Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть 3

Дрова в печке прогорели. Дымные тени густо бежали по тлеющим углям, и казалось - угли шевелятся, меняясь в оттенках. Легкие синие огоньки газа порхали над их живой, светящейся россыпью... Сержант, порывшись в печке, достал потухший уголек и нарисовал на марле глаза-точечки, нос и рот; подумав, добавил высокие изогнутые брови, от чего лицо куклы приняло удивленное выражение. Явившись в мир и увидев своего создателя, она как будто изумилась раз и навсегда.

- Как звать ее будем? - серьезно спросил сержант, вручая куклу младшей девочке.

Та обменялась с сестрой взглядом, полным снисхождения к странным забавам взрослых людей.

- Наташкой или Анютой?.. Тоже хорошее имя...

- Ну и что ж, - сказала старшая безразлично.

"Можно и Анютой, если вы хотите этого..." - было написало на ее лице. Подержав куклу в руках, видимо для того лишь, чтобы не обидеть доброго человека, девочка в ватнике посадила ее на пол.

Из глубины коридора приблизились носилки, за ними шла Маша. Опередив санитаров, она пробежала мимо Уланова, коснувшись его халатом, и открыла дверь в класс. Носилки свернули туда, и Николай узнал своего комбата. Голова Горбунова безвольно покачнулась на покосившейся подушке, и Николай вскрикнул, испугавшись, что раненый упадет... Почему-то сильнее всего Николая поразило то, что старший лейтенант оброс светлой бородой; нитка от бинта, зацепившись за волосы, лежала на его стиснутых губах... Маша пропустила носилки в класс, вошла сама, и дверь за нею захлопнулась.

- Когда нас отправят, не слыхал? - спросил у Николая боец с перевязанным лицом, и юноша недоуменно посмотрел на него, не поняв вопроса.

- Еще насидимся здесь, - проговорил сержант.

- Не дорога, а наказание, - хрипло сказала старшая девочка. - Ни проехать, ни пройти...

- Машины буксуют... - добавила вторая, подняв на сержанта голубые глаза.

Полная, рослая девушка показалась в дверях палаты, и сержант окликнул ее:

- Сестрица, помогли чего старшему лейтенанту?

Голикова тщательно притворила за собой двери.

- Ох, товарищи, такая беда! - ответила она довольно спокойно.

- Помирает? - спросил светлоусый солдат.

- Не стали оперировать, - пояснила Клава, - посмотрели только и сказали, чтоб назад несли. - Она покачала сверху вниз головой, как бы прощаясь уже с Горбуновым.

"Комбат умирает!.. - ужаснулся Николай. - Как это случилось? И что с моим батальоном?" - впервые, кажется, подумал он так - безотносительно к своей личной судьбе. Оказывается, он до сих пор был озабочен преимущественно своим участием в войне, - на остальное у него как-то не оставалось времени. И это открытие ошеломило Николая.

- ...Душевно жалко, - услышал он низкий, густой голос светлоусого солдата. - Я с ним из-под самой Каширы шел...

- Я с ним с границы иду, - проговорил сержант.

- Поторопились мы малость... - сказал солдат. - Без полной подготовки наступать начали... Вот и насовали нам...

- Начальству виднее, - заметил сержант. Было не ясно - согласен ли он с таким положением вещей или не одобряет его.

"Они, правы", - волнуясь, думал Николай. Еще вчера он горячо опровергал подобные высказывания, сейчас он чувствовал себя не в праве спорить с ними. Мало того: все впечатления последних часов - санитарные обозы, обилие раненых, агония комбата, казавшегося таким несокрушимым, - говорили о чьей-то ошибке...

"Что, если и моя вина здесь есть?" - спрашивал себя Николай. - "Опоздал, брат", - вспомнился ему скрипучий голос командира полка, и Николай внутренне сжался, испугавшись разоблачения.

Может быть, он в самом деле слишком долго добирался до КП, чтобы передать просьбу комбата, ставшую, в конце концов, ненужной. Но мысль об ответственности за общую неудачу, - а в ней он уже не сомневался, - была такой страшной, что Николай тотчас же попытался ее отогнать. "Конечно, бойцы правы..." - снова подумал он. Причина поражения заключалась, разумеется, в том, что наступление было начато преждевременно...

- Девки! - пронзительный крик пронесся по коридору, - совсем маленькая девочка, лет пяти, в черном тулупчике до пят, проталкивалась среди раненых.

- Девки! - повторила она, добежав до подруг. - Бегим на крыльцо... Бойцов пришло сколько!

- Ну-к что ж, - сказала девочка постарше, держа обеими руками черный квадратный сухарь.

- Бегим, девки! Раненого какого привезли!

- Ну-к что ж, - проговорила старшая и впилась зубами в твердый хлеб.

Сестра ее медленно повела ясными глазами.

- Не видели мы их, - спокойно заметила она.

- Точно, - усмехнувшись, сказал сержант.

Но жестокая новость уже передавалась от человека к человеку; сестры и санитары спешили к выходу, туда же тянулись раненые. Через несколько минут по коридору на носилках пронесли командующего армией. Николай, прижавшись к стене, увидел на подушке крупное, прямоугольное лицо, которое сейчас же узнал. Не защищенные очками глаза генерала, сощурившись, смотрели в потолок... Солдаты молча наблюдали, как носилки свернули в операционную. Все знали уже, что генерал был ранен осколком мины, когда находился на НП командира дивизии. 9

Лежа на операционном столе, командарм почти не испытывал боли, но чувство неловкости, почти смущения, не покидало его. Посылая свои части в бой, он прикидывал обычно возможные потери в личном составе, стремясь уменьшить их. Но ему не приходило в голову, что он сам может оказаться убитым или раненым в сражении, начатом им. И не только потому, что его местопребывание было относительно безопасным, как требовала того целесообразность. Особое, авторское отношение к бою, который он давал, психологически делало его неуязвимым.

По дороге в медсанбат генерал вспомнил, как он был ранен в первый раз, без малого сорок лет назад. Японская пуля свалила рядового Сергея Рябинина на улице маньчжурской деревни с мудреным, позабывшимся названием. И хотя сквозная рана в живот оказалась тяжелой, продержав Рябинина около полугода в госпитале, время смягчило память о ней. Потом Рябинин воевал много и счастливо. Под Перекопом он шел в атаку впереди своей бригады и остался невредим, штурмуя Турецкий вал. Надо же было случиться, чтобы его настигла немецкая мина именно теперь, за несколько часов до решительного наступления армии. Упав на землю, командующий почувствовал не испуг, а недоумение, словно действительно верил в то, что возраст и ответственность предохраняют от осколков. Потом на несколько минут он потерял сознание.

Сейчас он лежал голый "а высоком столе, стыдясь своего грузного тела с седой растительностью на груди. Вокруг толпились врачи и сестры в чистых халатах; санитары держали над столом керосиновые лампы. Лица у всех были закрыты марлевыми повязками, и это смутно беспокоило генерала. Очутившись среди равно обезличенных, замаскированных людей, он ощутил вдруг непривычную неуверенность. Ему не нравилось также, что в комнате собралось слишком много народа - он предпочел бы одного врача, если без этого нельзя было обойтись. И генерал хмуро поглядывал по сторонам красноватыми сощуренными глазами.

Один из хирургов, плотный, плечистый человек с выпуклой грудью, кончил мыть руки и принялся обтирать их мокрой ваткой. Второй хирург был уже готов и стоял, подняв руки ладонями наружу, как будто молился. Поодаль переминался с ноги на ногу командир медсанбата - военврач Луконин.

"Ну, а он чего здесь торчит? Другого дела у него нет, что ли?" - рассердился Рябинин, но ничего не сказал.

- Сейчас, товарищ командующий! Сейчас начнем, - проговорил командир медсанбата, по-своему истолковав недовольный взгляд генерала.

- А я ничего... Не жалуюсь...

"Скорей бы действительно начинали", - подумал Рябинин. На тело свое он старался не смотреть, словно таким образом оно становилось менее заметным и для других.

- Подготовка рук отнимает много времени, - продолжал Луконин, желая, видимо, развлечь командарма. - У нас практикуется способ Спасокукоцкого - пятиминутное обмывание в горячем растворе аммиака.

- Аммиака? - удивился генерал.

- Именно так... Вслед за этим идет обтирание сухим полотенцем и потом спиртом, также в течение пяти минут.

- Вот оно что... - сказал командующий, скосив глаза на хирурга, все еще старательно обтиравшего розовые руки с короткими сильными пальцами.

- Особенное внимание приходится обращать на область ногтей и подногтевых пространств... Тут уж мы не торопимся... - В голосе врача прозвучало наивное удовлетворение.

- Понимаю, - сказал командарм. "Напрасно не торопитесь", - едва не добавил он.

- Методики мы не меняем и во время большого наплыва раненых... В этих случаях особенно ярко выступают преимущества работы в резиновых перчатках... - Луконин подробно объяснил, в чем именно они заключаются, словно командующий находился не на столе в медсанбате, а обследовал свою санитарную часть.

- Так, так... - отвечал Рябинин, нетерпеливо слушая, тяготясь продолжительными приготовлениями.

Скоро должна была начаться атака на главном направлении, и командующий не представлял себе, как она произойдет без него. Не ощущая сильной боли, он надеялся уже, что сможет после перевязки вернуться на свой командный пункт. Самая рана казалась ему теперь только досадной помехой, если не чем-то почти конфузным в его положении. Все же он почувствовал волнение, когда первый хирург приказал снять бинт с его бедра.

- Дайте мне очки, - попросил Рябинин.

- Я бы не советовал... - осторожно возразил хирург.

- Нет уж... Давайте очки.

Генерал поспешно надел их и непроизвольно шумно вздохнул. Ногу его бережно приподняли, и сестра с невидимым лицом начала медленно скатывать марлю.

- Не больно, товарищ командующий? - осведомился Луконин.

- Да нет, - ответил генерал ворчливо, хотя жжение в бедре усилилось.

Но на него сквозь щели в масках смотрело много глаз - внимательных, озабоченных, любопытствующих. "Вот уставились на меня!" - подумал он с недовольствием.

На бинте показалось пятнышко крови, и генерал, позабыв об окружающих, с интересом следил, как оно увеличивалось и темнело, повторяясь на каждом новом витке марлевой ленты. Вдруг под мокрой, почти черной ватой блеснуло что-то красное и живое. Рябинин приподнял голову, удивленно вглядываясь. "Это не очень опасно? Как вы думаете, доктор?" - мгновенно сложился у него в голове тот же вопрос, что задавали сотни людей, лежавших на этом столе.

Но рана его, зиявшая выше колена, ближе к внутренней стороне бедра, оказалась небольшой.

- Лежите, лежите!.. - сказал первый хирург резким, требовательным голосом.

И Рябинин с чувством облегчения опустился на подушку, удостоверившись, что с ним случилось далеко не самое худшее.

