Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

41. Алехин

Я возлагал немалые надежды на разговор с Окуличем. Со слов лейтенанта из отдела госбезопасности я знал, что Окулич в период оккупации был связан с партизанами, прошлой весной во время массовых карательных операций немцев, рискуя жизнью, около месяца укрывал у себя тяжело раненного комиссара бригады Мартынова, чем спас его. Теперь Мартынов работал одним из секретарей обкома партии и, приехав недавно в Лиду, специально навестил Окулича.

- Наш мужик, партизанский, - сказал мне лейтенант. - Тихий он, молчаливый... они все здесь такие... - И, очевидно повторяя чьи-то слова, строго добавил: - И пока, мы не очистим область от всей нечисти, они другими и не будут.

Однако я не сомневался, что Окулич расскажет мне все, что ему известно о Николаеве и Сенцове, и охотно передаст позавчерашний разговор с ними.

Блинова я оставил в Лиде, поручив ему поиски в городе: в случае встречи с Николаевым и Сенцовым он должен был задержать их; для этого ему по моей просьбе выделили двух автоматчиков из комендатуры, и я подробно проинструктировал его.

С нетерпением я ждал разговора с Окуличем, полагая, что он многое мне прояснит, и единственно опасаясь, что его, как и вчера, не окажется дома.

Нас трясло и бросало в кабине полуторки; Хижняк, с напряженным лицом держа руль, гнал по булыжному покрытию на предельной, а я поторапливал его, и время от времени он возмущенно бросал:

- Вам-то что!.. Вам на машину плевать!.. Рессоры новые вы достанете?! Машины гробить вы все мастера!..

За Шиловичами мы свернули с шоссе на грунтовую заброшенную дорогу, проехали тихонько кустарником, и я велел остановиться.

Хижняк, вытирая пот, вылез из кабины и начал осматривать машину, но я приказал:

- Потом! Возьми автомат и за мной!

Оставив его в кустах возле хутора, я направился прямиком к хате.

Яростно лаяла и рвалась на цепи собака. В окне показалось женское лицо, и тут же на крыльцо вышел мужчина, как я понял, сам хозяин, и, прикрикнув на собаку, настороженно рассматривал меня. На нем были старенькие, но чистые рубаха и штаны, ноги босые, лицо небритое, печальное, прямо иконописное.

- День добрый... Я из воинской части восемнадцать ноль сорок.

Чтобы у него не возникло каких-либо сомнений, я вынул и, раскрыв, показал армейское офицерское удостоверение личности со своей фотографией. Он взглянул мельком и молча, с какой-то удручающей покорностью посмотрел на меня.

- Скажите, - приветливо начал я, утирая платком лицо и лоб, будто перед этим долго шел по жаре, - если не ошибаюсь, вы товарищ Окулич?

- Так... - растерянно произнес он.

- Очень приятно... Я здесь в командировке... У меня к вам небольшой разговор... И хотелось бы умыться и малость передохнуть. Не возражаете?

- Можна.

Немного погодя я сидел у стола в бедной по обстановке, но чистенькой, несмотря на земляной пол, хате.

Направляясь сюда, я, между прочим, подумал, что Окулич предложит мне самогона - у него ведь имелся "аппарат", - и заранее решил не отказываться. Я готов был отпробовать с ним любой гадости в надежде, что, выпив, он разговорится. Однако не то что выпить, он даже сесть не предложил - это сделала, выглянув из-за перегородки, его жена.

Приземистая, рябоватая, она возилась в кухоньке возле дверей, потом принесла и поставила на стол крынку с молоком - молча и не налив в стакан - и снова скрылась за дощатой перегородкой.

Я был уверен, что Окулич сам расскажет мне о Николаеве и Сенцове, надо только его разговорить, и сразу доверительно сообщил, что часть моя стоит в Лиде, мы занимаемся охраной тылов фронта, боремся с бандами и дезертирами. Дело это нелегкое, и очень многое зависит от помощи населения.

Окулич сидел на лавке по ту сторону стола, подобрав под себя босые ноги, и молча слушал, и словом не поддерживая разговор. Я сам налил в стакан молока, сделал глоток и, похвалив, непринужденно продолжал:

- Вы, очевидно, нездешний? Откуда родом?

- Из Быхова, - сказал он; у него был негромкий глуховатый голос.

- Могилевский... А здесь давненько?

- Третий год.

- И при немцах здесь жили? - Я обвел взглядом хату.

- Тут.

- А не боязно? - улыбнулся я. - На отшибе-то, у леса?

Окулич неопределенно пожал плечами.

На божнице в переднем углу стояли иконы, католические, хотя Окулич был родом из области, где эта религия среди белорусов не распространена. И что я сразу себе отметил - ни одной фотографии на стенах, никаких украшений или картинок.

Я рассказал ему о Могилеве, где после освобождения мне пришлось побывать, о разрушениях в городе и перевел разговор на жизнь здесь - в Лиде и в районе. Он слушал молча, глядел скорбными, как у мученика, глазами, даже на самые простые вопросы отвечал не сразу и односложно, беседа с ним явно не ладилась. Может, он мне не доверял?.. Он не прочел, не рассмотрел толком мое удостоверение личности, может, надо ему представиться еще раз?

- А это что - католические? - глядя на иконы, полюбопытствовал я.

- Няхай...

При этом он сделал вялый жест рукой: мол, не все ли равно?

- В Лиде мне сказали, что вы были связаны с партизанами. Надеюсь, что и нам вы поможете... Прочтите, пожалуйста...

Из кармана гимнастерки я достал и, развернув, положил перед ним на стол другое, подробное удостоверение. Он нерешительно взял и принялся читать.

В документе говорилось, что я являюсь офицером войск по охране тылов фронта, и предлагалось всем органам власти и учреждениям, воинским частям и комендатурам, а также отдельным гражданам оказывать мне всяческое содействие в выполнении порученных заданий. На листке удостоверения имелись моя фотография, две четкие гербовые печати и подписи двух генералов: начальника штаба фронта и начальника войск по охране тыла фронта.

Медленно все прочитав, Окулич возвратил документ и удрученно посмотрел на меня.

- Скажите, пожалуйста, - пряча удостоверение, сказал я. - Вы здесь на этих днях... сегодня, вчера или позавчера, посторонних кого не видели? Гражданских или военных? Никто к вам не заходил?

- Не, - помедлив, сказал Окулич, к моему немалому удивлению.

- Может, встречали здесь кого?

- Не.

- Припомните получше, это очень важно. Может, видели здесь в последние дни, - подчеркнул я, - посторонних или заходил кто-нибудь?

- Не, - повторил Окулич.

"Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!"

Ошибиться я не мог. Хутор этот был первым по дороге из Шиловичей на Каменку, причем описание Блиновым хаты, надворных строеньиц - все в точности соответствовало тому, что я увидел, подходя сюда. И собака соответствовала, и ее будка, и сам Окулич по внешности соответствовал. Более того, я без труда даже определил место в кустах и дуб, откуда Блинов наблюдал Окулича и тех двоих офицеров.

Однако Окулич утверждал, что в последние дни к нему никто не заходил.

И до встречи он представлялся мне тихим, неразговорчивым, но рисовался иным. Он произвел на меня странное, малоприятное впечатление какой-то своей бессловесной покорностью; я не мог не почувствовать его внутренней напряженности - беспокойства или страха. А собственно, чего ему меня бояться?

И жена его, тихонько возившаяся в кухоньке, такая же молчаливая и неулыбчивая, мне тоже не понравилась, возможно, своим недобрым хитроватым лицом и частым настороженным выглядыванием из-за перегородки. Я отчетливо ощущал, что им обоим тягостен мой визит.

Впрочем, это еще ни о чем не говорило. И мои антипатии, как и симпатии, никого не интересовали - нужны были факты. А фактом было, что двое подозреваемых нами лиц заходили позавчера к Окуличу, находились у него некоторое время, и у Окулича имелись основания скрывать это посещение.

