. Никак она не была похожа в эти минуты на серьезного врача, способного написать смелую критическую статью. [393] Я тихонько, чтобы не разбудить ее, взял со стола книгу.

Инна открыла глаза и улыбнулась:

— Как спалось?

— Как космонавту, которому перед стартом дали отставку.

— Серьезно? Наверно, космонавт не был готов к такому ответственному делу. Лучше подождать, чем раскаиваться потом. А теперь, космонавт, закрой глаза, пока я оденусь.

После завтрака мы отправились бродить по городу. Но погода была совсем не для прогулок. От вчерашней тишины и солнца ничего не осталось. Дул сырой, пронизывающий ветер, с моря ползли облака. Пока они были только серыми, но я знал, что через час или два они станут темно-сизыми, такими, какие снились мне во сне. Начнется метель. Надо немедленно уезжать в Вулканск, иначе придется стоять перед Синицыным. А на этот раз он не ограничится выговором, слов на ветер наш командир эскадрильи не бросает.

Я объяснил Инне, что мне надо поторапливаться домой.

— Конечно, поезжай, — сказала она. — Надо — значит надо. Когда приедешь?

— В следующую субботу. А если буду занят, тогда уж на майские праздники.

— Да, до мая осталось всего полторы недели. Приезжай, я буду ждать.

Она проводила меня на вокзал.

«

Дельфин»

нарушает границу

Таких метелей я еще не видел. Снег не падал и не сыпал, он обрушивался лавиной, а ветер ломал деревья, рвал телеграфные провода, бил стекла. Это был настоящий ураган. Он пронесся в воскресенье вечером, нарушив телефонную и телеграфную связь, лишив жителей гарнизона воды и света. Потом ветер снизился до штормового и не утихал несколько дней. Казалось, зима спешила вытряхнуть все свои запасы. Лишь накануне праздника небо очистилось от облаков, ветер утих.

Все, кто был свободен от дежурства и нарядов: летчики и авиаспециалисты — офицеры и солдаты, — вышли [394] на борьбу со снегом. Надо было очистить стоянки. Пока бушевала пурга, днем и ночью на аэродроме не смолкал гул тракторов и снегоочистительных машин. И все же в постоянной боевой готовности содержались лишь главные объекты: взлетно-посадочная полоса, линия предварительного старта, где находились дежурные самолеты, и рулежная дорожка к ней.

Солнце пригревало ощутимо, снег был влажный и тяжелый. Вскоре я взмок в своей меховой куртке. Пришлось ее снять.

Техник приволок откуда-то громадный лист дюраля. Мы резали снег на куски, укладывали их на лист и, впрягшись, оттаскивали за хвост самолета, где курсировал трактор с волокушей.

Во время перерыва летчики собрались в курилке, с наслаждением затягивались дымом и грелись на солнце.

Геннадий подошел последним, вытирая потное лицо.

— Это тебе не с молодой женой спать, — насмешливо сказал старший лейтенант Шадрин, невысокий губастый татарин с черными лукавыми глазами.

— Ничего себе, с молодой, — возразил его друг лейтенант Юсупов. — Четыре месяца женаты...

— Разве это много?

— Конечно! Молодая жена бывает первый месяц. А потом считается домашним комендантом...

Геннадий, не обращая внимания на их реплики, сел рядом со мной.

— Черти, — беззлобно выругался он неизвестно на кого. — Забрали механика какие-то транспаранты развешивать, а мы с техником вдвоем вкалываем.

— Ничего, ты выдержишь, — пошутил я. — Вон...жирком стал обрастать.

— Какой там жирок! Всю неделю ни воды, ни света. А тут, как на грех, дрова кончились. В сарае не повернешься — ни пилить ни колоть. А тут еще Дуся что-то захандрила. Простыла, что ли. Надо после работы в аптеку за лекарством бежать... — Помолчав, Геннадий неожиданно переменил разговор: — Как поживает Инна?

— Больше недели в городе не был.

— Сегодня поедешь?

— Если дорогу расчистят.

— Привет ей передавай от нас обоих. Дуся о ней [395] часто вспоминает. Слушай, давай привози ее сюда, вместе отпразднуем. Юрка придет со своей смуглянкой... Повеселимся, потанцуем.

— Но ты же говорил, что Дуся болеет...

— Не болеет, а приболела. Насморк. А с насморком мы на высоту летаем. Пойдем с Юркой поговорим.

