Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Мельхиоровый сеттер берет след

Жизнь есть жизнь: не прошло и недели после обстрела «шварцмаркета», как возле массивных ворот старобюргерского кладбища снова зашумела неистребимая «барахолка». Еремеев наведывался сюда несколько раз, надеясь отыскать торговца бронзой, со старик исчез, будто сквозь землю провалился.

Орест шагал домой, покручивая на пальце крохотный сверточек с парой новеньких французских галстуков. У поворота на фридрихштрассе его окликнул приятный женский голос.

— Герр лейтенант!

Лотта со связкой книг догоняла его легкими шажками. Она улыбалась приветливо и чуть загадочно.

— Господин лейтенант! Кажется, я смогу вам помочь пополнить вашу коллекцию!

Еремеев перехватил у нее увесистую связку.

— Каким образом, фрейлейн Гекман?

Из короткого и сбивчивого рассказа выяснилось, что неподалеку, через два квартала, стоит у самой кирки дом покойного пастора, того самого пастора, который долгое время служил духовником при германском консульстве в Индии — то ли в Калькутте, то ли в Бомбее. На родину в Альтхафен он привез множество экзотических вещей; возможно, среди них найдутся и бронзовые статуэтки. Пастор умер в сорок четвертом году, с тех пор за домом следит его экономка фрау Хайнрот вместе с племянницей Дитой. Дита давняя подруга Лотты, так что, если лейтенант пожелает взглянуть на индийские сувениры покойного пастора, такую возможность ему предоставят с большой охотой и, все, что он пожелает приобрести, продадут; в такие трудные времена даже предметы настоящего искусства стали, увы, меновым товаром.

Еремеев приглашение принял, и минут через пять они уже входили с Лоттой в боковые стреловерхие воротца церковного двора. Дом пастора прилепился к южной стене кирки почти у самой алтарной части. Его можно было бы назвать двухэтажным особнячком, если посчитать за второй этаж два мансардных окна, выступающих из крутого ската крыши.

С чистенькими занавесками оба эти окна в аккуратных черепичных чепцах походили на благообразных прихожанок. Верхний этаж соединялся с храмом короткой галереей, сделанной в виде ложного аркбутана{5}. Святой отец, должно быть, любил появляться перед паствой незаметно и неожиданно.

Несмотря на то что кирха еще зияла следами недавних боев, дом и дворик пастора были ухожены: стены увиты плющом, дорожки посыпаны желтой торфяной золой, ступеньки крыльца уставлены розами в горшках. Все здесь сияло и блестело — медная ручка, и бронзовая шишечка звонка, и латунная табличка на двери.

Еремеев с трудом удержался, чтобы не протереть глаза. Совсем недавно он видел эту фамилию под отчетом командира штурмовой группы: Ульрих Цафф. Совпадение? Скорее всего. Хотя, с другой стороны, фамилия Цафф — это не распространенные Мюллер или Рихтер...

На звонок Лотты за дверью бегло простучали каблучки — кто-то резво спускался по лестнице, затем возникло краткое затишье — ровно настолько, чтобы заглянуть в дверной глазок, и наконец лязгнули засовы. Молодая женщина, не пряча удивленной улыбки, встретила их на пороге. Была она вся черно-белая, как валлийская коза, — в черном свитерке и белой юбке; в лице, в фигуре тоже проскальзывало что-то козье — тонкое, грациозное и глуповато-смешное. Тонкие ноги, изящные плечи и удлиненные, по-козьи расставленные глаза. Можно было об заклад биться, что в школе ее звали Козой.

Все, что говорила Лотта, Орест пропустил мимо ушей, изучая фрейлейн Хайнрот. Уловил лишь последнюю фразу:

— Господин лейтенант хотел бы купить что-нибудь из индийских вещей пастора Цаффа...

— Пожалуйста! — распахнула дверь Дита.

Все втроем они поднялись по скрипучей деревянной лестнице.

Кабинет пастора мало чем выдавал род занятий своего хозяина. Разве что черная мебель была подобрана в цвет пасторского сюртука и вселенской скорби. В глаза бросались диковинные узкогорлые вазы и светильники, выставленные на полках и подоконнике. Орест кинулся к ним со страстью завзятого коллекционера: не было сомнений — точно такие же вазы с глубокой затейливой гравировкой видел он у того, кто продал ему Вишну!

