Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава вторая

- Вам нравится в Западной Германии, господин Никитин? О нет, я не так поставил вопрос. Вы не разочаровались в нас, западных немцах?

- Вы хотите услышать прямой и категорический ответ? Если бы я ответил "да", то обманул бы себя, если бы ответил "нет", то обидел бы вас поспешностью, господин Дицман. Без предвзятости подписываюсь под словами одного умного немца, которые звучат приблизительно так: "Горечь и недоверие страны к стране отравляют израненное тело Европы". Неплохо сказано, правда?

- Цитата? Кто автор? Томас Манн? Ремарк?

- Стефан Цвейг, хороший писатель.

- К сожалению, Цвейг так старомоден и так давно умер, что уже мало кто помнит о нем.

- Напрасно, он умер в сорок втором году, а сороковые годы - ближайшая история Германии.

- Западная Германия далеко ушла от сороковых годов. У нас говорят: мы проиграли войну политическую, а выиграли войну экономическую. Вам интересно знать, как случилась эта парадоксальная победа? После поражения рейха союзники стали демонтировать немецкие заводы и по репарациям вывозить из промышленных центров оборудование, но это были старые, господин Никитин, довоенные станки. В период "железного занавеса" между Западом и Востоком Америка начала вкладывать миллионы долларов в разрушенную германскую промышленность, очень широко открыла западным немцам кредиты, ввезла современное оборудование. И таким образом в течение короткого времени обновила основной капитал, выражаясь по Марксу. Ведь вы марксист... И наступил бум, что значит - обилие всех товаров, стабильная марка, расцвет экономики... Страшные сороковые годы давно забыты обывателем, он живет в новом измерении, он сыт и не помнит про карточки и эрзацы. Вы видели магазины Гамбурга?

- Да, прекрасные магазины, судя по витринам.

- Господин Никитин, я буду откровенен, я раскрою перед вами карты во имя истины. Западная Германия после войны уже зажралась как свинья, и мозги ее все больше заплывают жиром. Обыватели живут в одурманивающем мире товаров и превращаются в бездушные машины потребления. Разрешите взять у вас одну сигарету? Я бросил курить, но до сих пор мне приятен запах табака.

- Пожалуйста.

- Благодарю вас. Я с удовольствием понюхаю сигарету. Итак, дело в том, господин Никитин, что современные западные немцы слишком много думают о новых моделях "мерседеса", о холодильниках и уютных загородных домиках, и у среднего немца исчезает или уже нет ни высокой духовной жизни, ни духовной веры... Прагматизм подчиняет все. Истоки и модель - Америка. Боюсь, господин Никитин, что через несколько лет Советский Союз тоже зажрется, и у вас тоже исчезнет духовная жизнь: машина, квартира, загородный коттедж, холодильник станут богами, как на Западе. И вы постепенно забудете сороковые годы, войну страдания...

- Вряд ли. Хотя знаю, что нас тоже ждет испытание миром вещей.

- И испытание верой.

- Что вы называете верой, господин Дицман?

- Ваша вера - коммунистический оптимизм. Вы практики, вы материалисты и идеалисты одновременно, вы еще хотите говорить о человеке, о неких идеалах и смысле жизни, хотя исповедуете древние догмы. А на послевоенном Западе этой веры в идеалы нет, все изверились в евангелическом добре и в человеке, старые боги и добродетели умерли, их нет, и нет, к примеру, уже понятия прежней семьи, любви , брака. На чем, по-вашему, держится современный мир?

- На ожидании и надежде, как я представляю.

- О, понимаю! Русские мечтают держаться на двух китах - всеобщего равенства и ожидания стереотипных, равных благ для каждого, в то время как западный мир продолжает держаться на трех китах - спорте, сексе и телевизоре. И есть еще один мерзкий китенок - политика. Хочу заметить, что этот китенок плавает и на Востоке.

- Только два уточнения, господин Дицман. Во-первых, без этого китенка невозможно было существовать ни одному исторически известному нам обществу; во-вторых, не всеобщее костюмное равенство безымянных, одинаковых песчинок, а я говорю прописные истины - равенство в распределении материальных благ. Думаю, что посредственность, способность и талант всегда будут отличаться друг от друга, если говорить о науке и искусстве.

- Вы, разумеется, против одинаковых песчинок?.. Но большинство человечества - анонимные муравьи, господин Никитин.