Хирурги негромко переговаривались, советуясь друг с другом, - однако смысл их речей был недоступен командующему. Он слышал звучные латинские слова, полные таинственного значения, тщетно силясь уразуметь то, что скрывалось за ними. Первый хирург то и дело обращался к сестре, коротко требуя лекарства или инструмент, и женщина, загадочная, как все в этой комнате, быстро подавала странные предметы: изогнутые ножи, щипцы, причудливые ножницы. Их форма была такой же диковинной, как названия: пеан, кохер, корнцанг... Они сверкали в сильном свете нескольких ламп, их ловко брали пальцы в блестящих перчатках... И командарм, наблюдая за обоими врачами, окончательно успокоился. Подобно многим своим бойцам, перебывавшим здесь, он доверял им тем легче, чем меньше их понимал. Речь хирургов, изъяснявшихся на особом языке науки, звучала утешительно именно потому, что казалась необычной. Сам Рябинин начал учиться поздно; и, хотя в старости осторожно полагался на людей, его уважение к созданиям их трудов и мысли оставалось непоколебленным.

- Который час? - спросил вдруг генерал.

- Пять минут двенадцатого, - ответил командир медсанбата, посматривая на ручные часы. - То есть одиннадцать пять... - поправился он.

Командующий подумал, что до начала атаки осталось около трех часов и он действительно успеет вернуться на свой командный пункт. Он не видел теперь ничего, что могло бы помешать этому... К сожалению, он не сможет уже, вероятно, лично наблюдать за ходом боя, но и лежа у себя на КП он сумеет, думалось ему, управлять им. Следовало все же поторапливаться, так как сражение продолжалось и обстановка на фронте менялась ежечасно. Однако хирурги, вместо того чтобы сразу перевязать рану, все еще возились с ней... Их огромные вытянутые тени проносились по потолку, по стенам, завешенным простынями.

- Как, друзья, зашивать сейчас будете? - спросил Рябинин.

- Что вы, товарищ командующий! Зашивать нельзя, - сказал Луконин.

- Почему же?

- Надо хорошенько очистить рану... Первоначальный глухой шов уместен лишь там, где есть полная уверенность в надежности очистки.

- Ну, ну, давайте, - разрешил генерал.

- Именно ранняя очистка является лучшей профилактикой против распространения инфекции, - продолжал врач. - Дело в том, что в течение первых десяти часов бактерий в ране бывает не много и сидят они поверхностно. Затем бактериальная флора быстро размножается, проникает в глубь тканей, а также в ток лимфы и крови...

"Бактериальная флора... вот ведь как выражаются", - подумал не без удовольствия Рябинин.

Он стал снисходительнее от сознания, что все обошлось лучше, чем он ожидал... Теперь уже, видимо, и речи не могло быть о том, что кто-то заменит его на командном пункте в решающие минуты сражения.

Врачи как будто заспорили, голоса их зазвучали громче...

- Тимпанита я не слышу, - сказал второй хирург; марля на его губах колебалась от дыхания. - Нет тимпанита...

- Это не обязательно, - возразил первый.

"Хорошо или плохо, что нет?" - подумал генерал. Впрочем, он не следил уже за невразумительной дискуссией, размышляя о том, что предстояло делать по возвращении в штаб. Там, в связи с его ранением, люди, вероятно, пребывали в тревоге. Надо было, следовательно, как можно скорее снова взять в свои руки командование армией. Удар по немцам надлежало нанести в установленные сроки и так, чтобы он действительно оказался сокрушительным...

- Что вы подозреваете? - шепотом спросил Луконин у первого хирурга, отошедшего на минуту в сторону.

- Пока ничего определенного... - так же тихо ответил тот. - Спиртовый компресс! - крикнул он сестре.

Повязка была, наконец, наложена, и генерал потребовал, чтобы его одели.

- Извините, товарищ командующий... Сейчас мы перенесем вас в палату, - возразил Луконин. - Там уже все готово.

- Я немедленно еду... - перебил генерал.

- Как? - не понял врач.

- К себе еду, - сказал командующий.

- Извините... Ехать вам нельзя, - упавшим голосом проговорил Луконин.

- Почему? Рана ведь пустяковая...

- Так точно, - поспешно согласился врач.

- Ну, а если "так точно", давай одеваться. Позови моего адъютанта.

- Сию минуту... - Луконин снял маску, открыв лицо, такое румяное, что седые усики казались чужими на нем. Растерянно глядя на командарма, он, однако, не двигался.

- До почему мне нельзя ехать?! - начал сердиться Рябинин.

Первый хирург в свою очередь сорвал с лица намокшую повязку.

- Ваша нога нуждается в полной иммобилизации, - сказал он.

- Что? - спросил Рябинин.

- В покое, - пояснил врач.

Сестра и второй хирург также сняли маски, сразу лишившись своего превосходства над Рябининым. У них оказались обыкновенные человеческие лица, раскрасневшиеся после трудной работы. Хирург был очень молодым человеком с черными, аккуратно подстриженными полубачками; сестра - пожилая уже женщина - снимала платочком капельки пота над верхней губой. И Рябинин снова почувствовал себя командиром, облеченным властью над этими офицерами.

- Выполняйте приказание! - сказал он, приподнявшись на локте; простыня, которой он был теперь накрыт, сползла с его широкой белой груди.

- Товарищ командующий, рана ваша внушает нам некоторое беспокойство, - проговорил первый хирург. Квадратное лицо его с крутым подбородком выглядело таким разгоряченным, словно он только что долго бежал. - Во всяком случае, вы должны находиться под непрерывным наблюдением.

- Мы сегодня же вас эвакуируем... - начал командир медсанбата.

- Меня?! - закричал командующий, придерживая на груди сползающую простыню.

- Извините, - пробормотал Луконин, отшатнувшись и покраснев еще сильнее.

Генерал подумал, что, пока он здесь препирается, в его штабе растет волнение. Приближался критический, поворотный момент боя, и каждая минута была теперь дорога. Откинувшись на подушку, Рябинин помолчал, поджав бледные губы. Как и во всех случаях, когда обстоятельства были сильнее его, он испытывал гнев, словно от личной обиды.

- Выходит, я должен остаться здесь? - спросил Рябинин.

- Извините... - оказал врач.

- Хорошо, - неожиданно согласился Рябинин.

- Благодарю вас!.. - обрадовался Луконин. - Сейчас мы устроим вас в палате...

- Прикажи поставить там телефоны, - сказал командарм, - я переношу сюда свой КП.

Луконин оторопело поглядел на хирургов.

- Кликни, наконец, моего капитана, - приказал командарм.

- Слушаю! - выкрикнул врач и торопливо пошел к двери.

Никто не отважился больше спорить с генералом, и, когда Луконин вернулся, было решено поместить его в отдельном домике, во дворе школы. Раненых, находившихся там, Рябинин предложил перевести в главное здание в палату, ранее предназначавшуюся ему.

- Даю тебе полчаса на всю организацию, - напутствовал генерал Луконина.

Он распорядился также снестись со штабом, вызвать сюда, в медсанбат, начальника оперативного отдела, телефонистов и офицеров связи.

Пока оборудовали во флигеле новый КП армии, генерала пришлось положить в общей палате. "Пятый класс", - прочел Рябинин на остекленных дверях комнаты, куда его принесли. Лежа в узком проходе между двумя рядами носилок, он некоторое время осматривался. И бойцы, приподнимаясь на своих низких, тесно составленных ложах, также безмолвно глядели га командарма. В раскрытых дверях толпились те, кто ожидал эвакуации в коридоре.

- Здравствуйте, товарищи красноармейцы! - громко, приветливо проговорил Рябинин.

- Здравия желаем, - ответило несколько голосов.

Рябинин улыбался, находясь в том приподнятом состоянии, какое сопутствует смелым решениям. Мысль о том, что, вопреки обстоятельствам, он - и никто другой - начнет сражение, столь заботливо им подготовленное, радовало генерала. Но выжидающе, с каким-то неопределенным любопытством смотрели на него солдаты. Белели их перевязанные головы, руки, ноги, и поэтому особенно темными казались лица людей - грязновато-серые или синие, коричневые, землистые или багровые от жара.

- Поднимите меня... Дайте еще подушку, - попросил командарм молодого хирурга, оставшегося в палате. Он испытывал все же некоторое затруднение оттого, что не стоял, разговаривая с бойцами, а лежал среди них.

- Что, товарищи? Как вас приняли здесь? - спросил Рябинин, когда его усадили на носилках.

- Благодарим!.. Хорошо приняли, - ответили два-три человека.

- Накормили? Чаю дали?

- Так точно... Благодарим... - проговорил светлоусый большелобый солдат.

Он стоял в дверях, держа на весу забинтованную ногу, обхватив за шею рябого сержанта с нетрезвыми как будто глазами.

- Да ты садись, садись... - сказал генерал.

Кто-то из санитарок подал табурет, и солдат запрыгал к нему на одной ноге, поддерживаемый сержантом.

- Покорно благодарим, - повторил он, усаживаясь.

- Давай знакомиться, - сказал командующий. - Какой части? Как зовут?

Красноармеец снова попытался встать, но Рябинин замахал рукой.

- Рядовой Никитин, второй роты, первого батальона, двенадцатого полка, - выпрямившись на табурете, привычно доложил боец.

- Так это у вас Горбунов командиром? - вспомнил Рябинин.

- Так точно, товарищ генерал-лейтенант. Был покуда у нас...

- А... понимаю... - помолчав, сказал командующий.

Проследив за взглядами солдат, направленными в дальний угол, он увидел там на крайних носилках медно-красный, утонувший в подушке профиль молодого комбата. "И он здесь!.." - со странным, сложным чувством сострадания и досады подумал генерал, припоминая свою недавнюю, единственную встречу с Горбуновым.

- Помирает комбат, - громко сказал рябой сержант.

- Что с ним? Куда он ранен? - спросил Рябинин, повернувшись к врачу.

- Разрыв подключичной артерии... гематома... - тихо, как бы по секрету, заметил хирург.

- Жалко Горбунова, - искренне, с силой произнес генерал.

- Душевно жалко, - подтвердил Никитин.

Командарм снова посмотрел в сторону старшего лейтенанта. Профиль его с запавшим, закрытым глазом четко рисовался на свежей наволочке. Девушка, почти девочка, с очень бледным лицом сидела около Горбунова, прислонясь спиной к стене, пристально глядя на генерала.

- Как у вас дело было? - спросил он. - Давно вы из батальона?

- Одно название - батальон... Там и роты теперь не осталось, - сказал сержант.

- Наших тут целая рота наберется, - добавил Никитин.

Он приподнял свою раненую ногу и, поморщившись, перенес на другое место: видимо, он никак не мог найти для нее удобное положение.

"Так это все бойцы из батальона Горбунова", - подумал командарм. И то, что он очутился среди людей, направленных им в заведомо безрезультатный бой, вдруг обеспокоило его.