Я с огорчением сознавал, что разговор с ним мне больше ничего не даст. Наступила минута, которая нередко случается в нашей работе: ты располагаешь какими-то, подчас противоречивыми, сведениями о человеке, ты видел его и побеседовал с ним, и тебе предстоит что-то для себя решить, сделать определенный вывод.

Католические иконы наверняка стояли на случай возможного прихода аковцев; они могли в любой момент наведаться сюда, и принадлежность хозяев хаты к одной с ними вере должна была, очевидно, как-то расположить, смягчить их. Да и немцы к католикам относились все же лучше, чем к православным.

Отсутствие семейных фотографий наводило на мысли о родственниках Окуличей, о их связях и довоенной жизни. Я еще подумал - получают ли они письма и от кого?

Меня занимал и ряд второстепенных вопросов, но главными сейчас были: что за отношения между Окуличем и Николаевым и Сенцовым, зачем они приходили и почему он скрыл от меня их позавчерашний визит, если они действительно советские офицеры? Почему?.. С какой целью?..

И еще: что было в вещмешке, который видел Блинов, и куда он делся, где его спрятали или оставили, когда спустя час они выходили к шоссе?

Жданный мною как манны небесной разговор с Окуличем ничего не дал и ничего не прояснил, а обстоятельства требовали немедленных решительных действий. Я шагнул к раскрытому окну, сложил ладони рупором и крикнул - позвал Хижняка.

Спустя секунды, выскочив с автоматом в руке из кустов, он бежал к хате. Собака, бешено лая, прыгала и рвалась на привязи.

Я посмотрел на Окулича - он встал и, оцепенев от страха, глядел в окно...

42. Подполковник Поляков

Он начал в Гродно с "доджа" и заканчивал день "доджем".

Старший лейтенант вернулся из Заболотья вечером. Судя по его усталому виду, по измятому, перепачканному обмундированию, он старался на совесть, однако никаких следов или улик в рощице, где была найдена машина, обнаружить не удалось. Опрос местных жителей тоже ничего не дал - ни появления машины, ни приехавших на ней никто не видел.

Отпечатки протектора угнанного "доджа" сфотографировали с опозданием, и пакет со снимками Поляков получил, когда уже смеркалось. В полутьме он не стал их рассматривать, решив сделать это на продпункте после обеда, который по времени оказывался поздним ужином.

День был насыщенный, и с чувством удовлетворения он отметил, что успел почти все. Снятие копии с медицинского заключения о смерти шофера (чтобы уяснить, чем его убили и как) можно было поручить и кому-либо из подчиненных.

Под вечер он разговаривал по "ВЧ" с начальником Управления генералом Егоровым - тот просил "по возможности не задерживаться". Егоров вообще не любил, когда начальник розыскного отдела отлучался более чем на сутки, но Поляков сказал, что должен заехать в Лиду и сможет вернуться только завтра, очевидно, к вечеру. Генерал, недовольный, положил трубку.

Рано утром Поляков так торопился, что не мог уделить Алехину и нескольких минут, отчего ощущал себя перед ним словно бы в долгу.

Теперь, когда все самое важное в этой поездке было уже сделано, на первое место в его мыслях выдвинулось дело "Неман".

Вчера сразу же после получения текста дешифровки он запросил через ВОСО{32} данные о движении эшелонов в период с 9 по 13 августа по шести железнодорожным узлам в оперативных тылах фронта. Сведения уже подготовили, надо было сесть спокойно и, отстранясь от всего, проанализировать их. Поляков решил сделать это в Лиде, обсудив все с Алехиным и уделив делу "Неман" часть ночи, а если понадобится, и всю первую половину дня. После разговора с генералом он соединился со своим заместителем и приказал немедля отправить в Лиду, в отдел контрразведки авиакорпуса, сведения, полученные из ВОСО.

Было ровно девять часов вечера, когда, покончив с делами в Гродно, он приехал на станцию. В продпункте, получив по талону две мокрые алюминиевые миски с лапшой и кашей, сдобренной тушенкой - это называлось "гуляш", - он уселся за длинным пустым столом в зале для рядового и сержантского состава - там было светлее.

Он не ел ничего с утра, но прежде, чем начать, полез в планшет за газетой. Дурную привычку непременно читать за столом он приобрел еще в довоенную журналистскую пору. С годами это стало потребностью: за едой обязательно получать новую информацию и осмысливать ее.

В газете - он мельком просмотрел ее днем - был напечатан большой очерк Кости Струнникова, в прошлом ученика и сослуживца подполковника. Костя пришел со студенческой скамьи, работал у Полякова в отраслевой газете литературным сотрудником, подавал надежды, но не больше. В войну же, став фронтовым корреспондентом, как-то сразу вырос, писал все лучше, и Поляков радовался каждой его публикации.

Доставая из планшета газету, Поляков увидел пакет со снимками, вынул, разложил фотографии рядом с мисками и сразу же полез за контрольной.

Память его не подвела, он не ошибся: отпечатки протектора угнанного "доджа" были идентичны со следами шин, обнаруженными группой Алехина в лесу под Столбцами.

Словно все еще не веря, он некоторое время рассматривал фотографии, затем убрал и, раскрыв газету, принялся за еду, однако сосредоточиться на очерке не мог.

Торопливо съев "гуляш", он поехал в госпиталь.

* * *

В толстой папке с медицинскими заключениями о смерти к каждому был приложен акт патологоанатома - документов Гусева Николая Кузьмича не оказалось: Поляков по листику просмотрел все дважды.

Госпитальное начальство и писаря с книгой регистрации поступлений находились на станции: там принимали раненых из двух санитарных эшелонов. Поляков обратился к дежурному врачу.

- Сержант Гусев, шофер?.. Это мой больной, - сказала она и, не скрывая недоумения, заметила: - Какие могут быть документы о смерти, если он жив...

Минуты две спустя они шли по широкому коридору мимо стоящих по обеим сторонам коек с ранеными. Полякову тоже пришлось надеть белый халат, который оказался ему велик, на ходу он подворачивал рукава. Остро пахло йодоформом и карболкой - враждебный, проклятый запах, напомнивший ему первый год войны и госпиталя в Москве и в Горьком, где после тяжелого ранения он провалялся около пяти месяцев.

- Его оглушили сильнейшим ударом сзади по голове, - рассказывала женщина-врач, - у него перелом основания черепа и сотрясение мозга. Затем ему нанесли две ножевые раны сзади в область сердца, по счастью, неточно.

Им навстречу на каталке с носилками санитарка, девчушка лет пятнадцати, везла раненого.

- Но сейчас его жизнь вне опасности? - посторонясь, справился Поляков.

- В таких случаях трудно утверждать что-либо определенно. И разговор с ним безусловно нежелателен. Коль это необходимо, я вынуждена разрешить, но вообще-то... Вы его не утомляйте, - вдруг совсем неофициально попросила она, улыбнулась, и Поляков отметил, что она еще молода и хороша собой. - До войны он возил какого-то профессора и сейчас просит об одном: чтобы его обязательно показали профессору... Сюда...

В маленькой, на четверых, палате для тяжелораненых она указала на койку у окна и тотчас ушла. Под одеялом лежал мужчина с худым измученным лицом, перебинтованными головой и грудью. Безжизненным, отрешенным взглядом он смотрел перед собой.

- Добрый вечер, Николай Кузьмич, - поздоровался подполковник. - Как вы себя чувствуете?

Гусев, словно не понимая, где он и что с ним, молча глядел на Полякова.

- Николай Кузьмич, я спрашиваю, как ваше самочувствие?.. Вы меня слышите?

- Да, - шепотом, не сразу ответил Гусев и осведомился: - Вы профессор?

- Нет, я не профессор. Я офицер контрразведки... Мы должны найти тех, кто напал на вас. Как это все произошло?.. Вы можете рассказать?.. Постарайтесь - это очень важно.

Гусев молчал.

- Давайте по порядку, - присаживаясь на край кровати, сказал Поляков. - Неделю тому назад вы выехали на своей машине из Гродно в Вильнюс... Они что, остановили вас на дороге?

