Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть III.

Ностальгия

Глава первая

Глубокой ночью Никитин спустился в бар за сигаретами и, возвращаясь, уже выйдя из лифта в длинный коридор своего этажа с единообразными серыми прямоугольниками дверей, вдруг почувствовал, что забыл или не запомнил четырехзначную цифру занятого им номера, - и все эти размытые коридорным полусумраком двери представились ему совершенно одинаковыми.

Он помнил, что, уходя, оставил включенной над постелью маленькую лампу, уютно и как бы стыдливо обернутую зеленым абажуром-юбочкой; и, хорошо помня об этом ориентире, наугад дважды толкнулся в незапертые комнаты с надеждой увидеть огонек ночника над кроватью, но там не горел свет, и душная, пахнущая синтетическими коврами темнота обдала его храпом, стонами, бормотанием спящих людей. Он постоял с минуту, готовый иронически посмеяться над нелепостью положения:

"Н-да, чрезвычайно занятно, что называется, - заблудился в трех соснах!.."

Спал весь отель, и вдоль слабо освещенного пригашенными бра коридора призрачно темнели на бесконечной дорожке вереницы женских и мужских туфель, выставленных сюда для утренней чистки этажной прислугой.

"Слава богу, ботинок я не выставлял. Значит, здесь", - подумал Никитин перед номером, где не было обуви, не без облегчения нажал на полированную ручку и, не испытывая ни малейшего сомнения, шагнул в комнату.

И сейчас же в заминке остановился - яркий свет люстры и зажженных торшеров соединенным потоком хлынул ему в глаза; запахло пряным; от круглого журнального столика, заставленного бутылками, над которым слоился сигаретный дым, настороженно обернулись двое мужчин, одетых в вечерние костюмы, - черные галстуки выделялись на белых рубашках. Один, высокий, прямой, с иссиня-выбритым костлявым лицом, встал, устремленно подошел вплотную к Никитину, всматриваясь неузнающими глазами, затем пьяно и косноязычно сказал что-то на непонятном немецком диалекте и, усмехаясь, кивнул на женщину, совсем молоденькую, совсем девочку, с короткими волосами, лежавшую на кровати поверх одеяла, полураздетую; сигарета дымилась в откинутой на подушке руке.

- Entschuldigen Sie, bitte (нем. - Извините, пожалуйста), - выговорил необходимые слова извинения Никитин и попятился в коридор, будто выталкиваемый прочь из номера хрипловатым женским смехом, и дверь захлопнулась.

На всем этаже по-прежнему стыла тишина, мертвенная, бескрайняя.

Окруженный этим полным безмолвием, Никитин помедлил несколько минут, уже с досадой, с раздражением хмурясь, еще почему-то не разубежденный в том, что его номер именно и есть тот номер, в котором сидели двое неизвестных людей, а это походило на какое-то сумасшествие.

"Что за чушь! Они не могли быть в моем номере! Двое мужчин... и с ними женщина? Не может быть этого!"

Но в то же время его начинало охватывать почти необъяснимое чувство страха, неотвратимого, как во сне.

И это было точно такое же чувство, какое он пережил четыре года назад в осеннем неуютном Чикаго. Поздним вечером после какого-то приема, моясь в ванной своего огромного, мрачноватого, расположенного на шестнадцатом этаже номера, он сквозь шум воды расслышал двойной щелчок повернутого в замке ключа, тихое движение, легкий шорох и, быстро подняв голову, вздрогнул, покрываясь колючим ознобом: в раскрытую дверь ванной осторожно ступил какой-то длиннолицый незнакомый человек в намокшей шляпе, проскользнул по косяку плащом, осыпанным каплями дождя, и застыл черной фигурой на пороге, держа одну руку в кармане.

От страшного крика Никитина: "Кто вы? Какого черта вам здесь нужно?" - человек этот, кривясь ртом, качнулся бесплотным привидением назад и растаял, исчез, вроде его и не было. И тогда, ничего не понимая, выключив воду, роняя клочья мыльной пены, Никитин подбежал к входной двери, тщательно проверил замок, ощупал ключ. Дверь была заперта на два поворота ключа. Потом, не без подозрительности осмотрев номер - даже складки портьеры, бельевой шкаф, узкое пространство под кроватью, он выглянул в коридор, по-американски широкий, пусто освещенный из конца в конец, - там никого не было. И в тот миг, унимая биение сердца, он уверял себя, что ему все привиделось, показалось, что это тихое внезапное появление неизвестного человека в плаще могло быть только галлюцинацией, результатом долгого напряжения нервов. Ведь он отлично помнил, что, придя в номер, закрывал на два поворота ключа дверь, прочитав карточку-предупреждение, положенную, по-видимому, администрацией отеля на подушку: "Перед сном не забудьте закрыться на ключ". Никитин, однако, не мог успокоиться мыслью, что это была галлюцинация, - нет, он реально различил четкие щелчки в замке, шорох плаща и ясно видел в проеме двери того человека, вошедшего в ванную, его шляпу, мокрый плащ, черты его бритого лица. "Кто это был? В двенадцать часов ночи!.."