— Идем.

В это время раздался вой сирены. Летчики недоуменно переглянулись.

— Мельников решил перед праздником пошутить, — ухмыльнувшись, высказался Шадрин.

— Скорее всего, кто-либо из начальства приехал, — возразил Юсупов. — Мельников на такие шутки не способен.

— Тогда хуже. — Шадрин бросил в урну окурок и поднялся. — Теперь до вечера торчать тут придется. По местам, что ли?

Заглушая вой сирены и гул тракторов, взревели турбины. К взлетной полосе быстро подрулила дежурная пара. На шутку не было похоже. Летчики бегом припустились к своим самолетам.

Перехватчики с угрожающим ревом унеслись в небо. На стоянку примчались тягачи и топливозаправщики. Аэродром загудел, как встревоженный улей. Самолеты подцепляли к тягачам, вытаскивали из снега и увозили на линию предварительного старта. Там их встречали техники и механики по вооружению. К пушкам подводились набитые снарядами ленты.

Прибежал Синицын, лицо вспотевшее, озабоченное.

— Дятлов, Шадрин! — крикнул он. — Приготовиться к взлету!

— А что случилось? — спросил у Синицына инженер эскадрильи.

— Границу пересек неизвестный самолет, — коротко бросил Синицын.

Весть о нарушителе мгновенно облетела аэродром. Одно это слово согнало с лиц улыбки, сделало людей сосредоточенными и молчаливыми. Все с нетерпением ждали новых сообщений. В душе я завидовал летчикам дежурной пары. У меня даже мысли не возникало, что их могут сбить или они не справятся с заданием. Я уже представлял себе, как один наш перехватчик выходит вперед разведчика и покачиванием крыльев дает знак следовать за собой, а второй держит [396] его в прицеле. Мне хотелось быть на их месте. Я даже завидовал Дятлову и Шадрину: у них есть надежда пойти на помощь товарищам... А вдруг за нарушителем следует второй, третий и в их люках атомные бомбы? По спине у меня побежали холодные мурашки.

На аэродроме затих гул тракторов и машин, смолкли человеческие голоса. Лица у людей суровые, полные ожидания. Известий — никаких.

Я забрался в свой истребитель и включил радиостанцию. Послышался слабый треск, а затем спокойный голос: «Сорок третий и сорок четвертый, наберите максимальную высоту!»

Голос Пилипенко. Уж он-то наведет! Я был уверен в нем. Не раз мне приходилось летать на перехват. Когда за индикатором радиолокационной станции находился Пилипенко, я чувствовал себя уверенно и всегда справлялся с заданием.

Юрка рассказывал, что Пилипенко раньше был летчиком-истребителем, но его списали по состоянию здоровья. Знание тактики и возможностей летчика позволяли ему умело выводить перехватчиков на цель.

— ...Курс сто девяносто! — командовал Пилипенко.

«Нарушитель еще над морем», — прикинув, догадался я.

Ко мне по стремянке поднялся техник.

— Ну, что? — спросил он.

— Идут на сближение...

— Сорок третий, курс девяносто, — дал новую команду Пилипенко. — Включи форсаж.

— Вас понял, — ответил ведущий.

— Нарушитель дает тягу, — высказал я предположение технику.

— Сорок третий, видите цель?

— Цель не вижу. Что-то случилось с локатором, — тревожно доложил летчик.

— Смените частоту!..

— Бесполезно...

— Ищите визуально!..

Иду в облаках.«Перехватчик попал в радиолокационный луч «дельфина», — мелькнула у меня догадка.

— Атакуй сбоку!.. — крикнул я и осекся. Я не имел никакого права вмешиваться в этот ответственный момент в разговор. [397]

— Ты с ума сошел! — ужаснулся техник и выключил радиостанцию. — Ну, будет теперь дело.

— Какое дело! — Я сорвал с головы шлемофон. — Доучились. Над нашей землей вражеский самолет, а мы сделать ничего не можем.

— Зато восьмой год премии за безаварийность получаем, — вздохнул техник.

Вернулась дежурная пара. Она пронеслась над аэродромом плотно, как на параде, но ни у кого не вызвала восторга.

Летчики собирались группами. Все говорили об одном — о нарушителе и о причинах неудачного перехвата. Еще никто не видел летчиков дежурной пары — их сразу вызвали на командный пункт, — но все утверждали, что пролетал не кто иной, как разведчик. Возможно, тот самый «дельфин», к которому мы с Юркой подходили.