Он смотрел на Гусева, но тот молчал.

- Где вы с ними встретились?

Гусев молчал.

- Николай Кузьмич, - громко и подчеркнуто внятно сказал Поляков. - Как они попали к вам в машину?

- На контрольном пункте, - прошептал Гусев.

- Они сели на контрольном пункте, - с живостью подхватил Поляков. - При выезде из Гродно?

- Да...

- Их было трое? - Поляков показал на пальцах. - Или двое?

- Двое...

43. Алехин

Прежде всего я потребовал от Окулича предъявить все имеющиеся у него документы.

Став нетвердыми ногами на лавку, он достал с божницы из-за иконы и протянул мне два запыленных паспорта - свой и жены, - выданные в 1940 году Быховским районным отделением милиции.

- А другие документы?! Фотографии?.. Ваша партизанская медаль?

Он посмотрел на меня, как кролик на удава, потом, вяло переставляя ноги, проследовал в сенцы. Там он снял старое деревянное корыто и какие-то доски с темного полусгнившего Ящика, до краев наполненного золой, не без усилия сунул в середку руку и вытащил с низа большую жестяную коробку.

В хате я открыл ее и разложил содержимое на столе. В коробке оказались: медаль "Партизану Отечественной войны" второй степени и удостоверение к ней, полученные Окуличем неделю назад, о чем я знал; немецкие оккупационные марки - пачка, перевязанная тесемкой; десяток довоенных квитанций на сдачу молока, мяса и шерсти; стопка фотографий Окулича, его жены и их родственников, в том числе двух его младших братьев в красноармейской форме; четыре медицинские справки; несколько облигаций государственных займов; тоненькая пачка польских денег, ассигнации по сто злотых каждая; две почетные грамоты, полученные Окуличем до войны за хорошую работу в Быховском райпромкомбинате.

Под грамотами на дне коробки я увидел знакомый мне листок плотной желтоватой бумаги, так называемый аусвайс, немецкое удостоверение личности, выданное Окуличу в октябре 1942 года начальником лидской городской полиции Бруттом.

- Зачем вы это храните? - указывая на пачку оккупационных марок и аусвайс, строго спросил я. - Думаете, немцы вернутся?

- Не.

- А тогда зачем?.. Я не потерплю от вас и слова неправды! Если соврете мне хоть в мелочи - пеняйте на себя!.. Прежде всего расскажите о тех двух офицерах, что позавчера заходили к вам. Кто они? Откуда вы их знаете?

Он посмотрел на меня с мученической покорностью и начал говорить.

Эти офицеры впервые появились у него позавчера, сказали, что выменивают продукты для своей части. Интересовали их овцы, копченое сало, мука-крупчатка и, в меньшей степени, свиньи. В обмен они предложили керосин, соль и новое немецкое обмундирование.

Окулич маялся с освещением все годы оккупации, пробавлялся различными коптилками и потому, поговорив с офицерами, решил запастись керосином. Сегодня рано утром они приехали на машине, сбросили бочонок у стодолы и, взяв его, Окулича, отправились в Шиловичи, где в одном из дворов содержалась вся его животина. Там он вывел им овцу, яловую, постарше, но капитан не согласился и, пристыдив его, взял молоденькую, самую крупную.

В закрытом тентом кузове машины, когда туда грузили ярку, он видел на сене несколько связанных овец и годовалого большого кабана, там же у самой кабины стоял еще десяток точно таких бочонков, какой сбросили ему, а под скамейками вдоль бортов лежало несколько мешков, что в них было, не знает, не разглядывал.

Офицеры торопились и, забрав ярку, сразу уехали. Номер машины он не помнил, просто не обратил внимания.

Я спросил: такого рода обмен эти офицеры произвели только с ним или с кем-нибудь еще? Он помялся и назвал двух соседей-хуторян - Колчицкого и Тарасовича.

Без наводящих вопросов он сам мне сообщил, что Николаев и Сенцов позавчера оставили у него в погребе на холоду плотно набитый вещмешок, в котором был, как они сказали, копченый окорок, очевидно, разрезанный на части. Чтобы ветчину не попортили крысы, они положили вещмешок в пустую кадушку и придавили сверху крышку тяжелым камнем. Все это проделал собственноручно младший из офицеров, он же сегодня утром достал оттуда вещмешок - Окулич и в руках его не держал.

Я спустился в погреб и внимательно осмотрел эту кадушку, но никаких следов нахождения там вещмешка с окороком, как и следовало ожидать, не обнаружил и запаха ветчины при всем старании не уловил. По моей просьбе в погреб спустили кошку; она обошла кадушку, втягивая ноздрями воздух, потом прыгнула внутрь и принялась обнюхивать дно и боковые клепки. И я подумал, что в вещмешке, очевидно, действительно был окорок или что-нибудь съестное.

В углу стодолы лежал немецкий металлический бочонок емкостью в пятьдесят литров. Свинтив пробку, я опустил в отверстие палку, вынув, обнюхал ее и по запаху убедился, что это керосин, причем немецкий синтетический. Возле стодолы на земле виднелись свежие следы протектора "студебеккера", а перед воротцами - вмятина от ребра бочонка на том месте, где его сбросили из кузова.

Рассказ Окулича подтверждался фактами и представлялся мне правдоподобным. Теперь стал понятен и его страх, и почему он попытался скрыть от меня свои отношения с Николаевым и Сенцовым.

Он сознавал незаконность совершенного обмена и не без оснований страшился ответственности. Рассуждал он, наверно, так: овцу увезли, а теперь, если узнают, и керосин отберут, и самого его посадят за участие в расхищении государственного армейского имущества - по законам военного времени это пахло трибуналом. И потому во избежание неприятностей сделку с Николаевым и Сенцовым, по его разумению, безусловно, следовало утаивать.

Он не сообразил, не учел только того обстоятельства, что керосин был трофейный. В последние полтора месяца немцы при отступлении бросали сотни складов и эшелонов с различным военным имуществом и горючим. Все это полагалось приходовать, однако на использование некоторого количества трофеев для нужд личного состава частей Действующей армии смотрели сквозь пальцы.

Жизнь на хуторах вынуждала людей всячески приспосабливаться, и Окулич не представлял собою исключения, просто он был трусливее и осторожнее многих других.

Немцев отогнали за Вислу, но он продолжал хранить оккупационные марки и аусвайс - а вдруг они еще вернутся?.. Было несомненным фактом, что около месяца, рискуя жизнью, он укрывал у себя комиссара бригады, однако делал он это, думается, опять же из инстинкта самосохранения: немцы могли и не пронюхать, а если бы не захотел, не стал укрывать, ему бы не поздоровилось от партизан. И я был убежден, что, как это ни парадоксально, но спас он комиссара в основном из страха, заботясь прежде всего о своей шкуре.

Относительно Окулича для меня все вроде бы прояснилось, и, уходя с ним от хутора к машине, я сказал его жене:

- Он вернется до вечера. Не беспокойтесь, и никаких разговоров с соседями. Поняли?

Она утвердительно кивнула головой.

В Шиловичах старик и старуха Божовские подтвердили, что действительно сегодня утром приезжала большая крытая машина и Окулич помог погрузить в нее ярку из числа тех семи его овец, что содержатся у них. Они в деталях повторили то, что он мне говорил, и довольно точно обрисовали внешность Николаева и Сенцова.

Выехав за деревню, я отпустил Окулича, строго предупредив, чтобы о нашем разговоре не сболтнул ни слова. Когда спустя минуту я обернулся, он быстро шел, почти бежал к своей хате.

В невеселом раздумье я возвращался в Лиду. Хижняк, успевший обнаружить в одной из рессор лопнувший лист, тоже был молчалив и мрачен.

В поведении Николаева и Сенцова было немало весьма подозрительного и для нас пока совершенно необъяснимого, не говоря уже о целлофановых обертках для стограммовых порций сала - специальной расфасовке, предназначенной у немцев для десантников и агентов-парашютистов.

