Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

16

Было около пяти часов вечера, когда Королев вышел из проходной.

Уже несколько дней он не покидал завода. В последний рая вырвался буквально на час, чтобы проведать больную жену, больше двух недель не встававшую с постели.

До этого Анна Петровна ни разу в жизни не болела, во всяком случае не позволяла себе слечь, и в семье все привыкли к тому, что она всегда здорова. Да и сам Королев никогда к врачам не обращался и единственное, чем лечился, если чувствовал недомогание, - это крепким чаем с малиновым вареньем.

Когда Вера решила поступить в медицинский институт, отец и мать беззлобно посмеивались над ней, говоря, что дочь выбрала профессию совершенно бесполезную для семьи.

Болезни Королев вообще считал уделом слабых, неверно живущих людей, больше думающих о себе, чем о деле. Он был убежден, что организм человека самой природой "запланирован" на бесперебойную деятельность в течение определенного ряда лет и "сбивать" его с ритма лекарствами или разными там санаториями - значит только идти против природы.

Но теперь представления Королева о прочности человеческого организма изменились. На его глазах теряли силы еще совсем недавно здоровые, крепкие люди.

Воспоминания о голоде, косившем питерцев в далекие годы гражданской войны, успели выветриться из памяти Ивана Максимовича, и то, что происходило с людьми в блокаде, сперва казалось ему противоестественным. Впервые столкнувшись у себя на заводе с рабочими, которые жаловались, что не в силах выстоять смену, он испытал к ним не сочувствие, а глухую неприязнь. Ему казалось, что у этих людей просто не хватает характера, понимания, в каком положении оказался Ленинград, не хватает воли, чтобы преодолеть телесную немощь. К диагнозу "дистрофия", с которым они возвращались из заводской поликлиники, Королев относился со снисходительным пренебрежением, как и ко всем мудреным медицинским терминам.

Тогда, в октябре, голод только исподволь подбирался к ленинградцам, о случаях смерти от недоедания еще не было слышно.

Но с каждым днем голод становился все острее, и скоро Иван Максимович понял всю глубину новой опасности, нависшей над Ленинградом. Смутное чувство неприязни к теряющим силы товарищам сменилось в душе его все возрастающей тревогой за их жизнь.

Сам Королев за последние дни тоже заметно ослабел, однако по-прежнему был уверен, что его-то ничто не возьмет. Но здоровье жены беспокоило все больше.

Когда в октябре Анна Петровна перебралась из своей опустевшей квартиры на четвертый этаж, к Ксении Ильиничне Торбеевой, муж которой еще в начале войны ушел в ополчение, Королев был очень доволен: вдвоем женщины не так тосковали, да и помогали друг другу - по очереди ходили в магазин за продуктами, доставали дрова для печурки, готовили скудную еду. Иван Максимович время от времени забегал к Торбеевым, там было все в порядке.

Но однажды он застал жену в постели. Ксения Ильинична отозвала его в кухню и, понизив голос, сообщила, что Анна Петровна внезапно потеряла сознание; врач сказал, что недоедание обострило сердечно-сосудистое заболевание, которое называется "коронарная недостаточность", прописал лекарства ж советовал поместить Анну Петровну в стационар.

Больницы, однако, были переполнены. К тому же Анна Петровна и слышать о больнице не хотела. "От голода не вылежишь", - говорила она.

Иван Максимович стал регулярно, раз в четыре-пять дней, проведывать жену, благо дом, где жили Королевы и Торбеевы, находился на той же улице Стачек, что и завод, хоть и ближе к Нарвской. Обычно приносил с собой несколько сухарей - часть своего пайка. Тоненькие ломтики хлеба он сушил на железной печурке в общежитии и откладывал для жены, надеясь хоть чем-то помочь ей. Но Анна Петровна таяла буквально на главах. За какие-то три недели она превратилась в маленькую, сухонькую старушку и теперь уже почти не вставала с постели.

Веру Королев не видел уже давно. Он понимал, что, работая на другом конце города, часто навещать мать она не может. Иван Максимович и сам в последнее время с трудом вырывался с завода.

Сегодня у него план был такой: сначала посетить фрезеровщика Губарева и токаря Егорова, которые уже несколько дней не выходили на работу, а потом зайти к жене.

Такие же задания получили и другие члены парткома. Каждому дали по два-три адреса. Обойти большее количество квартир было трудно: трамвай в этом районе не ходил, а сил и у членов парткома оставалось совсем уже не так много...

Губарев жил тоже на улице Стачек, километрах в полутора от завода. Королев прошел под виадуком, где был контрольно-пропускной пункт, и двинулся по пустынной улице дальше.

Неподвижно стоял безжизненный, полузанесенный снегом трамвай. Ветер завывал в пустых глазницах вагона, раскачивал обрывки свисавших со столба проводов. Из-под снега торчали выгнутые, заиндевевшие рельсы.

Королев шел медленно, стараясь ровно и глубоко дышать. Как ни трудно было признаться в этом самому себе, но Иван Максимович чувствовал, что ходить ему стало тяжелее.

Несколько дней назад в бане, где горячая вода бежала из кранов тоненькой нитеобразной струйкой, он, с трудом стянув валенки и размотав портянки, с удивлением заметил, что ноги у него стали неестественно толстыми, точно разбухшими. Иван Максимович попытался убедить себя, что они просто "затекли" оттого, что вот уже несколько дней он не снимал валенок. Но понимал, что дело не в этом.

Сейчас, медленно шагая по тропинке, протоптанной в снежных сугробах, Королев, пожалуй, впервые ясно осознал, что и его силы не беспредельны: голова кружилась, появилась одышка, точно шел он не по ровной земле, а взбирался на гору...

Иван Максимович подумал, что, может быть, стоит прежде всего зайти к Торбеевой, проведать жену, отдать сухари. Но тут же прогнал эту мысль, боясь, что, оказавшись дома, расслабится и у него не хватит сил выполнить партийное поручение.

Хотя Королев даже про себя никогда не произносил таких громких слов, как "долг", "святая обязанность", не было в его жизни случая, чтобы он не выполнил того, что мысленно называл простым словом "дело".

...Дом, в котором проживал Губарев, Иван Максимович разыскал с трудом. Войдя в занесенный снегом двор, постарался определить, в каком подъезде находится нужная ему восемнадцатая квартира. Дом был большой, на металлических табличках над дверьми подъездов, где обычно обозначались номера квартир, налип снег.

Иван Максимович наугад открыл дверь в один из подъездов. Там было темно и пусто. Вытащив из кармана плоский электрический фонарик еще довоенного производства, осветил лестницу с покрытыми инеем каменными ступенями, потом двери квартир. Ему повезло - над одной из дверей значился номер "14". Восемнадцатая должна была находиться в этом же подъезде, только выше, на втором или третьем этаже. Не гася фонарика, Иван Максимович стал медленно подниматься по лестнице.

Дверь в квартиру Губарева оказалась незапертой. Убедившись в этом, Королев все же постучал на всякий случай. Но ни голоса, ни шагов не услышал. Вошел в захламленную переднюю. Две расположенные одна против другой двери вели, очевидно, в комнаты. Иван Максимович подошел к одной из дверей, опять постучал. И опять никто ему не откликнулся. Нажал на ручку, но дверь была заперта. Направился к другой двери, толкнул ее, дверь с легким скрипом отворилась.

Первое, что увидел Королев, был квадратный обеденный стол, заваленный грязной посудой; на дальнем его конце стояла зажженная коптилка. Потом разглядел кровать и на ней человека.

Подойдя ближе, он узнал Губарева. Тот лежал на спине с закрытыми глазами. На мгновение Королеву показалось, что Губарев мертв. Только приглядевшись, он успокоился: наглухо застегнутая телогрейка, в которую был одет Губарев, едва заметно поднималась и опускалась на груди, - значит, дышал.

Иван Максимович знал Губарева почти четверть века. Тот был еще не стар. Во всяком случае, лет на десять моложе самого Королева. Когда они впервые встретились на заседании большевистской фракции завкома, взявшего в свои руки фактическое управление заводом сразу же после революции, еще до национализации, Губареву не было и двадцати пяти. Потом он стал одним из опытнейших фрезеровщиков завода, не раз избирался в бюро цеховой партийной организации.

Королев вспомнил, что Губарева в шутку называли аристократом, потому что даже в цеху он носил галстук и сорочку, сверкавшую белизной из-под синей спецовки. А теперь вот этот человек лежал на смятой постели в ватнике, валенках и надвинутой на лоб шапке-ушанке, небритый, с заострившимся носом и ввалившимися щеками.

- Маркелыч! - тихо окликнул его Королев.

Губарев не шевельнулся.

Королев осторожно потряс за плечо.

- Слышь, Маркелыч!..

Губарев открыл глаза. В них не отразилось ни удивления, ни радости. Несколько мгновений он пустым, остановившимся взором, казалось не узнавая, глядел на Королева и наконец, медленно шевеля губами, проговорил:

- Ты, что ли, Иван Максимыч?

- А кто же - дух святой вместо меня, что ли? - грубовато ответил Королев.

- А я вот... помираю.

- Помереть успеешь, - не меняя тона, сказал Королев, - а пока живой, в могилу не торопись. - Кивнул на стоявшую в углу железную печку и добавил: - Видишь, топить-то, наверно, нечем, а ты расход досок на гробы собрался увеличивать. Не по-хозяйски рассуждаешь.

Губарев едва заметно усмехнулся.

- Нынче и без гробов похоронят, - тихо произнес он.

- Ты вот что мне скажи, дорогой друг-товарищ, - продолжал Королев, присаживаясь возле Губарева на край кровати, - почему на завод пятый день не являешься? В прогульщики на старости лет подался?

Он говорил требовательно, будто не замечая состояния Губарева.

- Ты что, Максимыч? - на этот раз уже несколько громче ответил Губарев. - Сам, что ли, не видишь?

- А что я вижу? Что? Лежит на грязной постели знатный фрезеровщик Губарев Василий Маркелович и почивает!

Королеву стоило огромных усилий говорить с обессилевшим человеком таким тоном. Но подсознательно он чувствовал, что иначе сейчас с Губаревым разговаривать нельзя.

- Оголодал я, Максимыч, - сказал Губарев, и голос его дрогнул.

- А мы-то ананасы с рябчиками жрем, что ли? Такую же, как и ты, карточку получаем, - сердито произнес Королев.

- Потерял я карточку свою или в очереди украли.

- Почему не заявил?

- Смеешься, что ли? Кто теперь в Ленинграде карточки восстанавливает? - горько усмехнулся Губарев.

- А на завод почему не ходишь? Не подкормили бы тебя, что ли?

- Сил нет, Максимыч! Не дошел до завода, упал, потом ела домой добрался. Соседи вот уехали, к родственникам куда-то перебрались, на Петроградскую. Пять сухарей оставили да кусок клея столярного. Ими эти четыре дня жил... А теперь - все. Конец. Не пришел бы ты - наверное, и глаз бы уже не открыл.

- Ну и хрен с тобой, помирай, коли такой квелый! - буркнул Королев и, встав с кровати, заходил по комнате, чувствуя, как трудно ему передвигать отяжелевшие ноги.

- На заводе-то как, Максимыч, а? - тихо спросил Губарев.

- На заводе? А тебе-то что?! Ты ведь на тот свет переезжать собрался! - сказал Королев. - Там, на том свете, во фрезеровщиках сильная нехватка ощущается, спеши давай!

- Я тебя спрашиваю: на заводе как? - настойчиво повторил Губарев.

- Танки ремонтируем, пушки, - ответил Королев, подходя к кровати. - Про семидесятишестимиллиметровую пушечку приходилось слышать?

- Издеваешься? - уже со злостью в голосе проговорил Губарев.

- Зачем издеваться? Ты спрашиваешь - я отвечаю. Хочешь - подробнее расскажу. С "салазками" опять дело не ладится. Глубокое сверление подводит.

- Портачат! - как бы про себя произнес Губарев.