- Это унылый тезис, господин Дицман, по-моему. Я за то, чтобы каждый прошел через обряд крещения и имел свое, собственное имя. В конце концов этот обряд можно назвать самосознанием.

- Вы романтик, что незаметно по вашим книгам. Не согласитесь ли вы, что большинство людей не знают, чего они хотят. Бифштексы? Машины? Телевизоры? В этом истина? В этом конечная цель? Нет, люди сами для себя - инкогнито. Как сделать, чтобы они поверили в самих себя? Революция? Вы, несомненно, стоите на этой марксистской точке зрения... Революция? Классовая борьба? В чем ее последняя суть? Опять цель - холодильники для всех.

- Революция - это отрицание безнравственности и утверждение нравственности, то есть вера в человека и борьба, и, конечно, совесть, как руководство к действию. А вы сами сказали, что веры и идеалов на Западе нет. Я думаю, что вера - это эмоциональное отношение к надежде и истине. Если ее нет, выхода не вижу...

- Пока выхода нет, господин Никитин... за исключением одного паллиатива соединить христианство с марксизмом. Я неверующий и в очистительных мессий не верю. Я верю только в этот странный симбиоз - выход для большинства анонимных обывателей. Пусть хоть во что-то верят.

- Вы в этом убеждены? Как же это сделать? Соединить несоединимое? Ведь Иисус Христос своей проповедью бездействия, как давно известно, разрушает человеческую энергию...

- Энергию? Энергию? Вы не договорили фразу: поэтому его и распяли. Вы хотели это сказать, господин Никитин?

- Нет, думаю, его распяли потому, что надеялись - придет второй мессия, который удовлетворит абсолютно всех. Но такого не бывает.

- У вас в стране не запрещено говорить таким образом?

- Как видите, я говорю. Но... простите, непонятна причина вашего недоумения. Почему, собственно, в нашей стране это должно быть запрещено?

- Я удивляюсь потому, что у вас много лет был культ личности. Иисус Христос - тоже культ личности. Как и культ Сталина. Он тоже у вас был как бы сыном божьим. Вы молились на него.

- Послушайте, господин Дицман, позвольте мне наконец задать вам очень откровенный и, может быть, грубоватый вопрос. Я долго слушал вас, и разрешите все-таки вас перебить.

- Конечно, господин Самсонов! Вы действительно долго молчали, и я с удовольствие готов ответить на любой ваш вопрос.

- Не уверен, что мой вопрос доставит вам удовольствие, господин Дицман. И все-таки, какое вам, откровенно говоря, дело до нашего культа личности? Именно вам? И вообще западным немцам?

- Я не хочу вмешиваться в ваши дела, однако вы, господин Самсонов, находитесь в западной стране, где достаточно грязи и пороков, но где вы можете делать и говорить все, что хотите, - до определенных пределов, разумеется. Вы не отрицаете наши относительные свободы. Я подчеркиваю: относительные...

- Хм! Парадокс! Тогда почему у вас травили коммунистов и запрещали компартию?

- Это одна из глупостей, которая возмущала и меня. Ни коммунизм, ни нацизм не угрожает Западной Германии. Для немцев достаточно одного коммунизма - в Восточной Германии. Это визитная карточка соседей, и она не всем нравится.

- Чем же она вам не нравится? Тем, что там другая система, которая вам не по душе?

- Тем, что мы живем в некотором смысле лучше, чем восточные немцы.

- А не возможно ли, что они рано или поздно будут жить во всех смыслах лучше вас? Что вы скажете в таком случае?

- Сейчас люди живут одним днем, господин Самсонов. Однако я хочу спросить господина Никитина. Вы тоже отрицаете, что находитесь в демократической стране?

- Вы только что сами высказали сомнение относительно свобод в вашей стране. Вместе с вами сомневаюсь и я. Что же касается прежнего вопроса, то более двух десятков лет назад известный вам маньяк из Мюнхена называл себя вторым Иисусом Христом, мессией, спасителем человечества. От славянской заразы и коммунизма. И пятьдесят шесть миллионов погибло в Европе и Азии. И славян и не славян...

- Не так быстро, господин Никитин, мне, простите, мешает ваш акцент, я понял, но не поймал тонкости вашей фразы. Намекаете на нацизм? На комплекс вины немцев перед человечеством?