Более точную информацию должны были дать вернувшиеся, да и то едва ли: ведь они так и не увидели самолет-нарушитель из-за помех. Но никто не расходился с аэродрома, поджидая летчиков.

Юрка сегодня был неузнаваем. Лицо сосредоточенное и задумчивое, будто у него случилось большое горе. Правда, у других тоже настроение было не лучше. Всех волновали одни и те же мысли.

— Дайте закурить, — подошел к нам Кочетков. Геннадий протянул ему папиросы.

— Вот сволочи! — выругался невозмутимый Кочетков. — Перед самым праздником.

Юрка поднял голову:

— А ты думал, они оповестят о своем визите? Это тебе не на полигоне, где по пять холостых заходов можно делать!

— А я при чем? — удивился Кочетков. — Чего тына меня взъелся? Если бы не отказал во время того полета прицел...

— Да летчики поумнее, — вставил Лаптев. — Дошурупить не могли, что из луча выйти надо. Привыкли, когда хвост подставляют... Так садануть можно было...

— А может, и саданули, — высказал предположение Кочетков. — Команда летчикам была — прекратить преследование. Притом, знаешь, не нам с тобой судить о таких вещах. Слишком мы маленькие начальники для этого, [398]

— Нет, нам, нам! Привыкли, чтобы за нас все время кто-то думал. Скажет командир: изучите вот это — изучаем, сделайте вот то — делаем; а не скажет, забудет, мы никто не напомним... Зачем утруждать себя!.. Разве мы не знали, что надо уметь перехватывать в условиях помех? Почему не подсказали командиру, не потребовали?

— Ха, — усмехнулся Кочетков, — не потребовали. Гляди... какой прыткий! Почему же ты не потребовал? Герой...

— Я бы потребовал, если бы не было таких, как ты. Помнишь, когда на разборе стрельб я сказал насчет очковтирательства? Вы зашипели на меня, как на предателя...

Спор прервала команда «Строиться!»

Нас повели в клуб.

На сцене висела крупномасштабная карта Дальнего Востока. Мельников подошел к ней с указкой.

Мне показалось, что я вижу совсем другого человека. Он не был похож на того уставшего, чем-то озабоченного полковника, каким мы привыкли его видеть. Лицо Мельникова было сосредоточенно, брови нахмурены, из-под них смотрели не задумчивые, вызывающие сочувствие глаза, а холодные, как зимнее небо.

— Неизвестный самолет — облегченный разведывательный вариант, — начал полковник, как всегда, спокойно, но голос его был хриплым, будто он надорвал его или простудился, — пересек нашу границу вот в этом месте. — Указка нацелилась на точку в море. — Наша радиолокационная станция обнаружила его вот здесь. — Указка переместилась немного восточнее. — Я хочу особо подчеркнуть работу расчета. Пилипенко здесь? — Голос вдруг окреп, хриплость исчезла.

— Нет, он на КП, — поднялся начальник штаба полка.

— Напишите приказ, объявите ему и всему расчету благодарность. Ставлю всем его в пример. Вот так надо служить, товарищи офицеры. Радиолокационная станция давно выработала свой срок, надо было отправлять ее на капитальный ремонт, на это пошло бы немало средств. Пилипенко попросил разрешения отремонтировать ее своими силами. Я разрешил. И вот видите, какие дала результаты станция! Точнее, [399] не станция, а люди. Пилипенко мастерски навел летчиков Назарова и Кудашова. Здесь они?

— У них еще не кончилось дежурство, — сказал, встав, командир третьей эскадрильи подполковник Макелян.

— Какое дежурство?! — Кустистые брови полковника поднялись вверх. Впервые в его голосе я услышал недовольство. Он не повысил голоса, но в нем зазвучали железные нотки. — Я приказал снять их.

— Сняты, товарищ полковник, — снова поднялся начальник штаба. — На их место назначены летчики из второй эскадрильи.

— Вам, товарищ Макелян, — командир полка ткнул указкой в сторону подполковника, — этот случай непростителен. Как слепые котята оказались ваши летчики. — Он перевел взгляд на начальника штаба. — Третьего мая назначаю полеты. Будем учиться перехватывать в условиях радиопомех. — Полковник поставил указку и вышел.