— Я видел такую вазу на «шварцмаркете»! — удачно пояснил свое волнение Орест. — И не успел ее купить.

— О, вы наверняка видели ее у дяди Матиаса! — засмеялась Дита. — Мы иногда просим его продать кое-что из наших вещей.

Еремеева подмывало спросить, не принадлежала ли им статуэтка танцующего бога, но он удержался от неосторожного вопроса.

— Так я могу купить эту вазу?

— Да, да! Сейчас я спрошу у тети Хильды.

Дита сбежала вниз и вскоре поднялась вместе с фрау Хайнрот — сухопарой особой лет пятидесяти в глухом коричневом платье. О цене сговорились сразу, и хотя у Еремеева карман топырился от купюр (утром получил жалованье), расчет заглянуть сюда еще раз заставил его обескураженно похлопать по карманам и объяснить, что сегодня он никак не рассчитывал на столь дорогую покупку: Лотту встретил случайно, и потому деньги, если фрау Хайнрот не возражает, он принесет завтра в это же время. Фрау Хайнрот не имела ничего против, а Дита и вовсе дала понять, что она будет очень рада визиту господина лейтенанта.

* * *

Дома, стянув сапоги и бросив на спинку стула портупею, Еремеев улегся поверх солдатского одеяла, покрывавшего постель, заложил руки под голову и попробовал подвести первые итоги следствия, которое про себя он называл «следствие по делу об убийстве майора Еремеева». Он не сомневался, что отец был сожжен в доте «Истра» огнеметчиками Ульриха Цаффа тем же способом, какой описывался в трофейных документах. Наволочки с буквами UZ могли быть вынесены на продажу из того же дома пастора, той же фрау Хайнрот. Кстати, нужно еще раз попросить хозяйку описать женщину, у которой она купила белье. Не мешало бы узнать и имя пастора. А что, если Ульрих?! Эту соблазнительную версию Орест отбросил сразу: слишком все просто и слишком все удачно. Так не бывает. Надо исходить из самого худшего: пастор Цафф однофамилец Ульриха Цаффа. Но тогда и исходить не из чего. Однофамилец, он и есть однофамилец. О каком следствии вести речь? А если родственник? Вполне допустимо... По крайней мере, есть хоть зацепка для дальнейшего поиска. Возьмем это, как говорит Сулай, за «рабочую гипотезу».

Ай да сеттер, куда привел! Не подари Орест библиотекарше мельхиоровую безделушку, вряд ли бы она проявила такую заботу о коллекции русского офицера...

Стоп!

Но ведь статуэтка Вишну из этого же дома. Пути богов — индуистских ли, лютеранских — неисповедимы...

И вдруг осенило! Тот «вервольф», который покончил с собой в колодце, и есть Ульрих Цафф! И U, наколотое на боку, это начальная буква его имени — Ulrich!

Орест вскочил и заходил по комнате как был — в носках. Он пробовал звенья новой логической цепи на разрыв... Разве не логично, что именно Ульрих Цафф, сапер-штурмовик с огромным фронтовым опытом подрывной работы, вошел в диверсионную группу «Вишну». Если он родственник пастора, значит, Альтхафен ему хорошо знаком, и вероятность включения такого человека в диверсионное подполье возрастает. Он захвачен живым и убивает себя не только из фанатизма. В Альтхафене у него родственники. Не выдать бы их...

Эх, посоветоваться бы с Сулаем!

Мост Трех Русалок

В это утро Оресту очень не хотелось просыпаться. Не потому, что одолевал сон, а потому, что, проснувшись, надо было думать. Снова думать, каким образом Вишну, главарь «вервольфов», связан с пастором или пастор был связан с «вишнуитами». Да и связаны ли они вовсе? Пока что единственным общим звеном, которое сцепляло еремеевские догадки, была вездесущая буква U.

После вчерашних ночных размышлений мозговые полушария — Орест это явственно чувствовал — превратились в половинки чугунных ядер. Потянуло вдруг к черному «адлеру», к простой и понятной работе, не требующей особых умственных напряжений. Но печатать на машинке Еремееву не пришлось.