- Никакой тонкости здесь нет. И никаких намеков. Я сказал, что веру в спасение человечества и добро можно понимать по-разному: брать злу на вооружение добро и добру - на вооружение зло. Это прекрасно знали еще в Древнем Риме.

- О да, о да! Такая тонкая рвущаяся грань лежит между добром и злом, в своем роде сиамские близнецы, соединяющие кровеносные сосуды, не так ли? И это наиболее интересная сторона внутреннего мира современного человека, зыбкость границы, - это ваш Достоевский, самое главное в его романах, которые пользуются на Западе большой популярностью. Вы об этом знаете?

- Чушь!

- Что, простите?

- Виноват, я сказал по-русски: "Чушь"... Это, мягко говоря, по-немецки "неточно", если говорить о Достоевском.

- Почему?

- По-моему, главное в Достоевском - поиск истины в человеке и поиск бога в мире и в себе. Для ясности богом будем считать - добро и прозрение. Вы не устали, господин Дицман, от нашего слишком умственного спора? Тем более, я очень плохо говорю по-немецки и, видимо, утомил вас. А оба мы утомили зал. Может быть, поговорим о чем-нибудь более конкретном? Вы не находите?

- Совсем нет, господин Никитин... Наш разговор - это скорее не спор... а откровенный диалог между Востоком и Западом на глазах аудитории, между восточным писателем и западным журналистом, и, кстати, по вниманию и тишине в аудитории я вижу, что у нас с вами есть точки соприкосновения, как это ни странно. У меня создается впечатление, что вы полемист и не раз встречались с западными писателями. Об одной дискуссии в Париже я читал, вы там говорили о социалистическом реализме, о смысловом искусстве. Я не ошибаюсь?

- С тех пор как моими романами и моей персоной заинтересовались на Западе, меня стали приглашать на международные дискуссии. И я люблю спорить, как всякий писатель, и хочу что-то понять - хотя бы позицию своего оппонента. Просто истина, господин Дицман, - чересчур серьезная вещь. Если у вас болит голова, вы же не станете принимать лекарство от расстройства желудка. Если вы любите женщину, вы не будете обнимать фонарный столб и целовать его. Что бы вы ни утверждали, существует в мире абсолют.

- Прекрасно сказано, господин Никитин! Тем не менее я не соглашаюсь с вами. В понятие "любовь" современный человек вкладывает совершенно иной смысл, чем вкладывал человек девятнадцатого века или человек довоенного времени. Здесь вы заблуждаетесь, вы имеете в виду одно позитивное начало, как объединение, но - нет и нет! - любовь современного человека это и разъединение полов. Любовь - всегда альтернатива.

- Это как же? Примитивно говоря, ну... элемент физический, вполне понятная истина: любовь мужчины и женщины и наоборот. Если же говорить о природной физической любви, то какую разъединенность и какую альтернативу полов вы имеете в виду?

- Господин Никитин, вы серьезный человек и постарайтесь меня понять не с точки зрения социалистической, а с точки зрения западной морали. Любовь в современном мире лишена ложных предрассудков, и свободой цивилизации опрокинуты ложные сигналы "стоп", эти, пожалуй, архаичные запреты, которые сковывали свободу человеческих чувств между ним и ею, или... между ним и ним, или ею и ею... каждый свободен в выборе партнера.

- Плохо понимаю. Вы говорите о гомосексуализме, что ли? Об извращенной любви? Так я ведь реалист, я поклоняюсь истине. И я терпеть не могу искаженный мир в кривом зеркале комнаты смеха где-нибудь в Луна-парке.

- Не смейтесь, господин Никитин. Никто не знает, что в любви извращение, каждый предпочитает прислушиваться к голосу своего сердца. Больше всего извращений бывает в политике, ужасных извращений, которые убивают свободу человека.

- У вас, конечно, есть жена, дети, господин Дицман.

- К счастью, я не женат.

- Жаль. Тогда я не смогу привести нескромный пример, который вертится у меня в голове.

- Господин Никитин! Вы ничем не удивите нас, никаким примером, мы живем в эпоху сексуального взрыва, когда сорваны все покровы с человеческого тела и существует полная свобода выбора для задавленных прежде комплексов.

- Да, я имел удовольствие видеть взрыв комплексов на экране и на сцене в некоторых городах мира и у вас.

- О, прекрасно! И это было вам интересно, как реалисту?