- А кому работать? Мальчишки одни... Ведь расточить отверстия по тысяче двести миллиметров глубиной да с точностью до микрона не так просто... Товарищ Губарев, конечно, это умел. Да ведь нет его, товарища Губарева, он где-то у райских врат стоит, своей очереди на вход дожидается...

Губарев молчал. Но Королев понял, что задел верную струнку в душе этого обессилевшего человека, считавшегося непревзойденным мастером своего дела.

- Промашку мы дали, Иван Максимыч, - сказал Губарев, - что перед войной эти пушки недооценили.

Губарев был прав.

Незадолго до войны по настоянию ведавшего в Красной Армии вопросами артиллерии Кулика на ряде заводов, в том числе и на Кировском, прекратили выпуск некоторых артиллерийских систем как якобы несовременных, в том числе и 76-миллиметровых орудий.

После того как в начале июля ГКО принял решение вновь развернуть производство этих пушек, из заводских архивов были срочно извлечены чертежи и прочая техническая документация. Конструкторы стали вносить необходимые усовершенствования, Леонид Андреевич Монаков - ветеран артиллерийского дела на Кировском - с жаром взялся за восстановление нарушенного производственного процесса. Но драгоценное время было потеряно. Наладить серийное производство пушек можно было лишь на основе кооперации почти с сотней различных предприятий Ленинграда. С помощью горкома партии эта сложнейшая задача была решена. Однако возникла новая острая проблема - проблема кадров: ведь уже в первый месяц войны девять тысяч квалифицированных рабочих завода ушли на фронт или были эвакуированы в тыл...

- Ошибки подсчитывать после войны будем, - пробурчал Королев.

- Я-то уж не буду, - безнадежно вымолвил Губарев.

Королев просунул куда-то в глубь своих бесчисленных одежек руку, вытащил старинные карманные часы, взглянул на них и сухо сказал:

- Ладно, приступим к делу. Я к тебе по поручению парткома явился. У тебя партбилет при себе?

- Чего? - удивленно и вместе с тем встревоженно переспросил Губарев.

- Партбилет, говорю, где хранишь? - громче повторил Королев.

- При себе, где же еще?! - ответил Губарев, инстинктивно поднося руку к груди.

- Может, мне сдашь?

- Это еще чего? - угрожающе, внезапно окрепшим голосом проговорил Губарев.

- Ну чего-чего... Ты же на тот свет собрался, квартира пустая...

- Живой я еще, живой! - воскликнул Губарев. - Пока жив, никто права не имеет... - И повернулся спиной к Королеву, прижав ладони к груди.

- Да ты чего взбеленился-то, Маркелыч? - со спокойной усмешкой спросил Королев. - Что я, насильно, что ли, отбирать буду? Нет у меня таких прав. А вот удостовериться, что билет при тебе и насчет взносов - это мое право как члена парткома. Ну, давай покажи!

Губарев медленно перевернулся на спину и недоверчиво взглянул на Королева.

- ...Ты чего задумал, Максимыч? - почти прошептал он.

- Ничего я не задумал. Проверю взносы и отдам, - твердо ответил Королев.

- Ну... - произнес Губарев, - ну... - И стал медленно расстегивать ватник.

Вытащил партбилет и нерешительно протянул Королеву. Потом приподнялся, спустил ноги с постели и сел, готовый в любой момент выхватить партбилет обратно.

Делая вид, что ничего не замечает, Королев отошел к столу, раскрыл партбилет и при свете коптилки медленно прочел вслух:

- "Губарев Василий Маркелович... год рождения тысяча восемьсот девяносто пятый. Время вступления в партию - тысяча девятьсот шестнадцатый..." Все верно.

Он перелистал странички партбилета, закрыл его и сказал:

- И со взносами более или менее в норме - по сентябрь включительно... Пора за октябрь - ноябрь платить.

- Давай сюда! - резко сказал Губарев и встал с постели. Пошатнулся, но устоял на ногах.

- Слушай, Маркелыч, а ты не помнишь, как старые партбилеты выглядели? - неожиданно спросил Королев. - Хочу вспомнить и не могу. Память стариковская. Ты помоложе...

- Какие старые? - не спуская настороженного взгляда с Королева, переспросил Губарев.

- Ну какие, какие! После Октябрьской членам партии новые выдали, в том числе и нам с тобой. А вот какие до этого были, ну, после Февральской?

- Не помнишь? - задумчиво проговорил Губарев. - А я помню. Красные такие. Четвертушка картона.

- А куда же марки-то клеили?

- Ты и впрямь постарел, Максимыч, - пожал плечами Губарев. - На обороте клеточки были... Там районный казначей и отмечал. А марки уж потом ввели, после обмена.

- Верно, - усмехнулся Королев. - Хорошая у тебя, выходит, память, Василий Маркелыч. Все, значит, помнишь. И как в партию вступал, и как Юденича бил, и как с продотрядами в Поволжье ездил, и как завод после разрухи восстанавливал... все помнишь, а?

- Ну, помню... - угрюмо произнес Губарев, все еще не понимая, куда клонит Королев.

- Значит, все помнишь... Но вот одно забыл. Что коммунисты во время войны не умирают в постелях. В бою, у станка - да! Но лежать и ждать смерти?!

Губарев молчал.

- Держи, - сказал Королев, возвращая ему партбилет.

Губарев взял его.

И тогда Королев, положив руку на плечо Губарева, тихо продолжил:

- Вася! Друг! Партия тебя зовет! На завод зовет! С партбилетом, если уж умирать, то на посту положено, так ведь нас учили? И мы молодых так учим! А у тебя что же получается? В постели?!

Губарев запрятал партбилет под ватник.

- Не дойду я, Ваня, - с сомнением проговорил он.

- Дойдешь! - убежденно сказал Королев. - Слушай, - неожиданно для самого себя добавил он, - я тебе сейчас сухой паек выдам. Вот, держи!

И, сунув руку в карман, вытащил один из сухарей, предназначенных жене.

- Ты... ты... - делая шаг назад, пробормотал Губарев, - это... как? От себя отрываешь?

- В благотворители не записывался, - нарочито грубо ответил Королев, - да и капиталами не располагаю. Это... тебе партком посылает. Ну, бери!

Губарев схватил сухарь и впился в него зубами. Откусил кусок, проглотил, почти не разжевывая, и вдруг опустил руку.

- Прости, Ваня, - сказал он виновато. - Как зверь на еду кидаюсь. Отощал.

- Жуй, не стесняйся. А я пойду. Мне еще жену проведать надо. - Помолчал и, глядя в глаза Губареву, спросил: - Завтра придешь?

- Сегодня пойду, - тихо ответил Губарев. - Сухарь доем и пойду.

- До виадука по тропке иди, - посоветовал Королев, - снегу намело много. А там уж совсем недалеко... На твой станок парнишку одного поставили. Парень смышленый, но опыта нет, третий разряд. Чем скорее придешь, тем меньше браку наделает...

Взял Губарева за плечи, на мгновение притянул к себе, круто повернулся и вышел. На темной лестничной площадке почувствовал, что у него снова закружилась голова. "Иди, Максимыч, иди!" - мысленно приказал он себе и, освещая путь фонариком, сделал шаг вперед к лестнице.

Спустившись во двор, Королев осмотрелся. По тропинке между сугробами медленно шла пожилая женщина. В одной руке она несла ведро, в другой чайник. Сделав несколько шагов, останавливалась, ставила ведро и чайник в снег, выпрямлялась, отдыхая, потом снова тащила свою ношу.

Королев поднял воротник, глубже надвинул на лоб шапку-ушанку. Вдруг почувствовал, как он голоден. Инстинктивно нащупал лежавшие в ватнике сухари, но тут же, точно прикоснувшись к раскаленному железу, выхватил руку из кармана.

На улице, как и раньше, было пустынно. Казалось, что яркие звезды мерцают над вымершим городом. Королев шел по тропинке в снегу и думал о том, что должен найти в себе силы заставить подняться с постели еще одного человека - токаря Егорова, конечно, если тот жив...

В полутьме он разглядел, что навстречу движется странная группа людей. Шедший впереди тащил за собой на веревке санки, на которых лежал какой-то длинный ящик. Двое других, согнувшись, поддерживали ящик сзади.

Иван Максимович не раз видел расклеенные по городу объявления с предложениями обменять разные вещи, в том числе и мебель, на продукты и решил, что на санках везут что-то, предназначенное для обмена. Но когда люди с санками приблизились, он понял, что за ящик они везут. Это был гроб. Тащила его женщина, повязанная по самые глаза большим платком. Она, видимо, из последних сил передвигала ноги. А сзади, поддерживая свисающий с маленьких санок гроб, семенили двое ребятишек.

Королев отступил в сторону, в сугроб: на узкой тропинке было не разойтись. Женщина прошла мимо, казалось не заметив его.

Иван Максимович тихо спросил:

- Кого хоронишь-то, мать?

Она остановилась, но не обернулась, стояла точно оцепенев.

- Кого хоронишь, спрашиваю? - повторил Королев.

На этот раз женщина повернула к нему голову, свободной рукой приподняла почти закрывавший ей глаза платок, и Королев увидел, что она еще не стара, хотя над переносицей залегли две глубокие морщины.

- Муж? Отец? - кивнул он на гроб.

- Муж, - почти беззвучно ответила она.

Двое ребят стояли теперь неподвижно, их маленькие глазенки из-под нависших платков были устремлены на Королева.

- Отчего помер-то? - спросил Иван Максимыч и тут же понял, что вопрос нелеп.

Женщина чуть скривила в горькой усмешке свои тонкие потрескавшиеся губы:

- Отчего помирают сейчас люди?..

- Понимаю. Прости, - проговорил Королев. - Где работал-то муж?

- На Кировском.

- Значит, у нас... В каком цеху?

- В механическом.

- А фамилия? - настороженно спросил Королев.

- Волков.

Нет, Волкова из механического Королев не знал. На заводе работали, очевидно, десятки Волковых. И все-таки то, что умерший был кировцем, болью отозвалось в его сердце. "Значит, еще одного не уберегли, еще одного отдали голодной смерти", - подумал Иван Максимович.

- Где хоронить-то будешь? Куда везешь? - спросил он.

- Управхоз квартиры обходил... - ответила женщина, - адрес дал... на случай, если помрет кто, сказал, куда везти... а оттуда, сказал, их уже всех вместе свозить будут... не знаю куда... на Красненькое, наверное... в могилу... братскую.

Говорила она отрывисто, точно с усилием выталкивая слова. А глаза были сухи. На лицах ребят - тоже ни слезинки. Оглянулась на гроб - не сполз ли с санок - и шагнула вперед. Королев знал, что Красненькое кладбище - в конце улицы Стачек.

- Погоди, - сказал он, сам не сознавая, зачем останавливает женщину, - ребят-то у тебя сколько осталось?

- Сколько видишь. Двое.

- Мальчики?

- Девчонки.

Женщина снова потянула веревку. Сани со скрипом сдвинулись с места. Девочки взялись за гроб, подталкивая его сзади.

Королев вылез из сугроба на тропинку и нагнал их. Нащупав в кармане оставшиеся сухари, он, не вынимая руки, разломил один из сухарей пополам, затем, вытащив половинку, снова разломил ее надвое и, склонившись над согнутыми спинками детей, сказал внезапно севшим, хриплым голосом:

- Держите, девчата.

Мать не обернулась. Она продолжала тянуть санки с гробом. Но девочки остановились и с трудом повернули к Королеву укутанные платками головки.

- Держите, говорю, ну! - повторил Иван Максимович, протягивая на раскрытой ладони два кусочка сухаря.

Он отвернулся, чтобы не видеть детских глаз, и только по прикосновению пальцев к ладони понял, что сухари девочки взяли.

Так и не взглянув больше назад, Королев пошел по тропинке своим путем - к Нарвской...

...Егорова он не застал. Соседи сказали, что его еще третьего дня увезли в больницу. Оказалось, что дом этот был заселен в основном кировцами, но большинство квартир сейчас пустовало - люди эвакуировались в Челябинск.