- Разрешите... товарищ генерал... - послышался невнятный, сдавленный голос.

Рябинин обернулся и слева от себя увидел большой марлевый шар. В первое мгновение генералу показалось, будто человек сидит к нему спиной, потом он понял, что лицо раненого было наглухо забинтовано. Только красные уши да узкая щель, оставленная для рта, темнели на белоснежном фоне повязки.

- Я слушаю, - сказал командарм.

- Отправить меня надо... - промычал раненый, с трудом двигая стянутыми губами... - Может, что сделают мне... если вовремя захватить... - Он осторожно положил серую руку на бинт, на то место, где были недавно его глаза.

- Машины не ходят, товарищ командующий, - объяснил хирург, - а наш обоз еще не вернулся.

- Дайте ему моих лошадей, - сказал командарм. - Прикажите сейчас же...

- Спасибо, товарищ генерал, - выдавил раненый, и это прозвучало у него как "аипо афариш енеал".

Врач вышел, чтобы распорядиться, и несколько секунд в палате все молчали. Генерал снова поочередно оглядывал своих неожиданных соседей; молоденький боец с округлым, миловидным лицом, стоявший в дверях, смотрел на командующего так строго, что Рябинин задержался на нем дольше, чем на других. Он думал о том, как, видимо, тяжело было его людям, пострадавшим в безнадежной, казалось им, атаке, - их осведомленность о ней ограничивалась их зрением и слухом... Бойцы ничего не знали об истинной своей роли в наступлении, и их жертвы представлялись им бесплодными...

Генерал пошевелился на носилках, и сестра бросилась к нему, чтобы помочь.

- Не надо... Ничего... - сказал Рябинин.

Его охватило тревожное сомнение, словно ему показалась слишком дорогой цена не достигнутого еще успеха. Сражение, спланированное им в тишине штаба, стало судьбой многих людей, едва лишь прогремели первые выстрелы. И если в тактических расчетах командарм оперировал преимущественно такими величинами, как количество активных штыков, огневая мощь, техническая оснащенность, - то в минуты, когда он встречался со своими активными штыками, они превращались в его живых спутников. Понимая их лучше, казалось ему, чем кто-либо другой, он почувствовал неотчетливое желание уйти от десятков глаз, в которых прочитал недоумение.

"Я, наверное, ослабел... - подумал он. - Как некстати, что я ранен!.."

И Рябинину захотелось утешить своих солдат... Он не мог обсуждать с ними сейчас оперативную схему боя, но его люди нуждались хотя бы в слове уверенности и надежды.

- Что же, друзья, не одолели вы немца? - начал он.

- Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, - подтвердил Никитин.

- Почему же так получилось? Как думаешь?

Солдат ответил не сразу, видимо подыскивая подходящее выражение.

- Если по правде разрешите? - спросил он, понизив голос, поглаживая раненую ногу.

- А как же, только по правде, - сказал командующий.

Никитин оглянулся на товарищей, ища поддержки, потом твердо проговорил:

- Прежде времени подняли нас, так я считаю.

- Почему же прежде времени? - расспрашивал Рябинин.

- Подготовки полной не было... А без подготовки, сами понимаете, далеко не пройдешь... Артиллерии нашей мы почти что не слышали...

- Поиграла раз-другой... и вся музыка, - громко сказал рябой сержант.

- А у фрицев - техника... Гвоздит и гвоздит... Обидно, товарищ генерал-лейтенант! - звонким голосом заявил смуглолицый паренек с носилок, стоявших неподалеку.

- В отношении погоды еще учитывать надо... - заметил Никитин. - Весна - время тяжелое...

- Верно!.. Такая грязь! - закричал молоденький, миловидный солдат в дверях.

Бойцы осмелели и высказывались теперь один за другим с непринужденной прямотой. Командующий находился в одинаковом с ними положении, и это уравнивало собеседников.

- Не сидится молодежи в обороне... Вот раньше срока и повели нас... Без высшего приказа, так я думаю... - заключил Никитин и бережно перенес ногу на прежнее место.

Генерал подозрительно посмотрел на солдата, не поняв, что, собственно, скрывалось за его последними словами. Деликатное намерение снять с него, командарма, ответственность за опустошительный неуспех удивило Рябинина.

- Нет, друзья, не так дело обстоит, - проговорил он. - Все вы честно выполнили мой приказ... И не ваша вина, что немец еще держится в своих окопах... Не долго ему осталось там сидеть... Кровь свою вы пролили не даром...

Кто-то из раненых громко застонал, и все обернулись к нему. Потом снова обратили свои лица к генералу. Было слышно дыхание многих людей - частое, прерывистое либо трудное, хриплое...

Синеглазая девушка, дежурившая около умиравшего комбата, обтерла ваткой его губы.

- Бой еще не кончен, друзья, - громко продолжал командарм, держась за брусья носилок, стараясь сидеть прямо, - поэтому не надо спешить с выводами...

Раненые напряженно слушали, но по их лицам - отчужденным или испытующим - командарм понял, что бойцы ему не верят. Он говорил еще некоторое время о том, что путь к победе не легок, что, желая выиграть в решающем пункте, приходится иной раз отступать, сворачивать в сторону, - но никого, казалось, не разубедил... Когда генерал кончил, сержант с тронутым оспой лицом усмехнулся.

- Что было - видели, что будет - увидим, - сказал он.

Особое, трудное сочувствие, что испытывал Рябинин к бойцам, выполнявшим его приказ, становилось тем сильнее, чем упорнее они противились утешению. И командарм подумал, что только успех, быстрый и шумный, может вернуть ему поколебленное, если не утраченное, доверие людей. "Ну что ж, они еще услышат в победе, еще порадуются..." - успокаивал он себя.

Он снял очки, чтобы протереть их; его морщинистое лицо с замигавшими близорукими глазами, с поджатым ртом выглядело очень старым и расстроенным.

- Товарищ командующий, нам бы полечиться немного, а потом мы со всей охотой... - почему-то просительно проговорил Никитин.

- Это точно, - сказал сержант. - Подремонтироваться надо...

- Вы не сомневайтесь, мы всем сердцем... - Никитин в замешательстве погладил свою гладкую, восковую лысину. - И то сказать: не фрицы на нас, мы на них по такой погоде полезли. Это же силу свою знать надо, чтобы против климата идти.

- Обратно, артиллерии еще не хватает на всех... Мы понимаем... - медленно, неразборчиво промычал солдат с забинтованными глазами.

"Кажется, они меня утешают... - подумал командарм. - Они меня утешают!" - изумился он, и жаркое, сильное волнение сжало его горло.

- Куда же вас поранило, товарищ командующий? - сочувственно спросил Никитин.

- В ногу попало, - тихо ответил генерал.

Он ощущал легкий озноб, лицо его приобрело желтоватый оттенок.

- И меня в ногу... Ну, это ничего... Это не опасно, - сказал Никитин.

- Скоро встанете, товарищ командующий, - сверкнув цыганскими глазами, пообещал сержант.

- Когда глубокое повреждение бывает, приходится пострадать. - Низкий голос Никитина гудел неторопливо и ровно. - А в ногу или в руку - заживает легко...

- Для здоровья нога ничего не значит! - выкрикнул паренек со смуглым лицом. - Вот если в сердце - это плохо... - Он покачал круглой головой, отливавшей на макушке стриженым шелковым волосом.

- Ты из каких мест, Никитин? - спросил генерал, и в голосе его зазвучала признательность.

"Вот они, мои солдаты!.. Моя пехота!.." - горделиво пронеслось в его мыслях.

- Слуцкого района, деревня Царовцы... - ответил боец.

- Белорусе?

- Так точно... Мне еще топать и топать, чтоб до своего района дойти... Мне без ноги никак невозможно, - пошутил Никитин. Русые усы его приподнялись в улыбка, открыв белые редкие зубы.

Люди, скучившиеся в дверях, расступились, и командир медсанбата, оправляя на ходу свой халат, торопливо вошел в комнату. Врач доложил, что помещение во дворе очищено, и командующий начал прощаться. Его охватило такое нетерпение при мысли, что он начнет сейчас бой, как будто это была первая атака, которой он командовал.

- До свидания, друзья! Желаю вам скорого выздоровления, - проговорил Рябинин, когда санитары подняли его носилки.

- И вам, товарищ командующий!.. Счастливо!..

- Поправляйтесь скорее.

- Повоюем еще вместе... - ответило сразу много голосов.

Генералу хотелось сказать что-то еще своим солдатам, которых он так хорошо, думалось ему, знал и на которых все же, видимо, недостаточно полагался... Ибо не из одного великодушия, как понял теперь Рябинин, проистекало это удивительное намерение ободрить раненого генерала... Но точно так же, как он был заинтересован в крепости духа бойцов, так и они нуждались в его командирской уверенности. Война эта была их войной, и не они служили у своего полководца, а он служил им...

"Как я ударю сейчас по немцам!.. Как я ударю!.." - подумал Рябинин, словно разгоряченный молодой лейтенант.

- Мы еще встретимся в твоих Царовцах, Никитин... - продолжал он. - Мы еще увидимся в Берлине. А кого не досчитаемся - помянем добрым словом.

- До свиданья, товарищ командующий... Спасибо вам, - серьезно сказал солдат.

"Служу Советскому Союзу!.." - едва не ответил красноармейцу командарм. 10

Телефонная связь с армией была быстро налажена. Начальник штаба, вызванный к аппарату, доложил командующему, что атака, ожидавшаяся им, отменена. Дамба на Лопати была повреждена бомбежкой, и река, вздувшаяся от недавних ливней, затопила позиции правого фланга армии. Командующий, расспросив о подробностях, мог лишь подтвердить приказ, отданный в его отсутствие... Минуту он молча, неподвижно лежал, глядя в потолок, жуя тонкими губами. Потом приказал соединить себя с членом военного совета Уманцем. Пока того разыскивали по телефону, Рябинин тщательно отметил на карте участки фронта, оказавшиеся под водой. Адъютанту он поручил вызвать к себе полковника Богданова и Семененко - командиров дивизий.

Вскоре и бойцам в медсанбате стало известно о несчастье, постигшем армию. Раненые, прибывшие с передовой, рассказывали, что вода заливает их окопы. Говорили даже, что какие-то подразделения отрезаны от своих тылов, что связь между частями порвана, что где-то потонула артиллерия. И если не всему следовало верить, было очевидно, что неожиданная катастрофа делает невозможным дальнейшее наступление.

- Середь реки осетра не ухватишь... - заметил пожилой, седоватый солдат, раненный в руку.

Он недавно проснулся и сидел теперь на своем ложе; соломинки торчали в его всклокоченных волосах.

- На оборону переходить надо... Как же иначе... - серьезно сказав Никитин, и все согласились с ним.

