Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава третья

В этом отдаленном от передовой тишайшем городке еще соблюдалась светомаскировка, и поздним вечером сидели с наглухо задернутыми шторами в большой комнате первого этажа, напоминавшей не то кабинет, не то библиотеку, с веселым азартом пили баварское пиво, раздобытое старшиной на берлинских складах, нещадно курили безвкусные трофейные сигареты и вели нескончаемые разговоры.

Было тут шумно, по-домашнему непривычно светился над столом стеклянный зеленый абажур керосиновой лампы, плыл в бесконечном течении сигаретного дыма, как в замутненной воде, покачивался фосфорической медузой среди поблескивающих корешков старинных книг в окружении оленьих рогов и темноватых картин, на которых сумрачными скалами возвышались под тучи очертания средневековых замков.

После ужина нежданно пришел сопровождаемый старшим лейтенантом медицинской службы Аксеновой комбат Гранатуров, раненный в руку на западном берегу Шпрее, двадцатипятилетний гигант с оглушительным басом. Он громогласно сообщил, что в медсанбате соскучился по дьяволам-огневикам, надоело кушать манные кашки, и вот с Галочкой оказалось ему по дороге, стало быть - принимайте гостей, если, конечно, здесь еще считают его комбатом. Потом из разговора, когда начали вспоминать события дня, Гранатуров узнал о трофейных рейхсмарках, совсем теперь бесполезных бумажках от наложенного Никитиным вето, и, развеселившись, недолго размышляя, посоветовал пустить их в умное дело - раздать для интереса тысяч по десять и перекинуться в двадцать одно, чтобы выяснить, кому все-таки в любви везет, а кому и нет, и, глянув значительно на Галю, на сдержанного лейтенанта Княжко, предложил:

- Прошу вас, Галочка, попытайте счастья, сядьте с нами. Интересно посмотреть, как в этом случае везет женщинам.

- Напрасно вы хотите лишить меня особенностей слабого пола, Гранатуров, безразлично сказала Галя, садясь на кожаный диван под книжными полками. - Это вам лично мало что даст.

- Мне лично везет, как утопленнику, - вздохнул Меженин, выкладывая на стол из мешка пачки денег. - Хотел бы разок в медсанбатик попасть, товарищ старший лейтенант медицинской службы.

- Разумеется, началось бы невообразимое, за вами ходили бы по пятам с манной кашкой. Бедный медсанбат. - У нее был глубокий грудной голос, переплетенный тугой ниточкой насмешки, и, может быть, если бы не удлиненный нежный овал лица, нежная от вороненых волос и бровей белизна лба, она могла бы показаться не по-женски резковатой, как бывают нестесненно решительны медсанбатские врачи и сестры в обществе солдат.

- Итак, начнем картежную жизнь! - скомандовал Гранатуров. - Ша, славяне! Ахтунг! (нем. - Внимание!)

Меженин первый поставил в банк и, пощелкивая, поигрывая, треща чистенькой атласной колодой с надменными ликами рыцарей вместо обычных валетов, начал сдавать карты.

- Книги, оленьи рога, старинные гравюры. И даже камин, - проговорила Галя и, пробежав темными глазами по комнате, очень длительно поглядела на Княжко и Никитина. - Чей-то нарушенный русскими уют... Представляю, как они могут нас бояться и ненавидеть. Лейтенант Никитин, вы сами здесь расположили свой взвод?

- Именно, - сказал Никитин. - Пустой дом. Хозяев нет.

- А лейтенант Княжко в соседнем доме? Вы рядом?

- Вероятно, - сухо ответил Княжко. - Вероятно, мой взвод в соседнем доме.

- Огневые взвода располагаются рядом, чтобы вы знали, Галочка! - пророкотал весело Гранатуров, взяв выкинутую Межениным на стол карту. - Еще одну. Так... Еще на счастье. Да, судьба - котелок, жизнь - балалайка, перебор! Вот кому везет во всех смыслах, сержант, так это тебе! Пять сотен враз проиграл! Дьявол ты везучий! Попробуй-ка, везет ли лейтенанту Княжко!

- Не отрицаю, по слухам, мама меня в тапочках родила. - Меженин, довольный удачливым началом, подправил выросшую кучку денег в банке, снова защелкал картами. - Говорят, раньше эксплуататоры женщин в карты проигрывали и выигрывали. На сколько идете, товарищ лейтенант? Вам без всяких-яких полное очко подкатит - тройка, семерка, туз... Не пойдете втемную? - спросил он Княжко и вскинул ресницы, жестковато-ласковым взглядом обвел Галю, откинувшуюся на диване; суконная юбка цвета хаки стягивала ее сжатые колени, поблескивали сапожки. - Вот ежели бы вы, Галочка, жили в те времена и вас проиграли, что б вы сделали, интересуюсь?

- Втемную - нет. - Княжко еще не раскрыл выложенные на скатерть карты, как лицо его будто заострилось от короткого Галиного смеха, от грудного звука ее голоса:

- Остроумно шутите, Меженин! Но отвечаю вам без шуток. Вы средневековый феодал сорок пятого года. Если бы вы меня выиграли, не дай бог, я положила бы под подушку остронаточенный кинжал.