- Думаю, реалисты не должны закрывать глаза на то, что есть. Знать надо все. Тем более что у нас в России, слава богу, не показывают аномалии любви со сцены.

- Момент, господин Никитин. У русских нет подавленных комплексов и, как вы сказали, аномалий любви? Вы утверждаете? Вы в этом уверены?

- Нет, не утверждаю. И это дело клиники. Но я не то хотел сказать, господин Дицман, и пусть простят меня женщины, сидящие в зале, за вынужденный аргумент... Представьте свою несуществующую дочь, прекрасное, юное существо, которое может в простой и тайной, как вселенная, любви принести миру не менее прекрасное существо, однако склонна любить не юношу, а девушку, - вы закрыли бы глаза на эту неестественность, спокойно говорили бы о свободе выбора?

- Лично я не сказал бы ей ни слова. Пусть поступает так, как хочет. Не я, а она выбирает предмет любви.

- Не есть ли это антиистина, насилие над природой и истиной?

- Нисколько. В этом я вижу свободное проявление индивидуального "я", свободу личности.

- Тогда у меня нет доказательств. Проблема исчерпана.

- Я вмешаюсь, господа мужчины, с разрешения председателя! Это надо сказать!

- Ради бога, госпожа Титтель, пожалуйста, один ваш голос - наслаждение для всех!

- Петь я не собираюсь. А вот в любви все решает дело вкуса и нелепых наклонностей, так я думаю. Женщина, бесспорно, нежнее, но я предпочитаю неотесанного мужчину со всеми его мерзкими недостатками. Я читала Мопассана. У него есть хорошая фраза: да здравствует маленькая разница! Вот что я вам скажу. И за французского писателя не намерена краснеть.

- Глубокоуважаемая, прелестная госпожа Титтель, благодарю за реплику с места и замечу: именно вас боготворят, в вас одинаково влюблены и мужчины и женщины, потому что талант принадлежит всем! Уважаемые дамы и господа! Нам следует поблагодарить прекрасную госпожу Титтель, которая присутствует на нашем диспуте. Ваши аплодисменты и смех удовольствия я понимаю и присоединяюсь к ним...

Так вы закончили, господин Никитин, тем, что исчерпываете проблему отсутствием доказательств, и я почувствовал в ответе какую-то хмурую иронию, не так ли?

- Не ошиблись. Я хотел сказать, что, вероятно, мы слишком вторгаемся в интимную область, которая не требует такого широкого обсуждения.

- И здесь вы глубоко заблуждаетесь! Эти вопросы широко дискутируются у нас и в печати и по телевизору, в том числе и закон об отмене запрета на порнографию. Не так ли, господин Вебер?

- От ваших умных проблем переворачиваются мозги... Когда собираются интеллигенты, начинается большая каша. И все вопросы упираются в секс.

- Ваша шутка одобрена аплодисментами, господин Вебер... Так или иначе, я склонен еще раз возразить господину Никитину. Если бы я запретил своей дочери, которой у меня нет, любить того, кого она выбрала, то, возможно, подчинившись мне, она сказала бы через несколько лет: "Отец, я несчастна, ты лишил меня любви!"

- Какая поразительная логика! И вы - за такую свободу выбора? Так после этого - вешаться надо! Знаете, прийти домой, найти покрепче крюк, снять ремень и - скорее, скорее из этого свободного секса в прекрасный ад! Вот это единственный не выбор, а выход из оскорбляющих человека непристойностей!

- Вы возмущены, господин Самсонов? А как вы думаете, господин Никитин? Видите ли вы в сексуальной проблеме непристойность?

- Что я думаю? Когда насилуют и извращают саму природу, она заболевает и гибнет, и вместе с ней, конечно, человек. А это страшнее, чем заражение химическими отходами биосферы. ...Минуту, Платон, наклонись ко мне... слушай, держи себя в руках, твой горячий крик никого не убедит в этой дискуссии. Спокойней...

- А с какой стати я должен быть изысканно-спокойным? Неужели ты хочешь, чтобы я сидел и хлопал ушами, изображая милого русского, согласного со всякой чепухой? Бывают и пределы словоблудию, знаешь...

- А не думали ли вы, господин Никитин, что сам человек является извращением природы, не приходило ли вам в голову подобное сомнение? Кто установил, что есть нормальное и ненормальное? Неужели законодательствовал бог? А он - категория нормальная? Люди? А нормальны ли они? Что есть норма? С чьей точки зрения? Если слова, определяющие священный акт любви, люди употребляют как самые грязные ругательства, не извращены ли эти люди? Подумайте, подумайте над этим... А вспомните заборные надписи, надписи в общественных туалетах!..