Словно уговорившись, бойцы не вспоминали больше о полных надежды обещаниях командарма. И по неловкости, которую испытывал Уланов, думая о них сейчас, он понял, что это же чувство удерживало его товарищей. Люди задумывались, отмалчивались или произносили что-нибудь вроде: "Да, так-то вот... Бывает..."

- Коля! - окликнул кто-то Уланова. Он обернулся и в двух шагах от себя увидел высокую фигуру в мокрой плащ-палатке с откинутым на спину капюшоном.

- Что делаешь тут? Раненый, что ли? - спросил Рябышев, улыбаясь.

- Ты?! - крикнул Николай, и хотя он не только не был близок с Рябышевым, но почти не замечал этого боязливого, туповатого, казалось, солдата, сейчас он очень обрадовался.

- Как наши? Да отвечай же... - торопил Николай.

- Достается нашим... Там такое делается! - Рябышев говорил громко, уверенно, как человек, избегнувший, не в пример другим, смертельной опасности. Это поднимало его в собственных глазах над теми, кому не удалось уйти вместе с ним.

- Двоеглазов жив? - спросил Николай.

- Был живой...

- Колечкин? Кулагин?

- Живые... Быкова убило...

Перебирая по фамилиям бойцов своего взвода, судьбу которых он едва не разделил, Николай почувствовал, что он действительно теперь крепко связан с ними.

- Ну, а где вы теперь? Как вообще положение? - спросил ом.

- Пропадаем, - уверенно ответил Рябышев.

Свернув козью ножку и прикурив, он обстоятельно рассказал, как роте удалось ворваться в окопы первой неприятельской линии. Всю ночь шел близкий огневой бой - немцы нажимали, стремясь выбить атакующих из своего расположения. Утром наступило относительное затишье, и ему, Рябышеву, поручили доставить в тыл раненых. Но добирался он сюда с большим трудом, так как дорог больше не было.

- ...На пупе сидим - кругом вода, а спереди фрицы... - закончил он и, поплевав на пальцы, погасил окурок.

- А у меня, понимаешь, опять с ногой несчастье... В госпиталь посылают... - сказал Николай, предупреждая упрек в том, что находится здесь, а не вместе со всеми.

- Подвезло тебе, прямо скажу, - заметил Рябышев.

- Ну, какое там подвезло! - недовольно сказал Николай.

- Кто там остался - никуда не уйдет... - проговорил солдат с наивным хвастовством счастливца, и Уланов, смутившись, промолчал.

- Горбунова, старшего лейтенанта, не встречал тут? - осведомился Рябышев. - Повидать приказано...

- Повидать? Вот уж не знаю... - Николай нерешительно посмотрел на двери в палату.

- Помер? - спросил Рябышев.

- Нет еще... Погоди, я посмотрю.

Николай направился было к дверям, но они раскрылись перед ним: Маша и другая сестра вывели под руки в коридор бойца с забинтованными глазами. Полная девушка побежала к выходу, а Маша осталась, поддерживая раненого. Он стоял, напряженно вытянувшись, откинув назад белый марлевый шар своей головы.

Уланов шагнул к Маше и замялся.

- Ну? - спросила девушка, и Николай с ужасом почувствовал, что его губы растягиваются в неуместную улыбку.

- Вот тут... к старшему лейтенанту пришли, - пробормотал он, краснея.

Рябышев выступил вперед. С интересом поглядывая на необычного раненого, он пояснил, что комиссар батальона приказал оправиться о здоровье командира.

Маша отрицательно покачала головой.

- Тебя кто прислал? - переспросила она, помолчав.

- Лукин, старший политрук... Теперь он за Горбунова.

- Лукин! - сказала девушка, и лицо ее смягчилось. - Комбат вспомнил о нем... Обожди тут, пока я освобожусь... Я напишу комиссару.

- Дай ему, сестрица, креслице... Пусть посидит герой... - громко сказав рябой сержант.

Полулежа, привалившись к стене здоровым плечом, он пристально смотрел на Рябышева.

- Чего ты? - спросил Никитин.

- Он знает, чего... - Черные глаза сержанта блестели в полутьме коридора. - Он тебе сам объяснит.

Рябышев, опешив, воззрился на обидчика. Тот оглядывал его с каким-то насмешливым бешенством.

- Тише, - сказала Маша.

- А я тихо, сестрица... Пускай сам расскажет, как старший лейтенант его уговаривал: "Вставай, мать твою... вставай!"

- Не ругайтесь... - сказала девушка.

- Простите, сестрица, я около комбата был, на моих глазах его срезало... Через симулянта... Влипнул в грязь. "Убитый я..." - говорит, а старший лейтенант его поднимает... Ну, не поднял, конечно. - Сержант усмехнулся, оскалив белые зубы.

- Что цепляешься? - недоуменно проговорил Рябышев.

Он плохо помнил, как все происходило в первые часы атаки. Но ему хотелось уже уйти отсюда, и он тоскливо посматривал вокруг.

- Здоровье узнать пришел... Иуда! - сержант с особенным удовольствием выговорил последнее слово.

Маша не шевельнулась, прижав руку к груди, устремив на Рябышева синие, потемневшие, прекрасные глаза, Голикова, только что вернувшаяся, укоризненно смотрела на оробевшего бойца.

- Приказано было мне... повидать командира, - попытался оправдаться он, попятившись под взглядом многих людей и упершись в стену.

В смутных воспоминаниях Рябышева появилось уже нечто заставившее его встревожиться.

- Братцы... Да что же это?.. Да какой он? - услышали все вдруг сдавленный, как будто выходивший откуда-то из глубины голос ослепшего красноармейца.

- Бугай он, - сказал сержант.

- Бугай? - промычал раненый.

- Ростом повыше тебя на голову... Плечи тоже ничего - сажень без малого... - Неторопливо, стараясь быть точным, сержант продолжал описание: - Морда круглая, сытая...

Рябышев покорно слушал; он вспотел, но от испуга не вытирал лица.

- Руки - что кувалды... За-зря только болтаются, - дополнил сержант.

Слепой красноармеец неуверенно ступил вперед и остановился, боясь оторваться от сестры.

- Братцы! - с трудом произнес он, и это прозвучало как "ац". - Что ж это делается?

- Как я по первому разу... - умоляя, пролепетал Рябышев.

- Кровью и слезами земля умывается, - заговорил Никитин, - боец глаза отдает, бабы плачут, детишки - и те игрушкой не балуются, а ты топчешься тут перед нами - рожа гладкая, силы на двоих, только душа копеечная.

- Как я по первому разу! - громко, с жалобой повторил молодой солдат.

- Обожди, - перебил его Никитин, - не об чем тебе говорить... - Сидя на полу, он снизу вверх смотрел на Рябышева. - За свою жизнь боишься, а чужой тебе не жалко... Постарайтесь, мол, ребята, прогоните разбойника, а как протомите - и я наперед выйду.

- Не его, знать, дело - попово, да и попа не его - чужого, - сказал пожилой боец, поддерживавший перевязанную руку.

- Братцы, что ж такое?! - волнуясь и оттого еще невнятнее спросил слепой. Он все порывался идти, но страх остаться без поводыря удерживал его на месте.

Рябышев с ужасом смотрел теперь на запрокинутую марлевую голову раненого, но и озираясь по сторонам, он не чувствовал себя лучше. Отовсюду были обращены на него темные, почти черные лица. Они казались странно похожими, потому что ни на одном он не видел снисхождения.

- За спины наши хоронишься, а как прижмут нас где - первый бежишь... Сам говорил сейчас - бойцы на смерть стоять остались... А ну, давай на оборону! - повысил Никитин густой, гулкий голос.

- Да разве я не понимаю? - промямлил Рябышев.

- Давай на оборону! - закричал Никитин.

- Постой, я его оглажу, - спокойно сказал сержант и поднялся, оставив на полу шинель.

- Неспособно вам одной рукой... - заметил пожилой красноармеец.

- А ты другой помогай... - сержант сощурился, словно примериваясь.

- Уходите, - испуганно сказала Рябышеву Клава. - Уходите сейчас же.

- Погодите, я сама... - тоненько пропела Маша.

Она пошарила у себя на поясе, не сводя с Рябышева остановившегося взгляда, потом быстро отвернула халат. В пальцах ее блеснул маленький светлый револьвер. Но в ту же секунду Голикова всем телом прижалась к подруге и обхватила ее.

- Оставь, - негромко сказала Маша.

- Ох, она его шлепнет! - закричала девушка.

Уланов кинулся было к Маше, потом повернул, уцепился за рукав Рябышева и потащил солдата к выходу.

- Оставь, - услышал он еще раз за спиной удивительный голос Маши.

Во дворе, у ворот, Рябышев остановился и, оглянувшись, убежденно проговорил:

- Убила бы... Ей-богу, убила бы...

Падал мокрый снег, большие хлопья густо сыпались на темном фоне каменного фасада школы. Небо, земля, дома, люди, лошади, скучившиеся у крыльца, казались обесцвеченными, как на огромной серой фотографии.

- Еще как убила бы! - радостно сказал Николай.

До последнего часа его все еще беспокоила мысль о том, что донесение Горбунова, порученное ему, опоздало. И он испытывал огромное облегчение оттого, что действительно оказался неповинным в ранении комбата и в неудаче атаки.

"Значит, не я, а он!" - думал Николай, с безжалостным любопытством рассматривая Рябышева.

- Ну, а теперь давай на оборону! Давай, давай! - поторопил он товарища.

Обоз, с которым тот прибыл, уходил обратно лишь через несколько часов, и Уланов пошел отыскивать другую возможность уехать. Найти ее было нетрудно: из деревни то и дело отправлялись к переднему краю порожние повозки. Николай вытащил из плетня палку и, опираясь на нее, шагал, не разбирая дороги, шлепая по лужам.

"Какая я скотина, какая скотина!" - мысленно бранился он, нисколько не сокрушаясь, однако, по этому поводу, а, напротив, чувствуя удовольствие. Он снова, таким образом, обретал веру в людей, с которыми, к своей невыгоде, себя сравнивал... Николай собирался уехать вместе с Рябышевым, - это разумелось теперь как бы само собой. И, представляя себе бойцов своей роты, одиноко сражавшихся на полузатопленном клочке земли, он искренне спешил. Ибо не желание удивить других своим поступком, а потребность стоять вровень с другими толкала его теперь.

"С палочкой как-нибудь доберусь, - говорил себе Николай, - а стреляют все равно лежа..."

Через полчаса Уланов и Рябышев сидели в телеге на слежавшейся, мокрой соломе. Ездовой согласился за пачку махорки подвезти обоих.

- Понимаешь теперь, Ваня, - говорил Николай, - в чем твоя ошибка?..

- Ага, - отвечал тот послушно.

Снег медленно опускался между лицами бойцов, мешая им видеть друг друга.

- Это совершенно неважно - твои переживания, твои огорчения, когда родина в смертельной опасности... - Николай убеждал товарища в том именно, что сейчас лишь с повелительной ясностью открылось ему самому. - Ты на других посмотри.