Майор Алехин подыскал ему другую работу.

В подвале ратуши, только что осушенном командой Цыбулькина, стоял сырой запах бумажной прели — размокшего архива альтхафенского магистрата. Именно здесь Алехин надеялся найти планы городских подземных коммуникаций: водосточной сети, канализации и кабельных трасс.

— Найдешь схемы — представлю к правительственной награде! — напутствовал Еремеева майор. В помощь лейтенанту отрядили молодого бойца из комендантской роты — длинного и тощего рядового Куманькова, который еще не успел забыть школьный курс немецкого, а для охраны — сержанта Лозоходова, вооруженного автоматом и гранатной сумкой.

Разбухшие листы расползались в пальцах, и приходилось очень осторожно отделять один документ от другого. Куманьков читал вслух заголовки папок и те, что могли представлять хоть какой-то интерес, передавал Еремееву для более детального изучения. Лозоходов поглядывал на них с верхних ступенек лестницы, курил румынские сигареты, не забывая, впрочем, посматривать в коридор сквозь полукруглый проем распахнутой двери.

Они проработали до самого вечера. Однако ничего существенного найти так и не удалось. Попадались пухлые дела с нудными отчетами по озеленению города, сметы на благоустройство старобюргерского кладбища и реконструкцию яхт-клуба, сводки, кадастры и прочая бумажная канитель. В записях о рождениях и смертях Орест обнаружил подписи пастора Цаффа. Оторвав кусочек листа с пасторским автографом, Еремеев в тот же вечер сличил его с подписью на отчете командира штурмовой группы. Не надо было быть графологом, чтобы убедиться, как разнятся оба почерка. Да и с самого начала нелепо было рядить духовника бомбейского консульства в мундир сапера-подрывника, специалиста по уничтожению дотов. Значит, оставалось искать Ульриха Цаффа в числе ближайших родственников пастора. Проще всего это было сделать сегодня, то есть расспросить при покупке вазы Диту, разумеется под благовидным предлогом, о семействе пастора и о нем самом. Но по дороге к кирке у Еремеева созрел на этот счет план столь же заманчивый, сколь и рискованный.

Дита встретила его все в том же бело-черном наряде, тщательно прибранная, слегка подкрашенная.

Она была оживленна и игрива. Так, поднимаясь по узкой лестнице, Дита попросила руку и крепко сжала пальцы «господина лейтенанта». Но и «господин лейтенант», парень не промах, не выпустил кисть спутницы ни когда лестница кончилась, ни когда они вошли в кабинет пастора. Более того, выложив приготовленные деньги на бюро, он взял и вторую руку девушки. Дита скромно потупила глаза.

— Фрейлейн Хайнрот, — голос Ореста звучал томно и проникновенно. — Я бы очень хотел снять комнату в вашем доме, чтобы видеть вас каждый день.

Фраза, приготовленная заранее и отрепетированная по дороге, произвела должный эффект.

— Боюсь, что это будет сложно, господин лейтенант... Фрау Хайнрот не согласится... А впрочем, — с прежним озорством улыбнулась Дита, — я поговорю с ней сама!

Фрау Хайнрот наливала кофе миловидной девушке с нежно-рыжими локонами. Таких девушек Еремеев видел на пасхальных немецких открытках.

— Сабина, — представила Дита девушку. — Дочь дяди Матиаса, с которым вы уже знакомы по «шварцмаркету». Присаживайтесь, господин лейтенант! Сегодня по случаю успешной продажи вазы кофе у нас натуральный...

Натуральным оказался и шоколад «Кола», хорошо знакомый Оресту по трофейным бортпайкам немецких летчиков. Он обжигал небо горячим кофе и слушал застольную болтовню Диты:

— Дядя Матиас заболел, и Сабина доставила нам огромную радость, что заглянула в наш женский монастырь. Жаль, не смог прийти сам дядя Матиас. Он очень интересный человек, и вам было бы с ним совсем не скучно. Дядя Матиас — главный смотритель альтхафенских мостов. Он так о них рассказывает! До войны даже написал путеводитель по мостам города. У нас их очень много — и больших и маленьких. А есть такие красивые, что позавидуют и в Берлине.