- Мы так далеко уйдем сейчас в споре, что опасаюсь - назад их этого безумия дороги уже не будет.

- Ха-ха-ха, благодарю вас за красивый аргумент. Вы не хотите продолжать разговор на эту тему, поэтому я позволю себе сделать некоторый вывод. Сознание человека Запада - я говорю об интеллигенции - слишком обнаучено, в то время как современная философия и социология не получили развития в странах социализма. Это был ваш способ защиты веры, которая должна держаться за счет всеобщего оптимизма. Не так ли? Вы оптимист, господин Никитин, хотя у вас грустные глаза и пишите вы невеселые романы. Но и вы и вся ваша литература пытаетесь сохранить старый миф о добродетельном человеке, созданный еще Шекспиром и вашим Толстым. Тот, кого у вас называют героем жизни и в литературе, в сознании западного человека оценивается совсем иначе, ваш герой в нашем понимании совсем другое.

- Внимательно слушаю. Продолжайте.

- Современный интеллектуальный западный персонаж, господин Никитин, - это химически очищенный, оголенный субъект рода человеческого, который двигается, как во сне. Независимая частная жизнь невозможна, возникло бессилие человека перед эпохой, расщепление личности проблемами: зачем, а что дальше? Западные интеллигенты не утверждают, как вся ваша социалистическая литература, а спрашивают действительность, задают ей вопросы, и нет ни судей, ни виновных... И это не модернизм, совсем нет, господин Нитин. Современному миру машин не нужны ни Шекспир, ни Толстой, ни Достоевский. Западный роман отошел от прошлого реализма потому, что хотел быть реалистичным. И это не парадокс. Роман-рентген, но без диагноза болезни, потому что врачи не знают, каким образом радикально лечить, этого не знает никто. Сейчас не может быть канонизированного писателя, как, к примеру, Толстой, Томас Манн или Золя, который заявлял, что знает о человеке все. Вы согласны с формулой Золя?

- Нет, не согласен. Мне кажется, что в этом заявлении французских натуралистов имели место самоуверенность и вызов. Впрочем, один русский классик, живший в одну эпоху с Золя, утверждал совершенно противоположное: никто не знает всей правды. Это ближе к истине.

- О! Господин Никитин! Вы сейчас заговорили, как западный писатель, и подтверждаете мою мысль!

- Это заговорил не я, а русский классик девятнадцатого века. Не делайте мне комплимента. Я горжусь, что имею отношение к великой русской литературе. Вот видите - вы заставили говорить меня высоким стилем.

- Но как вы лично относитесь к этой мысли, высказанной классиком: никто не знает всей правды? Вы ее не разделяете?

- Нет, я разделяю ее. Это вам кажется странным?

- Вы? Разделяете данную мысль? Вы можете пояснить немного подробнее?

- Если вы так удивились, то я попытаюсь... Я не раз думал об этом, господин Дицман. Мы знаем ряд истин, но это лишь слагаемые одной и главной. Мы не знаем конечную сумму истин. В противном случае - если бы мы знали о человеке все - не было бы никакого смысла писать книги, заниматься наукой и вести дискуссии, как мы ведем с вами. Человек - такая же тайна, как мироздание. Об этом думали и тысячи лет назад. Я уверен, что если бы люди завтра открыли все законы мира, а значит, и человеческой души, то движение истории прекратилось бы. Нечего было бы познавать. Все веры, все философские системы все искусство сразу бы умерли за своей ненужностью. Человечество закончило бы свой запрограммированный путь познания. И началось бы нечто абсолютно новое, с нуля. К нашей жизни это не имело бы никакого отношения. В кибернетическую машину земли вселенная вложила бы новые параметры. Вот почему мы не знаем всей правды. Вас удовлетворил мой ответ?

- Господин Никитин! Вы говорили сейчас не как писатель, а как философ, я приятно удивлен, но я хочу только уточнить вашу мысль. Самой природой запрограммировано движение человечества к главной истине? По оживлению в зале я чувствую, что вы заинтриговали не только меня, но и аудиторию... Что же такое тогда человек? Орудие познания? Или случайность? Шестеренка в механизме мировых законов?