- И, значит, убили бы, не пожалели?

- Не задумалась бы. Ни на секунду.

- Проглоти, сержант, и улыбайся. Ясно? - восхищенно вскричал Гранатуров и здоровой правой рукой выдернул из ножен на ремне трофейный, зеркального блеска кортик, повертел им в воздухе. - Не подарить ли, Галя? На всякий случай!..

- Семнадцать, - бесстрастно сказал Княжко и открыл свои карты. - Что у вас, Меженин?

- Девятнадцать, товарищ лейтенант, - ответил, дунув на карты, Меженин и ухмыльнулся. - Ваша бита! Без всякого шулерства, чин чинарем. Эх, а вот в любви не везет...

- Прочти-ка, Княжко, что за слова на лезвии, - и Гранатуров бросил кортик на пачку рейхсмарок перед Княжко. - Ты один у нас по-немецки стругаешь. Слова - будь здоров! Прочти всем!

- Blut und Ehre, - хмурясь, прочитал Княжко вычеканенные на лезвии слова и перевел: - Блют - кровь, эре - честь.

Меженин ловкой перетасовкой опытного игрока выгибал, выравнивал, подготавливая в ладони скользкую атласную колоду, с ухмылкой догадался:

- В общем, кинжальчик удачу означает. Вроде нашего - "Или грудь в крестах, или голова в кустах". Вы - как, товарищ лейтенант? Сыграете наудачу? Втемную?

- Сдавайте карты, - сказал Никитин. - Мне все равно. На весь банк, пожалуй.

- Философ ты, Меженин, дальше ехать некуда! - Гранатуров щегольским движением вложил кортик в ножны. - Эту штуковину, друзья мои, в Берлине взял, в штабе летной школы гитлерюгенда на Шпрее. Правильно - кровь и честь. Сильно сказано. Оттого и Галочке предлагал. Налить пива, Княжко?

- Нет, не налить.

- Прости, забыл - ты у нас не пьешь и не куришь. Аскет. Танковая броня. Железобетон!

Он нашел на столе раскупоренную бутылку, черные, жгучие глаза его с вопрошающим интересом окинули Галю с головы до узких хромовых сапожек, сложенных крестиком, спросил, улыбаясь:

- Вам не скучно с нами, Галочка?

Она уже никому не оказывала внимания, как бы отсутствующе сидела в уголке старинного кабинетного дивана, подперев кулачком щеку, другой рукой листала на коленях тяжелую, в кожаном переплете книгу, снежной белизны ее лоб наклонен, темнели строго слитые брови, какое-то новое, задумчивое и сдержанное напряжение было в ее лице.

- Галочка, - нежно зарокотал Гранатуров и гигантским корпусом перегнулся к ней. - Ну чего вы там в книгу хмуритесь? Поговорите с нами, бокал пивка выпейте, и все нормально будет. Если вас кто стесняет, так вы ноль внимания - вам все разрешено, вы как-никак, а офицер, Галочка!

Но едва он проговорил это, перекидывая усмешливый взгляд на Княжко, как тот брезгливо поморщился и, суховатый, перетянутый по чуть выпуклой груди портупеей, с тщательно зачесанными на косой пробор светлыми волосами, сказал холодным тоном неудовольствия:

- Нельзя ли без навязчивости, товарищ старший лейтенант?

- Чего злишься, лейтенант, да неужели я тебя обидел? Или Галю обидел? - фальшиво изумился Гранатуров. - Вот тебе - и виноват без вины оказался!

- Насколько я понимаю, - продолжал Княжко непроницаемо, - старший лейтенант медицинской службы никому в батарее не подчинена и может поступать, как ей заблагорассудится. И ваши совет по меньшей мере лично мне кажутся неуместными.

- Ай, лейтенант! Ай, Княжко, люблю я все-таки тебя, и сам не знаю за что! - нарочито захохотал Гранатуров. - Ей-богу, люблю, мы с тобой когда-нибудь на "ты" перейдем? Или ты выкать хочешь?

Лицо Княжко было по-прежнему бесстрастным.

- Я не могу ответить вам полной взаимностью, товарищ старший лейтенант. Мне удобнее обращаться к старшим по званию соответственно уставу.

"Нет, Княжко не забыл и не простил ему то старое, что было между ними, подумал Никитин, рискованно набирая втемную четвертую карту. - Нет, он в чем-то непримиримее и решительнее комбата. И это знает Гранатуров и не хочет с ним ссоры в присутствии Гали".

- Конечно, проиграл, черт его дери! - сказал Никитин и положил деньги в кучу купюр на столе. - Вам действительно везет, Меженин.

- В лапотках, в лапотках я родился, товарищ лейтенант, не на городских коврах воспитывался!

- Лапотки - это похвально. Что ж, попробуем еще раз, как без лапотков повезет, - вдруг упрямо проговорил Княжко. - Только учтите - без темной. Сдавайте карту, сержант.