И Никитин, расстроенный, подавленный отвратительным лохматым страхом, без сна лежал в тишине своего пропахшего сигаретным дымом номера, погруженного в ночную неподвижность чикагского отеля, вновь вспоминая лицо человека, застегнутый плащ, увиденные им до мельчайших деталей. Потом он все же пришел к трезвому выводу: тот человек в плаще, наверное, будучи демоном надзора, получил неточную информацию о времени прихода Никитина в отель, что было вероятнее всего; невероятным было то, что, слыша шум воды из номера, он живым привидением вошел, возник зловещей фигурой в ванной, как патологический убийца, маньяк из фильмов Хичкока, - подобное действие Никитин объяснял элементом чисто психологическим.

А позднее целую неделю его мучило и не покидало ощущение, похожее на непрекращающуюся зубную боль.

И сейчас, стоя посреди пустынного коридора спящего отеля, среди нескончаемо унылого лентообразного кладбища женских туфель, мужских остроносых полуботинок, он вдруг с тою же тянущей болью ощутил свою заброшенность в накрытом тьмой, погибшем и погасшем мире, как будто навечно остался один в этом давно вымершем отеле, где, казалось, много лет не было никаких признаков человеческого дыхание и лишь напоминанием о когда-то живших здесь людях выстроились эти молчаливые ряды обуви у сплошь закрытых дверей.

"Очень интересно! Что мне приходит в голову? Сумасшествие так начинается или как-нибудь иначе?" - подумал Никитин и, сжатый нарастающей тоской, одержимо подчиненный единственной мысли - скорее, скорее найти свой номер, уйти из этой длинной пустыни коридора, - он толкнул первую дверь справа, возле которой не было обуви, и тогда навстречу ему густо пахнуло горячей темнотой, запахом лаванды, смешанным с запахом тела и влажных простынь.

"Нет, не этот! Какой же идиотизм!" И он, зло смеясь над собой, в растерянности, уже близкий к отчаянию, торопливо и решительно налег рукой на следующую дверь, но она не поддавалась: номер был заперт изнутри...

Комната Никитина оказалась через два номера.

Когда он вошел и увидел знакомый огонек абажурчика юбочкой, покойно распространявший в полумрак зеленоватый ровный свет над постелью, отвернутую им, перед уходом, теплую перину-одеяло в белоснежном пододеяльнике-конвертике, свои вещи на письменном столе, свой чемодан на деревянной подставке и развернутый на подушке, весь сияющий зеркальным глянцем цветных фотографий "Штерн", что просматривал в постели, - когда Никитин увидел все это, свое и чужое, он с раздражением вытер испарину со лба и начал ходить по номеру, вслух ругая себя за случившуюся неожиданную нелепость, за приступ неопределенного страха, пережитого им только что.

"Страх? Почему страх и даже ужас одиночества охватили меня там, в проклятом коридоре?" - необлегченно думал Никитин, бегуче глядя на мебель и предметы в комнате, - на этот просторный бельевой шкаф, в котором, чередуясь, по неделям висели, оставив соединенные запахи, чьи-то костюмы, рубашки, галстуки, как сейчас висит и его костюм, на эту широкую двуспальную кровать с чистейшим, хрустящим бельем, где до него, Никитина, лежали, спали, разговаривали, целовались сотни или тысячи незнакомых ему людей, пахнущих лавандой, потом, душистой пудрой, коньяком, сигаретами, губной помадой. И эту кнопку ажурной ночной лампочки нажимало множество чужих пальцев с невидимыми следами вина, пролистанных перед сном журналов, противозачаточных таблеток, денег, которыми расплачивались за такси, за ужин в ресторане, за любовь женщин, приведенных в номер.

И Никитин почувствовал отвращение к этому сгущенному воздуху номеров и отелей, где невидимо оставались следы жизни разных людей, пришедших и незаметно ушедших в никуда, освободив другим маленькое и временное место на земле...

Никитин шагал по комнате, потирая грудь, - там остренькими лапками дрожал, бился в паутинке паучок бессонной тоски, испытанной им за границей не однажды.

Закуривая сигарету, он наконец подошел к телефону, нашел в записной книжке номер Самсонова (комнаты были рядом, но номерами на всякий случай они обменялись), позвонил и, не скоро услышав заспанный голос, всполошившийся в трубке: "Это кто? Ты? Вадим?" - с извинением за звонок ночью попросил его, если не трудно, зайти на минуту к нему. "Да что случилось? Серьезное? Да сколько времени-то? - загудел с сопеньем Самсонов, и звук его сонного голоса был почти родным, успокоительным, как замерцавший огонек в серой ночной беспредельности.

- Очень прошу, Платоша, зайди.

Минуты через две Самсонов без стука вошел в номер; просторная полосатая пижама топырилась на полнеющем животе, босые ноги в домашних шлепанцах, лицо помятое, на шее красная полоса от подушки - все говорило о том, что он не мучился бессонницей, спал крепко в своем номере и, разбуженный, был раздосадован и удивлен неурочным звонком.

Самсонов грузным телом упал в кресло, хмыкнул, навел близорукие моргающие глаза на Никитина, спросил:

- Да ты знаешь, сколько времени-то? Третий час ночи. Бессонница? Димедрол есть? А ну-ка попробуй.

Он извлек из кармана пижамы пакетик димедрола, вытряхнул на ладонь таблетку, налил в стакан минеральной воды.

- Прими. Даю гарантию. Проверено.