Но после разговора с Окуличем, со стариками Божовскими и хуторянином Колчицким (Тарасовича не оказалось дома) у меня появились серьезные сомнения относительно версии с Николаевым и Сенцовым.

Я не мог утверждать что-либо определенно, но почувствовал, выражаясь словами Таманцева, - пустышку тянем...

44. Таманцев

Фомченко разбудил меня, как я приказал, точненько, минута в минуту, и старательно доложил свои наблюдения - ничего существенного.

Исполнительные они оба, особенно Фомченко. Старше меня по званию, а скажешь слово - и бросается, как мальчик, на полусогнутых.

Хорошие они ребята, только ведь это не профессия. А толку от них в случае чего будет на грош - это уж как пить дать! Умения у них нет, да и возраст... После тридцати мышцы теряют быстроту и реакция не та...

Юлия уже на моих глазах трижды ходила к лесу и притаскивала оттуда валежник, очевидно про запас, на зиму. Каждый раз, чтобы не терять ее из виду, я перебирался к другому чердачному окну и наблюдал оттуда. Но у леса она не задерживалась, в чащу ни разу не углублялась, она торопилась назад, к малышке, и цель ее ходок, несомненно, была одна - топливо.

Волокла здоровенные валежины и толстые сучья - еле-еле перла, - их бы надо пилить, а она принялась затем тюкать ржавым колуном.

У Свирида наверняка имелись топор с пилой, была у него и лошадь, и дров навалом - две большущие поленницы березового швырка, - и не хворый бы по-родственному подбросить ей хоть воз.

Юлия возилась на виду около хаты, а я тем временем подзанялся с Фомченко и Лужновым.

Все эти оперативники из частей для поимки агентов-парашютистов практически непригодны. Тут нужны розыскники-профессионалы, поймистые, с мертвой хваткой. А эти, объектовые, что они умеют, чем занимаются?.. В авиации - противодиверсионным обеспечением техники и аэродрома, ну и еще предотвращением возможного перелета. И я сразу сказал себе: коль их прислали, ничего не поделаешь, но надейся только на себя.

Однако я хорошо знал, что от такого вот геморройного занятия, от долгого безрезультатного сидения скисают и более опытные и крепкие мужики. А неизвестно, сколько нам еще придется здесь проторчать.

Сколько бы ни пришлось, мы должны - как пружина в капкане - каждое мгновение быть готовы к действию. И потому моя обязанность поддерживать этих двух морально и физически плюс поднатаскать их, сообщить им хоть какие-то азы, и прежде всего применительно к нашему заданию.

Все это я обдумал еще ночью и решил, чтобы не терять время попусту, ежедневно два-три часа заниматься с ними.

Начал я от Адама и Евы: рассказал о своей первой встрече с агентами-парашютистами; я ее помнил так, будто это было не три с лишним года назад, а вчера или даже сегодня.

Вижу как сейчас: шоссе под Оршей - вторая неделя войны. Беженцы, подводы с барахлишком, инвалидами и стариками, обозы с ранеными. Воронки от бомб, трупы на обочинах. Гонят скот, вывозят машины, станки, и бредут, бредут навьюченные даже дети, тащатся из последних сил - только бы уйти от немца. Плач, рев, растерянность, неразбериха, самые невероятные слухи, десанты и диверсанты. А немецкие самолеты ходят по головам, что хотят, то и делают.

В задачи и обязанности нашего погранполка, державшего в тот момент контрольно-пропускной и заградительный режимы на отходах от Орши, только официально - по приказу - входило: наведение и поддержание в тылах фронта должного порядка; проверка документов, а в случае необходимости - при возникновении подозрений - и личных вещей как у гражданских, так и у военнослужащих независимо от занимаемых должностей и званий; проверка всего проходящего гужевого и автотранспорта; охрана важнейших объектов и обеспечение бесперебойной работы связи; задержание и доставка на сборные пункты самовольно уходящих в тыл красноармейцев, командиров; вылавливание и арест дезертиров; регулирование движения на дорогах и эвакуации; предельная загрузка всего транспорта, двигающегося на восток; очищение в случае необходимости дорог от беженцев; ну и, разумеется, в первую очередь - поимка и уничтожение немецких шпионов и диверсантов, борьба с вражескими десантами.

Все это входило в наши задачи и обязанности официально, по приказу, а чем мы только тогда не занимались - не перечислишь! - даже роды приходилось принимать.

Так вот, под вечер останавливаем на шоссе для проверки "эмку". Рядом с водителем - майор госбезопасности: сиреневая коверкотовая гимнастерочка, на петлицах - по ромбу, два ордена, потемнелый нагрудный знак "Почетный чекист". На заднем сиденье - его жена, миловидная блондинка с мальчиком лет трех-четырех, и еще один, спортивного вида, со значком ворошиловского стрелка и двумя кубарями - сержант госбезопасности{33}. Майор Фомин с женой и ребенком следует в город Москву, в распоряжение НКВД СССР. Кроме личных вещей, в машине два толстенных пакета, опечатанные гербовыми сургучными печатями НКВД Белоруссии, - совершенно секретные документы, что оговорено в предписании. И шофер там указан и сержант - для охраны.

Все чин чином, все продумано и правдоподобно. Документы безупречные; на удостоверении у майора хорошо нам уже знакомая подпись - черной тушью - Наркома внутренних дел Белоруссии, а на удостоверении к нагрудному знаку, выданному еще в 1930 году, личная роспись Менжинского. И у жены, вольнонаемной сотрудницы органов НКВД, и у военного шофера, и у сержанта - тоже абсолютно безупречные документы. Номер у "эмки" минский, паспорт и путевой лист подлинные, соответствующие; на висящем в машине маузере-раскладке серебряная пластинка с гравировкой: "Тов. Фомину (инициалы) от ОГПУ СССР".

Ни единой задоринки - ни в бумагах, ни в экипировке, ни в поведении. Имелись даже сходные признаки в словесных портретах ребенка и родителей - белявый, с голубыми глазами, как и мама, и скуластый, с широким прямым лбом, как отец. Все чин чином плюс отличное знание оперативной обстановки. Майор промежду прочим негромко, доверительно сказал:

- Вы от Бориса Ивановича? От Кондрашина?..

Капитан Кондрашин Борис Иванович третьи сутки исполнял обязанности командира нашего погранполка - даже это они знали.

И все-таки мы их взяли.

Рассказывая Фомченко и Лужнову действительный случай, я для пользы дела по воспитательным соображениям кое-что приукрасил.

Взяли мы в основном трупы, а блондинку, тоже начавшую стрелять, тяжело ранили.

Как оказалось, мальчик был сынишка советского командира, подобранный немцами где-то у границы в первые сутки войны. Его натаскивали несколько дней, приучали называть "майора" папой, а блондинку - мамой, и приучили. Но так как он иногда сбивался и говорил ей "тетя" (или ему "дядя", уже не помню), ребенка заставляли молчать, когда его держали за руку. С этой же целью - чтобы в нужные минуты он не говорил - ему засовывали в рот леденцы.

При проверке документов, сжимая маленькую ладошку, "мама" - она оказалась радисткой - от напряжения, видно, сделала ему больно, и он поморщился.

Кстати, потом, обхватив ее, окровавленную, полуживую, обеими руками, он вцепился намертво и дико кричал; в этой страшной для него передряге она наверняка казалась ему самым близким человеком.

Был я тогда молодым и сопливым, хотя два года уже прослужил на границе. И заметил, что она сдавливает мальчику ладошку и он морщится и что рот у него занят леденцами, не я, а лейтенант Хрусталев, мой начальник заставы, проверявший документы.

Он и подал нам условный знак, а сам, взяв у бойца-пограничника винтовку, не говоря ни слова, с силой ткнул штыком несколько раз в засургученные пакеты - звук был металлический (там оказались рации в специальных дюралевых футлярах).

- Что вы делаете?! - возмущенно закричал майор.

Это был сигнал, потому что мгновенно все четверо выхватили пистолеты.