- Вы обратили внимание на библиотеку? - вроде бы некстати спросила Галя, отрывая неулыбающиеся глаза от книги. - Кто, интересно, здесь жил? Куда они убежали? Наверное, сидели за столом по вечерам под этой вот лампой, читали эти старинные книги... Никак не могу представить, что они думали о войне, о Гитлере, о нас, русских... И бросили все - убежали.

- Совершенно пустой дом, - подтвердил Никитин.

- Пустой... - она обвела взглядом купол запыленного абажура, просвеченного керосиновой лампой, картины в толстых рамах по стенам, кожаные потертые кресла, задернутые на окнах красные бархатные шторы, камин с бронзовыми миниатюрными фигурками нагих женщин, спросила: - Вам не бывает, Никитин, почему-то грустно в покинутом чужом доме? Грустно и странно.

- А чего грустно? Нормально! - успокоил Меженин и дунул на карту, колдовски щелкнул ею себя по носу. - Вот и вразрез пошло. Тройка!.. Фу-фу, намечается, едрена-матрена!

- Да, странно, - ответил Никитин и, слушая ее медленный глубокий голос, почему-то решил, что она говорила это не ему, не Гранатурову, не Меженину, а лейтенанту Княжко, что она, вероятно, готова была сидеть вот так в одной комнате с ним, если бы даже он в течение всего вечера ни разу не обратился к ней, - или это только воображалось ему?..

- После войны замуж выйдете, еще такой роскошный уют заведете - закачаешься! - сказал Гранатуров. - Хотел бы я к вам заехать, посмотреть на вас.

- Да?

- Не прогнали бы? Одним глазом посмотреть.

- Долго придется ждать. Очень долго, товарищ старший лейтенант.

- Почему долго? У вас и тут, Галочка, поклонников - штабелями. Мизинчиком стоит пошевелить - и к ногам вашим по-пластунски поползут.

Она усмехнулась, рассеянно полистала книгу на коленях.

- Я разборчивая невеста, Гранатуров. Вы никак не можете поверить, что есть и такие ненормальные бабы.

- Ох, Галочка, мужчины тоже под ногами не валяются!

- Я с трудом терплю мужчин. Уж очень они мне надоели за войну.

- Кого же вы любите? Женщин? За женщин замуж не выходят. Запрещено!

- А какое кому дело, кого я люблю и выйду ли я замуж? Боже, как интересно! Вам это очень нужно знать?

- Какая милая пустопорожняя болтовня! - проговорил Княжко, как бы по вялой инерции раскрывая сданные Межениным карты, но губы его властно подсеклись, что бывало заметно в приступе сдерживаемой злости, и он договорил: - Лучше скажите, товарищ комбат, что нового в штабе полка? До медсанбата, по-моему, доходит больше слухов, чем до огневиков.

- Нового? - Гранатуров правой рукой откупорил пивную бутылку, позвенел бокалом о горлышко, чокаясь с бутылкой. - Галочка, за вас! Что нового? Пока полное спокойствие, други мои. Бои на западе. Да еще мелочь и ерунда - какие-то группки разбитых под Берлином частей в лесах кое-где бродят. Как видно, плена, сволочи, побаиваются, а деваться-то фрицам некуда.

- Вот это математический расчет! На два очка обчесали меня! Накатило вам, и вы, выходит, в лапоточках тоже родились? А?

- В тулупе, Меженин, в тулупе, - сухо сказал Княжко. - И, помню, в валенках по коврам ходил.

- Лейтенанту Княжко во всем везет, первый в полку счастливчик! - подхватил, зарокотал Гранатуров, поправляя левую забинтованную кисть на марлевой перевязи, врезавшейся в погон. - Верно, Галочка? Живи он сто лет назад, быть бы ему гусаром. Скатерть белая залита вином... Так поется в песне? И командовал бы он гусарским полком, а не меня замещал.

- Нам пора, товарищ старший лейтенант, - сказала Галя и решительно захлопнула книгу, поставила ее на полку. - Я, как врач, должна напомнить - вы пока на лечебном положении.

- Галочка, золотце! - запротестовал Гранатуров. - В медсанбат? От прекрасного пива к храпунам в палате? Сил моих нет, душу вымотали, перестреляю я их как-нибудь, не выдержу!

- Если нет сил - оставайтесь. Хоть до утра. Сегодня я вам разрешаю. Но у меня дежурство. И пожалуйста... хочу предупредить. Из возраста девочки давно выросла, поэтому прошу - никому не провожать меня.

- Без сомнения, вам пора, - холодно подтвердил Княжко, не взглянув в ее сторону.

- Да вы что? Одна? Ночью? В немецком городе? - Гранатуров с грохотом отодвинул стул, возвысился над столом огромным своим телом. - Я отменяю свое решение, Галочка! Я готов...

- Нет, сказал Княжко ледяным тоном. - В городе патрули, и опасаться совершенно нечего, товарищ старший лейтенант.