- Разве я не вижу, - удрученно согласился Рябышев.

- Это ведь Отечественная война, - продолжал Николай, адресуя собеседнику то, что так волновало сейчас его собственную устыдившуюся душу. - Понимаешь, Ваня?

- Ну да, - подтвердил Рябышев.

Из ряби летящих хлопьев возникли двое верховых. Они мчались галопом, нагоняя телегу. Первый, на рыжеватом коне, сидел в седле прямо, отвернув немного лицо от бьющего навстречу снега. Второй низко пригибался к луке. Всадники быстро пронеслись мимо; темный плащ офицера, скакавшего первым, почти горизонтально распластался в воздухе.

- Богданов, - сказал возница и придержал коня, глядя вслед полковнику, - по посадке видать...

Состояние, в котором находился командующий, отличалось прежде всего полной сосредоточенностью. Рябинин не замечал теперь ничего, что не имело касательства к главному предмету его деятельности. Комната, в которой он лежал, телефоны, попискивавшие возле койки, люди, появлявшиеся и исчезавшие по получении приказа, отпечатывались в его сознании лишь в пределах их деловой необходимости". А собственная рана, обрекшая генерала на неподвижность, поместилась где-то в одном ряду с другими условиями боевой обстановки, в которых надо было сражаться. Сосредоточенность Рябинина являлась, по существу, высшим выражением его энергии, возраставшей в трудных обстоятельствах, подобно тому как пар под давлением увеличивается в силе. Наружно генерал казался очень спокойным, но это было не так, потому что абсолютная поглощенность чем-либо только внешне похожа на покой. Впрочем, он и не волновался в обычном смысле, - ибо люди нервничают только в тех случаях, когда сомневаются в правильности своего поведения. Как бы тяжела ни была ситуация сама по себе, их тревога в большей степени проистекает из неуверенности либо из предположения допущенной ранее ошибки. Вот почему в опасных положениях люди так часто раскаиваются... Но Рябинин не колебался, действуя каждую минуту так, как подсказывало отчетливое, обострившееся понимание происходившего.

Только что генерал простился с обоими комдивами - Богдановым и Семененко: сейчас он диктовал адъютанту приказ по артиллерии. Начальник оперативного отдела, молодой еще полковник с глазами навыкате, отчего они всегда казались удивленными, принимал по телефону донесение воздушной разведки. В маленькой комнатке флигеля, где жил, вероятно, директор школы, не прекращалась работа. Иногда командарм откидывался на подушку, отдыхая несколько секунд, и вновь приподнимался... В положенное время ему принесли обед, и он поел без аппетита, не заметив того, что было подано. Так в течение нескольких часов он принимал офицеров, отдавал приказы, говорил по телефону и лишь к вечеру разрешил себе немного подремать.

Уже зажгли лампы, когда к койке Рябинина подошли командир медсанбата и главный хирург.

Луконин справился о здоровье генерала и попросил позволения перенести его в операционную, чтобы там сменить повязку. Рябинин ответил не сразу, предварительно прислушавшись к себе, как бы желая удостовериться в необходимости снова лечь на стол. И внезапная боязнь чего-то еще не известного предостерегла его, - смутная, похожая на предчувствие, она в первый раз заставила его испугаться своей раны.

- Чего там перевязывать? Все уже сделали, кажется... - грубо проговорил он.

Хирург потребовал, однако, чтобы ему позволили осмотреть рану, и его настойчивость усилила, неясные опасения командарма. Он без ущерба для дела мог, конечно, показаться врачу, - это отняло бы не так уж много времени... Но страх перед тем, что способно было теперь помешать ему, заставил Рябинина схитрить.

- Попоздней давайте... Сейчас никак нельзя, - сказал он. - А через полчасика приходите.

Когда врачи ушли, командарм категорически приказал не впускать их больше к себе. Вскоре в медсанбате появились армейский хирург и начальник санчасти армии, но Рябинин их не принял. 11

Кулагин был невысокого мнения о человечестве, поэтому он не мог предположить, что Уланов добровольно вернулся в обреченный батальон.

- А, москвич! - завидев Николая, сказал солдат. - Что ж так оплошал?

- Здравствуйте! - закричал тот. - Насилу проскочили к вам... - Николай был очень доволен, добравшись, наконец, до своей части, путь к которой оказался таким трудным. - По пояс в воде шли, - добавил он, улыбаясь знакомым лицам.

- Торопились? - спросил Кулагин и подмигнул бойцам, толпившимся вокруг.

Люди после двухсуточного непрерывного боя выглядели осунувшимися, похудевшими. Иные казались оглушенными, - они были тихи и сосредоточенны; другие порывисто двигались, вздрагивая и ругаясь при каждом шуме.

- Ну да, торопились... - простодушно ответил юноша. - Вода все время прибывает. Лес внизу на метр залило...

Он и Рябышев были мокры до пояса. Николай отжимал отяжелевшие полы шинели.

- Вот несчастье... - сказал Кулагин. - Часок бы еще проволынились в тылу, там бы и заночевали. - Он легонько толкнул Уланова в грудь и коротко, невесело засмеялся.

- Конечно. Теперь только на лодках можно... - согласился Николай. - Где комиссар? Приказ у меня к нему...

Кто-то вызвался проводить Уланова, и он торопливо пошел, стуча палкой по настилу. Впрочем, он не расставался с нею теперь лишь из предосторожности, так как снова не хромал.

- Артист! - произнес Кулагин и выругался, потому что не терпел лицемерия. А чем, как не притворством и желанием казаться лучше других, можно было объяснить поведение этого молодого бойца?

Окоп, в котором держались остатки батальона Горбунова, был отрыт противником на склоне возвышенности. Дальше, метрах в ста семидесяти - двухстах, находились немцы, занимавшие вторую свою линию. В паузах между огневыми налетами бойцы слышали чужую, ослабленную расстоянием речь - команду или ругань врагов. Две их контратаки были отбиты в течение дня; к вечеру установилось затишье... Но с тыла надвигалась новая опасность. Заглядывая в амбразуры, люди видели на востоке широкое, остекленевшее пространство. Солнце закатывалось на расчистившемся небе, окрасив спокойную поверхность разлива в розово-желтый цвет. Лес на горизонте утопал в бескрайной воде, одинокие деревья были похожи на плавающие кусты. Кое-где чернели еще полоски земли, но и они становились меньше с каждым часом. Вода плескалась в трех-четырех шагах от бойниц, шевеля на светлой волне обгорелые тряпки, солому, обломки дерева.

Кулагин и еще несколько красноармейцев, стоя по щиколотку в грязи, возводили бруствер на обратной, западной стороне окопа. Рябышев, получивший саперную лопатку, трудился вместе со всеми.

- Копай, копай, - подбодрял его Кулагин, - копай, пока самого не закопали...

Солдат не поднимая глаз, отмалчивался, и это подзадоривало Кулагина.

- Обмишурились вы, ребята! Таким быстрым манером в тыл смылись... Вот, думаю, ловкачи! Гляжу - назад тащитесь... Как это вышло, что вас пригнали?..

Рябышев ожесточенно шлепал маленькой лопаткой по сочащейся земле, выравнивая насыпь, словно старался заглушить беспощадный голос.

- Теперь уже никуда не смоетесь... С нашего пупа - ни туда, ни обратно... - издевался Кулагин.

Чужая неудача доставляла ему некоторое облегчение; мысль, что кто-то еще делил его участь, утешала солдата.

Вечерний луч проник в бойницу и, упав на противоположную стенку, высветил там красный четырехугольник. На лицо Кулагина, измазанное землей, поросшее темной щетиной, лег нежный розовый отблеск.

- Москвичу нашему хвост прищемили... Смех да и только... - устало проговорил он.

Уланов нашел старшего политрука в немецком офицерском блиндаже, хозяин которого бежал или был убит. Пока Лукин читал бумагу из штаба полка, доставленную Николаем и на этот раз не пострадавшую, юноша с любопытством осматривался. На столе стояли чашки из толстого белого фаянса и такой же чайник; поблескивала плоская губная гармоника. Над застеленной железной койкой был растянут на стене узкий пестрый коврик. Запах, исходивший из чужих вещей, - смесь сладковатого табака и пота, - казался необычным.

Лукин внимательно, два раза, прочел приказ, в котором предписывалось удерживать захваченную позицию впредь до прибытия подкреплений. Перевернув листок и не обнаружив ничего на обратной стороне, комиссар сложил бумагу и спрятал на груди под шинелью.

- Вам поручили что-нибудь передать устно? - спросил он, озадаченный отсутствием указаний на то, когда именно прибудут к нему подкрепления.

- Прекрасно! - проговорил он, выслушав отрицательный ответ, словно другого не ожидал. - Прекрасно! - В очках Лукина недоставало одного стеклышка, и незащищенный, широко открытый глаз комиссара как будто удивленно смотрел на Уланова.

Тому очень понравился новый комбат, хотя он и не походил на Горбунова. Но в худощавой, сутулой фигуре старшего политрука, в правильной, интеллигентной речи, в быстрых и нешироких движениях было нечто понятное, почти родственное Николаю. Даже автомат, висевший на плече Лукина, граната, прикрепленная к поясу, никого не могли обмануть, - их обладатель не казался воинственным или суровым. Его и теперь легко было представить в библиотечном зале, в лаборатории, за учительской кафедрой. И Николай, отвечая на расспросы, испытывал особое удовольствие от непринужденности, с которой держался перед командиром.

- Я слышал, что река размыла дамбу и вся долина Лопати оказалась под водой, - закончил он рассказ о своем возвращении. - Лукьянове, деревушка - помните ее, теперь на Венецию похожа, - даже пошутил Николай.

Комиссар как будто не слышал его последних слов: он вскочил, шагнул к двери и остановился.

- О Горбунове ничего не знаете? - спросил он.

- Ах, да! - спохватился Николай. - Я видел его...

- Ну, ну!.. - крикнул комиссар.

- Плохо с ним...

- Да, - сказал Лукин.

- Ранен старший лейтенант... Смертельно.

Комиссар машинально потянулся к очкам, чтобы протереть их. Не нащупав стеклышка, он отдернул пальцы.

- Забываю вот, - пробормотал он.

Николай доложил все, что знал о Горбунове, потом сообщил о ранении командарма. Как ни сдерживался он, рассказывая печальные новости, голос его звучал так оживленно, что Лукин нахмурился.

- Ну что же, приступайте к своим обязанностям, - сухо сказал комиссар. - Вы ведь связной, кажется?

