Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава пятая

Глубокой ночью Никитин просыпался несколько раз, с чувством беспокойства ворочался, приподымал голову, прислушиваясь к неживому безмолвию дома, к застывшей, без единого звука тишине городка, из конца в конец залитого лунным светом. Сыроватой свежестью сирени, запахом цветущих яблонь тянуло прохладной струей в раскрытое окно, влажным ветерком омывало его горячее лицо. Среди пустынного сияния неба, над островерхими черепичными кровлями на западе недоспелым ломтем арбуза висела за соснами луна, и крыши, и сады, и улицы с серебристым переливом брусчатника - все было затянуто синим дымом, по-ночному неподвижно, только изредка возле дома шуршала трава под сапогами часового, и тогда Никитин, успокоенный, снова засыпал.

Уже на заре он вздрогнул в полусне от постороннего звука, раздавшегося где-то рядом. Он открыл глаза и, поворачиваясь на бок, машинально рванулся к обмундированию на стуле у изголовья, к кобуре пистолета, положенной поверх гимнастерки, но тут же понял, что разбудило его внезапно: возникли шаги на площадке лестницы, потом слабенько постучали в дверь - и затихло.

Было светло и зябко. Стояло, сквозило через пламенеющие вершины сосен утро, раннее, розовое, прозрачно-чистое.

- Кто там? - крикнул Никитин. - Ушатиков, вы?

В дверь опять негромко постучали, и сквозь повторный стук осторожный девичий голосок, замирая, пролепетал на немецком языке:

- Darf man herein, Нerr Offizier?.. (нем.- Можно войти, господин офицер?)

"Что такое? - подумал Никитин, встревоженный, восстанавливая в памяти все случившееся ночью, и в голове его туманно мелькнуло: - Это та фрейлейн Эмма? Она вместе с братом собирала вещи в другой комнате мансарды, когда я вернулся после проверки постов. Да, они должны были уйти утром... Зачем она ко мне? Что-нибудь хочет сказать? Сообщить? Что-нибудь произошло?"

И Никитин, еще нечетко соображая, поискал на всякий случай русско-немецкий разговорник и, не найдя его, потянул перину на грудь, откликнулся без уверенности:

- Входите. Херайн. У меня не заперто.

Дверь легонько толкнули, она медленно приотворилась, проскрипела - и в щелку сначала вдвинулся маленький поднос с чашечкой, две тонкие руки, торчащие из широких рукавов цветного халатика, и, держа подносик, боком вошла Эмма, закрыла дверь коленкой, заспанно и робко улыбаясь вроде бы одеревеневшими губами:

- Guten Morgen, Нerr Offizier, guten Morgen! (нем. - С добрым утром, господин офицер, с добрым утром!)

- Guten Morgen, - ответил Никитин, стесненный этим ее приходом, удивленный необычным видом этого подносика с чашечкой кофе, наверное, предназначенного для него, и, не сумев скрыть первой неловкости, покраснел, и, запинаясь, усиленно напрягая в памяти школьные знания немецкого языка, попытался спросить:

- Was ist das? Warum? (нем. - Что это? Почему?)

- Ihr Kaffee, Нerr Offizier. Bitte schon. (Нем. - Ваш кофе, господин офицер. Пожалуйста.)

Покачивая полами халатика, она подошла несмело, предупредительно-ласково кивая, поставила подносик на край постели, и он, до растерянности смущенный, даже отодвинул ноги под периной подальше от подносика, глядя на нее тупоневыспавшимися, вопросительными глазами.

- Was ist das? Warum? - повторил он ту же школьную фразу.

- Bitte sehr, Нerr Offizier, bitte sehr. Guten Morgen! (нем. - Пожалуйста, господин офицер, пожалуйста. С добрым утром!)

- Guten Morgen, - пробормотал он, томясь и не находя что сказать ей на ее улыбку, как возразить по поводу кофе, принесенного в постель.

- Bitte sehr.

Она тоже в замешательстве сделала вчерашние полуприседания возле постели, ее раздвинутые волнением серо-синие глаза с осторожной, прислушивающейся улыбкой смотрели на губы Никитина, а он ощутил, как в комнате по-утреннему запахло туалетным мылом или едва внятным одеколоном (запах этот встречал Никитин в немецких офицерских блиндажах, и так же по-немецки источали лавандовую сладость вещи здесь, в пустом доме, когда взвод занял его). И он зачем-то подумал, что немка по аккуратной привычке умылась недавно холодной водой с ароматическим мылом, - ее желтые, казалось, сплошь выгоревшие на солнце волосы были по-новому опрятно причесаны, отливали золотистым блеском; и еще бегло увидел он детские, густые, как у мальчишки, веснушки, они весело пестрили ее лицо вокруг чуточку вздернутого носа, и лишь один рот был прежним - некрасиво вздутым, искусанным.