Я не сумел позвонить Инне и предупредить, что не приеду.

Третьего мая начались учения. Полковник Мельников рано утром вместе с инженером полка устроил проверку знаний правил по безопасности полетов. Двоих летчиков отстранил от полетов и приказал снять с летного пайка. В двенадцать часов на аэродроме приземлился Ил-14. Прилетела комиссия из штаба округа.

В учениях участвовали все эскадрильи. Наша эскадрилья играла роль обороняющейся стороны. Полеты проводились днем и ночью.

Отдыхали мы на аэродроме, в классе. По случаю учений сюда привезли матрацы и подушки, солдатские одеяла и простыни. В общем, мы были на казарменном положении. Ночью у нас были полеты, и после обеда нам разрешили поспать. Мы улеглись рядом: я, Юрка, Геннадий. Но спать не хотелось.

— Говорил тебе, не женись, — подшучивал Юрка над Геннадием. — Не послушался. С кем вот теперь молодая жена?

— Мне-то что, — посмеиваясь, отвечал Геннадий. — Во-первых, она знает, где я, во-вторых, она жена, никуда не денется. А вот Борису я не завидую.

— Да, — согласился я. — Нехорошо получилось. Обещал еще в ту субботу или на праздники, а вместо этого... Быстрее бы кончилась эта кутерьма, что ли... [400]

— Эх ты, кутерьма! — усмехнулся Лаптев. — Это только цветочки, ягодки впереди. Ты думаешь, почему Мельников устроил эту игру?

— Кто гарантирует, что нарушители снова не появятся, — ответил я.

— Это одна сторона дела. Мельников сейчас, пожалуй, больше боится не нарушителей, а комиссии. Он, рассказывают, сам все праздники сидел за учебниками и на тренажерах.

— Да, — вздохнул Геннадий. — Уж кому-кому, а ему-то за этот пролет будет на орехи.

— Ты прав, — сказал Юрка. — Командиру много дается, с него больше и спрашивается... В общем, хватит об этом, давайте спать. — Юрка закрыл глаза. — Полеты предстоят нелегкие, как бы и мы не получили на орехи.

Ночь темная, звездная. Светлых ночей я здесь еще не видел. Даже когда сияет луна, чернота редеет еле-еле: широта крымская, а долгота колымская, как шутят остряки, солнце опускается отвесно, под всю толщу земли. Кажется, я мчусь к звездам. Высокое, свистящее пение двигателя радует сердце. Я чувствую себя счастливчиком. Из всех молодых летчиков только я участвую в ночных полетах. Геннадий, Юрка и другие пошли отдыхать. Им сказали, что они, возможно, полетят завтра днем. Мельников не особенно надеется на нас, молодых. Синицын настоял на своем, оставил меня в плановой таблице. Он мне доверяет. Это кое-что значит!

— Двадцать первый, курс сто тридцать! — Мне нравится голос Пилипенко, звучный, с украинским акцентом. Пилипенко не уходит с КП. Он наводил днем, наводит и сейчас, ночью. Когда он только спит?! — Набирайте максимальную высоту.

Увеличиваю обороты двигателя до максимальных, и перехватчик быстро наращивает скорость. Если бы в том полете на перехват нарушителя был я!..

— Курс двести сорок. Ввожу самолет в разворот.

— Дальность...

Экран радиолокационного прицела в сплошных засветках. Словно кто-то рассыпал по нему фосфористые блестки. «Противник» применяет помехи. Надо в этом калейдоскопе отыскать нужную отметку от самолета. Переключаю прицел с одного диапазона на другой — не [401] помогает. Эффективнее, пожалуй, было бы отвернуть чуть в сторону, выйти из луча помех и атаковать сбоку. Правда, дело это трудное — слишком велика скорость, — но верное. И все же я не иду на это: все надо делать так, как требует инструкция, как требует Мельников. Иначе при малейшей оплошности он спросит сполна. К тому же мне хочется убедиться, могли ли Назаров и Кудашов этим способом добиться успеха при перехвате нарушителя.

Убираю резкость. Нажимаю на одну кнопку, на вторую. Засветки от помех теряют яркость. Сверху, в правом углу, отыскиваю отметку цели. Пилипенко сегодня неточен: видно, устал. Доворачиваю истребитель вправо. Надо бы сказать об этом Пилипенко, да не хочется его огорчать, он потрудился немало. К тому же времени для разговора нет: «птичка» растет и приближается к центру, скоро нажимать на кнопку фотопулемета.