- Разумеется, - кивнула Галя и засмеялась напряженно тихим неприятным смехом...

Никто в батарее толком не знал о тайных взаимоотношениях командира первого взвода лейтенанта Княжко и медсанбатского врача Аксеновой, никто не видел, где, в каких обстоятельствах и когда встречаются они вне батареи, но все сначала догадывались, а позднее убедились, что знакомство это произошло полгода назад уже на границе Пруссии - десять дней Княжко лечился в тылах дивизии после того, как открылось у него пулевое ранение в ноге. Он вернулся, по-видимому, раньше срока, похудевший, замкнутый, ходил, еще сильно прихрамывая, и странно было видеть строгую сухость его и сдерживаемое недовольство, когда изредка возле орудий на марше начавшегося наступления притормаживала санитарная машина, отмеченная красным крестом, и медсанбатский врач, тонкобровая, вся хрупко-узенькая, темноглазая, с воронено-черными на белых щеках волосами, видневшимися из-под маленькой пилотки, не улыбаясь, подходила к орудиям первого взвода, некоторое время шла рядом с Княжко, помогающим себе при ходьбе палочкой. Она серьезно задавала ему какие-то вопросы, имеющие, вероятно, отношение к его раненой ноге, а он едва отвечал ей, неприветливый, вежливо-официальный, и казалось тогда: нетерпеливо ждал одного - чтобы она поскорее уехала. И она задерживалась в батарее ненадолго, а потом Княжко ни словом не вспоминал о ее приезде, хмурясь под любопытствующими взглядами солдат, которые, боясь его спокойного гнева, вслух не говорили ничего. Раз Гранатуров, будучи свидетелем этой дорожной встречи, сказал, ревниво и бурно веселясь, в отсутствие Княжко, что по ясной очевидности лейтенант наш неисправимый девственник или баб боится, а миленькая помощница смерти не адресу ездит, "понапрасну ножки бьет".

- Так вы сами подбейте к ней клинья, бабочка как полагается, все при ней, товарищ старший лейтенант, - подрагивая ресницами, дал многоопытный совет Меженин. - Грех теряться, когда рядом такой экземпляр ходит! Бог не велит. А добро пропадает.

И случилось так, что под крепостью Шпандау Гранатуров попал в медсанбат по довольно легкой контузии - при обстреле привалило землей на НП. Он появился на батарее спустя неделю, громогласно-шумливый, еще более расширившийся на тыловых харчах, привез с собой консервы, три бутылки водки, раздобытые у знакомых армейских разведчиков, сразу же собрал в своем блиндаже офицеров батареи и сержантов, устроил "обмытие возвращения блудного сына на родину", жгуче, с загадочной значительностью поводил чернотой зрачков по лицам офицеров, по лицу непьющего Княжко, и, когда Меженин не без подзадоривания попросил его рассказать насчет "чего такого прочего в медсанбатских тылах", Гранатуров как-то по-шальному развесело глянул на офицеров и тотчас, притворно скромничая, забасил:

- Неудобно, братцы, не поверите, скажете, - травлю...

- А вы за нервы не тяните, товарищ старший лейтенант! - поторопил Меженин. - Сами в тылу побывали! Небось оторвались?

- Ну так вот, братцы, что произошло, - наконец как бы принужденно решился Гранатуров. - Медсанбат в немецком городочке стоял, тыл, аккуратненько в палатах, электричество, тепло, чистые простыни, жратва по режиму, даже трофейное повидло давали и кофе - живем как в сказке, и нет тебе передовой! А контузия у меня - чихнуть дороже, ходячий - просто отдых на курорте. И познакомился я , братцы, в медсанбате с одной женщиной - фигурка, грудки, ножки, задумчивые глазки, скажу вам, как небесный ангел, а по внешности - царица Тамара. Как положено - градусник по утрам: "как вы себя чувствуете", "принести ли вам книжечку почитать", тити-мити, то-се, пятое-десятое, разговоры и всякое прочее. В общем - дело, вижу, закрутилось. Потом пошел я однажды после дежурства, вечерком, провожать ее, она у немцев на квартире жила. Пришли. Отдельная комнатка, ковер, шторы, кровать широкая, тишина, немцы-хозяева нигде не шуршат, не слышно их. Все чистенькое, светло и уют. "Сядьте", - говорит. Сел, смотрю на нее, соображаю. А она разом идет к буфету, и тут оказалось, что выпить нашлось, спирт медицинский. Я выпил, а она не пьет, сидит, на меня задумчиво смотрит. Ну, думаю, ясна обстановка, и, значит, без всякой подготовки перешел в атаку по всем правилам. Конечно, шепот, слова - "нет, нет, не надо, оставьте меня, уберите прочь руки", - вся побледнела, даже зубки стучат, а сама к кровати меня тянет и пуговки на себе расстегивает... А когда легли и я свет потушил, такое, братцы началось - тысяча и одна ночь. Декамерон! Не приходилось читать такую книжку, сержант?..