Он отвел взгляд, вспомнив ее придушенной подушкой, распростертой, раздавленной в постели, где сейчас лежал он, ее зажатые вскрики "nein, nein", ее в сопротивлении двигавшееся колено под лунным светом из окна, и со стыдом от того, что она должна была помнить это, почувствовал влагу испарины на лбу.

- Danke, - чрезмерно официально сказал он, напуская на себя строгость, и в то же время подумал: "Как это неудобно - кофе в постель. Чего она ждет? Пока я выпью кофе? Что за обычаи? И что делать?"

Он решился и сел на постели, придерживая перину на груди, взял крохотную фарфоровую чашечку, отпил глоток теплой горьковатой жидкости, помедлил из-за неуверенности, отпил еще глоток, опустошая всю чашечку, и поставил ее на подносик.

- Danke, - сказал Никитин и, чтобы как-то выказать необходимую, вероятно, в таких случаях особую благодарность за оказанное внимание, сконфуженно солгал: - Прекрасный был кофе. То есть... wunderbar, ausgezeichnet Kaffee (нем. - прекрасный, отличный кофе). Спасибо.

- Bitte schon, Нerr offizier. Спа-ас-ибо?..

Она поняла и, продолжая улыбаться, сделала то странное покорное полуприседание, какое удивляло и озадачивало его, - от этого ее приседания в разрез халатика выглянуло белое круглое колено, - и он, уже горячо краснея, тотчас отвернулся к стене, снова вспомнив тот момент вчерашней ночи, когда вбежал в мансарду и различил на постели темную шевелящуюся массу и это безобразно отогнутое ее колено.

- Danke, - опять пробормотал Никитин и посмотрел на потолок, на его гладкую чистоту, по которому веерообразно и зыбко, как отражение в воде, расходились розоватые блики солнца.

"Ей надо сейчас как-то сказать, чтобы она ушла, - поспешно подумал он, испытывая потребность высвободиться из необычного положения вяжущей скованности. - Она здесь, а я не одет. Как ей сказать: "komm", "weg", "zuruck" (нем. - "пошла", "прочь", "назад")? Или махнуть рукой в сторону двери? Может быть, улыбнуться и сказать: "Danke, zuruck"? Каким с ней быть - вежливым, строгим, официальным? Она видела меня вчера в том жутком состоянии. Я кричал на Меженина. И наверно, она боится меня. Что она говорит? О чем она говорит?"

- Нerr Leutnant... Нamburg, Kurt dort (нем. - Господин лейтенант... Гамбург, Курт там), - разобрал он отдельные, неясно понятные слова из ее речи, неловко натолкнувшись на ее расширенные мольбой глаза.

- Черт... я не понимаю по-немецки, - сказал он. - Знаю немного. Что? О чем вы?

А она говорила что-то быстро, тревожно, заискивающе, тонкий голосок ее чуждо звучал, произносил немецкие фразы, сливаясь в какое-то беспокойство, в подобострастную просьбу, и Никитин, безнадежно силясь понять ее, вдруг соединил по смыслу несколько знакомых слов: "Kurt", "nach Нamburg" (нем. - "Курт", "в Гамбург"), увидев, как ее пальцы стали показывать на поверхности подносика шагающие ноги, и он для подтверждения уже возникшей догадки переспросил:

- Как? Курт ушел?.. Kurt kommt nach Нamburg? (нем. - Курт ушел в Гамбург?) То есть... - Он так же пальцами изобразил движение ног по перине, в конце движения начертил вопросительный знак, повторил: - Гамбург? Курт? Один? Kurt ein? А вы?

- Курт, Курт... - она сине осветила его глазами, закивала так торопливо, что опрятно вымытые волосы рассыпались по ее щекам, но сейчас же с ожиданием и страхом прижала щепотку пальцев к груди - и вновь заговорила робко, спешаще, взволнованно, объясняя, прося его о чем-то.

Он не понимал и, не понимая, то слегка улыбался, то хмурился, - и это малейшее изменение его лица настороженным выражением обозначалось на ее лице, оно становилось то умоляющим, то недоверчиво-радостным, то погасшим; и тогда наконец он принял единственно верное решение:

- Послушайте... где-то здесь разговорник. Прошу, подайте мне его. Bitte, geben Sie mir Buch. Klein Buch. - Он показал на комод. - Кажется, там. Deutsche-russiche Buch?! Прошу вас. Bitte... (нем. - Пожалуйста, дайте мне книгу. Маленькую книгу. Немецко-русская книга? Пожалуйста...)

Она, вникая в его речь, проследила за его взглядом и тотчас сказала, округлив губы: "О!", проворно поставила подносик на комод, обеими руками бережно, будто хрупкую вещь, взяла с комода еще довольно новенький, незалистанный разговорник, сделала шажок к постели, опять полуприседая:

- Bitte schon, Нerr Leutnant.

Он развернул разговорник, пролистал главы: "Допрос пленных", "Разговор в сельской местности", ("А, все не то, все не то!"), остановился на главе "Разговор с мирными жителями", сказал в приготовленном внимании к нужным фразам:

- Noch einmal... Langsamer sagen Sie bitte. (Нем. - Еще раз... Говорите, пожалуйста, медленнее).