Дита покопалась на этажерке с книгами и вытащила тоненький цветной буклет «Мосты Альтхафена». Прекрасные фотографии были наложены на схему речной дельты города. Эта схема сразу же напомнила о задании майора Алехина. Конечно же, под стеклом алехинского стола лежала карта города куда более подробная, чем туристская схема. Но, может быть, у главного смотрителя сохранилось что-нибудь посущественней? Орест взглянул на Сабину с нескрываемым интересом:

— Неужели эту чудесную книжку написал ваш отец?

— Да, — холодно проронила девушка. Дита поспешила развеять неловкую паузу, возникшую после не слишком учтивого ответа кузины. Она открыла пианино и зажгла фортепианные электросвечи под розовыми абажурчиками.

— Сабина, будь добра! Мы с тетей Хильдой так давно тебя не слушали...

— Нет-нет, я сто лет не садилась за инструмент! Как-нибудь в другой раз... И вообще, мне пора. Скоро комендантский час.

Еремеев тоже поднялся из-за стола, одернул китель.

— Спасибо за прекрасный кофе!

— Ах, посидите еще! — Дита сделала обиженное лицо. — Надеюсь, вас комендантский час не пугает?!

— Не пугает, но, увы, служба! Заступаю в ночное дежурство.

Сабина попрощалась и, захватив аккуратно перевязанный сверток, прикрыла за собой дверь. Орест сразу почувствовал себя свободней и уверенней.

— Фрау Хайнрот! — обратился он к хозяйке дома. — Я бы хотел снять у вас комнату. Дело в том, что дом, в котором я живу, сильно пострадал во время войны, и теперь сквозь трещины в потолке каплет дождь.

Это была полуправда. От близкого взрыва авиабомбы по потолкам дома фрау Ройфель действительно пошли трещины, но никакой дождь из них не капал.

Лицо экономки вытянулось:

— Господин лейтенант, это невозможно! Пастор Цафф был очень уважаемым человеком в городе. Магистрат даже не стал к нам никого подселять, хотя вы знаете, какое положение теперь с жильем...

— Да, с жильем в Альтхафене и вправду трудно... Должен огорчить вас, фрау Хайнрот, в ближайшее время квартирный вопрос станет еще острее. Через несколько дней в город прибудет большая воинская часть, и, боюсь, вас все-таки потеснят. — Орест многозначительно помолчал, потом бросил главный свой козырь:

— Мое присутствие в вашем доме могло бы оградить вас от лишних хлопот. Я обещаю вам это как офицер городской комендатуры.

Экономка напряженно обдумывала свалившиеся на нее новости.

На помощь пришла Дита.

— Тетушка, я думаю, мы не должны отказать господину лейтенанту. Он так любезен!

Фрау Хайнрот наконец взвесила все «за» и «против».

— Ну что ж, господин офицер, если наш дом вам по душе... Надеюсь, у вас не найдется причин сожалеть о вашем выборе. Когда вы хотите переехать?

— Завтра же. Где-нибудь к обеду. Спокойной ночи, фрау Хайнрот. Очень признателен вам за гостеприимство!

В прихожей его окликнула Дита.

— Гос-по-ди-ин лейтенант, — протянула она, посмеиваясь, — вы забыли свою вазу!

— Поставьте ее в мою комнату.

* * *

Плащ Сабины мелькнул и скрылся за поворотом на набережную Шведского канала. Еремеев прибавил шагу и очень скоро догнал девушку.

— Все-таки я вас провожу! Темнеет. В городе неспокойно.

Сабина не удостоила его ответом, шла, глядя перед собой.

— Ну и погодка у вас... Опять дождь собирается.

— А какая погода у вас?.. В России?

Сабина вступила в разговор отнюдь не ради любезности. Голос ее не обещал ничего хорошего.

— О, в Москве сейчас золотая осень!

— Вот и сидели бы в своей Москве, раз вам не подходит наш климат!

Какое-то время они шли молча. Еремеев справился с собой и постарался снова стать учтивым кавалером:

— Давайте-ка мне ваш сверток! Он оттянул вам руку.

— Вы очень любезны, но я уже дома.

Еремеев оглянулся — они стояли у моста Трех Русалок; никакого дома поблизости не было, жилые кварталы отступали от парапета набережной на добрую сотню метров.