- Не то, не то, Платоша, совсем не то, - сказал Никитин и, потушив сигарету в пепельнице, зашагал к ванной, принес оттуда два пластмассовых стаканчика, подхватил с письменного стола бутылку коньяку, начатую в день приезда, плеснул в стаканчики, излишне весело предложил: - Давай лучше армянского. Вроде так повнушительнее. И лечебнее.

- Это как понимать - посреди ночи? С какой стати разгулялся? За этим меня и разбудил? Эдак мы сопьемся с тобой за границей, дорогой друг и учитель! Не пошел ли ты в разгул на загадочных радостях?

- А, будь здоров, поехали, Платоша!

Никитин выпил, зажевал осколочком печенья, вытянутым из разорванной пачки, походил из угла в угол по номеру, постоял у окна. В колени дышало сухим теплом, пощелкивало электрическое отопление, осенняя ночь липла к стеклам сырой теменью, стучали набегом редкие капли, малиновый отблеск рекламы туманно разбрызгивался по мокрому тротуару на углу каменной улицы. Была глухая пора дождливой ноябрьской ночи в этом неприютном и огромном Гамбурге с неизвестной жизнью, точно опущенной сейчас в ненасытную, просырелую мглу, - и то, что десять минут назад, бродя меж закрытых дверей длинного, серого, тусклого коридора, он ощутил себя одинокой песчинкой в вымершей навсегда пустыне, и то, что после разговора у госпожи Герберт никак не исчезало ошеломляющее чувство узнавания, вины, неудовлетворения, необъяснимого стыда, вызывало желание поскорее оборвать, забыть, прекратить все это и вернуть прежнее заграничное состояние необремененного привычными обязанностями человека.

Но этот настрой не возникал, не помогли и глоток ожигающего коньяка, и приход Самсонова, хотя чем-то домашним, обволакивающем повеяло от его неуклюжей фигуры, заспанного лица, от его комнатных шлепанцев на босу ногу.

"Как ему сказать, что у меня началось? - подумал Никитин, нахмуриваясь, и сел в кресло напротив Самсонова. - Как объяснить?"

- С твоей бессонницей в алкаша превратишься, - проворчал Самсонов, нехотя пригубил пластмассовый стаканчик, смочил губы и крякнул. - Ну что? Что загрустил, Вадик? - спросил он ворчливо и пошаркал шлепанцами, расставил толстые, обтянутые пижамой колени. - Об чем задумался? Об чем мысли? Ничего, надеюсь, не стряслось? По какой причине задержала тебя эта богатая госпожа? Если, конечно, не секрет. Делал автографы, или вели умные беседы об искусстве? А ты знаешь, она еще, так сказать, ничего...

- Что "ничего"? - Никитин хрустнул пальцами, глядя в потолок.

- Ну, фигурка, глаза, седые волосы или покрашенные, бог его знает, сейчас это модно, - в общем, что-то есть... Довольно-таки привлекательная еще немочка, хоть и не первой юности.

Самсонов снова смочил коньяком губы, наморщил брови, потянулся к разорванной пачке печенья на тумбочке и договорил не без иронии:

- Смотри, Вадимушка, держи ухо востро - околдует, очарует русскую знаменитость, и - опять же что? - пострадает отечественная словесность. Изнасилует, согласно западной сексуальной революции. Не опасаешься?

Никитин помолчал, медлительно разминая сигарету, и вдруг с какой-то подмывающей сердитой искренностью спросил:

- Ты знаешь, кто она?

- То есть как? В каком смысле? Женщина, имеющая частную собственность. Довольно-таки богатая тетя из Гамбурга, видимо, меценатка, окруженная людьми, так сказать, искусства. С демократическим уклоном. Вот в общем-то и весь пасьянс.

"Стоит ли сейчас говорить все? Он может понять не так, как надо", - подумал Никитин, как бы сразу останавливаясь перед препятствием, за которым было скрыто его личное, давнее, очень молодое, и почти от этого полуявное, словно ускользающий в полудреме теплый солнечный свет на обоях милой далекой комнаты. Но ощущение давнего, юного, такого нереального, что, мнилось, проступило оно сквозь туманные пласты целой прожитой не его, Никитина, а совсем другого человека жизни, приблизилось к нему сегодня из бывшего когда-то синевато-ясного майского утра, утратив грубую тяжесть частностей, едва не затемнивших в конце войны его судьбу, наивного в своей мальчишеской чистоте лейтенанта, командира взвода, - нет, позднее той раскрытой чистоты, той неосторожной решительности он уже не испытывал с безоглядной полнотой юности никогда.

- И все-таки, ты не знаешь, кто такая госпожа Герберт! - проговорил Никитин, ловя взглядом на полном лице Самсонова удивление. - Да, милый Платоша, такое бывает раз в жизни, вернее, не в жизни, а в забытых снах человечества. - Он опять похрустел пальцами, затем, с задумчивой усмешкой разглядывая темную жидкость в стаканчике, договорил: - Давай за золотые сны юности. Мне что-то грустно сегодня, Платоша. Ужасно грустно. Даже тоска какая-то.