Спускаясь по лестнице, Королев встретил поднимавшихся наверх двух девушек и парня с красными повязками на рукавах. Девушки несли ведра с водой, парень - охапку дров.

Иван Максимович прижался к лестничным перилам, чтобы дать им пройти, но парень неожиданно остановился и сказал:

- Здравствуйте, товарищ Королев!

- Здорово, - ответил тот. - А ты что, кировский?

- Все мы кировские, - сказал парень, прижимая к груди дрова.

- Давай быстрее, Валерий, не задерживайся! - крикнула уже сверху одна из девушек и добавила: - От комитета комсомола мы!

"Значит, комсомольцы тоже действуют", - удовлетворенно подумал Королев. Это несколько подняло его настроение.

Задание парткома он выполнил, теперь можно было зайти домой. Посмотрел на часы: четверть восьмого. Нужно торопиться.

Выйдя из подъезда, Иван Максимович решил идти побыстрее, но уже после двух десятков шагов почувствовал одышку и понял, что такой темп ему не под силу. "Сдаешь, старик!" - подумал он с какой-то злобой. Всегда считавший, что характер человека, его воля способны победить физический недуг, Королев был подавлен сознанием собственной слабости. Невозможно было примириться с тем, что от лишнего куска хлеба, тарелки дрожжевого супа и нескольких ложек каши зависит способность активно работать. Это унижало, порождало чувство неприязни к самому себе.

Нет, Королев не боялся смерти. Он боялся, что у него на хватит сил жить так, как жил до сих пор, - нести то, что слишком тяжело другим, крепко стоять на ногах, когда другие готовы упасть. Но где же предел страданиям? Когда же прорвут блокаду? Если сегодня Губареву помог он, Королев, то кто окажется в силах помочь ему самому?!

Поглощенный этими тревожными мыслями, Иван Максимович медленно шел по улице Стачек.

Небо затянулось облаками, звезды исчезли, пошел снег. Он падал медленно, крупными хлопьями, покрывая черные от гари сугробы, и, казалось, укутывал белым саваном все - дома с темными окнами, баррикады, мертвые, изрешеченные осколками снарядов трамваи...

Добравшись наконец до своего дома, Иван Максимович не сразу вошел в подъезд. Чтобы подняться на четвертый этаж, нужно было собраться с силами. Несколько минут стоял, прислонившись к стене, хватал ртом морозный воздух и слушал стук собственного сердца. Правую руку держал в кармане, зажав в ладони заледеневшие сухари, чтобы они немного согрелись.

Наконец дыхание стало ровнее, и Королев, включив фонарик, стал медленно подниматься по лестнице. На площадке второго этажа, у своей квартиры, он остановился, зачем-то подергал за ручку дверь. Затем продолжал путь наверх.

Достигнув наконец четвертого этажа, снова постоял немного, стараясь унять одышку. Потом постучал.

Никто ему не ответил. Иван Максимович подумал, что Ксения, очевидно, на кухне и не слышит там стука, а жена, возможно, спит. Постучал сильнее.

Наконец дверь отворилась. На пороге с коптилкой в руке стояла Торбеева.

- Здорово, Ксюша, зашел проведать! - сказал Королев.

Но она почему-то молчала и стояла, не двигаясь, не приглашая войти.

- Да что с тобой, Ксения Ильинична? Не узнаешь своих? - удивился Королев. - Пойдем, а то совсем квартиру выстудишь.

- Не надо, Иван Максимович, не ходи, - почти шепотом проговорила Торбеева.

Королева охватил страх. Мысль, которая, как это ни странно, почему-то ни разу не приходила ему до сих пор в голову, внезапно пронзила его.

- Уйди! - крикнул он, не узнавая своего голоса, и, резко, даже грубо отодвинув Ксению Ильиничну плечом, бросился в комнату, где обычно лежала Анна. Там было темно. Королев выхватил из кармана фонарик, но никак не мог нащупать негнущимися пальцами кнопку.

Наконец это удалось ему. Лучик света ударил в пол. Королев поднял фонарь и осветил угол, где стояла кровать. На мгновение у него отлегло от сердца: Анна Петровна, как обычно, лежала, укрытая одеялом.

- Анна! Анюта! - еле слышно позвал он. Что-то сжало ему горло.

Анна Петровна не шевельнулась.

"Она спит, спит... заснула, - стучало в его висках. - Она просто заснула, и Ксения закрыла ее с головой, чтобы было теплее..."

- Анна! Нюша! - позвал он уже громче и, шагнув к постели, протянул руку, чтобы приподнять одеяло.

- Не надо, Иван! - раздался за его спиной голос Ксении.

Рука Королева повисла в воздухе. Он медленно обернулся.

- Что?.. Что не надо?..

Ксения Ильинична подошла к нему, взяла за рукав ватника и потянула за собой к двери.

- Да ты... ты что?! - крикнул Королев.

Он вырвался, бросился к кровати, отдернул одеяло и увидел плотно сомкнутые, не дрогнувшие от луча света веки Анны, ее восковое лицо, ставшее совсем маленьким, сморщенным и посиневшим, полураскрытые неподвижные губы.

- Когда?.. - сдавленным голосом спросил наконец Королев.

- Недавно. Часа два назад. Вот... смотри. Я остановила часы... по старому обычаю.

Ксения Ильинична подняла коптилку, и Королев увидел на стене часы-ходики. Маятник был неподвижен. Стрелки показывали десять минут седьмого. Однако Королеву показалось, что часы идут - он отчетливо слышал их стук.

- А часы-то... идут? - проговорил он, не отдавая себе отчета в смысле произносимых им слов.

- Это радио, Ваня, метроном, - донесся до него будто издалека голос Ксении.

Королев опустил руку в карман, вытащил остатки сухарей.

- А я вот... я вот... принес... принес... - повторял он с каким-то тупым, безысходным недоумением.

И вдруг в голове его мелькнула отчетливая, трезвая мысль: "Она умерла в десять минут седьмого. В это время я был у Губарева. Если бы я пошел не к нему, а прямо сюда, то..."

И, будто поняв, о чем он думает, Ксения Ильинична сказала:

- Если бы пришел раньше... ну, пораньше...

- Не мог, - резко ответил Королев. - Дело было. - И еще резче, точно убеждая самого себя, повторил: - Не мог!

- Она совсем не мучилась, Ваня... будто заснула...

- Что? - переспросил Королев. - Да, да... Не мучилась. Я понимаю... Выйди, Ксения, на минуту. Я прошу.

Ксения Ильинична поставила коптилку на край стола и молча вышла из комнаты.

Королев подошел к постели. Несколько секунд смотрел на неподвижное лицо жены. И только сейчас понял, что с тех пор, как увидел ее впервые, минули десятки лет. Ушли безвозвратно. Ушло то, что казалось ему вечным...

"Она не умерла, - горько подумал Королев, - ее убили. Она погибла, а ее убийцы живы. Притаились там, в темноте. Совсем недалеко, в конце этой улицы... Убили ее, а сами живы..."

Сжал кулаки и услышал хруст крошащихся сухарей. Прикрыл лицо жены одеялом, подошел к столу, разжал ладонь, высыпал на стол крохи сухарей.

Потом негромко позвал:

- Ксюша!

И когда она возникла из темноты коридора, сказал:

- Вот... сухари... возьми. Поешь. Хоронить буду завтра.

17

Восьмого ноября Гитлер, в последние недели избегавший публичных выступлений, произнес речь в своем любимом Мюнхене на общегерманском собрании гауляйтеров.

Начал он с сообщения о том, что немецкими войсками захвачен город Тихвин. Гауляйтеры встретили заявление фюрера аплодисментами и криками "Зиг хайль!", впрочем, недостаточно громкими, поскольку никому из них до сих пор не приходилось слышать название этого русского города. Разумеется, они предпочли бы узнать о падении Москвы или Петербурга.

Гитлер, очевидно, почувствовал умеренность ликования. Он поспешил разъяснить, что захват Тихвина означает окружение Петербурга вторым кольцом блокады, и в который уже раз предсказал, что "Петербург сам поднимет руки, или ему суждено умереть голодной смертью".

Никогда не отличавшийся в своих публичных выступлениях логичностью мышления, фюрер на этот раз, казалось, побил все рекорды непоследовательности. Он говорил о Москве так, как будто она уже захвачена, и тут же перебивал себя жалобами на "бессмысленное сопротивление" русских и "других монголоидов", срочно вызванных Сталиным из непостижимых глубин этой мрачной России; он убеждал гауляйтеров в полном успехе "исторического наступления на русскую столицу" и тут же пытался объяснить, почему за последние несколько дней на Центральном направлении немецкие войска не продвинулись ни на шаг; он клялся, что восточная кампания будет закончена до наступления зимы, хотя многие из собравшихся знали, что в далекой России уже лег снег, начинаются морозы.

Но больше всего Гитлер говорил о престиже Германии. Он кричал, что никогда еще престиж ее не был столь высок, как теперь, стучал кулаком по трибуне, точно желая вбить эту мысль в головы покорных гауляйтеров.

Может быть, не их раболепные взоры ощущал на себе в этот момент Гитлер, а устремленный на него пристальный взгляд человечества, глаза миллионов людей, в которых теперь кроме ненависти можно было прочесть и злую иронию?

Может быть, истерика Гитлера была вызвана прозвучавшими накануне на весь мир уверенными и спокойными словами Сталина, и не на гауляйтеров хотел обрушить фюрер лавину хвастовства, самооправданий, очередных пророчеств, угроз и заклинаний, а на советский народ, который осмелился в осажденной столице праздновать годовщину своей революции?.. Так или иначе выступление Гитлера показало, что он находится в смятении чувств.

И дальнейшие события подтвердили, что у фюрера были для этого серьезные основания. Все успехи на Восточном фронте как бы фатально оказывались связанными с неудачами. Гитлер никак не мог добиться "чистого" выигрыша, который не был бы нерасторжимо связан с проигрышем.

Да, немецким войскам удалось приблизиться к Москве, но ценой огромных потерь в личном составе и технике. Передовые части далеко оторвались от тылов; тылы оказались не в состоянии регулярно снабжать их боеприпасами и продовольствием, что в условиях осенней распутицы, а затем ранней зимы грозило серьезнейшими осложнениями.

Да, Гитлеру удалось окружить Ленинград, но это сковало на северо-востоке целую группу армий "Север" и не дало пока реальных результатов.

Никакого решения, кардинально меняющего положение дел, Гитлер принять не мог, потому что выход был один - отказаться от намерения сокрушить Советский Союз. Но Гитлер не был бы Гитлером, если бы пошел на это. Всякий же иной шаг неумолимо приближал его к пропасти.

До нее было еще очень далеко. И все же Гитлер двигался именно к пропасти, потому что любые осложнения, вытекающие из предпринятых ранее действий, он пытался ликвидировать другим действием, аналогичным, по существу, предшествовавшим и поэтому влекущим за собой новые осложнения.

Когда яростное сопротивление советских войск под Москвой заставило соединения фон Бока к началу ноября остановиться и Гитлеру пришлось признаться себе, что "последнее и решительное" наступление на Москву не достигло цели, он приказал готовить новое наступление на советскую столицу; оно было намечено на пятнадцатое ноября.

Когда выяснилось, что блокада Ленинграда является неполной, поскольку остается ладожский "коридор", Гитлер приказал создать второе кольцо окружения. Взятие Тихвина являлось важным звеном в осуществлении этой операции.

Но в советских руках оставалось побережье Ладожского озера. Для того чтобы полностью изолировать Ленинград, исключить всякую возможность снабжения города продовольствием, нужно было захватить Волхов - город, находящийся между Тихвином и Ленинградом, а затем прорваться дальше, на север, к южному берегу Ладоги. И, презрев предостережения столь чтимого в немецких штабах Клаузевица, утверждавшего, что "нельзя быть сильным везде", Гитлер, собираясь вновь штурмовать Москву, приказал одновременно форсировать наступление на Волхов...