- Ich bleibe-e... hier... mein Нaus... main Zimmer... - для чего-то сама коверкая грамматику, протяжно заговорила Эмма и при этом напряженнее и напряженнее прикладывала щепотку пальцев к груди, отрицательно качала головой: - Ich, ich bleibe hier... Нaus... (нем. - Я остаюсь... здесь... мой дом... моя комната... Я, я... остаюсь здесь... Дом...)

Наморщив лоб, он старательно искал в разговорнике соответствующие ее словам ответы ("Нaus" и "Zimmer" были известны со школы) и не находил ничего подходящего, кроме никчемных сейчас, воинственных вопросов, что произносят надсадным криком между автоматными очередями: "В вашем доме не прячутся немецкие солдаты?", "В верхних комнатах никого нет?", "Кто хозяин этой квартиры?".

- Не понимаю... Nicht verstene, - бормотал он, сердясь на себя. - Как болван немой! Что вы говорите? Нaus? Zimmer? (нем. - Не понимаю. Дом? Комната?)

- Ein Moment, Нerr Leutnant! Entschuldigen Sie... (нем. - Одну минуту, господин лейтенант! Извините...)

Она села на край постели, заглядывая в разговорник, тихонько наклонилась, овеяв сокровенно-теплым телесным запахом халатика; он рядом, избоку увидел край ее ясного внимательного глаза, веснушки на щеке, край нежной, шелковистой брови и, покрываясь жаркой испариной от ее близости, непроизвольно отодвинул ноги под периной, ставшей неимоверно тяжкой, душной, подумал с мгновенным и привычным опасением:

"Зачем я позволяю ей смотреть в разговорник? Это все-таки военная тайна... Зачем она села на постель? Надо ей об этом сказать".

- О! - воскликнула она, водя мизинцем по строчкам и обрадованно и вместе виновато попросила его шепотом: - Lesen Sie russisch, Нerr Leutnant (нем. - Читайте по-русски, господин лейтенант).

"Как ей сказать? Как?"

Он не совсем отчетливо разобрал строчки под ее мизинцем с обгрызенным ноготком и не сразу прочитал вопрос по-немецки, суть которого стала ясна лишь по переводу на русский язык: "Вы беженцы? Из какого города?" - "Нет, это наш дом, мы остаемся здесь".

- Ich bleibe. Ich bleibe... Kurt in Нamburg, ich bleibe (нем. - Я остаюсь. Я остаюсь... Курт - в Гамбурге, я остаюсь), говорила Эмма тихо, убеждающе и страстно, и тут он наконец догадался, что она умоляет, выпрашивает у него разрешения, хочет остаться здесь и боится, что ей не позволят этого - быть в доме, занятом русскими солдатами.

"Но почему Курт ушел, а она осталась? Ушел ли он действительно в Гамбург? - возникло подозрение у Никитина. - И почему она обращается ко мне, а не к Княжко? Ведь он допрашивал их вчера. Имею ли я право ей не разрешить жить в своем доме? Глупо!.. Если она осталась, то нет сомнения - Курт не ушел в лес..."

- Гут... - Он захлопнул справочник и бросил его на стул, сверху обмундирования, придавленного кобурой пистолета. - Gut. Bitte. Gut. Das ist, начал подбирать он слова: - Das ist... richtig! (нем. - Хорошо. Пожалуйста. Хорошо. Это... это правильно)

- O, Нerr Leutnant! Danke schon, danke! O, Нerr Leutnant! (нем. - О, господин лейтенант! Большое спасибо, спасибо! О, господин лейтенант!)

Она повернулась к нему, вся просияв, счастливо обдав его солнечной синью засмеявшихся глаз, и с легким стоном облегчения, с каким-то решенным замирающим выражением лица упала головой на его подушку, и он почувствовал на своей шее ее обнявшие прохладные руки, сладковато пахнущие туалетным мылом, почувствовал, как они, не размыкаясь, потянули его куда-то порывисто, в мягкошершавую горячую бездну ее прижавшихся полураскрытых губ, не давших перевести ему дыхание, успел подумать, что происходит нечто ненужное, невозможное, опасное сумасшествие, которое надо сейчас же, немедленно остановить, а ее дурманные, яблочного вкуса губы шептали что-то, нежно скользили, терлись, вжимались в его губы, и ее пальцы ослабленно искали его кисть, осторожно тянули вниз, в тайную, нагретую телом внутренность халатика. Он ощутил ее гладкий живот, атласно-гладкое бедро, до головокружения, до спазмы в горле пугающие обнаженной и страшной близостью, и в ту же секунду сделал движение высвободиться из притягивающей тяжести ее тела с прежней мыслью о ненужном, опасном, противоестественном, что вчера ночью насильственно могло произойти и не произошло вот тут, на этой постели, между нею и Межениным и чего она сама хотела сейчас. "Зачем?" - знойными искрами пронеслось в сознании Никитина, и он, взяв ее за плечи, покорно отдающиеся его рукам, чуть-чуть отстранил ее и в муке поиска потерянных где-то в тумане памяти слов прошептал отрывисто и хрипло:

- Эмма... nein...