- Не удивляйтесь приятно, господин Дицман. Я не претендую на лавры философа, я не так уж самоуверен. Просто после сорока лет начинаешь задумываться над некоторыми вещами, которые в тридцать лет казались простыми, как апельсин. Человек на земле - не случайность. Это, как известно, частица природы, познающая саму себя. Прекрасная формула, правда?

- Чья-то цитата? Гегель? Карл Маркс?

- Нет, Фридрих Энгельс. Частица - человек, познающая целое - природу, то есть это познание, последовательно ведущее к дверям тайн и законов на пути к главной истине, которая ограничивает бесконечность и постепенно открывает замочки на дверях в длиннейшем коридоре. Поэтому лично я убежден, что открытие огня, силы пара, электричества, атомной энергии - это не случайное познание, а движение по методу последовательных приближений, подсказанное природой в определенный отрезок времени. Это вехи, отмечающие пройденный человечеством путь. Как и наша дискуссия, впрочем. Десять лет назад мы не могли бы так разговаривать, господин Дицман. Это тоже веха.

- Капитализм, по вашей теории, тоже роковое познание? Или, как вы сказали, приоткрывшаяся дверца?

- Да. С привкусом горечи.

- А социализм?

- Познание с ожиданием радости. Освобождение из плена страха. Познание истинной свободы.

- Ожидание радости? Предположим так. Но в вашей теории, господин Никитин, есть некий фатализм, а фатализм ничего общего не имеет с марксизмом. Вы ведь марксист, и вы верите в пролетарскую революцию и в диктатуру пролетариата. Разве это не является для вас главной истиной?

- Никакого фатализма. Я уточняю, господин Дицман. Социализм - это постижение наивысшей свободы человеком.

- Но свобода одного всегда ограничена свободой другого. Наивысшей свободы быть не может. Не так ли?

- Так. Это нравственное ограничение, которое рождает уважение человека к человеку.

- Я очень хотел бы услышать ваш ответ на предыдущий вопрос относительно главной истины. Где она - в политике или вне политики?

- Уважаемый господин Дицман! Вы с непонятной настойчивостью задаете моему коллеге один и тот же вопрос, никак уж не касающийся литературы. Создается впечатление, что вы хотите не прояснить суть дела в нашем споре, а поймать оппонента на неточном слове, и это, с позволения сказать, вызывает мою недоуменную реплику!

- Как вы ошибаетесь, господин Самсонов, я не имею отношения к прессе Шпрингера!.. Господа: благодарю вас за аплодисменты, они, надо полагать, в большей степени относятся к заявлению господина Самсонова, который в чем-то не доверяет мне!

- Полагаю, что аплодисменты адресованы именно вашему остроумию, господин председатель, а я не хочу выхватывать из ваших рук заслуженную в поте лица славу! Но я повторяю - мы уводим дискуссию в сторону!..

- Итак, господин Никитин, ваш серьезный коллега своей репликой снимает мой трудный вопрос?

- Почему же?.. Ваш вопрос достаточно прост, хотя в нем и есть определенный оттенок, что и подметил мой коллега. Впрочем, это не меняет сути. Я верю в революцию и диктатуру пролетариата, потому что новая общественная формация - познание человечеством самого себя.

- Но по вашей теории это все же не главная истина?

- Главная истина впереди.

- Коммунизм?

- И коммунизм. Но и за этой высокой формой познания путь к истине не обрывается.

- Таким образом, как я понимаю, господин Никитин, вы хотите сказать, что смысл жизни в том, чтобы всю жизнь искать и познавать смысл жизни? Скажите, если мой вопрос, по реплике господина Самсонова, не прозвучит провокационно, - в чем смысл вашей жизни, лично вашей жизни? Вы ведь сказали, что никто не знает всей правды.

- Кажется, в ковбойских фильмах, чтобы попасть в цель, надо в течение трех секунд выхватить кольт и выстрелить. Вы выхватили кольт и выстрелили в меня первым, господин Дицман. Чтобы сделать ответный выстрел, потребовалось бы много времени.

- Загадочно... Опять я задал провокационный вопрос?

- Да что вы! Ни в коей мере. Просто ответ на ваш вопрос потребовал бы гораздо больше трех секунд. Для этого нужно было бы пересказать содержание всех моих книг. Так вот, смысл моей жизни - в этом.