Командный пункт генерала Федюнинского находился в лесу, недалеко от небольшой железнодорожной станции Войбокало. Он был оборудован здесь, когда готовилась так и не приведшая к желаемому результату операция по прорыву блокады в районе Синявина. Но с тех пор ситуация резко изменилась. Немцы захватили Тихвин и теперь устремились к Волхову.

Оборона Волхова не входила в задачи 54-й армии. Этот расположенный на ее фланге город должна была защищать 4-я армия, точнее, ее отдельная Волховская оперативная группа, которой командовал генерал-майор Ляпин. Но уже в начале ноября Федюнинскому стало ясно, что войска Волховской группы не выдерживают напора противника, наступающего с юга по обоим берегам реки Волхов.

После того как восьмого ноября немцы овладели Тихвином, беспокойство Федюнинского за судьбу Волхова возросло. Он отдавал себе отчет в том, что захват Тихвина является лишь звеном в задуманной врагом операции, цель которой - овладение территорией к востоку от Ленинграда, включая ладожское побережье. Чтобы предотвратить катастрофу, необходимо было остановить противника, рвавшегося к Волхову.

В тот же день Федюнинский направил своего заместителя генерал-майора Микульского в Волховскую оперативную группу, чтобы тот реально оценил ее боеспособность и договорился о совместных действиях.

Штаб 4-й армии, которому подчинялась Волховская группа, располагался почти в семидесяти километрах от Волхова, севернее уже захваченного врагом Тихвина, потому-то Федюнинский и решил связаться непосредственно с Ляпиным.

Прошло двое суток. Наконец в полдень десятого ноября адъютант доложил Федюнинскому, что вернулся майор из оперативного отдела штаба армии, которого Микульский брал с собой в Волховскую группу.

- Зови. Быстро! - приказал Федюнинский.

Через две-три минуты в землянке командующего появился майор Звягинцев...

В начале октября, когда строительство оборонительных сооружений на Кировском заводе было закончено и - что самое главное - положение на южном и юго-западном участках Ленинградского фронта стабилизировалось, Звягинцев был отозван обратно в оперативный отдел штаба фронта. Но его, уже познавшего радости и горести непосредственного участия в боях, не покидало стремление вернуться на передовую.

Узнав, что в районе Невской Дубровки готовится операция по прорыву блокады, Звягинцев обратился к своему старому начальнику и другу полковнику Королеву с просьбой направить его на командную должность в одну из частей, намеченных для участия в прорыве. Тот не ответил ни да ни нет, пообещал только иметь желание Звягинцева в виду.

Работы в оперативном отделе было очень много. Звягинцев был занят с утра до ночи, и все личное отошло на задний план. Адресом, который дала ему при встрече на Кировском Вера, Звягинцев так и не воспользовался - в госпиталь к ней решил не ездить. Он вспоминал о Вере уже без того острого чувства, которое раньше всегда охватывало его при одной только мысли о ней. Наверное, "переболел", поняв не только умом, но теперь уже и сердцем, что Веру не связывает с ним ничего, кроме дружбы.

По роду своей работы Звягинцев одним из первых в штабе узнал, что шестнадцатого октября немцы начали наступление на Будогощь - Тихвин, опередив тем самым на три дня запланированную Ставкой Верховного главнокомандования операцию по прорыву блокады. А когда Будогощь оказалась в руках врага и немцы стали развивать наступление на Тихвин, одновременно нанося удары в стык 4-й и 54-й армий, у Звягинцева уже не оставалось сомнений в том, что осуществить прорыв блокады сейчас не удастся...

Как-то Королев по телефону вызвал Звягинцева к себе.

- С картами? - привычно спросил Звягинцев.

- Не нужно, - ответил Королев.

Встретил он Звягинцева довольно продолжительным молчанием. Казалось, не замечал устремленного на него вопросительного взгляда. Потом обеими руками отодвинул от себя лежавшие на столе бумаги и угрюмо начал:

- Вот какое дело... Да ты садись, расти уже некуда...

Звягинцев сел.

- Вот какое дело... - повторил Королев. - Сегодня утром назначен новый командующий фронтом - генерал-лейтенант Хозин.

- А... Федюнинский? - удивленно спросил Звягинцев.

- Получил назначение командовать пятьдесят четвертой.

Звягинцев ждал, что еще скажет Королев, отлично сознавая, что полковник вызвал его не для того, чтобы сообщить об этих перемещениях.

Но Королев умолк.

- Ставка недовольна ходом операции у Дубровки? - спросил, не выдержав, Звягинцев.

- Довольной быть не с чего.

- Но я не вижу здесь никакой вины командования фронта, - пожал плечами Звягинцев. - Если бы немцы не начали наступления...

- Немцы, значит, виноваты? - мрачно усмехнулся Королев. - С нами своего наступления не согласовали - это хочешь сказать?

Теперь замолчал и Звягинцев.

- Ну, чего молчишь? - рассердился Королев.

- Жду, пока скажете, зачем вызвали, товарищ полковник.

- Логично, - кивнул полковник. - Так вот, имеется задание генерала Федюнинского отобрать из работников штаба фронта несколько человек, которые вместе с ним отправятся в пятьдесят четвертую. Как ты посмотришь, если включим в эту группу тебя?

Звягинцев на мгновение растерялся:

- Меня - из Ленинграда?.. Я просился на Невский плацдарм, а не в тыл! Пятьдесят четвертая - по ту сторону кольца... Я не могу покинуть Ленинград, пока не прорвана блокада! - уже твердо и решительно закончил он.

Королев понимал, в каком состоянии находится майор. Он и сам бы, наверное, так же реагировал на подобное предложение. Но позволить себе посочувствовать Звягинцеву, а тем более отказаться от уже принятого решения не мог, не имел права.

- Ты военный человек или нет? - строго спросил Королев.

- О дисциплине напомнить хотите, товарищ полковник? - поднимаясь со стула, сказал Звягинцев.

- Сядь! - приказал Королев. - Напоминать майору Красной Армии о дисциплине считаю излишним. - И уже мягче продолжил: - Ты что, сложившейся обстановки не понимаешь? Не отдаешь себе отчета в том, что значит сейчас для Ленинграда пятьдесят четвертая?

Полковник встал, прошелся по кабинету, по привычке задержавшись на мгновение у висевшей на стене карты. Вернулся к столу и снова сел напротив Звягинцева.

- Час назад вызвал меня командующий, сообщил о переменах, - медленно, точно размышляя вслух, произнес Королев. - Ну, я не удержался, спросил: "Почему?" А Федюнинский ответил: "Так будет правильнее. Генерал Хозин обладает большим опытом командной и штабной работы". И все... Но я, если хочешь знать, ему не поверил.

- Чему не поверили? - не понимая, зачем все это говорит Королев, спросил Звягинцев. - Хозин - заслуженный генерал. К тому же он и званием старше, чем нынешний командующий...

- Это я и без тебя знаю, - оборвал его Королев. - Не поверил я в то разъяснение, которое мне Федюнинский дал. Думаю, что он сам напросился в пятьдесят четвертую. Понимает, что именно там теперь судьба Ленинграда решаться будет. Тихвин и Волхов - вот сейчас главные звенья. А Волхов ведь на фланге у пятьдесят четвертой находится! Соображаешь, что к чему?

Звягинцев молча кивнул.

- А если соображаешь, - повысил голос Королев, - то громкие свои фразы забудь! "Покинуть Ленинград не могу..." - иронически повторил он слова Звягинцева. - И когда ты только отвыкнешь от этого?! В начале войны рапортами одолевал. "На фронт хочу, врага остановить желаю!" Когда на Кировский посылали - тоже фордыбачил. Неужели и сейчас еще война тебя не научила понимать, что каждый военный человек нужен на своем месте и не ему решать, где это место находится!

- Я приказам всегда подчинялся.

- Еще бы!.. Тем, кто приказы нарушает, место не в штабе фронта, а в трибунале. О другом сейчас речь: неужели не понимаешь, что, выбрав тебя, я и интересы дела и твое благо в виду имел?

- Паек там побольше? - съязвил Звягинцев.

- Мальчишка ты еще, как я посмотрю, - на этот раз всерьез рассердился Королев. - Болтаешь не думая, дружбой нашей старой пользуешься... Да если бы я был уверен, что на передовой ты нужнее, чем в штабе, не раздумывая под пули послал бы! Погиб бы - пожалел, но раскаиваться, что послал, не стал бы. Война есть война, раз дело требует - умри, а пока жив, воюй!.. Неужели не соображаешь, в каком положении пятьдесят четвертая? Ее главные силы на Синявино направлены, а немцы хотят отсечь ее с тыла! Помочь новому командующему усилить штаб армии - наша первая задача. Это хоть тебе ясно?

Звягинцев понуро молчал. Хотел спросить: "Почему именно меня?!" Но понимал, что такие вопросы задавать бессмысленно.

Через несколько часов, безлунной октябрьской ночью, вместе с несколькими сослуживцами Звягинцев погрузился на старый миноносец с мирным названием "Конструктор", чтобы пересечь Ладогу. Федюнинского он видел только мельком - командующий находился в отдельной каюте, а на берегу был встречен членом Военного совета и начальником штаба 54-й, которые тотчас же увезли его на КП.

...Сейчас Федюнинский сидел за дощатым столом, на котором была расстелена карта и стояли полевые телефоны.

- Где Микульский? - встревоженно спросил он Звягинцева, едва тот доложил о своем прибытии.

- Остался в расположении войск Волховской группы, товарищ командующий. Оттуда собирался проехать на КП группы в Плеханове. Приказал доложить вам, что войска группы продолжают отходить по обоим берегам реки Волхов.

- Об этом я знаю, - с нескрываемой злостью прервал его Федюнинский. - Что еще?

- Еще мне приказано доложить, что, по данным разведки Волховской группы, противник усилил свой первый армейский корпус частью сил восьмой и двенадцатой танковых дивизий.

- Перебросил их из района Тихвина?

- Так точно, товарищ командующий.

Федюнинский бросил взгляд на другую, пришпиленную к бревенчатой стене карту. Потом снова посмотрел на майора:

- Это все?

- Никак нет, товарищ командующий. Генерал-майор Микульский приказал доложить, что в войсках группы ощущается нехватка продовольствия.

- Это еще почему?

- Насколько можно судить, - несколько замявшись, ответил Звягинцев, - трудности возникли из-за того, что командование группы слишком далеко отвело свои тылы. А дороги в условиях зимы...

- Знаю, что не лето, - опять прервал его Федюнинский. - Что еще?

- Это все, что мне приказано доложить, - сказал Звягинцев. Однако не произнес положенного в подобных случаях "Разрешите идти?", а продолжал стоять вытянувшись.

- Хотите сказать что-то еще, майор? - настороженно, но вместе с тем поощряюще спросил Федюнинский.

- Товарищ командующий, - тихо, но внятно произнес Звягинцев, - немецкие снаряды ложатся уже на окраинах Волхова. Я сам видел разрывы, когда возвращался.

- Та-ак... - протянул в задумчивости Федюнинский. - Скажите, майор, вы давно служите здесь, в пятьдесят четвертой?

- Никак нет. Прибыл вместе с вами, товарищ командующий, в распоряжение начальника штаба генерал-майора Сухомлина. Работаю в оперативном отделе.

- Значит, ленинградец?

- Так точно, товарищ генерал.

- И все время на штабной работе?

- Никак нет. Служил в штабе округа до войны. С начала июля и до ранения был в строю. На Лужской линии обороны. Потом... - Звягинцев запнулся, подумав, следует ли докладывать о работе на Кировском заводе, и, решив, что не имеет права отнимать у командующего дорогое время, закончил: - Потом вернули в штаб.

- А ну-ка присядь, - неожиданно сказал Федюнинский и кивнул на круглый деревянный чурбан у торца стола.

Звягинцев осторожно присел.