— Двадцать первый, почему ушли с курса? — вдруг раздается строгий голос в наушниках. Это запрашивают с КП. — Вы атакуете свой самолет!

«Откуда он взялся?» — чуть не выкрикнул я.

Стремительно выхожу из атаки.

— Возвращайтесь на свою точку.

Радости как не бывало. Я ломал голову: откуда и зачем появился второй «наш» самолет, почему молчал Пилипенко? И я, как назло, не доложил ему.

Синицын встретил меня ледяным взглядом:

— Почему не доложили об отвороте?

— Посчитал лишним.

— Лишним... Вы считаете лишним посмотреть перед полетом в инструкцию. За каким чертом я включал вас в плановую... Убирайтесь с глаз...

Я шел с аэродрома к нашей гарнизонной гостинице, в которой живем в основном мы, холостяки (гости и начальство заглядывают к нам редко), по глухой тропинке, ни с кем не желая встречаться. Было начало двенадцатого, во многих окнах еще горел свет, и я держался от них подальше. В ушах гудел бас Синицына, будто шум от увесистой оплеухи. Мне было и стыдно, и обидно. Не сумел перехватить цель. А я-то считал себя...

Не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать. Разве только бы с Инной, Она спит, наверное, [402] безмятежно и не знает, что творится у меня на душе. Мне захотелось ее увидеть. Не для того чтобы поделиться своим горем, нет: сочувствия мне не надо. Просто хотелось быть рядом с близким человеком. А Инну в этот миг я считал близкой и родной.

Говорят, чтобы сбылось желание, надо сильно захотеть. Наверное, я очень хотел увидеть Инну. У нашей проходной стояло такси, призывно подмигивая своим зеленым глазком. Когда я поравнялся с ним, шофер открыл дверцу и заманчиво предложил:

— Садись, летчик, прокачу с ветерком. И красотка обрадуется до смерти.

Вот он, наверное, был телепатом, если сумел прочитать мои мысли. Решение созрело мгновенно.

— Поедем. — Я сел с шофером рядом. — Только подверни к гостинице, переодеться надо.

И вот мы уже мчимся в город.

— Поднажми, поднажми еще, — прошу я, хотя жать больше некуда, стрелка спидометра перевалила за сто, лучи фар мечутся по дороге и обочине, как перепуганный выстрелом заяц.

А мне хочется ехать все быстрее и быстрее, словно в этом стремительном движении все мое счастье. Я ни о чем не думаю — ни о случае в воздухе, ни о предстоящей встрече с Инной. В мыслях только одно — скорее, скорее. Куда мы мчимся и зачем — мне совершенно безразлично. Только бы не останавливаться, мчаться и мчаться без конца. Подальше от аэродрома, от Синицына, от Мельникова...

Из-за сопки выскочили огоньки и побежали нам навстречу. Нижнереченск. Только теперь вдруг мелькнула мысль: куда и зачем я еду? Первый час ночи. Как расценит такое позднее появление Инна? Что подумает обо мне? Заявиться к ней сейчас — все равно что оскорбить ее.

Я подал знак шоферу остановиться. Он затормозил и недоуменно посмотрел на меня.

— Поворачивай обратно, — сказал я.

— Да ты что, лейтенант? Или передумал? — Шофер говорил шутливо, но я видел, что ему не до шуток. — В теплую постельку. Мечта!

— Разворачивайся! — повторил я более требовательно.

— Не выйдет. — Шофер тоже заговорил серьезно и [403] твердо: — Во-первых, горючки не хватит, во-вторых, у меня пересмена. Так что...

— Черт с тобой, давай к вокзалу.

У вокзала я расплатился и отправился в буфет... В гарнизон вернулся утром. В моей комнате сидел Юрка, поджидая меня.

— Где ты был? — спросил он обеспокоенно. — Мельников всех на ноги поднял, тебя разыскивает.

Я тяжело опустился на стул.

Учения закончились пятого утром. Личному составу разрешили отдыхать до шестнадцати часов. В шестнадцать обед, а в семнадцать — разбор учений. Мельников торопился. Обо мне он то ли забыл, то ли другие, более важные дела отодвинули мой вопрос на второй план. Завтра, ходят слухи, прилетают представители из Главного штаба Военно-Воздушных Сил. В гарнизоне всюду идет уборка: расчищают и посыпают песком дорожки, обновляют в казармах плакаты, стенды.