- Sergeant nein... Soldaten nein! - вскрикнула она жалобно и, изгибаясь, прильнула к нему грудью, обняв его исступленно. - Danke schon. Danke... (нем. - Сержант нет... Солдаты нет! Большое спасибо, спасибо...)

В этом его "nein" было что-то необъяснимое, чужое, невзрослое, никак не вязавшееся с его решительностью на мансарде прошлой ночью, он даже стиснул зубы от этого немужского вырвавшегося слова, встретив в упор раскрытую глубину ее глаз, недвижно-огромных, синеющих ему в глаза, почему-то вспомнил ощущение пронзительного тонкого и беспричинно радостного колокольчика, когда при восходе месяца над ночным городком он провожал Галю, подумал: "Я буду жалеть об этом? Я совершаю предательство?"

- Danke schon, mein Leutnant. Danke schon!

- Danke schon?.. - проговорил он механически, едва понимая и не веря ей. - Warum? Warum? Почему "danke schon"?

- Ich, ich... Ruhig... (нем. - Я, я... тихо...) Тсс!..

Она вскочила с кровати, щелкнула замком двери и, мелькая ногами, вернулась к постели, покорно опустилась на коленки и припала лбом к его плечу, спутав, навесив волосы на лицо.

Он слышал ее шепот, прерывающийся дыханием; она, странно, уголками рта улыбаясь ему из-за навеса волос, вдруг легла, гибко повернулась на спину и начала робкими рывками развязывать тесемки, с гримасой стыдливости сдергивать непослушный халатик и, уже бесстыдно вытягивая возле него длинное молодое тело, открыв маленькую млечно-нежную грудь, торчащую розовым острием соска, опять зажмурясь, ощупью нашла его руку и провела ею по своим целующим губам, по шее, по груди, ознобно дрожа и всхлипывая сквозь стук зубов.

"У меня никогда еще этого не было. Только тогда, в окружении... - с ужасом подумал он, стараясь сдержать и не сдерживая передавшуюся дрожь ее зубов. - Но ведь она немка, а я русский офицер..."

- Эмма... Эмма...

И он, оглядываясь на дверь, пересохшим голосом невольно повторял ее непривычное на звук имя, весь пронизанный знойным током, испытывая стыд, растерянность от своей нерешительности и преодолевая унижение нерешительности, убеждая себя, что это уже никогда не повторится в его жизни, губами отвел с замершего лица ее медно-желтые, влажные, пахнущие сладкой карамелью волосы, приник, вдавился губами в ее ищущий, подставленный рот.

... Они лежали на чердаке среди неумятых груд старого сена, и он все время чувствовал, что она из темноты смотрит на него; в лучике лунного света, проникающего через щель крыши, глянцевито поблескивали ее глаза; она говорила, вздрагивая:

- Слушай, почему ты отодвинулся? Ты брезгаешь мной? Правда, мы так давно не мылись. Какие мы потные, грязные... Слушай, мы не прорвемся из окружения. Они утром войдут в деревню. Слышишь, как тихо?

- Да.

- Я сегодня почему-то испугалась смерти. Ты помнишь Клаву из противотанковой батареи?

- Да.

- Ее убило утром, когда мы хотели второй раз прорваться. Ты видел, как ее убило?

- Нет.

- Хорошо, что ты не видел. В воронке осталась санитарная сумка. Нет, клочки - вата, бинты... и что-то еще страшное. А она была красавицей, помнишь? Вы все глазели на нее, когда она приходила ко мне. Но она была недотрога. И никто из вас... Я и сейчас помню, какие прекрасные у нее были глаза! И фигура. Как статуэтка. И ничего нет. И вот - все...

Он молчал, у него не было сил пошевелиться, ответить ей, вспомнить глаза и фигуру Клавы, санинструктора противотанковой батареи, где не осталось на второй день окружения ни одного целого орудия. Тогда, расталкивая сено, она пододвинулась ближе к нему, прижалась боком, с задержанным дыханием завела одну руку за его шею, другой стала расстегивать пуговицы на его пропотевшей за три дня боев гимнастерке и, расстегнув пуговицы, неуверенно просунула маленькую кисть к потной, липкой его груди; ее узкая, огрубелая, несколько дней не мытая ладонь так незнакомо-нежно и так выжидающе гладила его грудь, касаясь кончиками пальцев его подмышек, что он подумал, внезапно замерзая от темной ревнивости и от этих порочных прикосновений: "С кем у нее было так?"

- Слушай, у меня есть спирт в сумке, - зашептала она, похоже, плача, частым нажатием губ целуя его в край рта, - дать тебе? Хоть спиртом обтереть лицо. Только не смотри на меня. Я сейчас... Может, так нам будет лучше. Мы не вырвемся из этого окружения, я знаю. Хоть пусть будет так. У тебя когда-нибудь это было ... с женщиной?