- Много пьешь, - заметил Самсонов и, насупленный, прикоснулся краем стаканчика к стаканчику Никитина. - Хоть, знаешь ли, и за сны юности... или там человечества. Но что с тобой, Вадик? Можно сказать, поднял с постели без порток средь ночи, хлещешь коньяк, как на свадьбе, бормочешь невнятный бред. А я - слушай и умней?

- Сон и бред. Именно сон и бред, - ответил Никитин и жадно выпил коньяк. - А скажу я тебе, Платоша, вот что. Не удивляйся, ибо сам не до конца верю, хотя это так. Госпожа Герберт - это некая Эмма, когда-то восемнадцатилетняя синеглазая немочка, с которой я совершенно случайно встретился в конце войны в Кенигсдорфе. Батарея размещалась в ее доме. А Кенигсдорф - это дачный, тихонький городок, куда нашу потрепанную дивизию отвели на отдых из Берлина. Вот кто такая госпожа Герберт... Не удивлен, Платоша?

Никитин выговорил это с размеренным, нарочитым спокойствием, но кустистые брови Самсонова недоверчиво поползли на лоб, он поставил стаканчик на тумбочку, после чего звучно фыркнул носом:

- Ересь прямо научно-фантастическая! То есть какая Эмма? Нич-чего не понимаю! У тебя что - какие-то общения с ней были? Или что?

- Видимо, - сказал Никитин. - Мне было тогда... почти двадцать один. Двадцать шесть лет назад. Это было в мае сорок пятого года.

- Ой ли? Военный фольклор! - вскрикнул Самсонов, взметнув в воздух руки и опуская их на колени. - Ты бредишь наяву, Вадимушка, сочиняешь, выдумываешь несусветное! Как можно помнить два десятка лет какую-то девочку, хоть и синеглазую? Что уж такое у тебя с ней могло быть, когда к немцам отношение было ясное!

- Было то, что могло быть, Платоша, - ответил Никитин. - Мы стояли в Кенигсдорфе дней пять. Второго мая нас вывели из Берлина.

- И та девочка - госпожа Герберт? Господь бог! Ай, Вадимушка, Вадимушка, сейчас ты примешь димедрольчик, запьешь минералкой, укроешься потеплее одеялом, завтра проснешься со свежей головой, готовый для дальнейших дискуссий. - Самсонов, широко раскрывая рот, завывающе зевнул: - Ава-ва-а... Не отдаешь себе отчет, как все гениально? Прошло четверть века, но ты вспомнил ее лучезарное, прелестное, невинное личико... и впал в меланхолию. Сюжетик восемнадцатого века, Вадим. А я ведь реалист как-никак.

Самсонов закончил зевок сипловатым смешком, руки его соединились на животе, большие пальцы стали рассеянно постукивать, отталкиваться друг от друга, и нечто снисходительно-сонное появилось на его круглом, аляповатом без очков лице, в близоруком прищуре повлажневших от сладкого зевания глаз.

- Перестань, Платон, разыгрывать и валять дурачка. Я говорю совершенно серьезно. Ты способен воспринимать что-нибудь или мне замолчать?

- Мои уши на гвозде внимания, Вадимушка! Только отдохнуть бы тебе...

Никитин курил, смотрел на непроспанного Самсонова - и его легковесно-недоверчивый тон и ироническая непробиваемость начинали тоскливо раздражать, как и давешнее тупое бессилие в омертвелом пространстве коридора с темной вереницей ботинок у дверей.

- Узнал ее не я, - раздельно сказал Никитин, не скрывая возникшего неудовлетворения. - Узнала она. Вероятно, случайно. Разумеется, случайно. По фотографиях в моих книгах, которые переведены здесь. Собственно, поэтому она и пригласила меня. Да, госпожа Герберт, с которой мы оба с тобой познакомились, - та самая Эмма из Кенигсдорфа, и это я знаю точно. Теперь можешь валять дурака и острить, Платоша, сколько тебе хочется.

- Ого-го-го, Вадик! Ну-ну, знаешь ли!..

Лицо Самсонова сначала распустилось в непритворном изумлении, но сейчас же собралось, теряя заспанную опухлость, близорукие глаза его потерянно сморгнули и стали до смешного беззащитными и выпуклыми.

- Ну-ну, Вадим! Вот оно, значит, ка-ак, - повторил он растянуто, вдохом вздымая грудь под пижамой. - Это ты меня окончательно огорошил, подожди, что-то я не совсем... Значит, она тебя через двадцать шесть лет узнала - и пригласила? И - что? Как она тебе это объяснила? Зачем пригласила? Ведь двадцать шесть лет - это уже все, все забыто, туман сплошной. Зачем она оставила тебя сегодня? Ты это можешь мне сказать?

- Спрашивай попроще. Думаю - одно любопытство ко мне.

- Любопытство... У нее? Неужели любопытство? Уверен? А как у тебя, Вадим? Только откровенно, если возможно... Мне что-то странновато было, знаешь ли, когда она начала тебя оставлять. Скажи, у нее что - что-то особое есть к тебе?

- Думаю, нет. Но, представь, сразу вспомнил все. Будто вернулся туда, в сорок пятый. Даже сиренью запахло. В городке цвели сирень и яблоневые сады. Прекрасное было время, несмотря ни на что.

- Подожди, подожди... Как это - "прекрасное время"? Ты сказал, что знал ее несколько дней. У тебя что - серьезно было, что ли?