После завтрака я спать не пошел — было не до сна. Завернул в сквер около клуба и стал расхаживать взад-вперед по аллеям. Здесь было пусто, никто не мешал мне думать. Из головы не выходил ночной перехват. Фактически я сбил своего товарища: успел нажать на гашетку фотопулемета. И все из-за такой мелочи: не доложил, что изменил курс всего на десять градусов! Прав был мой первый инструктор капитан Новиков, он не раз говорил: «В авиации мелочей нет». Я забыл этот совет. Но разве я один виноват? Моя ошибка сложилась из серии ошибок.

Перед завтраком я зашел на КП к Пилипенко и узнал все. Когда я шел на сближение с «противником», у Пилипенко отказала радиолокационная станция. Но планшетисты продолжали следить за мной по командам и докладам и прокладывали линию пути на планшете. Пилипенко решил наводить меня по планшету, такое у него уже бывало, и он справлялся успешно. О случившемся он никому не доложил. Все, пожалуй, обошлось бы благополучно, если бы не третья мелочь. Мельников в это время находился на запасном КП. Для большей гарантии перехвата он вдруг решил поднять в воздух еще один истребитель. Не рассчитав время и место моей атаки, он дал команду «Воздух!» второму летчику. Его наводили с запасного КП. Второй перехватчик оказался впереди [404] меня чуть правее. Его-то я и принял за «противника». Пилипенко на планшете не мог увидеть ни моего отворота, ни второго истребителя; поэтому он не предупредил меня.

Шагая по аллеям, я старался воссоздать в воображении обстановку той ночи и объективно разобраться в ошибках. Как сложен современный бой! Мы многое недооцениваем, полагаемся на точность автоматических приборов, рассчитываем на помощь других.

Я отлично сознавал свою ошибку, но не мог не думать и о вине других. Пилипенко взялся отремонтировать такую сложную технику, как радиолокационная станция, фактически в полевых условиях. Разве мог он выполнить этот ремонт так, как на заводе? А Мельников разрешил, проявив при этом не расчетливость, а скорее всего — недальновидность. Так я о нем думал еще и потому, что на учениях он допустил ряд непростительных ошибок: между командными пунктами не было согласованности, в воздух посылались самолеты шаблонно, без точных предварительных расчетов.

Но что скажет на разборе сам Мельников?

И снова мы в клубе. Это самое большое здание, где может разместиться весь личный состав полка. Стены увешаны схемами и таблицами. Когда их только успели вычертить! В центре оперативная карта с нанесенной обстановкой — базами, аэродромами и стартовыми ракетными площадками. Мельников верен своим принципам: всюду аккуратность, пунктуальность, эффектность.

...Войска синих в ночь со второго на третье мая... — Лицо Мельникова, как всегда, спокойно, но с еще большей печатью усталости и озабоченности, хотя голос его звучит тверже обычного. Он подробно объясняет обстановку, в которой развертывались летно-тактические учения, разбирает действия летчиков — тех, кто успешно справился с заданием. Хвалит нашу эскадрилью. Об эскадрилье Макеляна — ни слова. Не назвал он ни разу и фамилию Пилипенко. «Может быть, и обо мне не вспомнит, — подумал я. — Не в его интересах показывать членам комиссии наши недостатки. Потому все внимание он и сосредоточил на положительных примерах».

— Плохо на этом учении действовали, — полковник [405] сделал паузу, — летчики эскадрильи, где командиром подполковник Макелян.

— Я знал, что он так скажет, — буркнул Юрка.

— Почему?

— Кто-то же должен за все ответить. Вот он и нашел козла отпущения.

— А он-то где был? Третья эскадрилья — его эскадрилья...

— Двадцать первый, — назвал полковник мой позывной.

Я встал.

— Почему самовольно изменили курс и не доложили об этом на КП? — Полковник холодно смотрел мне в глаза.

Посчитал, что десять градусов — величина несущественная, не хотел отвлекать штурмана наведения.

— Благие намерения. — Полковник помолчал, о чем-то думая. Меня и восхищало его невозмутимое спокойствие, будто ничего серьезного не произошло, излило: словно перед ним был не летчик, а нашкодивший мальчишка, которого он на месте преступления схватил за ухо и держит на виду у товарищей. — А куда вы исчезли после полета?