- Все, что тебе было поручено, ты доложил, так? - не то спрашивая, не то утверждая, проговорил Федюнинский.

- Так точно, - чуть приподнимаясь, ответил Звягинцев.

- Сиди, раз сказал, не прыгай. Значит, доложил. А теперь я хочу спросить тебя и как штабиста и как строевика, коли ты на Луге дрался: какое у тебя личное впечатление от того, что ты сам видел? Ну там, за Волховом?

Звягинцев колебался. Он совсем не был уверен в том, что его соображения будут интересны командующему армией.

- Ну? - нетерпеливо поторопил Федюнинский.

- Впечатление неважное, товарищ командующий, - решившись, ответил Звягинцев. - Честно говоря, не могу понять, зачем надо было отводить тылы за десятки километров от действующих частей. В Ленинграде войска недоедают, потому что блокада. Это ясно каждому. А здесь?.. И не только это... Дух отступления - вот что я ощутил там. На сколько продвинулся немец, на сколько отступили мы - вот о чем говорят бойцы, командиры. На обратном пути пришлось задержаться в Волхове - полуось у машины полетела. Пока нашел авторемонтную мастерскую, пока чинили, разговаривал с людьми. Ощущение у них такое, что Волхов не сегодня-завтра сдадут. Я и на ГЭС заглянул...

- Зачем туда понесло? - строго спросил Федюнинский.

- Время же все равно свободное было, товарищ командующий, пока машину чинили. Как же я мог не посмотреть! Это же первая советская ГЭС, по инициативе Ленина построена.

- Спасибо, что разъяснил, - невесело усмехнулся Федюнинский.

- Минирована ГЭС!

- Знаю.

- В саму-то станцию меня не пустили, а внизу у телефона боец стоял, узбек по национальности. Увидел меня и говорит: "Товарищ майор, разрешите обратиться..." - "Обращайтесь", - говорю. А он мне: "Товарищ майор, неужели ГЭС взрывать будем?" - "Что же, - спрашиваю, - врагу ее отдавать?" Молчит. А потом вдруг начал упрашивать: "Товарищ майор, распорядитесь, чтобы сменили меня! Хоть куда, хоть на передовую! Как же я жить после войны буду?! Чтобы пальцами показывали; вот, мол, тот Каримов, который ленинскую станцию взрывал?!"

Звягинцев поднял глаза на мрачно глядевшего куда-то мимо него Федюнинского и подумал, что говорит, наверное, совсем не о том, что интересует генерала. Извинился виновато:

- Простите, товарищ командующий.

- Ладно, майор. Иди, - махнул рукой Федюнинский.

...Оставшись один, командующий несколько минут сидел в глубоком раздумье. Собственно, ничего нового этот майор ему не сообщил. Федюнинский и раньше знал, что немцы развивают наступление, тесня Волховскую группу и угрожая выйти в тыл 54-й. Известно ему было и то, что противник перебрасывает на Волховское направление все новые подкрепления.

Это грозное обстоятельство могло стать роковым прежде всего потому, что отступающие войска принадлежали не 54-й, а другой армии, даже не входящей в состав Ленинградского фронта. Федюнинский мог выезжать в эти войска, посылать туда своих представителей, пытаться договориться с командующим Волховской группой генерал-майором Ляпиным о совместных действиях, но и только. Руководить этими войсками он не имел права. А ведь положением дел у Ляпина определялось состояние тыла 54-й. В таких условиях Федюнинский не мог развивать наступление на Погостье и Мгу. Более того, его армии грозило окружение.

"Как же поступить? - мучительно размышлял он. - Неизбежна ли сдача Волхова? Или ее можно предотвратить, если перегруппировать войска, подчинить их единому командованию?.. Время не ждет. Уже не дни, а часы решают судьбу Волхова. А ведь дело не только в Волхове! Ведь от этого города до ладожского побережья всего двадцать пять километров!"

Федюнинский снова, в который раз за сегодня, взглянул на карту и, подняв голову, резко крикнул:

- Адъютант!

Адъютант командующего тут же вырос на пороге.

- Доложи члену Военного совета, что прошу его зайти. Срочно!

С членом Военного совета 54-й армии бригадным комиссаром Сычевым Федюнинский совещался недолго. Уже через несколько минут оба вышли. Сычев направился к себе, а Федюнинский - на армейский узел связи.

Узел связи располагался почти рядом, в блиндаже несколько большего размера, чем землянка командующего. Возле обшитых деревом стен стояли квадратные столики с аппаратами "Бодо" и "СТ", за которыми работали девушки-телеграфистки.

Начальник узла связи вскочил и шагнул навстречу командующему.

- Москву. Ставку. Срочно! - отрывисто приказал Федюнинский и направился к одному из аппаратов.

Сидевшая там девушка с сержантскими треугольниками в петлицах привычно застучала по клавишам. Федюнинский сосредоточенно смотрел на тонкие девичьи пальцы, выбивающие привычное "там ли?..". Секунду спустя аппарат стал толчками выбрасывать ленту с многократно повторяемым "здесь... здесь... здесь...".

Телеграфистка повернула голову и выжидающе посмотрела на командующего.

- Передавайте, - сказал он. - У аппарата Федюнинский. Прошу доложить товарищу Сталину обстановку, сложившуюся под Волховом...

Он кратко обрисовал ситуацию, сделал паузу и, слегка повысив голос, продиктовал:

- Считаю необходимым в интересах дела подчинить отходящие части правого фланга четвертой армии мне. Если это будет сделано еще сегодня, спасти положение можно. Завтра будет поздно: Волхов падет... У меня все.

Выстукав на ленте "расписку"-подтверждение, что передача принята, аппарат умолк.

Федюнинский повернулся и пошел к выходу. В дверях столкнулся со своим адъютантом.

- А я за вами, товарищ командующий, - проговорил тот, - там к вам... представители прибыли.

- Какие еще представители? - недовольно спросил Федюнинский, отстранил замешкавшегося в дверях адъютанта и вышел.

- Из Ленинграда, товарищ командующий, - ответил адъютант, едва поспевая за быстро шагавшим Федюнинским.

- Ладно, - не оборачиваясь, сказал генерал, - сейчас разберусь.

Подходя к своей землянке, он увидел ожидавших его людей. Один был в полушубке с поднятым воротником, почти скрывавшим его лицо, другой - в меховом реглане.

Тот, что в полушубке, протянул командующему руку:

- Здравствуйте, Иван Иванович!..

Другой, подойдя, молча приложил руку к фуражке.

Только сейчас Федюнинский узнал прибывших - уполномоченного ГКО Павлова и командующего Ладожской военной флотилией капитана первого ранга Черокова.

Чероков был среди встречавших Федюнинского, когда тот прибыл в 54-ю армию, его КП находился в Новой Ладоге, в двух десятках километров от штаба 54-й, поэтому, увидев Черокова, Федюнинский не удивился. Но зачем сюда прилетел из Ленинграда Павлов?

- Какими судьбами, Дмитрий Васильевич?! - воскликнул Федюнинский. - Здравствуйте, Виктор Сергеевич!

- Решил проводить к вам на КП продовольственного комиссара, - с улыбкой объяснил Чероков. - Боялся, что заблудится.

- Так чего же мы стоим? Проходите, товарищи! - пригласил гостей командующий и первым стал спускаться по обледенелым, скользким ступеням.

В землянке было жарко от раскаленной почти докрасна железной печурки.

- Раздевайтесь, товарищи, - говорил Федюнинский, с трудом отключаясь от владевших им мыслей.

Снял полушубок, повесил на вбитый в бревенчатую стену гвоздь. Павлов и Чероков тоже разделись.

- Ну, прежде всего - поесть. Время как раз обеденное, - потер руки Федюнинский и, вызвав адъютанта, приказал: - Поесть гостям!..

- О нас не беспокойтесь, товарищ командующий, - начал Чероков.

- О вас, капитан первого ранга, я не беспокоюсь, - усмехнулся Федюнинский, - вы, как и я, - на Большой земле. Я вод Павлова хоть раз досыта накормить хочу.

- О еде будем думать после, - сумрачно сказал Павлов. - Я к вам за другим, Иван Иванович. По сведениям, которыми располагает Военный совет фронта, дело с Волховом обстоит очень плохо.

- Да, положение крайне тревожное, - сразу помрачнев, ответил Федюнинский.

- Где сейчас находится противник? - спросил Чероков.

- Как вам известно, мои войска в районе Волхова непосредственного соприкосновения с противником не имеют. Но знаю, что на сегодняшний день немцы от города километрах в шести.

- Уже?! - ахнул Павлов. - Когда я вылетал из Ленинграда, данные были иные.

- Противник на месте не стоит...

- Иван Иванович! - весь подавшись вперед, сказал Павлов. - На побережье, в Новой Ладоге, скопилось большое количество продовольственных грузов. Самолетами их не перебросишь. Мы ждем, когда станет Ладога. Надеемся перевезти их в Ленинград по льду. Но ведь от Волхова до Ладоги - только двадцать пять километров! Если противник захватит Волхов... Я хочу вас спросить: можно ли быть уверенным, что запасы, сосредоточенные в Новой Ладоге, не попадут в руки врага?

- Подойдем к карте, - предложил Федюнинский и поднялся из-за стола.

Большая карта висела на стене землянки. Федюнинский показал, где в данный момент проходит линия фронта, сухо информировал о складывающейся обстановке.

- Следовательно, на сегодняшний день, - медленно проговорил Павлов, - судьба Новой Ладоги фактически зависит от войск четвертой армии, а они продолжают отступать. Так?

- На сегодняшний день и час - так, - ответил Федюнинский. - Мы, разумеется, сделаем все от нас зависящее, чтобы враг не прорвался к Ладоге. Но ручаться пока что не могу.

- Как же быть с продовольствием? - не отрывая взгляда от карты, спросил Павлов.

Федюнинский не ответил. Молча вернулся к столу, сел. Сели и Павлов с Чероковым.

Неслышно вошедший ординарец командующего поставил на стол хлеб, большими ломтями нарезанную колбасу, консервы, бутылку "Московской", стаканы.

Федюнинский заметил, что Павлов с каким-то недоумением и даже испугом смотрит на тарелки с едой.

- Что глядишь, Дмитрий Васильевич? - спросил он. - За один присест десятидневную норму ленинградскую расходуем?

- Вы сами недавно из Ленинграда, Иван Иванович, - с горечью проговорил Павлов. - Но сейчас положение гораздо тяжелее, чем в октябре. За первую неделю ноября в городе зарегистрировано несколько тысяч - тысяч! - случаев смерти от голода... Вся надежда была на запасы продовольствия в Новой Ладоге и на обходную трассу... Но теперь... Что же нам делать с этим продовольствием? Неужели...

Тут он оборвал себя на полуслове - высказать вслух мучившую его мысль Павлов был не в силах. Он не мог смириться с тем, что, если немцы овладеют Волховом и устремятся к ладожскому побережью, запасы продовольствия в Новой Ладоге придется уничтожить. Уничтожить продовольствие, облить бензином и сжечь тысячи тонн муки, крупы, сахара, в то время когда в Ленинграде люди умирают от голода!

Павлов на мгновение представил себе, как пляшет на берегу озера пламя, сжигающее как бы саму жизнь ленинградцев, и лицо его исказила болезненная гримаса.

Федюнинский понял, в каком состоянии находится уполномоченный ГКО.

- Ну что ты меня пытаешь?! - воскликнул он. - Весь Волхов заминирован. В том числе и ГЭС. Ленинская ГЭС! Как бы ты решил: взрывать или не взрывать?!

- Я не могу тебе ответить на этот вопрос, - жестко сказал Павлов. - Это вы здесь должны дать себе отчет в том, удержится Волхов или нет. От этого зависит и судьба ГЭС, и судьба продовольствия в Новой Ладоге. Я должен получить точный ответ: что будет с Волховом?

- Я тоже должен получить ответ...

- Ты-то от кого?

- От Сталина.

- От Сталина?!