- Это трудно определить, Платоша. По крайней мере, после войны я ее вспоминал не раз. Неужели ты можешь точно объяснить когда это начинается и когда кончается?

- Ох, Вадим!...

- Что "Вадим"? Что ты хотел сказать?

- Я хочу сказать, Вадюшка, не пей больше коньяк. И... подожди. Не люблю телефоны за границей.

И Самсонов засопел, уперся в подлокотники, вытащил свое грузноватое тело из глубины кресла, отчего расползлись на пухлой волосатой груди отвороты пижамы, деловито потянул подушку с кровати Никитина, накрыл ею телефон на столе, предупредительно сказал:

- Не сомневаюсь: все номера, где останавливаются русские, достаточно озвучены. А мы слишком громко...

- Не уверен, - сказал Никитин. - А впрочем, можно и потише.

- Сейчас, подожди, надо было соображать раньше... Вот жили-были два идиота! Работает твоя бандура? Включал?

Самсонов зашмыгал шлепанцами по ковру в угол комнаты, где стоял на тумбочке приемник, наугад пощупал и принялся нажимать кнопки, они защелкали костяным эхом. Потом возникли шорохи, сухой треск разрядов, обычные шумы радиопространства, вырвалась из недр приемника синкопическая музыка, где-то в оглушительной глубине тоненько проплетенная женским речитативным придыханием, неприятным сейчас в ночной тиши номера, и Самсонов после некоторых поисков покрутил рукоятку на шкале приемника, убавил звук, удовлетворенно заключил:

- Теперь поговорим. Без свидетелей. Так-то лучше.

- Все знаешь, Платон. - Никитин усмехнулся. - Просто непревзойденный конспиратор.

- В двадцатом веке подобное знает и дурак, - отрезал мрачно Самсонов и зашлепал тапочками, задвигался по комнате, сверкая голыми, сливочно-белыми пятками. - Вот что я должен сказать тебе, Вадим. Все это не очень мне понятно. И не очень нравится мне, - заговорил он в сосредоточенном раздумье. - Вся эта странная лирика, которая уж совсем ни в дуду. Узнала, оказывается, тебя по фотографии, пригласила на дискуссии - что, почему, зачем? Разговоры, милые улыбки, вежливость, потихоньку отъединяет тебя от меня, сует нам деньги. Тебе с реверансом отваливает солидный гонорар, а этот шпендрик от журналистики, господин Дицман, еще вдобавок потрясает чековой книжкой... Не странно ли, Вадим? Давай тогда разберемся - что и кто мы им? Кто ты ей - этой фрау Герберт? Господин веси - у всех у нас были молниеносные романчики в войну. Ну и что, прости меня грешного? Да я даже лиц не помню, не то что... А она, видишь ли, помнит. Пять дней виделись - а она, влюбленная девочка, помнит своего завоевателя. Не кажется ли тебе, что тут белые ниточки торчат?

- Помнить что-либо или не помнить - это, Платоша, твое личное свойство, перебил Никитин. - Это не аргумент. Какие же ты ниточки имеешь в виду? Разумеется, происки с ее стороны? Или как еще? Неужели ты это всерьез?

Самсонов тяжеловато повалился в кресло, низко осевшее под ним, устроился поудобнее на мякоти подушек, и глаза его увлажнились возбуждением.

- Какой ты, Вадим, смелый, вспомнил себя в двадцать лет, фронт вспомнил! Нет, меня начинает поражать твоя наивная доверчивость ко всей этой подозрительной возне вокруг тебя, и ты знаешь - почему? Меня-то, грешного, они со-овсем не знают. Я-то для них персона "инкогнито", но, так сказать, либеральный, известный и тэдэ и тэпэ, и др-р и пр-р в их глазах - кое-что! Я вижу, как они хватают каждое твое слово, в рот тебе глядят: а нельзя ли поймать на чем?.. Ты не замечаешь? Может быть, я ошибаюсь? Тогда как все это объяснить? Лирическим экстазом твоей госпожи? Во имя каких причин она пытается нас разъединить? Хотел бы я это знать!

Лоб его свекольно побагровел, однако колено стало нервически подрагивать, отчего затряслась широкая штанина пижамы, и Никитин подумал, что ранимого Самсонова чем-то особо задело вчерашнее вежливо-обидное отношение госпожи Герберт к нему, случайному, что ли, при своем коллеге человеку, не вызывающему к себе достаточного интереса, - это, по крайней мере, могло показаться после того, как она разъединила их неожиданно для обоих. Но все же в том, вчерашнем, не могло быть серьезной причины для избыточной нервозности, и сейчас ядовитая, упрекающая колкость, прорвавшаяся в тоне Самсонова, начала почему-то взвинчивать Никитина: то, что он прямо и искренне хотел сказать ему, было воспринято не так, как думал и ждал.

- Ты начинаешь злиться на меня, Платон, - сказал Никитин. - Но серьезного повода, кажется, не было. Правда? А то я тоже вскипячусь. И - никакого толку. Нервы у нас у обоих...

Он притронулся к своему стаканчику, миролюбиво приглашая этим жестом допить коньяк, договорил:

- Извини, Платон, что разбудил тебя. Может, отложим этот разговор до утра? Откровенно говоря, было мне как-то не очень... Вроде отошло. Вот теперь усну. Спасибо тебе...