Уже стемнело, когда Лукин, сопровождаемый новым связным, заканчивал обход своей позиции. Она была невелика - всего лишь полтораста метров окопа полного профиля. Около пятидесяти человек, не считая нескольких раненых, которых не удалось эвакуировать, защищали эту полоску земли, омывавшуюся водой. Противник мог подавить стрелков Лукина численностью, и старший политрук воспользовался передышкой, чтобы лучше закрепиться. Возведя новый бруствер, он как бы перевернул окоп с востока на запад. Пулеметы - два "максима" и один трофейный "гочкис" - он расставил в наиболее выгодных, по его мнению, местах. Людей комиссар разбил на три группы и, так как офицеров у него не осталось, назначил своими помощниками сержантов. Он отдал также множество других приказов, касавшихся питания бойцов, связи, ухода за ранеными, наблюдения за противником. Не будучи профессиональным военным, он - кандидат исторических наук, штатский человек, книжник, как правильно угадал Николай, - руководствовался лишь здравым смыслом. Но и после успешно отбитых контратак он все еще не понимал, как ему удалось продержаться. Временами он чувствовал себя почти самозванцем, присвоившим в силу жесточайшей необходимости чужие права, о чем никто, разумеется, не должен был подозревать. Весь день комиссара мучил голод, хотя карманы его шинели были набиты сухарями и сахаром. Это странное, немного смешное желание поесть появлялось обычно у Лукина в часы наивысшего напряжения.

Тишина продолжалась уже довольно долго. Стрельба на флангах тоже прекратилась, и стало слышно, как журчит вода, подбиравшаяся к окопу, чавкают по лужам сапоги, падает комок земли с бруствера. Неопределенный, прерывистый шум доносился из немецкого расположения, - там, видимо, готовились к новому нападению. Лукин медленно проходил мимо темных фигур, стоявших или сидевших у своих бойниц. Он слышал обрывки случайных речей, но голоса солдат смолкали при его приближении. Иной раз старший политрук заговаривал первым, ему отвечали односложно, как незнакомому. Так оно, впрочем, и было: Лукин мало знал своих бойцов, прибывших в большинстве с пополнением в самый канун боя, - как и они не знали его. Комиссар догадывался, тем не менее, что люди чувствуют себя попавшими в западню. И он с неясным упреком подумал о Горбунове, словно тот намеренно покинул его здесь одного. Ибо слишком грозным было сознание ответственности, целиком теперь лежавшей на Лукине.

Остановившись у пролома в бруствере, развороченном снарядом, комиссар выглянул наружу. Над ровной, иссиня-черной гладью разлива поднялся уже большой багровый месяц. Его как бы поддерживали на весу тонкие ветки полузатонувших деревьев; в темной глубине воды колебалось его пылающее отражение.

- Красиво как! - прошептал за плечом комиссара Уланов.

Комиссар озабоченно смотрел на волну ленивого прибоя, шевелившуюся почти на уровне его глаз. Вода заметно прибывала и каждую минуту могла хлынуть через пролом.

- Настоящий Рерих... Помните, товарищ старший политрук? Есть у него такая картина... - проговорил Николай.

Лукин изумленно оглядел юношу. "Уж не шутит ли он надо Мной?" - заподозрил старший политрук.

- Что-то очень русское есть в этом раздолье... Что-то из "Слова о полку Игореве"... Ведь правда? - продолжал Николай.

Как и все защитники окопа, он видел многочисленные опасности, обступившие батальон, но не придавал им значения. С момента, как он бежал из медсанбата, его не покидало уже восторженное, немного умиленное, чувство. Победа над своими слабостями словно ослепила юношу, равно удивлявшегося и самому себе, и окружающим. Его вера в людей теперь была безгранична и не оставляла места для страхов.

- Смотрите, смотрите! - закричал Николай, показывая рукой, и Лукин быстро оглянулся.

Черная изогнутая коряга, плывшая вдалеке, разделяла надвое отражение лунного серпа: обломанный сук на ней был похож на силуэт человека.

- Как будто в лодке кто-то сидит... - громко сказал Николай, очарованно вглядываясь.

Лукин круто повернулся к нему, сверкнув единственным стеклышком в очках.

- Ну, вот что... Позовите мне Егорова, командира взвода, - приказал комиссар, так как надо было немедленно укрепить и поднять старый бруствер окопа.

- Слушаю! - выкрикнул Николай.

Лукин и он уже подходили к своему блиндажу, когда неожиданно со стороны немцев донесся протяжный, слабый крик:

- Ива-ан! Ива-ан!

В окопе разом все стихло: люди у бойниц замерли, прислушиваясь.

- Ива-ан! Иди к на-ам!.. У нас во-одка есть... - долетел из темноты голос, правильно, хотя и с акцентом, произносивший русские слова.

- Вот идиоты! - возмутился Николай.

- Ах, сволочь, соблазняет! - послышалось в глубине окопа.

Лукин торопливо вскинул автомат, и Николай, следуя примеру комиссара, поднял винтовку. В ту же секунду темная фигура метнулась рядом и закарабкалась по стенке окопа.

- Куда? - крикнул старший политрук.

Боец слегка приподнялся над окопом и сложил рупором руки.

- Фриц, иди к на-ам! У нас русская горькая... Покрепче будет... - раздался пронзительный, звенящий тенор Двоеглазова.

В окопе засмеялись, и кто-то с удовольствием выругался.

- Ива-ан! Не бойся... Хле-еба дадим... - снова прозвучало из мрака.

- У нас са-ало есть! - надсадго закричал Двоеглазов.

- Ловко! - фыркнув, пробормотал Николай.

Двоеглазов обернулся к товарищам и торопливо зашептал:

- На голос бейте, на голос...

- Ива-ан, сдавайся... У нас хорошо! - продолжал уговаривать немец.

Блеснули три-четыре вспышки, захлопали выстрелы, и Двоеглазов отчетливо произнес:

- Я тебе не Иван, а Иван Иванович.

Лукин повесил на плечо автомат и подошел к бойцам.

- Хорошо побеседовали, товарищи! - сказал он.

- Обменялись мнениями, - отозвался Двоеглазов.

- Провоцируют они нас, - продолжал старший политрук. - Видно, самим солоно приходится.

- Да и нам не сладко, - сказал Кулагин. Он стоял рядом с Улановым, и тому было слышно хриплое, частое дыхание солдата. - Поглядите, товарищ комиссар... - кивнул он на противоположную стенку окопа.

Там из-за края бруствера выглядывал посветлевший желтый месяц... Быстрые струйки воды вились по насыпи: набухали, поблескивая, бесчисленные капли.

- У вас большая семья? - спросил комиссар.

- Небольшая, - неохотно ответил Кулагин.

- Кто же именно?

- Сыновья у меня... Двое...

- Вот и выходит, что нам крепко держаться надо, чтобы защитить ваших сыновей... - сказал Лукин.

- Понятно... Нам уже объясняли, - сумрачно проговорил Кулагин.

"Почему он злится?" - огорчившись за комиссара, подумал Николай. Ему так хотелось, чтобы все в эту ночь хорошо, доверчиво относились друг к Другу.

- Из дома часто пишут? - спросил старший политрук, словно не замечая тона Кулагина.

- Пишут... Как же, пишут... - В темноте белели круглые глаза солдата. - Разрешите узнать, товарищ комиссар: может, и пособия семье не выдадут?

- То есть как не выдадут? - не понял Лукин.

- Потонем мы здесь до одного, никто и не узнает, куда я девался... Может, в плен попал.

- В полку дознаются... - сказал Двоеглазов.

Внезапно из расположения немцев донесся тот же протяжный крик, несколько правее, чем раньше:

- Ива-ан, сдавайся... У нас водка есть...

- Живой еще! - с сожалением проговорил Двоеглазов.

Он быстро приложился к автомату и выпустил оглушительную очередь. В разных местах окопа также засверкали слепящие огни выстрелов. Но едва они отгремели, вновь послышался голос, недосягаемый, неуязвимый, словно издевающийся над стрелками:

- Ива-ан, у нас хорошо! Хлеба дадим.

- Рядом ходит, а не ухватишь! - с жестокой тоской сказал Кулагин.

Он не признался старшему политруку, что семья его совсем недавно уменьшилась. Умерла в эвакуации дочь, и в этом, как и в том, что ему самому недолго, вероятно, осталось жить, были виноваты немцы. Его напряженная, трудная ненависть к ним стала как бы свойством характера, окрасив в свой цвет отношение Кулагина ко всему окружающему. В целом мире солдат не видел уже ничего, что не заслуживало бы осуждения или насмешки.

- Достать провокатора трудно... Наугад бьем, - согласился Двоеглазов.

- Достанем... Мы же его и достанем, - произнес комиссар убежденно и двинулся по окопу.

Подождав немного, Кулагин пробормотал:

- Посмотрю, как ты его достанешь.

И точно в подтверждение прозвучало из темноты:

- Сдава-айся, Ива-ан! Выходи-и!

Некоторое время солдаты еще палили по немцу, потом перестали. Монотонный и поэтому особенно досаждавший крик долго еще летал над окопом, возникая то справа, то слева... А рядом однообразно плескалась вода, ударяясь в насыпь, стучали, будто дождь, капли. Светлый лимонный рог луны выполз из-за бруствера и слабо посеребрил мокрую землю.

Вернувшись к себе после обхода позиции, Лукин созвал коммунистов. Их вместе с ним собралось всего шесть человек. Комиссар заканчивал уже недлинную речь, когда Николай, посланный с поручением, спустился по скользким ступенькам в блиндаж.

- ...Я не знаю, когда нас сменят... - услышал он мягкий, профессорски округлый голос старшего политрука. - Может быть, это произойдет сегодня же ночью. Может быть, завтра... Я знаю лишь, что мы должны продержаться...

В блиндаже горел единственный электрический фонарик. Он лежал на столе, и несильный свет его был вертикально устремлен вверх. Вокруг прямого синеватого луча толпились невидимые люди. Лишь иногда поблескивало стеклышко в очках Лукина да видны были чьи-то пухлые руки с подсохшей на ногтях землей.

- Нам особенно трудно потому, - продолжал комиссар, - что многие наши люди впервые участвуют в бою... Не обтерпелись еще, не обстрелялись... И мне кажется, что на нас, - он помолчал и поправился, - только на нас лежит ответственность за их поведение под огнем... Но когда и где коммунисты уклонялись от ответственности?

Лукин проговорил это не только для других, но также самому себе. И оттого, что слова, которыми он мысленно себя подбадривал, были произнесены вслух, их убедительность удвоилась для него.

- Когда мы боялись ответственности? - повторил комиссар.

Что-то перехватило дыхание Николая; странная, легкая дрожь возникла в нем, и он слабо ахнул от восхищения.

- ...Как видите, я не сказал вам ничего особенно нового, - закончил Лукин. - Пока подкрепление не пришло, мы должны надеяться только на себя и на то, что мы - коммунисты... Пусть в самую тяжелую минуту каждый из нас вспомнит одно слово: партия. С нею мы непобедимы.

Он умолк и кашлянул.

- Кто хочет взять слово? - спросил он изменившимся, тихим голосом.