Я страховал с левой стороны машины, стоял у задней дверцы и по расчету "держал" в первую очередь "сержанта" и шофера. Как только они обнажили свои пушки, я без промедления вогнал "сержанту" две пули между глаз, а третью всадил в висок шоферу.

"Майора" заколол Хрусталев, он же обезвредил и блондинку, успевшую, однако, смертельно ранить бойца-пограничника.

Толковый мужик был Хрусталев, находчивый, умелый и решительный. Он не только что у майора, он и у комиссара госбезопасности или генерала в случае необходимости проверил бы штыком и любые секретные пакеты, и какой угодно багаж.

Толковый он был мужик, а спустя неделю в такой же примерно ситуации, как под Оршей, только ближе к Смоленску, помешкал секунды и заплатил за это жизнью. Тут всегда так - кто кого упредит...

Про трупы я, понятно, и слова не сказал. А лозунг тогда, промежду прочим, везде был, да и команда нам: "Уничтожай немецких шпионов и диверсантов!" Сколько мы их перестреляли... Пока не поумнели. А теперь вот попробуй хоть одного взять неживым, да с тебя три шкуры снимут и в личное дело подошьют.

Просвещая Фомченко и Лужнова, я, чтобы они не отвлекались, одновременно продолжал наблюдать. Я говорил, то и дело поглядывая в окно, а они смотрели мне в рот глазами девять на двенадцать.

Примечательно, что воевали оба, как и я, с первого лета. Фомченко до ранения был штурман эскадрильи, а Лужнов - командир звена. Не знаю, как они летали, судя по наградам, неплохо. Что же касается активного розыска и силового задержания, они не представляли себе азбучных истин, и я уверился, что проку от них будет в случае чего - шиш да кумыш!..

Выждав, пока сумерки сгустились, мы натаскали на чердак сена, полыни от блох и устроились с удобствами.

Как только совсем стемнело, я расположил офицеров в кустах за хатой Юлии, метрах в пятидесяти, а сам поместился с другой, фасадной стороны. Предварительно мы оговорили все возможные ситуации и обусловили сигналы взаимодействия; я разъяснил им все дважды, втолковал, как первоклашкам.

- Если он будет один, - прямо сказал я, - то вы мне не понадобитесь. Если будет один, сидите и не вылезайте...

45. Алехин и Поляков

Алехин не слышал шума подъехавшей машины; он проснулся оттого, что его трясли за плечо. Открыл глаза и сразу поднялся: возле него, присвечивая фонариком поверх изголовья кровати, стоял подполковник Поляков.

Завесив окно плащ-палаткой, Алехин зажег лампу-молнию и поспешно оделся, взглянув при этом на часы: без пяти минут три - часа два еще вполне можно было бы поспать...

- Ты извини, у вас перекусить чего-нибудь найдется? - спросил Поляков.

Он уже снял пилотку, шинель, положил на стол набитый авиационный планшет и, невысокий, коренастый, потирая маленькие пухловатые руки, расхаживал по комнате.

Алехин достал начатую баночку тушенки, несколько вареных картофелин и хлеб. Пока Поляков ел, он, присев сбоку, рассказывал о том, что сделано за прошедшие сутки, о своих визитах к Гролинской и Окуличу, о поисках в городе и разговоре по "ВЧ" с генералом. Подполковник слушал, изредка задавая вопросы, его некрасивое, с небольшим прямым носом и выпуклым шишковатым лбом лицо ничего не выражало. Лишь когда Алехин сообщил о целлофановых обертках, он оживился и попросил показать. Посмотрел на свет и, потянув носом, произнес:

- Июнь сорок четвертого... И номер партии тот же... Занятно!

Поляков был тем самым человеком, чье мнение и советы в ходе розыска, без сомнения, интересовали Алехина, как и других чистильщиков, более всего. Подполковник обладал редкостным талантом делать правильные выводы из минимума данных. Осмысливая факты, он нередко по какой-нибудь частности приходил к весьма неожиданному умозаключению и, как правило, не ошибался. Поэтому Алехин обстоятельно, до мелочей, изложил ему все, в том числе и свои сомнения относительно версии с Николаевым и Сенцовым, и, закончив, обратился в слух.

Тем временем Поляков, доев последнюю картофелину, закурил; потом достал из планшета два конверта - почтовый и побольше размером, - вынул карту и разложил ее на столе.

Наконец он заговорил тихо и, как всегда, неторопливо, но не о том, что ожидал Алехин. Поляков принялся подробно рассказывать о случае угона "доджа" и о сержанте Гусеве. Алехин слушал с напряженным вниманием: имела эта история отношение к "Неману" - такая догадка мелькнула у него, когда была названа марка автомашины, - или не имела, а Поляков наверняка желал знать и его, Алехина, соображения.

- ... На контрольном пункте при выезде из города к нему в машину попросились двое: старший лейтенант и лейтенант. Были они в плащ-накидках; старший лейтенант в возрасте лет сорока, плотного телосложения, с небольшими усами... в фуражке полевого образца. Лейтенант значительно моложе, но внешность его он совершенно не помнит...

- Вещи у них были? - поинтересовался Алехин.

- Да. Как он припоминает, небольшой потертый чемодан и трофейный ранец с бурым верхом... Говорили они чисто, но по произношению не исключено, что старший - украинец. Они уселись в машине за его спиной, и он поехал. За Озерами старший лейтенант попросил остановить, как он сказал, по малой нужде. Место там безлюдное, лес с обеих сторон вплотную подходит к шоссе. Гусев остановил машину и собирался закурить - они угостили его папиросой, - но был оглушен ударом по голове и что было дальше - не помнит... Сидел он в этот момент за рулем, а рана от удара над левым ухом.

- Левша...

- Да, удар был нанесен левшой или человеком с одинаково развитыми руками, что, впрочем, маловероятно. Очнулся в кустах, услышал - неподалеку проезжают машины, дополз с трудом до шоссе, где и был подобран. По-видимому, они, оглушив, оттащили его в кусты, стрелять не решились, чтобы не привлечь внимания, и, лежачего, дважды ударили ножом в спину. Целили в сердце, но не попали: машина стояла на шоссе, они торопились, и это, очевидно, его спасло... У него взяты красноармейская книжка, проездные документы и деньги. Примечательно, что взяли самодельный портсигар из дюраля, а хорошие наручные часы не тронули. Из диска автомата, находившегося в машине, вынуто около сорока патронов...

- Они были в плащ-накидках, откуда же ему известны их звания?

- Он видел погон на гимнастерке старшего лейтенанта: когда тот влезал в машину, плащ-накидка распахнулась. Запомнил, что на погоне было три звездочки, а выше дырочка и примятость, как он полагает, от эмблемы.

- А может, от четвертой звездочки?

- Он полагает, от эмблемы. Причем от артиллерийской. Цвет канта он не заметил, но почему-то убежден, что они - артиллеристы. Это его предположение, чисто интуитивное; на чем оно основано, он так и не смог объяснить. Когда он согласился их взять, старший сказал другому: "Садитесь, лейтенант". В машине они больше молчали, да он и не прислушивался... Уверяет, что они высокого роста, но я думаю, это субъективность восприятия: он сам маленького роста, и, по его определению, у меня средний рост... Полагает, что в лицо узнал бы обоих, однако описать их внешность для словесного портрета не смог. Говорит - обыкновенные офицеры!.. Зачем я тебе о них так подробно рассказываю?.. - Поляков вынул из большого пакета две фотографии и положил перед Алехиным. - Это - отпечатки шин угнанного "доджа"... А это - следы машины, обнаруженные вами в лесу под Столбцами...

Рассматривая фотографии, Алехин нащупал рукой лежащую на столе пачку "Беломорканала" и вытянул папиросу.

- Вроде... полная идентичность, - сдерживая волнение, сказал он погодя и закурил.