- Вы... запросили подкреплений, товарищ генерал? - проговорил Чероков.

- Нет! - покачал головой Федюнинский. - Просить сейчас подкреплений бессмысленно. Все, что могли, нам уже дали. Да если бы и была у Верховного такая возможность, все равно подкрепления не успели бы подойти... Давайте, товарищи, выпьем и закусим - это все, что я пока могу вам предложить.

Он разлил водку в граненые стаканы, притронулся своим стаканом к двум другим, стоявшим на столе, и выпил. Павлов и Чероков тоже молча сделали по глотку.

Федюнинский посмотрел на часы. "Доложена ли Сталину моя телеграмма?" - в который уже раз подумал он.

Представляя себе гигантский объем работы, которой были заняты и Ставка и Генштаб, Федюнинский не надеялся на быстрый ответ. Но пока он не командовал войсками, обороняющими Волхов, он не мог сказать Павлову ничего определенного...

В 15:20 прибежавший в блиндаж Федюнинского связной доложил, что Москва вызывает командующего к аппарату. Как был в кителе, Федюнинский выскочил из землянки...

Павлов и Чероков напряженно молчали. Они так и не поняли, какого ответа ждал Федюнинский от Сталина, но не сомневались, что в эти минуты решается очень важный вопрос, а может быть, и судьба Волхова.

Оба они надеялись, что ответ Сталина будет благоприятным, и боялись в это поверить.

За два с половиной месяца работы в блокированном Ленинграде Павлов уже привык быть готовым к тому, что обстоятельства могут сложиться еще более неблагополучно.

- Виктор Сергеевич, - обратился Павлов к Черокову, - так что же делать с продовольствием? Каково твое мнение?

Чероков ответил не сразу. С тех пор как Ладога перестала быть судоходной, тонны грузов, скопившихся на берегу, стали для моряков Ладожской флотилии немым укором. Морякам не в чем было упрекнуть себя. Они перевозили продовольствие, пока существовала хоть малейшая возможность, - под бомбежками, в жестокие осенние штормы. Но пройти по Ладоге, уже покрывавшейся льдом, транспорты не могли, и только отдельные корабли с прочными корпусами пробивались теперь к Осиновцу.

- Надо смотреть правде в глаза, - сказал наконец Чероков. - Если немцам удастся...

Он не договорил, потому что открылась дверь и вошел Федюнинский.

- Есть ответ, товарищи! Есть! - крикнул командующий еще с порога. - Вот! - И бросил на стол телеграфную ленту.

Павлов схватил ее и, поднеся к свисающей с потолка лампе, прочел вслух:

СТАВКА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЯ ПРИКАЗАЛА ГРУППУ ВОЙСК

ЧЕТВЕРТОЙ АРМИИ, ДЕЙСТВУЮЩУЮ НА ВОЛХОВСКОМ НАПРАВЛЕНИИ ПО

ВОСТОЧНОМУ И ЗАПАДНОМУ БЕРЕГАМ РЕКИ ВОЛХОВ, ПЕРЕПОДЧИНИТЬ ТОВАРИЩУ

ФЕДЮНИНСКОМУ И ВКЛЮЧИТЬ В СОСТАВ ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОЙ АРМИИ...

Поднял глаза на Федюнинского:

- Ты... этого и хотел, Иван Иванович?

- А то чего же?! - торжествующе воскликнул Федюнинский. - Теперь, Павлов, спрос за Волхов с меня! А тебе я скажу: возвращайся в Ленинград. Грузы пока не трогать! Адъютант! - крикнул он, обернувшись к двери. - Машину! Едем на КП Волховской группы. Со мной поедут начальник оперативного отдела, начальник инженерных войск и начальник артиллерии. Предупреди их. И пусть захватят кого считают нужным. Быстро!

Павлов и Чероков встали с намерением попрощаться.

- Нет, Виктор Сергеевич, - сказал Федюнинский, - хоть ты мне и не подчинен, я тебя не отпущу. Поедешь со мной. Очень прошу. А наркома твой шофер на аэродром отвезет. Договорились?..

Командный пункт Волховской группы войск находился в деревне Плеханове, в нескольких километрах к северу от Волхова. Это была довольно большая деревня, чудом уцелевшая от вражеской авиации. Мирно вились дымки над трубами добротных изб, по протоптанным в снегу дорожкам неторопливо двигались женщины с ведрами в руках или на коромыслах, и только плотно прикрытые ставни, из-за которых не пробивалось ни полоски света, да канонада, доносившаяся со стороны Волхова, напоминали, что идет война. Было уже темно, когда в деревню въехали три "газика". В первом из них сидели Федюнинский, Чероков и адъютант командующего.

- Вот что, - сказал Федюнинский, когда все вышли из машин, - я переношу сюда мой КП. Немедленно подыщите подходящее помещение! - приказал он адъютанту. - Всем ожидать меня там! Скоро освобожусь!

Федюнинский решил пойти к Ляпину один - предстоял тяжелый разговор, и, щадя самолюбие генерала, Федюнинский не хотел вести его при свидетелях.

Он неторопливо шел к избе, где размещался штаб Ляпина, и вспоминал далекий уже сентябрьский день, когда вот так же направлялся к дому на улице Стачек, куда самовольно перенес свой КП с Пулковских высот командующий 42-й армией Иванов, которого ему тогда предстояло сменить.

Часовой у крыльца штаба настороженно смотрел на приближавшегося к нему незнакомого военного в полушубке и папахе. Резко скомандовал: "Стой!" - и предостерегающе положил руки на автомат.

- Я командующий пятьдесят четвертой армией. Где генерал Ляпин? - властно спросил Федюнинский.

Часовой взбежал на крыльцо, рывком открыл дверь и, просунув голову внутрь, что-то сказал кому-то. Из избы, застегивая ремень, выскочил майор. Он, видимо, только что проснулся, - волосы его были растрепаны.

- Оперативный дежурный майор Иволгин, - доложил он.

- Вижу, как вы дежурите, - бросил Федюнинский. - Где Ляпин?

- Генерал отдыхает, приказал не беспокоить, - нерешительно произнес майор.

- Придется побеспокоить, - зло усмехнулся Федюнинский в шагнул к крыльцу.

- Да он не здесь, товарищ генерал, в том доме! - сказал майор, указав на соседнюю избу.

Федюнинский, повернувшись, направился туда. Майор опередил его. Он бегом устремился к соседнему крыльцу и скрылся за дверью. Федюнинский неторопливо последовал за ним.

Ляпин, уже предупрежденный майором, поднялся навстречу Федюнинскому в накинутом на плечи кителе, в мягких войлочных туфлях.

Поднеся ладонь к папахе, Федюнинский объявил:

- По приказу Ставки вверенные вам войска Волховской оперативной группы четвертой армии вливаются в пятьдесят четвертую армию и подчиняются мне. Немедленно сообщите об этом своему штабу и ближайшим помощникам. Распорядитесь, чтобы все оставались на местах и ожидали моих дальнейших приказаний.

- Я приказа Ставки не получал, - несколько растерянно сказал Ляпин.

- Считайте, что уже получили, - резко бросил Федюнинский. - И отправляйтесь в штаб четвертой армии. Сегодня же.

Козырнув, Федюнинский вышел.

Через полчаса на новом КП 54-й состоялось оперативное совещание, на котором были намечены первоочередные, неотложные меры по укреплению подступов к Волхову. Командующий приказал: всю зенитную артиллерию, находившуюся в Волхове, перегруппировать в боевые порядки войск, прикрывавших подступы к городу, сюда же перебросить из 54-й армии танковую бригаду полковника Зазимко, немедленно подвезти из армейских тылов боеприпасы и продовольствие.

Когда совещание подходило уже к концу, Федюнинскому принесли телеграмму из Ставки. Он прочел ее и сказал:

- Ставка Верховного главнокомандования возлагает на меня ответственность за важнейшие объекты в Волхове, подлежащие, в случае крайней необходимости, уничтожению. Генерал-майор Чекин, немедленно поезжайте на Волховскую ГЭС! Там будет ваш КП. Команды подрывников на самой ГЭС, на алюминиевом заводе и на всех других заминированных объектах с этой минуты подчиняются вам. Приказ о взрыве может последовать только от меня. Ясно? Только от меня! И последнее: подготовить мне наблюдательный пункт на северной окраине Волхова. Совещание окончено. Всем приступить к выполнению полученных приказаний.

Через несколько минут в комнате кроме Федюнинского остался только Чероков. Он начал было прощаться, но Федюнинский остановил его:

- Подожди, капитан первого ранга. Как ты считаешь, для чего я тебя за собой таскал? - Он положил Черокову руку на плечо и продолжал: - Вот что, Виктор Сергеевич. Ты командир самостоятельный, флотилия твоя мне не подчинена. Поэтому не приказываю - прошу. Сними пулеметы с кораблей и отдай их мне.

- Вы что, товарищ командующий?! - не то удивился, не то возмутился Чероков. - Разоружить боевые корабли? - И отступил, освобождаясь от лежащей на его плече руки Федюнинского.

- Пойми, Чероков, - сказал Федюнинский, - ведь если немцы прорвутся к Ладоге, что придется делать? Павлову - жечь продовольствие, а тебе... тебе топить корабли. Иного выхода нет. Верно?

- И все же разоружать корабли не могу, - повторил Чероков. - Это невозможно.

- А если они вместе с пулеметами пойдут на дно Ладоги, это возможно?! Слушай, Виктор Сергеевич, сделай, как я говорю. Сними пулеметы и вместе с расчетами перебрось их сюда, к Волхову. Ответственность перед Военным советом фронта я беру на себя. Время не терпит. Пулеметы мне нужны к утру, не позже...

18

В полночь Федюнинский перебрался на свой новый наблюдательный пункт, оборудованный на северной окраине Волхова, в небольшом каменном доме, от которого после недавней бомбежки остался лишь первый этаж да подвальное помещение. Но располагался он на высотке, местность вокруг была ровная и хорошо просматривалась.

Немцы все еще продвигались к Волхову. Близкие разрывы их снарядов то и дело сотрясали стены полуразрушенного дома. Давно не было у Федюнинского такой тревожной ночи.

Уже занимала оборону непосредственно перед Волховом танковая бригада полковника Зазимко. Уже мчались на дивизионные обменные пункты и прямо в полки полуторки, груженные боеприпасами и продовольствием. Уже перебазировалась на полевой аэродром близ Плеханова вызванная Федюнинским авиация. Уже выехали в передовые части работники политотдела армии. И, наконец, перед самым рассветом прибыли на грузовиках моряки с пулеметами. Их сразу же распределили по частям.

И все же немцы продолжали наступать. Правда, продвижение их замедлилось, но бои вот-вот могли перенестись на городские улицы.

Роковой вопрос - придется или не придется взрывать Волховскую ГЭС и другие важные объекты - неотступно преследовал командующего.

Один из полевых телефонов, стоявших перед ним, связывал его прямо с генералом Чекиным, находившимся на Волховской ГЭС. Время от времени Чекин звонил, проверяя исправность линии, которая в любую минуту могла быть перебита осколком снаряда. И в каждом таком звонке угадывался немой вопрос: взрывать или подождать?

Федюнинский знал, конечно, историю Волховской ГЭС. И в сознании его эта электростанция была неразрывно слита с именем Ленина, с ленинским планом ГОЭЛРО.

Но Федюнинский хорошо знал и другое - что уже десятки дорогих сердцу каждого советского человека заводов, электростанций, сами названия которых символизировали победы первых пятилеток, сотни сооружений, в которых, казалось, навеки запечатлены труд, воля, творческий гений советского народа, были взорваны при отступлении. На вопрос - уничтожить или отдать врагу? - мог быть только один ответ.

Вчера майор Звягинцев рассказывал командующему о бойце, готовом идти под огонь противника, лишь бы не стать участником взрыва ГЭС. Тогда Федюнинский воспринял это как проявление неуместной в военное время сентиментальности. То, что человек на фронте должен выполнять свой долг до конца, сколь бы трудно и горько ни было, являлось для него непреложной истиной.