Полковник говорил со мной на «вы», и это не предвещало ничего хорошего,

— Уехал в город.

Я тоже старался отвечать спокойно, будто не чувствовал за собой вины. Невозмутимость полковника, кажется, нарушилась, его кустистые брови взметнулись вверх, глаза удивленно округлились.

— В город? — Но полковник умел держать себя. — Хотя, собственно, удивляться нечему, — он снова говорил хладнокровно, без эмоций, — сначала бросили в бою командира звена, потом не выполнили приказ штурмана наведения и, наконец, покинули поле боя. — Полковник помолчал секунду, повернулся к начальнику штаба: — Подполковник Аникин, оформите записку об аресте на пять суток. Сегодня же отправьте. Сейчас. — Он сказал это так спокойно, будто речь шла не об аресте, а о двухдневной командировке.

Аникин нагнулся к офицеру штаба и что-то сказал ему. Тот встал и, бесшумно ступая на носках, направился к выходу; глянув на меня, позвал кивком головы.

Я пошел за ним.

Гауптвахты у нас в гарнизоне нет, есть только в Нижнереченске. Туда-то и надо было ехать. [406]

— Эх, черт возьми, — схватился за голову мой сопровождающий, когда мы вышли из клуба. — Уже поздно. Кто же тебя там примет?

Я пожал плечами.

Мы пришли в штаб. Капитан позвонил в Нижнереченск, в комендатуру. Дежурный ответил, что прием арестованных из частей производится только до семнадцати часов.

— Вот что, — положил трубку капитан, — смывайся куда-нибудь, чтоб тебя не видели, а завтра утром зайдешь, и я выпишу тебе записку об аресте.

— А вы выпишите сейчас, — попросил я. — Я уеду в город, там переночую у знакомых, а завтра утром явлюсь в комендатуру.

Капитан подумал:

— Нет, давай уж лучше завтра. А то еще что-нибудь случится, а мне отвечать.

В город я приехал в одиннадцатом часу. Зашел к Инне в больницу. Лицо ее просияло, на щеках появились ямочки.

— Наконец-то заявился, — сказала она с усмешкой, скрывая радость. — Заходи, пока нет больных.

Я вошел в кабинет. Кругом все белое — и стол, и диван, и какие-то приборы. На Инне тоже белый халат, белая косынка на голове, из-под которой выбиваются темно-русые волосы. Белый цвет ей очень идет. Да и что ей не идет? Сколько я ее вижу, с каждым разом она кажется мне все милее.

— Что случилось? — Она провела ладонями по моему лицу. — Осунулся, бледный...

Я повернулся, и мой взгляд упал на стеклянный шкаф. Стекло отражало все, как зеркало, и я увидел свои нервно поблескивающие глаза, под которыми появились темные круги; нос выгорбился, лицо удлинилось и, кажется, действительно побледнело.

— Это пройдет, — улыбнулся я.

А почему ты не приехал на праздник?

— Не смог. Был занят. Учения...

— Я думала, случилось с тобой что-нибудь. Второго и третьего хотела дозвониться к вам, но коммутатор почему-то не давал воинскую часть. А потом узнала, что пролетал иностранный самолет. С ним было связано?

— Не совсем.

— Ты сегодня свободен? — спросила Инна. [407]

— Нет. Я уезжаю в командировку на пять дней.

Мне было неловко, но приходилось лгать.

— Так долго тебя не будет?

В ее больших глазах появилось огорчение.

— Ничего не поделаешь — служба.

— Во сколько поезд?

— Точно не знаю. — Я не ожидал такого вопроса. — Где-то около двенадцати.

— Ты торопишься?

— Нет... Да... Меня там ждут товарищи.:

— А почему у тебя такой печальный вид?

Просто мне не хочется от тебя уезжать.

Мне действительно хотелось остаться с нею. Я попытался ее обнять. Она приложила палец к губам.

— Тихо, больной. На приеме ведут себя прилично. Хочешь, я отпрошусь тебя проводить?

— Нет, нет. Спасибо, Инна. — Я собрался уходить, — Мне еще надо зайти в штаб.

— Когда ты вернешься?

— Числа шестнадцатого.

— Так нескоро, — огорченно вздохнула Инна. — Ты потом зайдешь?

— Обязательно.

Дальше
Место для рекламы