- Да, совпадают все индивидуальные особенности Протектора... например, поперечный разрез на шине правого заднего колеса... Теперь как будто ясно, что неизвестные, пытавшиеся убить Гусева и захватившие "додж", имели разыскиваемую нами рацию... Завладев машиной, они поехали за Столбцы, - Поляков показал на карте, - свернули в лес и вышли в эфир. Это было седьмого августа, в день первой пеленгации. И дата, и час, и место совпадают. Затем, проехав к Заболотью, они загнали машину в лес и замаскировали, быть может, рассчитывая ею при случае еще воспользоваться. Машина найдена в безлюдной чаще - до ближайшего хутора два километра, и обнаружили ее случайно... Я распорядился устроить засаду, хотя мало верю, что они появятся...

Поляков говорил тихо и так неторопливо, будто в сутках было не двадцать четыре, а, по крайней мере, тридцать шесть часов. Излагая розыскные сведения, он, по обыкновению, все время обдумывал и ставил под сомнение каждый сообщаемый факт и свои предположения и требовал таких же размышлений и критического отношения от тех, кто его слушал. Он не любил бездумного поддакивания, его правилом было, чтобы подчиненные откровенно и независимо высказывали свои соображения и при несогласии спорили с ним, противоречили и опровергали. За три года совместной работы Алехин отлично усвоил эту манеру обсуждения, ценил ее эффективность и знал, что подполковник прежде всего ожидает сейчас от него инакомыслия, возражений, но для этого в данном случае не имелось никаких оснований.

- Захватив машину, они проехали к Столбцам... - рассматривая карту, - сказал Алехин, - это около двухсот километров... Для того чтобы выйти в эфир, вовсе не обязательно проделывать такой путь... Затем вернулись на запад, почти в тот же самый район...

- Уловил? - обрадованно оживился Поляков.

- Пытаюсь... Или рация находилась где-то в районе Столбцов, или они там с кем-то связаны... Да, текст двух остальных перехватов сейчас бы весьма пригодился... Рацию, очевидно, потом перевезли и спрятали где-нибудь неподалеку от Шиловичского леса, а может, и в самом лесу...

- Я тоже так думаю! Существенная деталь: из кузова "доджа" исчезла малая саперная лопатка.

- Тайник?..

- Скорее всего! - Поляков улыбался, довольный подтверждением своих мыслей. - Большая саперная лопата на месте, и топорик на месте, и весь инструмент, а малая исчезла. Гусев за день до того получил ее со склада - новенькую! Успел вырезать на черенке свои инициалы Эн и Гэ - Николай Гусев, - чтобы не позаимствовали другие шофера... При осмотре места обнаружения "доджа" лопатку не нашли, хотя именно ее не искали: что она пропала, я узнал позднее. Для подтверждения версии о тайнике, наверно, придется специально осмотреть еще раз всю рощу.

- Роща - это не проблема. А вот найти тайник в таком лесу, как Шиловичский, - задачка! - невесело сказал Алехин. - Не легче, чем отыскать место выхода в эфир.

- Да., тут надо хорошенько подумать, - согласился Поляков. - Добраться до тайника - это уже, считай, полдела. Я сейчас еще не готов, но сегодня же предложу вам что-нибудь конкретное... - пообещал он. - Теперь, Павел Васильевич, насчет Николаева и Сенцова... Твои сомнения я разделяю. Как это ни печально, а попахивает пустышкой! Немало противоречивого... Одно дело действовать под видом заготовителей, другое... Откуда у них, например, десяток бочонков с керосином? Зачем им вся эта живность?.. Сомнительно... Весьма!.. В то же время на все сомнения и противоречия имеется и довольно увесистое "но"...

Из меньшего по размеру почтового конверта Поляков вынул сложенный вдвое листок целлофана и протянул Алехину.

- Это было в кузове "доджа".

Взяв целлофан, Алехин развернул его, потер о тыльную сторону ладони - кожа засалилась, - понюхал и, приблизя к лампе, посмотрел на свет, затем для сравнения поднял рядом одну из оберток, оставленных Николаевым и Сенцовым в доме Гролинской.

- Совпадает все - и фирменный знак, и месяц выпуска, и номер партии, - продолжал Поляков. - Ни Гусев, ни его командиры в автобате сала в такой упаковке никогда не видели, даже не представляют, что это такое. Кстати, перед выездом он вымыл кузов. Так что это, несомненно, оставлено двумя неизвестными, пытавшимися его убить и угнавшими "додж", оставлено теми, кого мы ищем.

- Значит, один из них, предположительно, - левша, а старший, судя по произношению, возможно, - украинец. - Алехин усмехнулся. - Каждый двадцатый в жизни - левша и каждый шестой военнослужащий - украинец.

- Да, скажем прямо, негусто, - согласился Поляков; он сложил карту и вслед за конвертами с целлофановыми обертками и фотографиями сунул ее в планшет. - Кстати, Гролинская не заметила у Николаева украинского произношения?

- Нет. Я интересовался речью обоих... Она убеждена, что он сибиряк.

- По внешности и по возрасту Николаев и Сенцов в целом схожи с теми, кто нам нужен... В приблизительных общих чертах: один постарше и поплотнее, второй моложе, выше и стройней...

- И у тех двух, которых видел Васюков, тоже есть такое сходство.

- Да, обе пары во многом схожи с теми, кого мы ищем. Есть, конечно, и явные различия, впрочем, в деталях, функциональные... Звания, головные уборы, личные вещи, усы - все это легко видоизменить... Что характерно... - задумчиво сказал Поляков, - обилие общих сведений и версий и скудность конкретного... - Он посмотрел на часы и поднялся. - Ты извини, но спать уже не придется... Идем в отдел, может, там есть что-нибудь новое...

46. Начальник управления генерал Егоров

В отделе контрразведки авиакорпуса ни ответа на запрос о Николаеве и Сенцове, ни каких-либо свежих сообщений по делу "Неман", к сожалению, не было.

Шифровальщик, занятый чем-то срочным, даже не подойдя к обитой железом двери, крикнул, что для Алехина и подполковника у него пока ничего нет, и, словно извиняясь за свое невнимание к Полякову, добавил, что, как только освободится, - зайдет.

Кипяток на кухне Алехину пообещали нагреть минут через пятнадцать.

Поляков открыл кабинет начальника отдела, зажег свет, снял пилотку и шинель, разложил на столе бумаги из планшета, поставил термос и чайные принадлежности. За годы войны ему приходилось располагаться на время для работы не только в случайных, чужих кабинетах, но и во всяких каморках, землянках и блиндажах, по сравнению с которыми это просторное, чистое, проветренное помещение представлялось чуть ли не дворцом. Особенно ему здесь нравился покрытый плексигласом большущий письменный стол.

Прежде всего он просмотрел собранные Алехиным в папку документы по делу "Неман", с особым вниманием последние, поступившие после его отъезда в Гродно. Прочитав сообщение о белорусском отделении Дальвитцской разведшколы (он уже слышал о нем от Алехина), Поляков не без иронии улыбнулся:

- Чего-чего, а общих неконкретных версий более чем достаточно.

Потом Алехин пошел за кипятком, а подполковник набрасывал ориентировку о разыскиваемых - двух неизвестных, пытавшихся убить Гусева и угнавших "додж", - когда дверь распахнулась и на пороге появился Егоров, высокий, здоровенный, в матерчатой фуражке с полевой звездочкой и ватной стеганке без погон. Вошедший следом адъютант - румяный кареглазый лейтенант с автоматом на спине, чистенький и подтянутый, - внес небольшой кожаный чемодан.

- Здравия желаю, - поднялся Поляков.

- Живой? - снимая фуражку, проворно принятую адъютантом, сильным окающим басом спросил Егоров.

- Как видите, - усмехнулся Поляков.

- Садись... И неплохо устроился, - оглядывая кабинет, заметил Егоров. - А нас по дороге обстреляли... Еле проскочили! - Он сбросил стеганку с разрывами на плече, из которых торчала вата, и остался в гимнастерке с двумя рядами орденских планок и погонами генерал-лейтенанта. - Зашей! - приказал он адъютанту и повернулся к Полякову: - Безопасность родного начальства обеспечить не можете!

- Так ночью спать надо.