Но теперь, когда решать вопрос о судьбе ГЭС предстояло ему самому, когда достаточно было повернуть ручку телефона, сказать одно лишь слово Чекину, чтобы через несколько минут от здания станции остались лишь развалины, командующий почти физически ощущал, как невыносимо тяжела ноша, взваленная на его плечи.

Из донесений, поступивших в 9:00, Федюнинский сделал вывод, что положение на подступах к городу постепенно стабилизируется. Однако часом позже Волхов неожиданно оказался на грани катастрофы.

Федюнинскому позвонил командир 310-й дивизии Замировский и доложил, что немцы теснят его боевые порядки.

Несколько секунд командующий молчал. Замировский был старым его товарищем, когда-то они вместе служили в Забайкалье. Федюнинский верил в него, считал опытным, боевым командиром. Но сейчас части Замировского отступали.

- Слушай, полковник, - жестко сказал Федюнинский, - ты понимаешь, что зависит сейчас от твоих действий?! Если дашь прорваться врагу, то погубишь Волхов. Я требую, я приказываю тебе держаться во что бы то ни стало! Это все.

Другие соединения, и в частности расположенная на правом фланге 6-я морская бригада, держались стойко. Час назад из штаба бригады звонил выехавший туда начальник оперативного отдела армии. Он докладывал, что моряки успешно отбили все атаки противника.

"Значит, немцы убедились, что там прорваться не удастся, потому и ударили по Замировскому, - размышлял Федюнинский. - Неужели он не выдержит?!"

И в этот момент раздался резкий звонок того телефона, который лишь недавно командующий с облегчением отодвинул в сторону. В трубке опять прозвучал голос генерала Чекина:

- Извините, товарищ командующий, проверяю, в порядке ли связь. Аппарат молчит. И я решил...

- Вам сказано, что позвоню лишь в том случае, если будет необходимость!

- Так точно, товарищ командующий, но...

- Какое еще "но"?

- В здании ГЭС уже слышна пулеметная стрельба.

- Сидите и ждите моих приказаний, - резко сказал Федюнинский. - И ни при каких условиях не проявлять инициативы. Вам понятно?

- Ясно, товарищ командующий. Буду ждать.

- А исправность линии проверяйте каждые тридцать минут, точно по часам!

Тут же зазвенел другой телефон. Федюнинский услышал голос Замировского:

- Товарищ командующий, докладываю, что бой идет уже вблизи моего командного пункта...

- Зачем ты мне звонишь? - стараясь ничем не выдать волнения, спросил Федюнинский.

Несомненно, Замировский ждал разрешения отойти. Но Федюнинский не мог разрешить этого!

- Продолжай драться! - холодно приказал он. - Если на сумел удержать врага там, где положено, дерись на КП!

Замировский молчал. В трубке слышались лишь звуки артиллерийских разрывов и пулеметная стрельба.

- Замировский! Замировский! - уже не сдерживаясь, закричал Федюнинский; ему показалось, что на том конце провода что-то случилось.

Но связь прервалась. Теперь командующий не слышал уже ничего: ни голоса командира дивизии, ни разрывов снарядов, ни пулеметных очередей. Телефон был мертв.

Федюнинский бросил трубку на стол. Несколько мгновений сидел неподвижно, глядя на тот, другой полевой аппарат, связывающий его с Чекиным. Потом резко встал, позвал адъютанта, спросил:

- Кто из штабных есть? Прислать немедленно!

Через минуту появился Звягинцев. Федюнинский вспомнил опять вчерашний разговор с ним и почему-то подумал, что лучше бы пришел сейчас кто-либо другой, а не этот майор. Непроизвольно вырвался вопрос:

- Где остальные?

Звягинцев начал перечислять:

- Начальник штаба все еще на старом КП, генерал Микульский в войсках, замнач оперативного отдела сейчас на проводе...

- Ладно, - оборвал его Федюнинский. - В полосе триста десятой угроза прорыва. Я приказал комдиву ни в коем случае не отходить, но не знаю, успел ли он расслышать. Связь прервалась. Там бой идет на командном пункте. Необходимо...

- Разрешите мне отправиться в дивизию и продублировать приказ, - выпалил Звягинцев.

- Тебе?..

- Товарищ командующий, - срывающимся от волнения голосом продолжал Звягинцев, - я в боях со второй недели войны! Фактически командовал батальоном. Прошу вас...

- Быстро бери машину и поезжай. Передай Замировскому приказ драться до последнего, но не отходить. Иначе погубим Волхов, и немцы прорвутся к берегу Ладоги. Все! Поезжай! Я надеюсь... И во что бы то ни стало восстановить связь! - крикнул он уже вдогонку Звягинцеву.

КП 310-й дивизии находился километрах в пятнадцати к востоку от Волхова. Вскочив в "газик", Звягинцев спросил водителя:

- Деревню Заднево знаешь?

- Замировского, что ли, КП?

- Точно! Жми на всю железку.

Шофер ничего не ответил, даже головой не кивнул.

Звягинцев не любил штабных шоферов. Привыкшие возить начальство, они, как правило, высокомерно-пренебрежительно относились к тем командирам, которым непосредственно не подчинялись.

Машина набрала скорость.

Звягинцев искоса взглянул на водителя. Гладко выбритое лицо, над верхней губой щеточка русых, с желтизной от курения, аккуратно подстриженных усов, ушанка сдвинута далеко на затылок.

Звягинцеву не доводилось встречать его раньше. Очевидно, этот шофер достался штабу Федюнинского "по наследству" вместе с Волховской группой.

- Как звать-то? - спросил Звягинцев.

- По уставу докладывать или как? - проговорил шофер, не отрывая глаз от ухабистой, покрытой снегом, на котором резко выделялись колеи от машин, дороги.

- Давай по уставу, - сухо ответил Звягинцев.

- Сержант Молчанов.

- Везет мне на водителей, - усмехнулся Звягинцев, - то Разговоров был, а теперь Молчанов.

- Потому вы его и сменили, что фамилия не нравится?

- Разговорова я менять не собирался. Убили его, - тихо сказал Звягинцев. - А до этого он мне жизнь спас.

Молчанов на мгновение повернул голову, бросил взгляд на майора и снова впился глазами в дорогу. А Звягинцев весь ушел мыслями в то, что ждало его впереди.

В сущности, задание, которое он получил, было элементарным: передать командиру дивизии приказ ни в коем случае не отступать и восстановить телефонную линию. Первое мог выполнить любой делегат связи, а о втором комдив наверняка позаботится сам, без всяких напоминаний. Тем не менее Звягинцева не покидало чувство радостного подъема.

...Говорят, что человека, хоть раз побывавшего в Арктике или пустыне, безотчетно тянет туда снова.

Наверное, и военного человека, если армейская служба является его подлинным призванием и он хоть раз побывал в бою, властно зовет гул битвы. Его зовет не только осознанное чувство долга, но и нечто другое, безотчетное, непреоборимое. Зовет подобно тому, как моряка влечет к себе океан с его бурями, штормами, которые он никогда не променяет на спокойную береговую жизнь.

С тех пор как Звягинцев, получив ранение, попал в госпиталь, он жил мыслью о возвращении на фронт, и не просто на фронт, а именно на передовую. Рвался туда и с Кировского завода, и из штаба фронта. И вот теперь наконец он мчался в бой.

Как штабной командир, Звягинцев понимал, что бой на командном пункте дивизии - это ЧП, преддверие катастрофы. Но совладать с охватившим его пьянящим чувством, которого давно уже не испытывал, не мог.

Впрочем, Звягинцев до конца не был уверен в том, что бой и в самом деле идет на командном пункте. Он хорошо знал, что иные командиры стараются преувеличить в глазах начальства степень опасности на случай, если придется отойти. Может быть, и этот Замировский просто решил застраховать себя на будущее?

- Правду говорят, что электростанцию взрывать хотят? - а неожиданно спросил водитель.

- Будет приказ - взорвут, - рассеянно ответил Звягинцев, но тут же вспомнил того бойца, узбека Каримова, и понял всю бездушность своего ответа.

- Легко это у вас получается: "Будет приказ - взорвут", - с недоброй усмешкой сказал Молчанов. - Когда ее Ленин строил, не знал, видно, в чьи руки отдает.

- Я под Волховом недавно, - ответил Звягинцев, еще острее чувствуя неловкость, - а ты, надо полагать, давно...

- Мое дело баранку крутить. Я войсками не командую. Не мне за станцию перед народом ответ держать.

- Ладно, - хмуро сказал Звягинцев, - после войны разберемся, кому за что отвечать полагается. А сейчас следи за дорогой. На передовую едем.

И как бы в подтверждение его слов неподалеку разорвался снаряд.

- Вижу, что не в тыл, - угрюмо отозвался водитель.

- Покажи, как поедем, - сказал Звягинцев и вынул из планшета карту.

- Не заблужусь, не бойтесь, - усмехнулся Молчанов.

- Останови машину! - вскипел Звягинцев.

Молчанов нехотя затормозил.

- Я приказал показать на карте маршрут. Где мы сейчас находимся?

Молчанов недовольно передернул плечами, снял рукавицы, бросил их себе на колени, взял карту.

- Вот здесь едем, - сказал он. - На Мурманские Ворота. - И ткнул пальцем в квадратик к северо-востоку от Волхова.

Звягинцев посмотрел на карту и недоуменно спросил:

- Не понимаю. Почему через Мурманские Ворота, когда есть более близкий путь? Вот смотри: вдоль железной дороги на юго-восток, на деревню Вячково, оттуда на восток к Устью. От него до Заднева рукой подать!

Молчанов, ни слова не говоря, сложил карту, вернул ее Звягинцеву и включил мотор. Машина тронулась с места.

- Я жду ответа! - резко произнес Звягинцев.

- Да какой же вам ответ нужен? - снисходительно произнес Молчанов. - К немцам, что ли, хотите попасть? Карта, она картой и остается - бумажный лист. Как я на Вячково вас повезу, когда там бои идут?!

- Но Вячково в наших руках!

- А то, что оно уже раза три из рук в руки переходило, вам не докладывали? - огрызнулся Молчанов. - Когда выехали, может, было и наше, а когда приедем... Нет, товарищ майор, на Вячково я не повезу. Поедем на Мурманские Ворота, а оттуда новая дорога проложена. Фашинная. Прямо на Устье.

Звягинцев промолчал. Он понимал, что штабной шофер, которому постоянно приходится ездить с КП армии в расположения частей, лучше, чем операторы, знает надежные маршруты. И хотя, судя по всему, этот ершистый, угрюмый Молчанов заботился не о том, чтобы быстрее попасть на КП дивизии, а о собственной безопасности, разумнее было послушаться его совета.

Опять ехали молча. Наконец Звягинцев увидел впереди полуразрушенное здание станции. Это и были Мурманские Ворота. На занесенных снегом рельсах стояли покореженные, полусожженные товарные вагоны.

Где-то совсем недалеко снова разорвался снаряд, послышалась пулеметная очередь. Звягинцев насторожился. Молчанов же все так же неотрывно смотрел на дорогу и на предельной скорости гнал машину по направлению к чернеющей впереди громаде мертвого, мрачно возвышающегося над снежными сугробами леса.

Въехав в лес, круто свернул в сторону. Машину стало трясти так, что Звягинцев несколько раз ударился головой о туго натянутый брезентовый верх. Он догадался, что теперь они едут по фашинам. Настильная бревенчатая дорога была проложена, видимо, по болоту, которое до конца не замерзало и зимой, - под колесами хлюпала вода. Через каждые сто - двести метров по сторонам дороги были сделаны бревенчатые площадки, чтобы встречные машины могли разъехаться.

Эта скрытая от взглядов немецких летчиков узкая дорога в лесу была довольно оживленной, то и дело приходилось пропускать грузовики. Часто встречались раненые. Одних везли в машинах или на санях, другие шли пешком.