- Быстро очень получилось у вас, товарищ старший лейтенант, перебивая, усомнился Меженин. - Больно по-книжному выходит. Сопротивляются они долго, а после уж и силу уважают. А у вас - сразу...

- Чушь! Просто заливаете, комбат, - не поверил Никитин, испытывая вдруг болезненное сопротивление. - Признайтесь, сочинили эту истории в медсабате. От нечего делать.

- Вру? - дико оскалив зубы, спросил Гранатуров. - Значит вру? Пожалуйста. Вот фото на память подарила!

И, упираясь в безучастного к разговору Княжко азартно полыхнувшим взглядом, вынул из кармана гимнастерки фотокарточку и кинул ее на середину стола.

- Теперь как?

В ту же секунду лейтенант Княжко, мертвенно бледнеея, встал резко и гибко, жестко скрипнув в тишине натянутой на груди портупеей, и в тот миг, когда правая рука его с неумолимой сумасшедшей быстротой упала на бедро, вырвав ТТ из тесной кожи кобуры, и, когда по-слоновьи заорал Гранатуров: "Ты что? Ты что? Спрячь пистолет, говорю! Брось!..", Никитина будто метнула к Княжко инстинктивная сила порхнувшей над головой опасности, металлический запах беды; качнулся стол от суматошного толчка обеих рук Гранатурова, зазвенело разбитое стекло, брызнуло что-то по доскам меж консервных банок, и Никитин четко увидел совершенно белое, отрешенное, мальчишеское лицо Княжко, его меловые губы выговорили отрывисто:

- Если вы, старший лейтенант не попросите извинения за всю эту гнусность, я вас пристрелю как подлеца!

- Убери пистолет, Андрей, слышишь? Спрячь пистолет, слышишь? - повторил хрипло Никитин и с гневом обернулся к Гранатурову: - Попросите извинения, комбат! Слышите?

- Пошутил я, тебе говорят! Не понял? - крикнул Гранатуров задушенно. - Шуток не понимаешь?

- Шутки глупца! - выговорил Княжко отчетливо и непримиримо, отстранясь от Никитина, обмякшим жестом вбросил пистолет в хрустнувшую кобуру, зачем-то провел пальцами по волосам и вышел в траншею быстрыми шагами.

Безмолвие стояло в блиндаже. Пожилой сержант Зыкин мрачно насупливался, крутил и не мог скрутить на коленях цигарку; Меженин, не шелохнувшись, ничем не выказав ни удивления ни страха в момент стычки офицеров, был, казалось, раздосадованно углублен в изучение сивушной лужи, растекающейся по доскам из опрокинутой бутылки, принюхиваясь, заглядывал в раскрытые банки консервов. Гранатуров, сидя на нарах, шумно дышал, вытирал платком забрызганное лицо, и Никитин с неожиданной ненавистью к его косым бачкам, к его бревнообразной шее, свистящему дыханию спросил зло:

- Зачем вы здесь врали, комбат, как сивый мерин? Что вас дернуло ерунду молоть?

- С ума сошел!.. Вот психованный... - выдохнул Гранантуров, глотком проталкивая не то смех, не то всхлип в горле. - Щенок сумасшедший, скажи!..

- Так бы и погибли смертью храбрых, товарищ старший лейтенант, - заметил как бы между прочим Меженин и поковырял в банке консервов. - Вот жаль, водку напрасно потратили.

- Что вам нужно было от Княжко, комбат? Зачем врать? - Никитин дернул со стола намокшую фотокарточку. - Здесь нет никакой надписи. Значит вам ее никто не дарил!

- Не ваше дело, не в свои дела лезете! - разозлился Гранатуров и выхватил из рук Никитина фотокарточку. - Лейтенант Княжко в этих делах - ясно кто? Как собака на сене, ни себе, ни другим. Заморочил голову бабе - и ни хрена. Ладно! Из-за бабы лезть в бутылку не хочу, разыграл я его или не разыграл - это уж тайна, покрытая мраком! - Гранатуров, потянув воздух ноздрями, сильными поворотами пальцев разорвал фотокарточку на мелкие кусочки и ударил ими о стол. - Нежные вы у меня интеллигенты! Ох уж святые, дальше некуда!

... То, что произошло или могло непоправимо произойти между командиром первого взвода и командиром батареи, открыло Никитину много, но эта вежливая жесткость Княжко в обращении с Галей на глазах Гранатурова и ее терпеливое непротивление его официальному твердому безразличию больше всего поражали своей противоестественной неопределенностью и тем, чего Никитин еще не в состоянии был всецело понять.

- Нет, товарищ старший лейтенант, - повторил Княжко голосом знакомого упорства. - Провожать старшего лейтенанта медицинской службы Аксенову вам не стоит. Я был бы рад, если бы вы посидели с нами.

- Господи боже мой, о чем вы говорите? - со смехом воскликнула Галя. - Это имеет какое-то значение?