- Спать?.. Вот спасибо, что просветил!.. - Егоров уселся против Полякова и посмотрел на стол. - Неплохо!.. Выжил хозяина из кабинета, чаи гоняешь... До начальства далеко... Как у Христа за пазухой!..

Он шутил, но его широкоскулое с тонкими твердыми губами и квадратным подбородком с угибом посредине лицо сохраняло при этом властное, суровое выражение.

Поляков слишком хорошо знал генерала, чтобы не почувствовать за его шутливостью какого-то напряжения или недовольства и не понять, что все это только присказка, предисловие.

- Вы сюда, в Лиду, проездом?

- Нет, не проездом! Где Алехин?

- Здесь.

- Вы тексты перехватов по "Неману" от седьмого августа и позавчерашний получили?

- Нет.

- Странно! Я, выезжая, приказал немедля передать в Лиду.

- Может, и пытались. У аппарата никого не было. Я здесь всего минут пятнадцать, - пояснил Поляков.

- А шифровальщик на месте?

- Да. Он занят чем-то срочным. Но о перехватах он мне ничего не сказал. Может, как раз их и расшифровывает.

- Что нового? - постукивая пальцами по краю стола, быстро спросил генерал. - С Николаевым и Сенцовым прояснили?

- Не совсем... Еще нет ответа на запрос. У Алехина сомнения относительно этой версии, и я их разделяю. Лицо Егорова сделалось еще более суровым.

- Здравия желаю, - войдя с чайником в руке, поздоровался Алехин.

Егоров обернулся и тяжелым, сумрачным взглядом посмотрел на него.

- Что так отощал?

- Волка ноги кормят, - усмехаясь, сказал Поляков; он поднялся и взял чайник.

- Плохо они вас кормят, плохо!.. Что делается по Павловскому?

- Устроена засада в месте его наиболее вероятного появления.

- Если не ошибаюсь, там оказалось два таких места.

- Мы выбрали одно, более перспективное, - неторопливо продолжал Поляков, заливая кипятком заварку в маленьком фарфоровом чайничке. - На вторую засаду у нас нет людей.

- Будут! Немедля организуйте! Немедля! - подчеркнул Егоров, барабаня пальцами по краю стола. - Есть еще зацепки?

- Обнаружились весьма интересные обстоятельства. Звонил вам ночью из Гродно, но вас уже не было. Вы помните случай с угоном "доджа" Сто тридцать четвертого моторизованного батальона?

- Это имеет отношение к делу "Неман"? - нетерпеливо спросил Егоров.

- Непосредственное.

Поляков уже наполнил термос кипятком и, завинтив крышку, принялся кратко излагать суть разговора с Гусевым и свои соображения.

Егоров слушал молча, потирая ладонью прорезанный наискось широким багровым шрамом затылок, что он делал обычно в минуты волнения и напряженной работы мысли. Потом, развернув вынутые Поляковым листки целлофана, внимательно осмотрел каждый, сравнил, потрогал пальцами и понюхал.

- Все это существенно, - сказал он затем, - но практически мало что нам дает Фактов полно, а зацепиться не за что. Даже словесные портреты этого левши и второго составить невозможно.

- К сожалению. Но мы все равно объявим их в розыск.

- Я думаю!.. Ваше предположение о наличии тайника в Шиловичском лесу основательно, однако его надо отыскать!.. Что у вас есть еще?

Поляков рассказал вкратце о действиях группы Алехина за прошедшие сутки, о Гролинской и Окуличе, изложил сомнения относительно версии с Николаевым и Сенцовым.

- Что ж, доводы веские... - заметил Егоров; он взял папку с документами по делу "Неман" и, просматривая, листал. - Сомнения обоснованные, однако крест на Николаеве и Сенцове ставить пока преждевременно!.. Много подозрительного, неясного... Почему все-таки они ушли ночью, в дождь, через соседний участок?.. Кто этот железнодорожник, которого упустили, не установив его личность? Зачем он приезжал?.. Возможно, как раз он и собирает или доставляет сведения о движении эшелонов?.. Что было в вещмешке, оставленном у Окулича? Копченый окорок?.. Только съестное?.. Это надо доказать!.. Реакция кошки меня не убеждает!.. И наконец, как к ним попало сало в такой упаковке? - Егоров указал на листки целлофана. - Все эти вопросы надо без промедления прояснить!.. И прежде всего необходим ответ на проверку по словесным портретам. Давай сюда шифровальщика! - приказал он адъютанту, зашивавшему ватник возле дверей; тот поднялся как на пружинах и вышел.

- И работаете вроде, а практически ничего нет. Худо!.. - Егоров захлопнул папку и, достав из кармана, выложил на стол массивный серебряный портсигар. - Хуже некуда! - после небольшой паузы мрачно заключил он.

- Налить вам чаю? - предложил Поляков.

- Спасибо, не хочу!

- Тогда мы - с вашего разрешения.

- Шифровальщик занят, - доложил вернувшийся адъютант.

- Как - занят? - с недоумением переспросил Егоров. - Вы ему сказали, кто вызывает?

- Так точно! Говорит, у него что-то весьма срочное. Даже дверь не открыл. Крикнул: как только закончит - придет.

- Вот, дожили! - Егоров возбужденно поднялся и зашагал по кабинету. - Начальник Управления вызывает шифровальщика, а тот - занят! Дальше ехать некуда!.. Да, практически ничего нет!.. И накладки... У Блинова человек ушел из-под наблюдения... - Он остановился против Алехина. - Николаев и Сенцов ушли через соседний участок, а вы эту возможность не предусмотрели!

- А если бы предусмотрел? - невозмутимо заметил Поляков. - В эту минуту он оставался один и при всем желании не мог бы одновременно находиться с двух сторон дома.

- Капитан Алехин, - раздраженно продолжал Егоров, не обращая внимания на реплику Полякова, - вы работаете по делу одиннадцать суток практически без результата! Чем объясняете?!

- То есть как без результатов?! - запротестовал Поляков.

- Мы делаем все возможное, - глядя на обшарпанные носки своих стоптанных сапог, сказал Алехин; вытянув руки по швам, он стоял перед генералом.

- Я не знаю, что вы делаете, - запальчива выкрикнул Егоров, - мне нужен результат!.. А пока его нет, все это - мышиная возня!.. Почему вы небриты? - вдруг спросил он и, не дожидаясь ответа, повернулся к Полякову: - Почему по делу работает только одна группа?

- Вы же знаете - нет людей!

- Двух человек у Голубова, кстати без моего разрешения, - зло заметил генерал, - вы взяли позавчера, а могли бы и раньше! Следовало с первого дня уделять "Неману" больше внимания!

- Двух человек тоже без вашего ведома я давал Алехину и при поисках под Столбцами - одиннадцать дней назад... У меня десятки дел, я не провидец и не всегда могу предсказать, какое из них важнее. Обязан заниматься всеми! Текст первой дешифровки меня насторожил, уже вторые сутки я сколько могу занимаюсь этой рацией. Считаю, делается все, что возможно, люди выкладываются без остатка! Извините, но вашего недовольства не понимаю.

- Надеюсь, сейчас поймете!.. Судя по тексту дешифровок, мы имеем дело с весьма квалифицированной и опасной разведгруппой. Они добывают и передают ценнейшую информацию!.. Это не все, - расхаживая по кабинету, продолжал Егоров. - Я уже выезжал к вам, когда позвонил Устинов. Установлено, что почерк одного из радистов КАО идентичен с почерком радиста передатчика с позывными РТО, который фиксировался двадцатого июля в районе Яшун... Таким образом, меняя частоты и позывные... меняя шифр, время и место передачи, они действуют у нас в тылах около месяца... Около месяца в тылах фронта активно действует опаснейшая разведгруппа! Теперь вам понятно?!

Поляков, перестав помешивать ложечкой чай в стакане, молчал.

- Разрешите? - В дверях возникла худая, нескладная фигура молодого черноволосого офицера с голубоватыми листками бумаги в руке. - Товарищ генерал, шифровальщик отдела... - закрыв за собой дверь и близоруко щуря глаза, начал он и осекся, встретив яростный взгляд генерала.