У Самсонова рассерженно подтянулись мясистые щеки.

- Послушай, Вадим, за кого ты меня принимаешь? За громоотвод? За Санчо Панса? Да я просто обязан злиться на тебя! Скажи, ради чего я поехал? Ради чего оторвался от работы - с какой великой радости? Более глупого положения не придумаешь! Переводчик при Никитине? Оруженосец? Комиссар? Немцы-то в этом уверены! Действительно, кто я при тебе? - Он колыхнулся в кресле, искоса поглядел на приемник, придушенно распространяющий в комнате дробь синкопов. - А тут еще преподносишь такие новости - очертенеешь! Скажу уж тебе совсем откровенно на родном, отечественном, русском... Да, на языке родных осин скажу! Немочка, знаешь ли, в сорок пятом, эта милая госпожа Герберт, сюсюканье, и то и се - камуфляж гороховый! Не верю я их улыбкам, ни одному слову их не верю! Что-то они тебя слишком обволакивают, какие-то золотые клеточки раскидывают! Не замечаешь? Не чувствуешь?

И опять, когда произнес он это и по привычке своей плотно скрестил руки на груди, Никитин натолкнулся на необычно ядовитый, влажный блеск в глазах Самсонова, как будто теперь недоставало ему воли сбавить излишний пыл неудовольствия, - и как-то стало холодновато, горько, пусто Никитину от этой бессмысленной атаки злости против себя...

Раз между ними было нечто похожее, несколько лет назад. Тогда, летним днем, они сидели в ресторане "Прага" и говорили разгоряченно о военном поколении, которое, несмотря ни на что, наконец пробило брешь, постепенно заняло высотки в литературе - из никому не известных лейтенантов вышло в старшие офицеры, - и Самсонов, только утром приехавший из Ялты, где, как всегда летом, трудно и упорно, выжимая по полстраницы в день, работал над повестью, и все-таки загорелый, еще более потолстевший, вспотев и побагровев после четвертой рюмки коньяка, азартно кричал, что Никитин уткнулся темечком в Олимп, шагнул вверх, вот-вот схватит чин полковника, а он, Самсонов, пока ходит в строевых капитанах, но пройдет месячишков шесть, а может быть, и годик - и все полковники и генералы почувствуют, что остались они детьми...

"Нет, чтобы настоящее делать, Вадик, - говорил он, напирая животом на стол, - надо свинец в одном месте иметь - по строчке, по абзацику, по четверти странички в день. Нет, надобно добротный дом строить, чтобы щелки не было, чтобы двери не скрипели, чтоб иголку не просунуть в пазик какой-нибудь. Я скажу о войне всю правду и всю правду о нашем поколении. Вот закончу повесть - и в коротких штанишках вы окажетесь, в коротких штанишках! Жалко мне вас станет! Эх, букашечки-таракашечки, болтаться будете, хваленые прозаики, где-то там, под ногами! Тю-тю, где вы там? Вот за это пью индивидуально, чтоб ты запомнил! - И, выпив и боднув воздух взмокшим лбом, взглянул на Никитина через стекла очков, отодвинул в сторону рюмки, тарелки с закусками, упер в край стола локоть, пошевелил пальцами, подобными сосискам, точно одержимый шутливой пьяной яростью. - А ну, Вадим, попробуем, кто кого, м-м? Может, положишь, а? Попробуй? По Джеку Лондону!"

"Ты, по-моему, ошалел, Платоша, после солнечной Ялты, - сказал Никитин и оглянулся на ближние столики. - Представь, что ты меня положил".

"О, Вадик, давай по-мужски, я милостыню не беру, - возразил Самсонов и захватил, потянул руку Никитина, насильно установив ее в позицию. - Ну, начали, классик!"

"Ладно, не кричи во всю ивановскую. Клади, геркулес!"

Не поддаваясь, Никитин изо всех сил сопротивлялся ему долго, но кисть Самсонова, огромная, неудобная для борьбы, потная, стискивала, давила с болью, с железным напором поворачивающегося ворота, ниже и ниже клонила его руку к столу - и он сдался в конце концов, пораженный в разгар борьбы бешеной и неуклонной настойчивостью, почти враждебным взглядом Самсонова, вмиг утратившим выражение нетрезвой шутливости.

"Вот таким образом прояснилось, можем расплачиваться, Вадим, - сказал Самсонов, отпыхиваясь. - Плачу я."

Однако Никитин тоже вынул бумажник и нашел нужным ответить легковесной чепухой, сказал что-то насчет тайных миллионов прозаика Самсонова, делающего широкие жесты, но тот запротестовал обидчиво и бурно, расплатиться Никитину не дал, выложил деньги на стол, добавил безумно щедрые чаевые ("И наши гонорары не в дровах найдены, Вадимушка") и затем на стоянке такси простился с Никитиным сухо, наспех, оставив чувство неприятной озадаченности.

Позднее оба не вспоминали о разговоре, о "джек-лондонской" борьбе в "Праге", ощущение того самолюбивого вызова заглушилось, стерлось, прошло, и было поэтому сейчас Никитину не по себе видеть здесь, не за столом московского ресторана, а в немецком отеле, ночью, это вовсе не к случаю обвинительно-едкое, даже злое выражение на лице Самсонова. "К чему он это, боже мой? Он осуждает и предупреждает меня? Но почему так раздраженно, как будто унизить хочет за что-то?"