- Мушкетеры у меня в батарее, мушкетеры! Атос, Портос и... как там еще? Хватит мне приказы-то отдавать, удивляете вы меня! - захохотал Гранатуров против ожидания дружелюбно. - Скажу вам, Галя: лейтенант Княжко крупно играет. Только попади под его власть - маму родную вспомнишь!

- Угадали, старший лейтенант. Игра крупная, иду на весь банк, - проговорил медленно Княжко. - Сколько у вас, Меженин?

Меженин, тасуя карты, прищурился на кучу рейхсмарок. - Восемьдесят пять тысяч, товарищ лейтенант. Сразу? На все? Под корень срезать думаете?

- Я сказал: иду на все!

- Выиграть думаете?

- Надеюсь.

"Но ведь ему все равно - выиграет он или не выиграет", - подумал Никитин и посмотрел с томящим угадыванием на Гранатурова, на Галю; он чувствовал явную нарочитость, мешающую скованность разговора между Княжко и комбатом, но хорошо знал, что в противоположность Гранатурову Княжко не умел притворяться безобидным балагуром, отходчивым, свойским парнем, чтобы по необходимости обстоятельств нравиться другим и нравиться самому себе. Это была его сила и его слабость.

"Неужели и здесь он волю испытывает?"

Никитин несколько раз видел, как в первоначальные минуты танковых атак Княжко с упрямо-твердым выражением лица стоял около орудий в полный рост, стоял минут пять, не пригибаясь при близких разрывах, визжащих осколками над головой, и, лишь бледнея, смотрел на вспышки танковых выстрелов, точно этим необъяснимым и бессмысленным на виду всего взвода испытывал судьбу. Необъяснимее всего было то, что, уже спрыгнув в командирский ровик, он почти гневно кричал по телефону, чтобы расчеты не маячили перед танками пристрелочными манекенами, после чего говорил Никитину, что теперь убил в себе зайца, - и внешне был спокоен до исхода боя.

- Я пойду, я прощаюсь с вами, артиллеристы, - неверным голосом сказала Галя и развернула конвертиком сложенную плащ-палатку, накинула ее на плечи. Гранатурова я оставляю. Все будет в порядке. Медсанбат недалеко.

- Галочка! - вскричал Гранатуров с шутовским страданием. - Что же вы с нами делаете? Красивая русская... одна ночью? В чужом городе?

- Я ничего не боюсь, Гранатуров. Немцы не насилуют русских врачей. Спокойной ночи, артиллеристы.

Это "спокойной ночи" было обращено ко всем, и Никитин, страстно желая сейчас, чтобы Княжко взглянул на нее, оторвался от этой не имеющей смысла игры, сказал что-нибудь, наконец, просто кивнул бы ей, увидел его ничего не выражающие глаза, непроницаемо нацеленные на карты, которые с оттяжкой выбрасывал перед ним в одержимом самозабвении Меженин. Лейтенант Княжко словно не расслышал ернического баса Гранатурова, не расслышал насмешливого ответа Гали - он сидел за столом прямо, аккуратный способный мальчик, затянутый в подогнанную офицерскую форму и окутанный сигаретным дымом, зеленый свет абажура блестел на его чистоплотно зачесанном косом проборе, на тугой портупее, на серебряных звездочках новеньких, надетых после Берлина погон.

- Приходите к нам, Галя, - сказал Никитин, внезапно раздражаясь на Княжко, и проводил ее до двери.

Она приостановилась, завязывая тесемки плащ-палатки, темный треугольник волос, свисавший из-под пилотки, резко оттенял ее белую щеку, губы дернулись виновато и скорбно, и голос ее был негромок, пересиленно ровен, низок:

- Только вы единственный здесь меня любите, лейтенант.

И он понял, что она вкладывала в слова не прямое значение, а нечто иное грустное, дружеское, благодарное, и, поняв, нахмуренный, неловко открыл дверь в коридор.

- Мы рады, когда вы приходите к нам, Галя.

- О, какая очаровательная псина! Откуда это? - воскликнула она в дверях и, распахивая полы плащ-палатки, наклонилась, стремительно подхватила на руки ободранную заспанную кошку, клубком свернувшуюся за порогом темного коридора, где из глубины комнат доносился храп солдат. - Это чья? Немецкая? Какая прелесть! Сто лет я не видела таких дурнушек!

Она, как ребенка, держала на весу вытянувшуюся всем длинным и мягким телом кошку, с сереющими среди шерстки живота сосками, худую, с длинными лапами, и радостно заглядывала темно-карими глазами в грязную зажмуренную на свет морду. Потом, смеясь, прижала ее морду к щеке, умиленно говоря Никитину:

- Мурлычет, го-осподи, худющая, ребра одни... Наверное, недавно у нее были котята. У нее есть котята? Или какая-нибудь сирота? Бездомная?

- Понятия не имею, - ответил Никитин. - Ее утром принес лейтенант Княжко. Со двора, по-моему.

- Лейтенант Княжко! - излишне оживленно проговорила Галя, все теребя, лаская притиснутую к подбородку кошку. - Можно взять ее в медсанбат?