- А у тебя?

- Когда-то в детстве. Но это было игрой. В каком-то сарае... Понимаешь? Ты только не ревнуй. Разве тебе не все равно?

- Не знаю.

- Не надо ревновать. Ты лежи, а я буду целовать тебя. Потом ты меня будешь целовать.

В ту же ночь, перед холодным рассветом, когда они оба лежали истомленно, тесно обнявшись во сне после того, что вдвоем познали здесь, на чердаке окруженной деревни, он был разбужен гулкими, вибрирующими звуками - дрожала земля в накатах внутренних сотрясений - и с острыми толчками в сердце открыл глаза. Обнимая его, она спала на его руке, и, словно успокоительно найдя защиту, лежала теплая тяжесть ее головы, лицо было детским, доверчивым, чуть обиженным, и он ощущал терпковато-миндальный запах ее волос, испытывая к ней какую-то болезненную жалость от вчерашних ее попыток быть чистой, тупую горечь от того, что они не почувствовали друг от друга ожидаемого облегчения в неумелых и торопливых объятиях.

А за фиолетовым оконцем чердака все явственнее, все ближе накатывал клокочущий рокот моторов, вскоре желтый свет пополз по задребезжавшему стеклу, с улицы взметнулась из танкового гула неразборчивая команда на немецком языке... Он прислушивался, еще не видя, что было возле дома на улицах, но уже знал: немцы занимали деревню, где оставались после разгрома дивизиона лишь несколько солдат и они - двое. И с холодеющей пустотой в груди он выпростал руку из-под ее головы, встал к чердачному оконцу. Загородив улицу, в огне фар густо шла колонна танков, тянулась по обочине двумя цепочками пехота.

- Вставай! Быстро! - Он потряс ее за плечо, лихорадочно застегнул ремень.

Она не сразу сообразила, в чем дело, сонная, скривилась даже: "Что? Куда ты?", но, когда сообразила, он не дал ей сказать ни слова, шепотом скомандовал, чтобы не отставала ни на шаг, и, вздернув автомат наизготовку, откинул дверцу чердака, первый спустился по лестнице вниз, в сыроватые сенцы оставленного хозяевами дома.

Весь дом гудел, наполненный ревом танков, железным скрежетом гусениц, позвякивали стекла, оранжево вспыхивали под боковым скольжением танковых фар, и мелко звенела дужка порожнего ведра в сенцах, пропахших плесенью запустения.

- Мы не выйдем отсюда... Я так и думала, - сказала она шепотом, спустившись следом, и как бы без надежды на спасение прислонилась виском к его спине. - Куда нам бежать? Они убьют нас, лейтенант...

- За мной! Не отставать ни на шаг! Через огороды... к лесу! - выговорил он, раздраженный ее шепотом, ее плачем без слез, в котором было обреченное бессилие. - На! Возьми мой пистолет! Стрелять умеешь?

- Нет, нет... Я умею только перевязывать раненых.

- А, черт, смотри! Надо нажимать вот здесь. Спусковой крючок. Прицелиться и нажимать!

Потом они бежали огородами по развороченным, рыхлым грядкам, плохо видя среди темноты окраинные дома, проваливаясь в воронки, падая в жестяно звеневшее на ветру будылье кукурузы, они оба задыхались и теперь ничего не слышали, кроме бешеного стука крови в ушах. Слитый гул моторов, немецкие команды танкистов из открытых люков, низкое мелькание фар меж домов уже стали отдаляться влево, и они, бросками миновав огороды, добежали до края сереющего в рассветном воздухе поля, различая черную под пространством фиолетового неба гряду леса за ним.

Он не то чтобы пропустил роковой момент, когда на краю поля с сухим потрескиванием разрезала потемки ракета, пышно и фосфорически осветив воздух, деревянный мостик над полосой воды, он слишком поздно увидел впереди на бугре два силуэта, слишком поздно услышал лающий окрик "Нalt" (нем. - Стой) и только кинулся на землю, за руку рванув ее, притиснув головой к колючей влажной стерне, автоматная очередь прогремела над ними.

- "Нalt! Нalt!" - вместе с ударами сердца звучало в его ушах.

И, бросив для упора на передплечье ствол автомата, он прошептал ей с верой в единственный выход:

- Их двое... Они сейчас подойдут, я дам очередь!.. И бегом через мост! На мосту стреляй из пистолета, хоть в воздух! Поняла?

- Я постараюсь, я буду стрелять. Я поняла. Я буду...

Немцы не подходили. Смутно выделяясь на бугре, они стояли шагах в двадцати под звездами, переговаривались вполголоса, потом вновь оглушила разрастающимся треском, шипением ракета. И в тот миг он разорвал, заглушил все звуки длинной ослепляющей очередью. Он стрелял снизу и снизу хорошо видел их на бугре, который проступал над рекой полукругом, был темнее рассветного неба, и хорошо видел, как они плашмя упали там, слились с землей.