- Спасибо, и прости, пожалуйста, что перебил тебе сон, - сказал Никитин, и вышла извинительная фраза его несколько натянутой, полуискренней. - Завтра договорим, как жить дальше. Кажется, пора принять под коньяк твою спасительную таблетку - и гуд бай. Если проснешься раньше - буди, стучи, звони. Спокойной ночи, Платоша.

- Надеюсь, ты понимаешь все? - спросил Самсонов тоном подчеркнутой досады, уставясь на приемник выпуклыми, набухшими глазами. - Я говорил совершенно серьезно...

- Понял абсолютно. До деталей. Я тебе благодарен, Платон. Благодарю за умный совет.

- В таком случае немедленно ложись и выспись как следует. Завтра обсудим все до конца. Я встаю рано - разбужу. По европейскому времени я разбужу тебя в семь! - выговорил Самсонов возле порога и, шумно, неуспокоенно сапнув носом, вышел из номера.

Стукнула защелка замка. И Никитин, оставшись один, запер дверь, посидел в кресле, заранее мучаясь бессилием, затяжным одиночеством бессонницы, наконец взял таблетку димедрола, оставленную Самсоновым на тумбочке, запил ее коньяком и стал раздеваться, думая томительно:

"Что ж, разговора, в сущности, не получилось - оба мы остались недовольны собой и друг другом. Я хотел иного разговора. Но, кажется, он и любит, и ревнует меня, и не может через кого-то переступить. Как глупо все, как это идиотски неприятно! Выспаться бы, забыть этот разговор к черту, встать свежим, спокойным, утром увидеть госпожу Герберт - и все станет яснее. Эмма, Эмма! Нет, никак не рассчитывал. Никогда не предполагал! Воистину неисповедимы пути и мир тесен?.. Неужели госпожа Эмма Герберт - та самая Эмма? Что же это со мной?.."

Он разделся, закурил сигарету и перед тем, как лечь, в пижаме, босой, подошел по теплому синтетическому ковру к приемнику, из которого звучала в полутьме, вытекала назойливой струйкой музыка, поискал кнопку выключателя - и тут громкий, непрерывный стук в дверь заставил его обернуться, крикнуть:

- Кто там? Ты, Платон? Что случилось?

- Я, открой!

Он немного удивленный, отпер дверь - неуклюже зацепившись плечом за косяк, взъерошенной глыбой ввалился Самсонов и, хлопая тапочками по голым пяткам, заходил суетливо по номеру, проявляя несоразмеримую для своего крупного тела подвижность; он, видимо, возвращался бегом и поэтому задыхался.

- Вот что я вспомнил, Вадим, вот что: тот немец, этот журналист, главный редактор издательства, как его... Дицман, Дицман... Помнишь, он задал тебе вопрос, будто встречал, видел тебя в Берлине, в сорок пятом... Ты вопрос этот помнишь? Когда зашла речь о войне... Ты помнишь все ясно?

- Да, помню.

- И тогда он еще спросил меня, где я воевал. И повторил что-то такое непонятное, несуразное насчет тебя. Ты хорошо запомнил тот странный разговор? С какими-то все было намеками, с какими-то переглядками с госпожой Герберт. Потом он ушел... этот подозрительный сексуальный философ, который еще чековой книжечкой перед тобой потрясал! Змеиная улыбочка, пальцы как червяки, нюхает сигареты... Что же за намеки он делал, Вадим? Зачем? Какую цель преследовал? Ты помнишь, как он подвел разговор к тому, что ты не способен убить немца? Это был какой-то льстивый комплимент!..

- Мне? Не сказал бы. Не помню.

- Что - "не сказал бы"? Что - "не помнишь"?

Никитин присел на кровать, полистал "Штерн", бросил его на подушку.

- Дело в том, Платон, что господин Дицман в войну не встречался со мной, я этого не помню. Но в сорок пятом я встречался с другим немцем - его звали Курт. Он был родным братом госпожи Герберт. Перепуганный всем солдатик, мальчишка сопливый. Рассказывать все - длинно. Конечно, не исключено, что Дицман может что-то знать от госпожи Герберт. Допустимо. В сорок пятом судьба Курта в какой-то степени зависела от одного лейтенанта, моего друга, и меня. Курта взяли в плен уже после Берлина. А вообще, Платоша, не придаешь ли ты всему преувеличенное значение?

Самсонов возбужденно ходил из конца в конец номера и, похоже, плохо видел без очков, натыкался коленями на кресла, на подставку для чемоданов, на низенький журнальный столик; потом он стал возле кровати, и его овлажненные, чудилось, замученный глаза будто впрыгнули в зрачки Нитину.

- Много я видел наивняков, Вадим, но таких, как ты, - нет! Пойми же ты наконец, легкомысленный человек, что мы попадаем с тобой, что называется, в положение двух слепых, играющих в прятки в крапиве! Пойми же наконец, что ты не в России, и здесь может произойти все, что им угодно, как в том кабачке, и пожаловаться будет некому! Здесь, в Гамбурге, нашего консульства даже нет! Боюсь, когда мы своей шкурой полностью поймем, что хотят этот Дицман с твоей милой госпожой Герберт, поздно будет!..