- Я читал два ваших романа, господин Никитин, и смотрел два ваших фильма. Они недавно шли в Западной Германии. В них много трагического, грустного...

- Добавляю: и радостного, если быть точным.

- И тем не менее вы больше пессимист, чем оптимист. В ваших книгах нет умиления.

- Вы чересчур категоричны насчет пессимизма. Вы не правы, я оптимист. Мне все время кажется, что ключ от истины лежит в ящике моего письменного стола. Писание романа - это терпение и мучительный путь к цели. И все тогда наполнено смыслом. До следующей книги.

- Нонсенс, господин Никитин. Нонсенс! С одной стороны, вы утверждаете, что не знаете всей правды. С другой стороны, ваша литература призвана учить людей, вдохновлять их - в этом задача метода социалистического реализма. Таким образом, ваши романы - это прорыв из оков социалистического реализма. Не так ли? Недаром догматические советские критики ругали вас!..

- Бывало и это, господин Дицман, однако я не польщен вашим экспрессивным заявлением. Так как вы заговорили о методе, то отвечу следующее: я безраздельно поклоняюсь одному богу - реализму. То есть - я за смысловое искусство. Что значит писать по методу? Как это писать по методу? Неужели вы считаете, что перед тем как сесть за письменный стол, писатель говорит себе: я напишу этот роман таким-то методом? По-видимому, в первую очередь он думает, что сказать и как сказать. И труд, труд, труд. Если это не так, то поясните, каким образом вы представляете работу советского писателя? Приказы по телефону из Кремля? Или хмурый милиционер за плечом, читающий и корректирующий каждую строку? Любопытно, как вы это представляете?

- Я знаю: ваша литература должна воспевать советского человека и советское общество. У вас постоянно говорят об этом.

- Петь, воспевать - эти термины относятся к вокальному искусству, и тут я совершенно не компетентен. Что касается грубой прозы, то она исследует и познает характер отдельного человека и характер народа в целом. А всякое исследование - серьезный процесс, и он ничего не имеет общего с бодрой музыкой, которую передают в минуты физзарядки по утрам.

- И вы можете критиковать свое правительство? Например, высокого министра?

- Это дело фельетонистов.

- Благодарю вас, господин Никитин, за ответ. И - последний вопрос, хотя я утомил вас. Вопрос чисто личный. Испытываете ли вы прежнюю ненависть к немцам как к нации, которая воевала против России? Надеюсь, вы не находите в таком вопросе провокационного смысла?

- Нет, не нахожу. Я не испытываю ненависти к немецкой нации, как вы сказали, потому что всякий национализм - последнее прибежище подлеца. Народ никогда не виноват. Но наши взаимоотношения не раз замутнялись кровью. И я все время помню, что в последней четырехлетней войне Россия потеряла двадцать миллионов, а Германия - восемь миллионов человек. Это страшные, невиданные в истории потери.

- В шестом веке, господин Никитин, от легочной чумы погибло сто миллионов человек.

- В вашей фразе есть оттенок успокоительного сравнения. Однако те люди шестого века погибли не оттого, что стреляли друг в друга.

- Иные западные теоретики войны, в общем, умные люди, утверждают, что пролитая кровь - это смазочный материал истории, что это закономерность и необходимость, так как вся история - кровь. Утверждают, что последняя война смазала шестеренки ржавеющей германской машины.

- В данном случае вы имеете в виду неореваншистов?

- Не только.

- Так или иначе - спросите этих, "в общем, умных людей": хотят ли они сами быть смазочным материалом истории?

- Ха-ха! Благодарю вас!.. Итак, дамы и господа, разрешите от всех вас пожать руку господину Никитину за искренние и нестереотипные ответы, которые что я отмечаю с удовольствием - ломают решетку неприязни и отчужденности между интеллигентами наших стан. Я отмечаю приятную атмосферу дискуссии и благодарю вас, господин Никитин, хотя во многом я не согласен с вами. Но ваша мысль о том, что вы не знаете всей правды, - прекрасная мысль. Вы не знаете всей правды о капитализме, мы не знаем всей правды о вашем коммунизме! Не так ли?

- Как раз в заключение, господин Дицман, вы упростили мою мысль.

- О нет, нет, я все отлично понимаю, господин Никитин, все нюансы, и чистосердечно благодарю вас. И вас, господа, за долгое и терпеливое внимание! До свидания, господа!..

Дальше
Место для рекламы