В оглушенной тишине донесся спереди человеческий вскрик настигшей боли, звяканье железа, как будто автомат ударился о каску, и с охолонувшим его чувством убийства и яростного освобождения после убийства он крикнул ей не своим голосом:

- Быстрей! Через мост! Не отставай! Только не отставай!..

Он вскочил и с тем же жадным чувством спасительного убийства, выпаливая очереди по бугру, бросился к мосту не напрямик, а делая сумасшедшие изгибы, зигзаги по полю, пока не находя открытого прохода к реке, а когда, перестав стрелять, выбежал на берег, пустой бревенчатый мост виднелся в пяти метрах перед ним, и вода отсвечивала под небом разлитым марганцем.

- Лейтенант, подожди! Я не могу... Подожди!..

Она догнала его, не в силах справиться с зашедшимся дыханием, лицо стало пугающе белым, и, в изнеможении придерживая санитарную сумку той рукой, в которой был пистолет, она выдавливала шепотом:

- Я упаду... подожди, я не могу...

- Брось сумку, брось, говорят! За мной на мост! Проскочим - и в лес! Брось все! Беги на мост!

- Нет, не могу, милый, подожди...

Она, вконец задохнувшись, закрыла глаза, опускаясь на землю, и тогда, подчиняясь грубой инстинктивной решимости, он дернул ее за плечи, потащил за собой, вытолкнул ее вперед, гневно скомандовал:

- Беги! Я - за тобой! Ну! Я прошу тебя!..

Они ступили на деревянные настилы, и тут она качнулась на подкошенных ногах, схватилась за перила моста и, перебирая руками, сделала так несколько вялых шагов. Она всхлипнула:

- Не могу, не могу...

- Ну! Что ж ты? Да что ты?.. - крикнул он в диком безумии, оттого что не мог заставить ее бежать и уже не имел права бежать сам, и опять с такой неистовой грубостью дернул ее за плечи, что она чуть не упала, отрываясь от перил.

- Быстрей, быстрей!

Но как только они побежали по мосту, сзади взорвалась, заколотила пулеметная очередь, трассирующие пули горячим сквозняком взвизгнули, пронеслись над ними, шевельнули волосы на голове, и он с разбегу бросил ее на настилы бревен и, лежа вплотную к ее телу, обернул к ней искаженное страшным криком лицо:

- Отползай! На тот берег! Я догоню! Ползи отсюда, быстрей!

Он минуту назад был уверен, что убил первой очередью тех двоих немцев на бугре, охранявших мост, но было ясно: кто-то третий еще оставался в береговом окопчике с пулеметом и открыл по ним огонь, скоро заметив их на мосту.

Ожидая тупой и огненный удар смерти, он хрипел: "Отползай туда, за мост", и, не глядя, как она поползла, услышал лишь ее стон и ее передвижение по настилам, просунулся под деревянную защиту перил, охваченный мертвящим ознобом, положил на бревно ствол автомата, ослепленный вспышками на бугре, молниями трасс, высекающими осколки щепы из крайних к воде лесин.

Палец потерял чувствительность на спусковом крючке, окаменел в упругом охвате морозного железа, а когда отдача очередей забила в ключицу, мысль о близкой спасительной воде не покидала его: если его тяжело ранит, то он еще сумеет подняться, перевалиться через перила и ринуться туда, вниз, в вечное ничто или счастливую свободу.

- Отползай! Отползай! - кричал он. - С моста! Уходи с моста!..

Он стрелял длинными очередями, не отпуская занемелого пальца со спускового крючка, и еле очнулся от тяжкой тишины: автомат пусто клацнул без выстрела и смолк. В горячке он не рассчитал патроны. Обморочно звенело в ушах. Пулемет на бугре тоже смолк - вспышек там не было. Он вскочил и, пригибаясь, бросился по мосту к тому берегу, слыша в чудовищном затишье свое дыхание и гулкий грохот своих сапог по бревнам, с пьяным ощущением спасения, свободы пробежал до конца настила и там спрыгнул на землю, мешком скатился под насыпь в скользкую мокрую траву - и, падая, задыхаясь, увидел то, что не предполагал увидеть после удачно законченной перестрелки и прорыва через мост.

- Что? Что у тебя?..

Она сидела под насыпью, расстегнув гимнастерку на груди, клочком ваты промокала, вытирала плечо, и он видел бесстыдно и страшно обнаженную, измазанную кровью ее грудь, которую этой ночью на сеновале (впервые в жизни) целовал, трогал, робко ласкал пальцами ее шелковистую кожу; видел вату, пузырек со спиртом, выливаемым сейчас на комок ваты, тот пузырек, вынутый ею тогда из сумки на чердаке, чтобы смыть с себя пороховой запах боев перед тем, как обоим испытать сладкую боль от первых прикосновений, от неумело слитых губ, ищущих любви, этого последнего успокоения, но колких ворохах сена, в лунном осеннем холоде окруженной немцами деревни.