- Ну зачем вам какая-то немецкая грязная кошка? - сказал Никитин, но его заглушил рокочущий наигранным возмущением бас Гранатурова:

- Эту замухрышку? В медсанбат? Доходяг уважаете?

Он поднялся из-за стола, скрипя сапогами, подошел к Гале, возвышаясь над ней, отчего сразу сделалось тесно, неудобно от его громоздких плеч, от его наклоненного сверху смугло-матового лица, окаймленного косыми бачками, от его сочного голоса:

- Да бросьте ее к дьяволу, Галочка, еще блох наберетесь! Нашли, ей-богу, паршака, последнего одра царя небесного, смотреть не на что!

- Так вы разрешаете или не разрешаете, лейтенант? - спросила Галя, глаза ее потухали, а пальцы медленнее и медленнее поглаживали, копошились в дымчатой шерстке кошки, и Никитин, сердясь и досадуясь на молчание Княжко, поспешил сказать:

- Возьмите ее и не спрашивайте, если она вам нравится.

- А я говорю - бросьте паршивого блохаря, он вас заразит, - ласково загудел Гранатуров и жарко сверкнул зубами. - Завтра мои разведчики - хотите? - пять, десять, двадцать самих породистых в вещмешках со всего города принесут.

- Серьезно? Двадцать? А можно сто, товарищ старший лейтенант?

- Только прикажите - и все будет выполнено. Сотня разных немецких мурок будет у ваших ног, Галочка! Разведете их в медсанбате, и от мышей одни хвосты останутся.

Она посмотрела исподлобья вверх, на склоненного к ней Гранатурова, на его знойно-ослепительные крепкие зубы, торопясь, выпустила на пол кошку, сказала с гримасой гадливой неприязни: "Да перестаньте же паясничать!" - и, порывисто запахивая плащ-палатку, вышла в темный коридор, наполненный сонной духотой, бормотанием спящих солдат. Никитн пошел за ней и молча проводил ее до двери, затем по лужайке двора к калитке, мимо неподвижной фигуры часового, окликнувшего сквозь оборванную зевоту: "Лейтенант?" Месяц еще не взошел, лишь стояло маленькое зарево на востоке за парком позади кирхи, просачиваясь меж ветвей сосен, и на улице, безмолвно ночной, тихо осиянной оранжевым переливом брусчатника под теплым заревом, в тени низкой ограды, пахнущей водянистой свежестью сирени, он еще раз предложил:

- Я доведу вас до медсанбата?

- Ни в коем случае. Я дойду одна. Я хочу одна. Ну скажите - кого и чего мне бояться?

Она, поворачиваясь, придвинулась к нему, и необычная в этой застывшей тишине ночи близость ее лица, черного крыла волос на разительно белой щеке опять больно напомнили что-то Никитину, то, чего не было, но могло быть, и это "что-то" звенело в нем тоненьким колокольчиком, словно стоял посреди каких-то далеких лунных переулочков с тенями от деревянных заборов, пахнущих впитанным за день теплом, перегретыми солнцем досками и сыростью апрельской земли в подворотнях. Он молчал, справляясь с мучительно-сладкой спазмой в горле, которая мешала ему сказать последнюю фразу: "До свидания, приходите к нам, на Гранатурова не обращайте внимания" - и по отблеску ее белков уловил: она смотрела через его плечо на красновато теплеющий восход месяца за вершинами сосен позади кирхи.

- Какая ночь... Помните? "И звезда с звездою говорит..." И там еще чудесно: "Ночь тиха, пустыня внемлет богу..." - сказала Галя шепотом. - И как далеко мы от дома... И как все грустно. И как все глупо со мной, в конце концов!.. Ведь вы не можете мне ничем помочь, правда? А я никогда не знала, я злилась, я смеялась над этим. Как глупо, господи! - Она подергала тесемки плащ-палатки. - Но ничего, лейтенант, это отвратительно, но я справлюсь, я справлюсь, буду укрощать плоть, голодать, как монашенка, и по утрам окатываться холодной водой... И худеть на черном хлебе. И стоять на коленях. Правда, меня с детства не научили молиться, вот беда!.. Что я буду делать? Что же тогда делать? Влюбиться назло в Гранатурова?

Она засмеялась странно, с горькой ожесточенностью, и в смехе этом, во вздрагивающих бровях ему показались слезы, но ее близко светившие из темноты глаза были сухи, горячи, пытались почему-то смеяться над тем, что не имело права быть смешным, а было неожиданностью, от которой не умирают, нелепостью, не случавшейся с ней и случавшейся с другими, чего она даже не могла представить раньше по отношению к себе.

"Почему она так прямо говорит со мной?" - подумал Никитин, стесненный ее уничтожающей откровенностью, ее насильственным сквозь слезы смехом.

- Я этого не понимаю, - сказал Никитин.

- Что понимать? Для чего? Разве это нужно понимать? Ох, какую ересь и чепуху я вам наговорила, лейтенант, - сказала она, запрокинув голову. - Сама я виновата... Идите играть в карты. Это мужское дело важнее всякой женской чепухи. Спокойной ночи, Никитин.