— Где же вы живете?

Сабина усмехнулась, кажется, впервые за весь вечер.

— Я живу в мосту.

Только тут Орест заметил в массивной опоре моста круглое окошко и маленький балкончик, нависавший над водой. Должно быть, раньше там обитал техник, ведавший разводным механизмом моста. Но раздвижной пролет был взорван в дни штурма, и с тех пор мост Трех Русалок, последний на речном пути к морю, бездействовал. Сабина, перехватив еремеевский взгляд, поправила берет.

— Прощайте, господин лейтенант. Мне пора!

— Приятных снов!

Еремеев еще постоял, посмотрел, как девушка шла по мосту, как исчезла в башне, сложенной из больших гранитных квадратов, как зажглось над водой круглое оконце, и, сбив фуражку на затылок, зашагал домой.

Корветенкапитан фон Герн

Сабина закрыла за собой обитую железом дверь и повернула ключ в замке на два оборота. Она подергала овальную дверцу, ведущую в камеру разводных лебедок, и, убедившись, что она заперта, зажгла свет, задернула маскировочную шторку и только тогда почувствовала себя в безопасности, сняла плащ и берет.

Вот уже второй год Сабина проделывала все это почти в ритуальной последовательности. Когда отец перебрался к брату своей новой жены, Сабина не захотела ехать и в без того уже перенаселенную квартиру. Она осталась одна.

Если бы кто-нибудь стал ломиться к ней в дверь, Сабина знала, что ей делать. Отец показал ей крышку люка в углу комнаты с табличкой «мостовое имущество». Вертикальный скоб-трап вел в полое основание мостового быка, где прежний хозяин хранил багры, спасательные круги, веревки, но самое главное — держал моторную лодку.

Через портик в тыльной части быка лодка легко — по роликам — выкатывалась на воду. Рывок пускового шнура, и прощайте незваные гости! Правда, теперь вместо лодки там стоял миниатюрный катер отца. Этот катер ему подарил жених Сабины, блестящий морской офицер — корветенкапитан фон Герн.

Прошлой весной, перед самым приходом русских, главный смотритель перегнал катер под мост Трех Русалок и спрятал его в камере опоры. Сделал он это глухой ночью, так что о перегоне не знали ни жена, ни дочь. Но, оставляя Сабину одну, в день переезда он спустился с ней в шкиперскую, показал катер, объяснил, как запускать мотор, и разрешил в случае явной опасности покинуть на нем мост.

Каморка в гранитной башне быка с железной дверью и запасным входом казалась Сабине вполне надежным убежищем до тех пор, пока однажды ночью — вскоре после рождества — в крышку люка, прикрытую циновкой, негромко постучали, и через несколько секунд, полных ледяного ужаса, знакомый голос — голос фон Герна! — попросил открыть люк. Честно говоря, она уже перестала его ждать — о нем не было вестей больше года, — хотя, как и все альтхафенские девушки, Сабина знала легенду о верной Гретхен, которая прождала мужа-крестоносца целых десять лет, не отходя от прялки.

Некогда элегантного корветенкапитана трудно было узнать в исхудавшем бородаче, облаченном в грязный брезентовый комбинезон, изодранный капковый бушлат и цигейковый русский треух. Пока Сабина заваривала черемуховый кофе и грела воду в бельевом баке, фон Герн рассказывал про ужасы русского плена.

— Как ты меня нашел? — удивлялась Сабина.

— Встретил в городе твоего отца.

— Но ведь у нас полно русских!

— Вот потому-то я, как Вельзевул, пришел к тебе из-под земли.

— Но как ты сюда проник? У меня все заперто!

Оказалось, в цементном полу шкиперской кладовой существует смотровой колодец, ведущий в дюкер{6} кабельного коридора, проложенного под руслом реки. Крышка колодца, на счастье фон Герна, не имела запора.

Утром «беглец из русского плена» исчез в зеве смотрового колодца. Он пропал надолго, почти на месяц. И Сабина, словно верная Гретхен, ждала его, считала часы, дни, недели... Он появлялся редко. Но Сабина научилась предчувствовать его визиты.

В этот вечер она сменила наволочки и опустила в бак электрокипятильник.

Дальше
Место для рекламы