- Когда тебя ранило? Где? Как это?.. - повторял он, потрясенный видом крови на ее груди - мягкость и упругую нежность и запах ее он еще до сих пор помнил, и с попыткой помощи, в ошеломлении неожиданной беды рванул из санитарной сумки бинт, говоря прерывистыми выдохами: - Я перевяжу тебя. Мне удобней. Я помогу тебе.

- Да, помоги мне, - прошептала она смертельно посинелыми губами, не стыдясь его, а он видел, с каким трудом разомкнулись они, безжизненные, представил, насколько холодны они были сейчас, насколько не нужно им было теперь ничего, кроме его помощи. И в бессилии перед случившися, не зная, чем облегчить ее страдание, ее боль, он содрогнулся от пронзившей его жалости к ней, от собственной вины и ненависти к себе: зачем он гнал ее, зачем заставлял бежать вперед, зачем командовал, грубо дергал ее за плечи - неужели на мосту она была уже ранена!..

- Ты прости меня... Я ничего не заметил, я не видел, когда тебя ранило! Тебя ранило на мосту?.. - зачем-то говорил он, в мутном ожесточении сожалея и оправдываясь, и все поправлял и затягивал сползавший бинт на ее груди, на ее плече, ужасаясь набухающему темной влагой бинту и тому, что она долго не сможет, вероятно, вместе с ним двигаться. - Нам надо идти... пока темно, - убеждал он. - Ты можешь идти? Метров триста до леса, а там - уже все!.. Будешь держаться за меня... Мы медленно пойдем! Ты встань, встань, пересиль себя, встань и пойдем!

- Я не хочу в плен, лейтенант, - простонала она. - Но я не могу. Сейчас, подожди. Помоги мне, пожалуйста.

Он помог ей подняться и некоторое время держал ее в объятиях, растерянный, чувствуя вздрагивания ее обмякшего тела, ее потный лоб, прижатый к его подбородку; она держалась за его ремень.

Потом они пошли по полю, подобно неразлучным влюбленным, не разъединяясь, шли одинаковыми рассчитанными шагами, она, обвисая на нем, обнимала его за талию. А он не ощущал ни женственной упругости ее бедра, тершегося о его бедро, ни ее родственного тепла, слышал отдаленное гудение танков справа и за спиной, всякий раз оглядывался на разрывающий темноту свет ракет в стороне от дороги, где катилась колонна, и, боясь увеличенной тяжести ее шагов, боясь, что она упадет, хриплым шепотом повторял, что главное - дойти до леса, главное - пройти это поле, а там уж отдохнем и прорвемся к своим...

В лесу они, подкошенные усталостью, упали на груду осенних листьев, и сразу тяжелое забытье бросило их в жаркую обморочную тьму, но, казалось, минуту спустя он был разбужен беспокойством, тревожно возникшими звуками - над шумящими деревьями, сквозь мотание ветвей и желтую метелицу срываемых ветром листьев светило студенистое ноябрьское солнце. Она, согнувшись, сидела возле, положив на колени пистолет, смотрела прозрачным долгим взглядом на свой палец, слабо трогая спусковой крючок, слезы текли по ее щекам, и почему-то она звала его плачущим голосом человека, который не в силах решиться:

- Лейтенант, лейтенант...

- Дай сюда! - крикнул он и сел, выхватил у нее пистолет и, спешно пряча его в кобуру, выговорил с неприятием и непониманием: - Зачем? К чему тебе оружие?

Он подняла голову к неяркому в оголенных ветвях солнцу, глотая слезы, по горлу прокатывалась судорога невылитого плача.

- Ты меня жалеешь, лейтенант? - спросила она, мокро хлюпая носом. - Мне приснилось страшное... как будто я лежу в траве - и муравьи ползают у меня по лицу. Стало очень страшно - и я проснулась. Лейтенант... милый, ты будешь меня жалеть?..

- Перестань говорить об этом! - оборвал он, страшась ее слов о муравьях; он не однажды видел их на лицах убитых, как видела, наверное, она, и, не представляя ее мертвой, лежащей в траве, не хотел представлять муравьев на ее лбу, бровях, неподвижных, неживых губах, потерявших тепло дыхания. - Пошли! Какие муравьи осенью? Пошли! - хмуро сказал он, чтобы кончить этот разговор, и требовательно попросил: - И больше ни слова об этом! Дойдем как-нибудь. Здесь совсем недалеко.

Он подставил плечо, помог ей встать, и она, застонав, подаваясь к нему, внезапно неловко и преданно стала целовать каким-то очень холодным, запекшимся ртом его небритый подбородок, сукно насквозь пропотевшей гимнастерки около погона, и утраченный голос ее опять пронзил его огненной жалостью:

- Ты самый близкий, самый единственный... Больше у меня никого не было. Ты ведь любишь меня, лейтенант? Ты со мной не просто так?