Бойцы задвигались, но молчали. Человек с отечными руками потрогал пальцами тыльную сторону своей левой кисти, и на ней остались вмятины.

- Я не вижу вас... - проговорил комиссар. - Кто просит слова? Ты, Петровский?

- Все ясно, товарищ старший политрук, - спокойно ответил боец с пухлыми руками.

- В третьем взводе одному мне трудно, - произнес кто-то в темноте. - Не хватает меня на всех... Ну, ничего... Хорошо бы еще гранат нам подкинуть... Поизрасходовались мы.

- Дадим гранат, - пообещал комиссар.

Поодиночке, протискиваясь в узкую дверь, люди разошлись. Лукин погасил фонарик и тоже вышел из блиндажа; следом поспешил Уланов.

Окоп был залит бенгальским, холодным светом ракет. Немцы сериями посылали их в небо, и они повисали там, как гигантские лампы. Отчетливо, до деталей, видны были теперь белые березовые стволы, подпиравшие стенки, мокрая глина бруствера, помертвевшие лица людей, копошившихся у бойниц... Крохотная шляпка гвоздя, на котором висел чей-то противогаз, горела, не сгорая.

Николай осматривался с таким чувством, будто каждую минуту ждал чего-то еще, столь же поразительного. Но дело было не только в обстановке, меняющейся подобно декорациям. Люди в этой баснословной ночи жили, казалось, непостижимой жизнью: будничные, привычные связи между ними рвались, и на смену Приходили новые, более прямые, нерасторжимые... После того, что Николай услышал в блиндаже, он чувствовал себя освободившимся от всех своих забот, кроме самых бескорыстных. Он не знал, что именно должно было еще случиться, но испытывал полную уверенность в том, что и дальше все будет так же хорошо... Когда немцы начали обстрел, он не только не испугался, но ощутил новый горячий интерес к происходившему.

Противник боялся, видимо, накрыть свое расположение: мины ложились преимущественно позади окопа. Там то и дело поднимались сверкающие всплески, похожие на деревья. Они вырастали мгновенно и с шумом осыпались, обдавая брызгами бруствер. Коротко свистели над головами осколки и шмякались о землю... Лукин сидел на выступе у входа в блиндаж, и Николай присел рядом. Комиссар снял очки, оберегая единственное уцелевшее стеклышко, но тем и ограничились его заботы о себе. Иногда он доставал из кармана сухарные крошки и ссыпал их в рот. Это тоже казалось Николаю удивительным - сидеть, как на завалинке, невозмутимо глядя на шумящий вокруг смертный сад. И юноша с трудом удерживался от желания положить руку на плечо старшего политрука, который так ему нравился.

Налет продолжался больше получаса, однако потерь у Лукина почти не насчитывалось. Когда минометы смолкли, снова со стороны немцев донесся знакомый голос:

- Ива-ан, сдавайся... У нас во-одка есть...

- Тупицы! - с сердцем закричал Николай.

Неожиданно забил пулемет на правом фланге, и через минуту-другую стреляли все защитники рубежа. Немцы контратаковали, и комиссар, надев очки, поднялся к своей смотровой щели. Николай приник к свободной бойнице скорее из любопытства, чем из ясного сознания необходимости. Сперва он ничего не видел, кроме взрытой земли, залитой неживым светом, исчерченной чернильными тенями, потом заметил ползущего человека. Позабыв обо всем, он следил за его неловкими, хватающими движениями... Вдруг словно кто-то шепнул Николаю:

"Да ведь это немец!"

И юноша заспешил, прилаживаясь к винтовке, сразу ставшей неповоротливой, громоздкой. Дослав патрон, он помедлил немного, преодолевая смутное сопротивление, так как в первый раз стрелял по человеку, которого ясно видел. Но рядом гремели частые выстрелы, и Николай тоже нажал спуск. Немец, тем не менее, продолжал ползти, низко опустив голову в тусклой каске; в стороне от него карабкался по отвалам другой... Николай, почти не целясь, выстрелил снова, два раза подряд, и опять не попал. Тогда он испугался, что немец сию минуту ворвется в окоп. Судорожно припоминая правила стрельбы, он поймал, наконец, в колечко прицела серую каску и, задержав дыхание, выстрелил... Немец мотнул головой, попытался отползти назад и - распластался...

"Я убил его!.." - изумившись, подумал юноша.

Бой шел по всей линии окопа. Оружие нагрелось от стрельбы, и эта теплота была приятна озябшим рукам солдат. На правом фланге огонь ослабел, - противник был там отброшен; слева он все еще пытался пройти. Соскочив со ступеньки, Лукин зашагал к пулемету, стучавшему неподалеку. Уже приблизившись к "гочкису", похожему на гигантскую муху, сотрясающуюся от желания взлететь, комиссар заметил, что идет по воде. Поток, едва не достигавший колен, катился по дну окопа, отражая в себе крупные звезды ракет. Лукин затоптался, оглядываясь. К нему бежал тучный Егоров, командир взвода, громко крича, что на правом фланге обрушилась насыпь.

- Поднимите ее... Поставьте всех своих людей... - сказал Лукин высоким, пронзительным голосом, "Спокойнее, спокойнее!.." - пронеслось в его голове. Но когда из-за поворота выскочил на Лукина боец без винтовки, комиссар крикнул еще тоньше: - Куда?!

Солдат пробежал мимо, как будто не слыша, раскидывая сапогами воду.

- Тонем! - провыл он, поровнявшись с пулеметчиками, и те прекратили стрельбу.

Показалось еще несколько бегущих бойцов. Впереди, подпрыгивая, мчался длинноногий человек; полы его расстегнутой шинели шлепали по воде.

- Назад! - закричал комиссар, но солдаты не остановились.

"Они увлекут за собой всех!" - испугался он.

- Назад! - повторил он, голос его сорвался и перешел в хрип.

Солдат, приближавшийся скачками, был неестественно бледен: каска криво сидела на голове. Из-за поворота появилась новая группа людей, кто-то вскарабкался на бруствер задней стенки, сорвался и плюхнулся в воду... Крики и ругань слились уже в нестройный рев, покрывший все другие звуки. И хотя стрельба на левом фланге ослабела, голос Лукина был не слышен теперь ему самому. Острое сознание своей полной беспомощности охватило комиссара - не гнев на бойцов, которые не повиновались, но ощущение своей вины перед ними. Он отскочил на шаг, стремясь выиграть еще несколько секунд... Вдруг он вспомнил, что был вооружен. Он рванул пистолет и поднял руку с таким чувством, словно бросал веревку тонущему человеку. Не целясь, в упор он выстрелил в длинноногого солдата. Ослепленные вспышкой люди попятились. Сразу стало очень тихо. И так как все продолжали стоять, Лукину показалось, что он таи в кого не попал. Но в следующую секунду высокий солдат схватился за плечо, ступил в сторону и прислонился к стенке.

- Назад!.. - глухо сказал Лукин.

Он обернулся, чтобы передать приказ пулеметчикам, и увидел Уланова. Тот стоял вплотную к нему, держа на весу винтовку, готовый сражаться и умереть. Но лицо юноши, зеленоватое в свете ракет, морщилось, нижняя выпяченная губа вздрагивала.

- По противнику огонь! - крикнул старший политрук пулеметчикам.

Когда "гочкис" снова заработал, он быстро пошел на правый фланг. Бойцы молча расступались перед Лукиным, поворачивали, бежали обратно. 12

Член военного совета фронта дивизионный комиссар Волошин и генерал-майор профессор Юрьев прибыли в медсанбат на рассвете. Они добирались всю ночь, сначала на машине, потом на лошадях, и немолодой уже профессор чувствовал себя утомленным. Худенький, хрупкий, он стоял перед потемневшим овальным зеркальцем в избе командира медсанбата и обтирал одеколоном лицо. Дивизионный комиссар - очень высокий, плотный, наголо обритый - ходил из угла в угол, слушая доклад Луконина.

- Так больше и не пустил вас к себе командующий? - сердито переспросил Волошин.

- Никак нет... Говорит, у него нет времени... - Луконин, не отрывавший глаз от шагавшего по комнате комиссара, послушно поворачивал голову.

- Нет времени?.. Ну, а вы что же?

- Мы неоднократно пытались... Командующий приказал судить меня.

- Да ведь он серьезно ранен, вы говорите! - закричал Волошин так громко, что Юрьев оглянулся.

- Есть основания опасаться... - поспешно поправился врач. - Общее самочувствие генерала, насколько мне известно, удовлетворительное... - добавил он, адресуясь к главному хирургу фронта.

- Он действительно перенес сюда свой КП? - недоверчиво спросил комиссар.

- Да, в известной степени...

- Павел Иванович! - обратился Волошин к профессору. - Вы видели что-нибудь подобное?

Было заметно, однако, что член военного совета повеселел. Озабоченный бедственным положением армии, позиции которой находились под водой, он несколько успокоился, услышав, что Рябинин, вопреки ожиданиям, остался в строю. Следовало поэтому думать, что отвод войск из затопленного района совершился в порядке и без значительных потерь, возможных в таких случаях.

- КП в медсанбате! Вы представляете это?! - удивился обрадованный Волошин.

- Пока - не очень, - отозвался Юрьев, пристально рассматривая себя в зеркальце.

Бумажные розы, ниспадавшие из-за рамы на стекло, осеняли отражение бледного, узкого лица, с покрасневшими глазами в лучиках мелких морщин.

- Нет, это здорово! - сказал Волошин.

Профессор уложил в кожаный футляр щетку, которой только что оглаживал редкие, расчесанные на пробор, серые от проседи волосы, и по вернулся к Луконину.

- Я готов... Благодарю вас, доктор! - Юрьев вежливо улыбнулся бескровными губами.

Через несколько минут он и Волошин шли по двору школы. Занималось утро, и черепичная крыша домика в глубине была ярко освещена первыми розовыми лучами. На ступеньках крытого крылечка флигеля сидели автоматчики и связные; оседланные лошади были привязаны к низкой ограде палисадника.

- Луговой, заводи машину! - кричал кто-то нетерпеливым, гневным голосом.

- Да тут целый штаб, - заметил Волошин с видимым удовольствием. - Знаете? - он повернулся к профессору. - Рябинин приказал своей охране не пускать к себе докторов. Опасный у вас пациент предвидится...

- Когда человек становится пациентом, он никому уже особенно не опасен, - ответил Юрьев, зябко поводя плечами.

В комнате, где лежал командующий, окна бы ли еще занавешены и горели лампы - под потолком и на столе. Из угла приподнялось навстречу вошедшим крупное, с отвисшими щеками, почти прямоугольное лицо Рябинина; он полу лежал на подушках. Справа от койки на табурете стояли два телефона в деревянных ящичках, блюдечко с нарезанным лимоном; поблескивали круглые массивные часы...

Запах лекарств и еще чего-то - сладковатый, слабый, подобный дуновению - неприятно поразил комиссара.