Поравнявшись с очередной группой раненых, Звягинцев велел Молчанову остановиться, открыл дверцу.

- Из какой дивизии, товарищи! - крикнул он.

- Триста десятая, - ответил один из бойцов с рукой на перевязи.

- Где идет бой? - спросил Звягинцев.

- А кто его знает, - ответил боец, - везде бой!

- Отвечайте точнее! - нетерпеливо приказал Звягинцев.

- А точнее - сами разберетесь, товарищ командир, если туда доедете!

Звягинцев велел Молчанову ехать дальше. И опять они тряслись по фашинной дороге, двигаясь вперед с черепашьей скоростью. Прошло не менее получаса, прежде чем наконец выбрались на опушку леса.

Там огляделись. На снегу лежали обгоревшие санитарные фургоны, перевернутые вверх колесами полуторки. Впереди виднелись развалины поселка.

- Устье! - объявил Молчанов. - Можете отметочку на своей карте сделать. На Заднево курс берем.

Теперь слышны были уже не отдельные выстрелы, а грохот ближнего боя. Казалось, он доносился со всех сторон.

"Газик" нырнул в глубокую колею, едва выбрался из нее. С визгом пролетел очередной снаряд и разорвался настолько близко, что машину тряхнуло.

Молчанов резко свернул с дороги и заглушил мотор.

- В чем дело? - крикнул ему Звягинцев.

- Куда ехать-то, товарищ майор?! - угрюмо ответил Молчанов. - Впереди бой идет, а мы не на танке!

Слева, метрах в ста от машины, снова громыхнул снаряд, подняв в воздух бело-черный столб снега и земли.

Звягинцев, казалось, ничего не замечал. Одно стремление владело им - как можно скорее добраться до КП.

- Вперед, я говорю! - крикнул он водителю.

- Товарищ майор, поймите, - отозвался Молчанов, - мы же в машине, как в мышеловке! Тут до Заднева всего с полкилометра - вон оно, перед рощицей, если перебежками - за пятнадцать минут добраться можно!

- Ладно, - бросил Звягинцев и в сердцах добавил: - Ах ты, Молчанов!

Рванул дверцу, выпрыгнул из машины в снег, выбрался на дорогу и побежал вперед, к рощице.

Прямо по дороге разорвалась мина, потом вторая. Звягинцев мотнулся в сторону, черпая снег голенищами валенок; мелькнула мысль, что водитель, отказавшись ехать дальше, был, пожалуй, прав; тут же ее сменила другая - что этот Молчанов все же трус, - но и она мгновенно исчезла. Звягинцев думал только об одном - нужно во что бы то ни стало добраться до КП.

Он снова побежал вперед. Невдалеке, на поляне перед рощицей, были уже видны блиндажи и землянки.

Звягинцев, не останавливаясь, расстегнул полушубок, вытащил из кобуры свой "ТТ", сунул его в карман.

- Пистолетиком тут не обойтись! - услышал он вдруг за спиной и от неожиданности остановился. Обернувшись, увидел, что его нагоняет Молчанов с автоматом в руке.

Точно ввинчиваясь в воздух, завыла мина. Звягинцев бросился на землю. Как только прогремел разрыв, он тотчас же вскочил и, обернувшись, увидел, что и Молчанов тоже подии" мается.

- Ты... зачем здесь? - едва переводя дыхание, крикнул Звягинцев и, не дожидаясь ответа, побежал вперед.

Молчанов догнал его.

- За мной, товарищ майор! - крикнул он. - Я знаю, где КП. За мной! Вот сюда, в этот блиндаж давайте! - И стволом автомата указал влево.

Звягинцев увидел выступающую над землей, покрытую толстым слоем снега крышу блиндажа. Подбежав, буквально скатился по ступеням вниз, откинул брезентовый полог и оказался внутри. После дневного света с трудом разглядел в полутьме стоявшего во весь рост и, казалось, упиравшегося головой в потолок грузного военного, потом нары и на них бойца с телефонной трубкой.

- Где командир дивизии? - крикнул, переводя дыхание, Звягинцев.

- Я командир дивизии, чего шумишь? - недовольно откликнулся стоявший, мельком взглянул на Звягинцева и повернулся к бойцу: - Продолжай вызывать, я тебе говорю, продолжай!

- Товарищ полковник, - поднеся руку к ушанке, проговорил Звягинцев, - майор Звягинцев из штаба армии.

- Бойцы с тобой есть? - спросил Замировский.

- Никак нет, - ответил Звягинцев, - только водитель. Командующий приказал ни в коем случае не отходить! У него прервана с вами связь и...

- Знаю, что прервана, - махнул рукой Замировский. - У меня даже с полками связи нет!

- Где идет бой? - торопливо спросил Звягинцев.

- Сам не видел?

Вопрос действительно был излишним. Отчетливо слышалась ружейная и пулеметная стрельба, огонек коптилки поминутно вздрагивал от артиллерийских разрывов, с потолка сыпалась какая-то труха.

- Товарищ полковник, я должен доложить командующему обстановку. Прорыв фронта здесь будет означать захват врагом Волхова. Командующий приказал...

- Ты где служишь, майор? - прервал его Замировский.

- В оперативном отделе армии.

- Значит, по картам привык боями руководить? - зло сказал Замировский, подошел к расстеленной на столе карте и ткнул в какую-то точку: - Вот здесь идет бой! Там, где ты сейчас стоишь, ясно? Какими силами оборону держу? Все сейчас в бою, все, весь штаб, все писаря, кашевары, парикмахер, понял? Десять минут назад часового у моего блиндажа снял с поста и отправил в бой. Скоро сам пойду, понял?!

- Что доложить командующему? - спросил Звягинцев.

- Что видел и слышал, то и доложи. КП держим из последних сил. Обороной командует начальник оперативного отделения дивизии подполковник Мелкадзе. На подмогу вызвано подразделение майора Новикова. Пока КП держим, но немцы пытаются обойти нас танками.

- "Фиалка", "Фиалка"! Я "Ромашка", я "Ромашка". "Фиалка", вы меня слышите? - бубнил связист.

- Есть наконец связь?! - обернулся к нему Замировский.

- Нет, товарищ полковник, - виновато ответил боец.

- Двух связистов только что на линию послал. Начальник связи дивизии тоже на линии. Больше посылать некого, понимаешь, некого! - сказал Замировский Звягинцеву таким тоном, будто тот не верил ему.

В этот момент, откинув полог, в блиндаж ворвался человек с карабином в руке. Лицо его было черно от копоти.

- Товарищ полковник! - оглушительно крикнул он, точно все еще находился в гуще боя и старался перекричать стрельбу. - Докладывает ефрейтор Хлопов! Старший адъютант приказал передать... комбата убили, а комиссар ранен!

- Не ори! - оборвал его Замировский. - Говори спокойно: какой батальон?

- Третий, товарищ полковник, третий, - с какой-то странной радостью в голосе, оттого, видимо, что может дать командиру дивизии точный ответ, доложил Хлопов.

- Ну... вот... - стиснув зубы, проговорил Замировский.

И Звягинцев только теперь со всей неумолимой очевидностью понял, что если даже он доберется невредимым обратно до Волхова, то доклад его командующему не принесет никакой пользы...

- Товарищ командир дивизии, - чеканным голосом произнес Звягинцев, - разрешите принять командование батальоном.

Замировский посмотрел на него с недоумением и переспросил:

- Батальоном?

- Так точно, товарищ полковник! Опыт имею. Словом, разрешите вступить?

Замировский на секунду задумался, точно решая, кого можно было бы послать в батальон. Но послать было некого...

- Давай, если ты... такой, - сказал он. - Давай! Хлопов, веди майора!

Прошло почти три часа с тех пор, как Федюнинский отправил Звягинцева в дивизию. Однако связи с Замировским все еще не было. Не возвращался и Звягинцев.

Каждые полчаса звонил, проверяя линию, Чекин. Федюнинский понимал, что тот хочет по голосу командующего угадать, не приближается ли роковой момент. Отвечал односложно: "Жди".

Звонили, докладывая обстановку, командиры соединений, из их донесений явствовало, что противник выдыхается и атаки его становятся слабее. Однако из 310-й дивизии никаких сообщений не поступало.

Звонок Замировского раздался в 14:30. Федюнинский поспешно схватил трубку.

- Товарищ командующий? - переспросил Замировский, хотя Федюнинский назвал себя, и по тону, каким командир дивизии произнес эти два слова, он понял, что самое страшное позади... - Отбросили противника! - кричал в трубку Замировский. - Примерно на километр отбросили!

- Ладно. Понял, - сдержанно ответил Федюнинский. - Если каждые два часа будешь отбрасывать врага на километр, то, надеюсь, к вечеру твой КП будет на положенном удалении от переднего края.

- Так точно, товарищ командующий! - крикнул Замировский. - У меня все!

- Погоди, - сказал Федюнинский, вспомнив о Звягинцеве. - Я тебе майора из штаба посылал. Добрался он до тебя?

- Добрался, товарищ командующий, боевой майор!

- Я тебя спрашиваю, не какой он, а почему не возвратился и не доложил обстановку? Когда он от тебя выехал?

- Не выехал он, товарищ генерал, - после короткой паузы произнес Замировский, - здесь он...

- Так какого же черта он там болтается, вместо того чтобы...

- Товарищ командующий, - сказал Замировский, - он не болтается... Он командование батальоном на себя принял.

- Что?! Кто разрешил?

- Я разрешил, Иван Иванович. Своей властью. Обстановка требовала. У меня комбат и комиссар из строя выбыли, а немцы в полутораста метрах от КП находились. Майор Звягинцев попросил разрешения принять командование, я разрешил.

- Час от часу не легче, - буркнул Федюнинский, - прикажи ему немедленно возвращаться!

- Не могу, он бой ведет, товарищ генерал! И... я просил бы вас оставить его у меня! Убыль командного состава огромная! Я его командиром полка сделаю, этого майора!

- Немедленно... - начал Федюнинский, но Замировский, боясь, что командующий сейчас бесповоротно решит судьбу Звягинцева, перебил его:

- Иван Иванович, простите, что прерываю, но он боевой командир, людей в атаку повел. Несправедливо такого командира в штабе держать!

- Ты моим штабом не распоряжайся! - оборвал его Федюнинский. - Ты считаешь, в штабе пентюхи должны работать? Ладно, после с этим майором решим. А пока задача одна - гони немца дальше!

Первой мыслью Федюнинского, после того как он положил трубку, было позвонить Чекину и сказать, что обстановка изменилась, что ГЭС взрывать не придется. Но он сдержал себя - ведь противник пока все еще находился в полутора-двух километрах от КП Замировского.

...К утру следующего дня все попытки врага прорваться к Волхову были отбиты. Из разведотделов соединений стали поступать сведения, что немцы прекратили атаки и, судя по всему, заняты перегруппировкой сил.

В девять утра Федюнинский сам позвонил Чекину, который уже более суток дежурил в здании ГЭС у телефона.

- Товарищ командующий, - доложил Чекин, - у меня все тихо. Пулеметной стрельбы не слышно. Обстрел прекратился...

- Вон оно что! - с добродушной усмешкой произнес Федюнинский. - Ты, видно, полагаешь, что я в Ташкенте сижу? Сам, что ли, не слышу, что тихо?.. Ну как, спать, наверное, хочешь? Ладно, оставь кого-нибудь за себя и возвращайся на НП.

- А если?..

- Не будет "если"! Возвращайся!

Федюнинский положил трубку. И только сейчас почувствовал, что смертельно устал...

В этот момент еще многого не знал командующий 54-й армией генерал-майор Федюнинский.

Не знал, что в эти часы 4-я армия под командованием генерала Мерецкова начала наступление на Тихвин. Не знал, что толщина льда на Ладоге достигла уже десяти сантиметров и близок тот долгожданный час, когда первая автомашина пройдет по зимней трассе - Дороге жизни Ленинграда.

Он знал только одно: Волхов удалось отстоять...

Дальше
Место для рекламы