- Пошли, я помогу, пошли! Я люблю тебя! - проговорил он глухо, не глядя ей в отыскивающие его взгляд глаза; он лгал ей: бегство из занятой немцами деревни, колонна танков на улице, стрельба в поле и на мосту, сознание безвыходного окружения, ее ранение, единственное желание - прорваться к своим через лес - все это выжгло, уничтожило в нем то, что было между ними ночью на чердаке.

- Пошли, нам надо! Опирайся на меня! Мы должны идти, мы прорвемся, осталось недалеко, за лесом - наши!..

Она подчиненно пошла с ним, обвив его за талию, ступала неровно, откидывая назад голову на ослабевшей шее, шепча изредка:

- Спасибо тебе, спасибо.

На вторые сутки у нее пошла кровь горлом. Это случилось утром после ночного перехода, после бесконечного блуждания по лесу, после того, как, окончательно выбившись из сил, они распластанно лежали в овраге близ ручейка на куче листьев и только дышали.

Потом ему послышался стон, кашель, мычание, и, когда увидел ее изуродованное страданием лицо, на котором удивление и боль еще боролись со страхом смерти, когда увидел ее искривленные брови, непризнающие глаза, алую струйку крови, выползавшую в уголках рта, он, точно затравленный, загнанный судьбой, заметался вокруг нее, ощутив рядом ледяной запах гибели. И, весь окаченный обмораживающим порывом несчастья, спрашивал ее, что надо делать, что ей нужно, что необходимо сделать, как помочь, хочет ли она пить, что она хочет... Но она, беспомощно хватаясь за землю, сжатая удушьем, не понимала, не слышала живого человеческого голоса, по-прежнему сопротивляясь тому, что, невидимое, неутолимое, наваливалось, душило ее грудь. Тогда он, крича что-то самому себе бессмысленное, дикое, для чего-то кинулся к ручью, зачерпнул пилоткой воду и обратно рванулся к ней с этой наполненной свинцовой влагой чашей, вылил всю воду не ее лицо, уже тихое, страдальчески прижатое щекой к листьям, обращенное в никуда. И, погружаясь в хлынувший ужас ее недавнего страха, он в ту же секунду почти обезумело представил, как завтра или весной начнут шевелиться, ползать муравьи по вот этим ее бровям, по вот этим ее очень темным неприкрытым ресницам.

Он стоял на коленях и отупело тискал мокрый комок пахнущий потом пилотки, а зубы его выбивали дробь, и горло замыкало сухими спазмами непоправимой вины и отчаяния.

Это была первая любовь Никитина на войне, если можно было назвать ее любовью.

"Скоро постучат в дверь - и все кончится..."

- Name, Name ... mein Name Emma, - говорила она, смеясь, и легким указательным пальцем надавливала в свою грудь, потом в его, допрашивала с ласковым пытливым лукавством: - Bitte schon, Name... Jwan? Johann? Рeter? Name...

- Вадим, - ответил он, поняв, что она спрашивала.

- Vadi-im, - произнесла она протяжно и обрадованно засмеялась, снова приложила щепотку пальцев к его и своей груди (так делала она тогда на допросе), выговаривая по слогам: - Va-di-im, Em-ma, Va-dim, Em-ma... Verstehst du? (нем. - Ты понимаешь?) Va- di-im, - повторила она и полуоткрытыми губами мягко потерлась о его губы. - Em-ma, Va-di-im...

- Эмма, - сказал он шепотом и в звенящем дурмане вновь почувствовал, как ее длинное тело все плотнее, все гибче прижимается к нему, и рука ищет, нетерпеливо тянет его руку к гладкой, нежной коже затвердевшей маленькими сосками груди, и уже, не сопротивляясь самому себе, окунаясь в волнистый знойный туман, он с желанием испытать то, что было несколько минут назад, начал целовать сквозь раздвинутые губы влажные зеркальца ее стиснутых зубов, ее в истоме последнего прикосновения выгнутую назад шею... а потом они лежали, утомленные, окутанные горячей пеленой, и, закрыв глаза, он улавливал в сознании нечеткие отблески тревоги:

"Что это со мной? Почему это со мной? Как это со мной случилось?"

Он понимал, что с ним происходит что-то нереальное, отчаянное, похожее на предательство, на преступление, совершенное во сне, на недопустимое нарушение чего-то, будто он обдуманно переступает и переступил негласно запретную границу, которую силу многих обстоятельств не имел права перейти.

" Если об этом утре станет известно в батарее, то как им объяснить? Что им ответить?.. Что же теперь!.. Как странно, непонятно и как прекрасно случилось это! Теперь... что же теперь? - думал он в обволакивающей дреме, в каком-то физическом опустошении, не находя ясной логики, что могла бы с рассудительной точностью объяснить, как все случилось, от какого момента и зачем случилось. - Нет, я офицер, и я должен отвечать за то, что делаю... Я никого не предал, и поэтому не важно, что будет потом со мной. Эмма, Эмма... Ей надо уходить. Скоро постучат в дверь - и все кончится..."

Дальше
Место для рекламы