- До свидания, Галя. Приходите к нам завтра.

- Не обещаю, лейтенант. Возможно.

Никитин слышал, как зашуршала по ограде плащ-палатка, стала смутно удаляться под нависшей над тротуаром сиренью, и, отчетливо и звучно отдаваясь, застучали по каменным плитам каблучки сапожек. И он закрыл калитку, уже обеспокоенный тем, что могут подумать о его отсутствии, подошел по узенькой в траве дорожке к часовому. Тот переминался около дома, одолеваемый дремотой, рот его раздирала необоримая зевота, доносилось мычание, лающее покашливание; Никитин сказал тоном приказа:

- Часовой! Выйдите сейчас на мостовую и на всякий случай постойте там минут пять, посмотрите, пока врач Аксенова до перекрестка к медсанбату не дойдет.

- Ясно, товарищ лейтенант, - откликнулся часовой и, переступая в траве, крякая, забормотал дремотно: - Эх и ночь, звезды-то высыпали, как у нас в России, и месяц всходит. Не для солдат эта ночь, разные мысли в голову лезут...

- О чем мысли-то? - спросил Никитин.

- В такую бы ночь по деревне гулять. Девчата поют, а в полях тихо, только коростель дергает... Домой бы, товарищ лейтенант! - мечтательно заговорил осевшим после долгого молчания голосом часовой. - Вот стоял и думал: скоро, кажись, должна кончиться, шутка ли? В центре Германии мы, а домой когда? Эх, какой красавец на небо-то всходит, - опять сказал он, восхищенно глядя на широко светлеющее и багровеющее зарево над деревьями. - Весна-а... Домой бы, домой...

"Да, да, мы в Германии, и сейчас весна, - подумал Никитин впервые за эти дни особенно ясно и осознанно, подхваченный молодым пульсирующим током радости, облегчающим, как счастливые детские слезы, опустошением. - Да, да, конечно весна, и война кончается!"

Месяц всходил левее силуэта кирхи, показался из горячего бездымного пожара над соснами, отраженно вспыхнул в высоких стеклах колокольни, одна подставленная месяцу каменная стена посветлела, выступила из глубокой тени ограды, и улицы налились прозрачной молочной синевой, еще более загадочной, сгустившей темноту парка, тонкие голубые полосы пролегли по конькам соседних черепичных крыш - и спящий двор, где стоял Никитин, лужайка перед домом, песчаная тропка до самой калитки, прочерченная длинными тенями, застыли под месяцем в неподвижной прохладе травянистого воздуха.

"Ведь я не ранен, не убит, и моему взводу, несмотря ни на что, просто повезло в Берлине, а остальное - пустяки. И все хорошо, все отлично, и вот весна в Германии, и скоро конец войны, и как прекрасна эта лунная ночь в немецком городке, и мне двадцать лет, и все еще будет, все, чего не было..." подумал Никитин с тем прежним, сладким и больно зазвеневшим тоненьким колокольчиком в груди, какой ощутил он возле калитки, провожая Галю, чувствуя сухой блеск ее глаз на своем лице.

Это ощущение прилива молодости, прощающей доброты ко всему, похожей на рвущуюся из души нежность, счастливое ожидание чего-то нового, что было когда-то с ним в золотой поре детства и должно было наступить вновь предвиденно и скоро, это ощущение ожидания еще не свершившегося в его жизни, томящая готовность к предопределенному войной - неизведанному и радостному - возникало в нем с непонятной силой при передвижении в горящие города, незнакомые, не до конца разрушенные, залитые по крышам домов заревом, с отсвечивающими красным булыжником мостовыми под колесами орудий, или когда через мелкую сеть дождя размыто проступал в туманце на опушке влажного леса одинокий дачный домик, где, казалось, кто-то жил ничем не измененной, влюбленной верой в нерушимое прошлое, где были молодые прекраснолицые женщины и где в блаженном тепле, ласковом уюте могли встретить и полюбить его.

И под бегущий лепет дождя по капюшону, под чавканье грязи, под всасывающие звуки орудийных колес ему представлялся давний детский сон: какой-то фантастический поезд в золотистой, затопленной закатом степи идет меж густых трав, а он один в чудесно озаренном лиловыми лучами вагоне, испытывая нечто белое, светлое, чистое, стоит у раскрытого окна на душистом ветерке, видит эту совершенно сказочную, неземную, пустынную степь, огромные и нечеткие в первозданной гуще трав шары желтых марсианских цветов, видит ее глубоко дымящиеся желто-пепельным закатом горизонты с очертаниями таинственных городов на розовых берегах заросших пальмами рек, влекущие таким обетованным обещанием приближенной радости, что ему хотелось долго и сладострастно плакать тогда. Такой степи никогда не было в реальности, и он не помнил, когда снился этот сон. Но он чувствовал его, как неясное и звенящее в нем воспоминание чего-то несбывшегося и счастливого в своей жизни.

Дальше
Место для рекламы