- Да ты что, дорогой Платон! - не выдержал Никитин. - В какие дебри тебя черт понес? Ей-богу, надоели сплошные восклицательные знаки. Твои подозрения имеют какие-то доказательства? О чем ты? Или просто шлея под хвост попала?

"Почему у него стали такие замученные глаза? - подумал он, замолчав. - Глаза древнерусской иконы, скорбящей по поводу нашей общей гибели... Вот сейчас что-то в нем изменилось. Неужели он убежден в том, что говорит, или за его словами скрывается нечто другое - ревность ко мне, как тогда, в "Праге"? Он создает мнение о людях по первому взгляду, и, в сущности, ему и легче и труднее, чем мне. Ему труднее потому, что он логичен и способен беспощадно вынести приговор. В том числе и мне".

А Самсонов двумя руками тер щекастое лицо и говорил твердым голосом прочно обретенной убежденности:

- Шлея? Если шлеей ты называешь разумный вывод, пусть будет так, Вадим! А вывод вот какой - как можно скорее уехать отсюда. Это единственное разумное решение. Как можно скорее! Если угодно - завтра утром или днем. Заказать билеты - и в Москву. Причину можно придумать любую: стенокардия у тебя или у меня, случилось обострение, перемена климата, что-нибудь в этом роде. Уезжать, немедленно уезжать, пока не поздно. Эт-то уж абсолютно ясно. Иначе увязнем четырьмя лапками, как мухи в меде!

- Что же, Платон, - сказал с усмешкой Никитин, - или ты не доверяешь мне, или хочешь быть святее папы римского? Что тебе в голову ударило? О чем хлопочешь? Чего суетишься? Черт знает что! При твоей комплекции ты должен быть спокоен, уютен, много есть, много пить, улыбаться, приятно острить, расточать свое обаяние. А ты напоминаешь быка!

- Послушай еще раз, - проговорил с непреклонной настойчивостью Самсонов, пропуская слова Никитина мимо ушей, и, выставив пальцы, начал загибать их. - Первое, нам надо отсюда немедля уехать, а для этого - убедительно объяснить причину отъезда. Но это пустяки, детали. Второе, я беспокоюсь не о себе, а о тебе. Третье, ты воображаешь, что находишься не в Гамбурге, а в Калуге, что стоит позвонить в райком или в милицию - и все уладится! Так? Или...

- Мы сейчас поссоримся, Платон! Все твои расчудесные домыслы - не имеют оснований, ни в какие двери не лезут! Не ударяйся в панику раньше времени. Да что, собственно, ты вообразил? Меня опутают здесь господа дицманы и силой оставят в Западной Германии? Зачем? Смысл какой? Кто я - физик, знающий секреты водородной бомбы? Глава конструкторского бюро? Кому я тут нужен?

- Значит, уеду я один, - выговорил через одышку Самсонов и самолюбиво сузил веки, улыбнулся. - Да, один, - повторил он зло. - Ты этого хочешь?

Никитин лег на постель поверх одеяла, заложив руки под затылок, сказал:

- Ну что ж, уезжай. Ты меня действительно долго предупреждал. - Он сказал это, испытывая отвращение к самому себе оттого, что не сумел притушить разговор, перейти на всегда спасительную иронию, и прибавил: - Во имя чего мы ссоримся, Платон? Стоило ли для этого ехать за границу?

- Перестань! Если бы я тебя, идеалиста несчастного, не любил, мне начхать было бы!.. Нет, без тебя я никуда не уеду, предавать друзей я еще не научился! Еще нет! - выкрикнул Самсонов повышенным голосом. - Но запомни, что я тебя, как подозрительный идиот, предупреждал! И высказал все! Если ты не очнешься - пропадешь! Встряхнись, Вадим, встань ножками на землю! Останови головокружение, а то завтра поздно будет, запомни это!

- Платон, я хочу спать. Таблетку я уже принял.

- А я тебе, субъективному идеалисту, повторяю, повторяю, - останови головокружение, друг мой!..

- Платон, я хочу спать. Димедрол я уже принял.

Он не видел, как вышел Самсонов, но слышал, как лязгнул замок двери, потом приглушенно хлопнула дверь в коридоре отеля, где начиналась ночная пустыня, слабо освещенная тусклыми бра, с прямой полосой беловатой дорожки, уходящей вдоль серых стен в сумрачную призрачность пустоты.

А здесь, в душном тепле номера, пахнущего сладковатой синтетикой, потрескивало электрическое отопление, изредка набегал, позванивал дождь по стеклам, и чуть внятный, хрипловатый голос певца, перехваченный искусственной страстью, речитативом тек из невыключенного приемника, убеждал некую маленькую Мадлен остановить машину, сесть к нему на колени и расстегнуть пуговички платья, - здесь была кем-то продленная жизнь, непривычная, чужая, неизвестная, и, закрывая глаза, Никитин подумал:

"Отчего все же мне так не по себе? Если бы встать, позвонить Эмме, пойти вместе шататься по ночному Гамбургу, под дождем, до утра говорить с ней. Но о чем? Что это решит? Или уехать, завтра уехать? Самсонов в панике. Он слишком много узнал - и не сумел переварить. Чем же это должно кончиться?.."

Дальше
Место для рекламы