- Почему я должен вас ждать?! - загремел Егоров. - Кто вы такой?! Где тексты перехватов?!

- "Воздух!"... Чрезвычайное сообщение... Передано вам вслед из Управления... - протягивая документы, испуганно говорил лейтенант. - До окончания расшифровки по инструкции не имею права... "Воздух!"{34} на ваше имя...

Нетерпеливым движением выхватив листки, Егоров шагнул под лампу к столу и начал читать, причем лицо его тотчас стало напряженно-сосредоточенным.

- Разрешите идти? - вымолвил шифровальщик. Егоров, не отвечая, вероятно не слыша, расстегнул верхние пуговицы гимнастерки, не отрывая глаз от текста, нашарил на краю стола портсигар, дрожащей рукой открыл его и взял папиросу. В ту же секунду адъютант, стороживший каждое движение генерала, подскочил к нему и щелкнул зажигалкой. Егоров затянулся и, потирая ладонью затылок, с напряженным вниманием, словно стараясь запомнить все наизусть, продолжал читать.

- Разрешите идти? - снова неуверенно спросил шифровальщик.

- Идите, - отпустил офицера Поляков, и тот, помедля секунды в нерешительности, споткнувшись о порог, вышел из кабинета.

- Прочтите! - приказал Егоров, передавая верхний листок Полякову, и, кинув на Алехина мгновенный негодующий взгляд, возмущенно воскликнул: - Дождались варягов!

И, потрясая оставшимися у него в руке листками, возбужденно закричал:

- Я это спиной чувствовал!!!

Подполковник, взяв документ - исписанный мелким аккуратным почерком бланк шифротелеграммы с литером "Воздух!!!", - посмотрел и, морща выпуклый лоб, негромко и с таким спокойствием, будто речь шла о чем-то обычном, повседневном, сообщил Алехину:

- Дело взято на контроль Ставкой...

47. Оперативные документы

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

"Весьма срочно!

Егорову

Из Москвы

18.08.44 г.

В дополнение к ??..... и..... от.........

Сообщая дешифровку перехватов по делу "Неман" от 7 и 16 августа с. г., предлагаю принять активные меры к розыску и задержанию агентов и незамедлительному пресечению работы рации.

Судя по тексту перехватов и ряду обстоятельств, Вы имеете дело с мобильной квалифицированной группой, действующей с заданием оперативной разведки в тылах вашего и соседних фронтов. Разыскиваемые, вероятно, связаны с агентурой, оставленной немцами; очевидно систематическое наблюдение за важнейшими фронтовыми коммуникациями и наличие весьма осведомленного агента, а возможно, и группы в районе Шауляя.

Дело "Неман" возьмите под свой личный контроль. Обеспечьте непосредственное участие в розыске еще как минимум трех оперативных групп и самого подполковника Полякова.

Усильте слежение за эфиром и проверку документов у всех лиц, передвигающихся в тылах фронта, обратив особое внимание на рокадные{35} направления.

О ходе розыска и проводимых Вами мероприятиях докладывайте каждые двенадцать часов.

Колыбанов".

"ЗБ ?...... "Неман". Перехват от 7.08.44 г.

"... обнаружить не удалось. 4-я ударная армия скрытно перегруппировывается [на] левый берег Даугавы. [В] районе Биржая введен в бой прибывший из резерва Ставки 19-й танковый корпус. [На] станции Белосток вчера выгружалось маршевое пополнение для частей 49-й армии численностью до 3.000 человек. Следуют походным порядком [в] направлении Ломжи [и] Осовца. Здоровые, бодрые, [в] основном [из] госпиталей, [а] также необстрелянные 1926 года рождения. Кравцов".

"ЗБ ? 1328 "Неман". Перехват от 16.08.44 г.

"От Матильды. Западнее [и] юго-западнее Шауляя [на] участках 54-го [и] 11-го стрелковых корпусов глубоко эшелонированная оборона [с] инженерными заграждениями [и] минированием танкоопасных направлений. [За] последние две недели боевые порядки значительно уплотнены пехотой, танками [в] засадах, тяжелыми минометами [и] артиллерией 76, 122 и 152 [мм]. [К] Шауляю непрерывно стягиваются подкрепления всех родов. Усиление участка происходит [за] счет правого крыла фронта, резервов Ставки, 2-го Прибалтийского [и] 3-го Белорусского фронтов. Перегруппировка [и] сосредоточение строго маскируются. Кравцов".

 

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

"Воздух!!!

Егорову

Из Москвы

18.08.44 г.

Ставлю Вас в известность, что дело "Неман" сегодня, 18 августа, в 2 часа 10 минут взято на контроль Ставкой Верховного Главнокомандования, причем органам контрразведки предложено любыми усилиями в ближайшее время пресечь работу рации и обезвредить как ядро группы, так и всю резидентуру.

Примите самые активные меры к розыску и задержанию агентов и захвату передатчика, для чего немедленно привлеките весь оперативный состав органов контрразведки фронта, приданные подразделения, части по охране тылов фронта, личный состав этапно-заградительных, гарнизонных и линейных комендатур, а также поддержки, выделяемые по Вашему требованию частями и соединениями Красной Армии.

Организуйте самую тщательную проверку документов в районах расположения воинских частей, на станциях, в поездах и на контрольно-пропускных пунктах. Всех подозрительных, независимо от званий и занимаемых должностей, задерживать для выяснения личности.

Директивой начальника Генерального штаба командованию фронта и начальнику войск по охране тыла Действующей армии предложено оказывать Вам всяческое содействие людьми и техникой. Той же директивой командующему 1-й воздушной армией предлагается обеспечивать Вас самолетами связи и транспортными.

Начальникам Управлений контрразведки 1-го и 2-го Белорусских фронтов даны указания немедля направить в Ваше распоряжение оперативные группы в составе 10 - 12 человек лучших розыскников. Одновременно Вам переподчиняются с передислокацией в полосу фронта 6-я, 84-я и 55-я радиоразведывательные группы.

Начальнику отдела кадров ГУКР предложено в течение суток любыми усилиями полностью укомплектовать штаты розыскного отдела и шифровального отделения вверенного Вам Управления опытными розыскниками и криптографами.

ГУКР считает необходимым обратить Ваше внимание на особую опасность, какую, в силу ряда обстоятельств, представляют разыскиваемые, и обязывает Вас для их поимки максимально, до предела использовать все оперативные, радиотехнические и войсковые возможности.

В соответствии с указанием Ставки надлежит довести до сведения оперативного состава и всех привлекаемых к розыскам, что каждый, кто даст прямой или хотя бы косвенный реальный результат по делу "Неман", будет представлен к правительственной награде.

Для координации всех усилий по розыску и оказания практической помощи специальным самолетом в 6.00 к Вам вылетает генерал-майор Мохов с группой оперативного состава. Обеспечьте подачу автомашин к моменту посадки самолета на Лидском аэродроме и незамедлительное включение всех прибывших в работу по делу.

О ходе розыска, проводимых Вами мероприятиях и всех вновь добытых данных докладывайте каждые три часа.

Колыбанов".

 

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

"Весьма срочно!

Егорову

Исполнение Вашего запроса о проверке Николаева и Сенцова задерживается в связи с внезапной экстренной переброской в/ч 31518 на 1-й Белорусский фронт в район Варшавы и невозвращением Николаева и Сенцова до сего часа к месту прежней дислокации части, где в комендатуре оставлено распоряжение командования, куда им далее надлежит следовать. Срок их командировки истек вчера, причина неприбытия неизвестна.

Ваш запрос передан по принадлежности начальнику Управления контрразведки 1-го Белорусского фронта с просьбой о немедленном исполнении. Одновременно нами принимаются меры для выяснения ряда интересующих Вас вопросов, в частности проверки Николаева и Сенцова по словесным портретам в случае их прибытия к месту прежней дислокации части. Ответ будет сообщен Вам незамедлительно.

Горбунов".

Дальше
Место для рекламы