- Сергей Антонович, здравствуйте, дорогой! - громко сказал Волошин, улыбаясь, чтобы скрыть невольное стеснение.

- Товарищ член военного совета... - начал было командующий.

- Лежите, лежите, Сергей Антонович! - перебил комиссар и широким жестом подал Рябинину руку. - Напугали вы нас... - сказал он весело. - Из ставки запрашивали уже, как здоровье Рябинина.

- Вот... Бывает и на старуху проруха... - в тон ему ответил командующий. - Простите, сейчас освобожусь... Семененко дайте мне, - приказал он адъютанту.

- Привез к вам нашего чудотворца, - представил Волошин профессора. - Генерал-майор Юрьев...

- Неудобно мне, право... Ранение пустяковое... - проговорил командующий.

- Рад слышать... - сказал профессор.

- Поташнивает меня только... Я своим эскулапам говорил: пропишите мне что-либо желудочное.

- И прописали вам желудочное? - поинтересовался Юрьев.

- Лимон вот достали, - сказал Рябинин.

Адъютант, склонившись к его изголовью, доложил, что Семененко на проводе, и подал трубку. Минуту генерал внимательно слушал, глядя поверх очков в потолок...

- Спасибо, орел! - проговорил он в трубку. - Нет уж, откладывать больше не будем... Я тебя прошу - не зарывайся очень... Стой, где приказано, и ни шагу... Доноси мне почаще... Ну, помогай тебе... - Генерал положил трубку.

- Дай мне Богданова, - попросил он адъютанта.

Тот вышел, и командующий устремил на Волошина узкие, сухо горевшие под набрякшими веками глаза.

- Через полчаса начинаю, Петр Андреевич!

- Что именно? - спросил комиссар.

- Артподготовку начинаю... Как полагается...

Волошин молчал, не понимая, и командарм потянул к себе карту, расстеленную на одеяле.

- Эх! - крякнул он от боли, неловко шевельнувшись, и умолк, отдуваясь; карта ломалась и шумела под его тяжелой, морщинистой рукой.

- Правый фланг у меня затоплен, - начал он, - к счастью, позиции моей артиллерии почти не пострадали. И самое важное... - Рябинин провел языком по тонким синеватым губам, - самое важное, что Лопать разлилась не только у нас, но и в немецком тылу... А там - смотрите! - там низкие места, поймы... Мне и воздушная разведка донесла, - там сейчас потоп...

- И вы что же? Вы решили атаковать? - спросил Волошин, испытующе глядя на генерала, словно усомнившись в его рассудке.

- Как же можно было упустить такой случай? Раньше я думал только потеснить немца, теперь я выкупаю его... Если я прорвусь вот сюда, в Каменское, ему некуда будет податься. А там у него две дивизии на пятачке.

Лицо командующего было горчичного цвета; губы все время пересыхали, и он облизывал их. Но Волошин уже не замечал этого... На карте лента Лопати вилась с востока на запад, пересекая фронт; на нее опирались фланги обеих сторон. Выше, на севере, в анилиновой зелени заливных лугов петлила другая голубая полоска - поуже. Немецкое расположение, обозначенное цепочкой синих карандашных овалов и полукружий, образовывало под ней небольшой выступ. И две красные стрелы были нацелены в вершину выступа и в северную точку его основания.

- Но части вашего правого фланга будут атаковать по воде, - сказал дивизионный комиссар.

- Это вода на мою мельницу, - сострил Рябинин. - Именно там немцы теперь не ожидают удара. А пехота наша пройдет... Она и на Сиваше прошла...

- И вы успели перегруппироваться?

- Как же не успеть, если надо? Бригадный комиссар Уманец все время находился в частях. У нас была целая ночь.

- Только одна ночь... - заметил Юрьев. Он стоял за плечом Рябинина, тонкий не по годам, изящный, также рассматривая карту.

- Спать нам, правда, не пришлось. Ну, да одну ночь можно потерпеть. - Широкий рот Рябинина изогнулся в улыбке. - С медиками только трудно было... Я их гоню - они опять стучатся...

- Какие части у вас на правом фланге?..

- Там держатся еще остатки батальона двенадцатого полка... А на прорыв пойдут.

Командующий пошевелился, и карандаш, лежавший на карте, скатился с койки. Потянувшись за ним, Рябинин коротко ахнул.

- Не могу, - проговорил он тихо.

Волошин подал командующему карандаш.

- Благодарю, - сказал тот. - На правом фланге у меня Богданов. Я его усилил двумя мотодивизионами...

Рябинин подробно доложил обстановку, и перед членом военного совета вырисовался неожиданный замысел наступательного боя в условиях, требовавших, казалось, немедленного отступления.

- Лихо! - проговорил он, наконец, и опять пристально посмотрел в глаза командующего. - Лихо, а? - повторил он, повернувшись к Юрьеву.

- Генерал обратил в свое преимущество то, что всем нам представлялось катастрофой, - галантно произнес профессор.

- Начинаю сейчас... - тихо вымолвил Рябинин, и сдержанное удовлетворение прозвучало в его словах.

- Богданов у аппарата, - доложил адъютант.

- Как настроение, орел? - спросил Рябинин в трубку. - У меня хорошее... - Он слушал, жуя потрескавшимися губами. - Ты не подведешь, я знаю... Да и глубина там - полметра, три четверти... Ты не подведешь, орел... - Командующий закивал головой и громко, радостно закончил: - Действуй, полковник! За Родину, за Сталина!

Волошин встал и взволнованно прошелся по комнате; желтый свет лампы сверкал на его бритой круглой голове.

- Лихо! - пробормотал он.

Командующий лег на подушки и, казалось, к чему-то прислушивался, затем взял с табурета серебряные часы.

- Еще пять минут осталось, - сказал он, но в ту же секунду в комнате послышался отдаленный артиллерийский грохот, дробный, глухой.

- Отставать начали, - удивился Рябинин и положил часы на место.

Канонада шумела за окнами, словно где-то обваливались горы.

- Бог войны играет! - сказал Волошин и засмеялся. - А вы говорили: неопасный пациент! - закричал он Юрьеву.

Рябинин скупо улыбнулся, подумав о том, что канонаду слышат все в медсанбате, что она разбудила, быть может, Никитина и сержанта с цыганскими глазами. Волошин шагнул к окну и резким движением сорвал плащ-палатку. На дворе было утро. Солнце, устремившееся в угол, осветило командарма... Жмурясь, он все еще улыбался, но лицо его мгновенно посерело, как будто запылилось...

- Сергей Антонович, сейчас же пожалуйте на перевязку, - проговорил Волошин.

- Вы думаете, это обязательно? - спросил Рябинин.

- Совершенно обязательно... - Комиссар с содроганием смотрел на изменившееся лицо генерала. - Да и время есть, пока там палят...

Стекла в ветхих рамах тоненько позванивали от воздушной волны; слабо колебались белые, омертвевшие язычки еще горевших ламп.

- Ну, что же... Ведь вы не долго со мной провозитесь? - обратился командующий к профессору.

- Не дольше, чем это будет необходимо, - любезно успокоил тот.

Когда с ноги командующего сняли повязку, Юрьев увидел, что его вмешательство опоздало. Темные, малахитовые пятна появились уже на туловище Рябинина; мышцы в глубине раны были бледны. Профессор легонько провел пальцами по распухшему бедру, ощущая мягкое похрустывание, - газы шумели, пронизывая клетчатку. И он искренне подивился тому, что до последней минуты генерал еще держался... Ассистенты Юрьева - армейский хирург и врачи медсанбата - молча ждали, что предпримет профессор. Было ясно, что гангренозный процесс, возникший в ране и зашедший так далеко, уже неостановим. Но Юрьев творил чудеса даже там, где на другое не оставалось надежды...

Командующий лежал с закрытыми глазами, отдыхая. Уже прекратился слитный гул его пушек и за окнами наступила тишина - пехота его пошла в атаку. Мысленно генерал старался представить себе ее движение. Вдруг он почувствовал беспокойство: части его правого фланга, судя по времени, вступили только что в соприкосновение с противником... Рябинин разомкнул веки, - люди в белом, стояли вокруг него, ничего не делая...

"Почему так долго не начинают?" - подумал он удивленно.

Юрьев встретился с ним взглядом и отвернулся, чтобы не отвечать на прочитанный по-своему вопрос. И Рябинин, закрыв глаза, снова погрузился в созерцание огромной, как бы ожившей карты. Две красные стрелы с расширяющимися хвостами, похожие на кометы, пульсировали и пылали на ее зелено-голубом фоне... Теперь по всему фронту наступления атакующие достигли уже, видимо, первой линия немецких траншей. Надо думать, Семененко преодолеет ее без особых усилий... А вот Богданову приходится туго... Затейливая полоска Лопата расплылась на карте в широкое, светлое озеро. И генерал опять огорчился оттого, что не был сейчас там, где каждую минуту мог потребоваться его совет или приказ.

Профессор медлил, не желая мириться с тем, что положение командующего безнадежно, хотя видел это лучше, чем другие. Приподняв руки, он слабо поводил тонкими пальцами в перчатках, как будто колдуя, и это означало, что он упорно искал пути к исцелению. Он был смел за операционным столом, поэтому ему чаще, чем другим, улыбалась удача. Но безошибочное, похожее на вдохновенную догадку знание того, что происходило с его пациентами, не изменило хирургу и на этот раз. Он сознавал свое бессилие, и, как всегда, оно уязвляло его. Возвращая людям жизнь, Юрьев ощущал себя соавтором, и это самолюбивое чувство с годами действительно утвердилось в нем. Тем болезненнее переживал он всякое напоминание об ограниченности своих возможностей. Оперируя, он не испытывал сострадания - оно помешало бы ему; сейчас его охватила бесполезная жалость к распростертому умирающему телу. Она была как бы вестницей близкого уже конца... Юрьев приказал, наконец, обмыть рану, потом анестезировать оперативное поле... Он собрался проделать все, что предписывалось еще в подобных случаях, но к концу операции его ассистенты поняли, что генерал приговорен.

Повязка была снова наложена, и командующий попросил, чтобы его приподняли. Надев очки, он подождал, пока Юрьев снял с лица маску.

- Ну, как, профессор? Что вы там нашли? - спросил Рябинин.

Хирург утирал платком мокрое лицо, и в операционной запахло одеколоном.

- Придется полежать, генерал, - сказал он.

- И долго, вы думаете?

Юрьев посмотрел на командующего светлыми, сузившимися глазами.

- Боюсь, что довольно долго... - Отвернувшись, он заговорил с сестрой.

Врач госпиталя, молодой, с черными полубачками, опасливо взглянул на Рябинина, испугавшись за него.

Дивизионный комиссар ожидал Юрьева наверху, в комнате командира медсанбата. Выслушав сообщение профессора, он подозрительно насупился.

- Ночью, вы говорите? - переспросил он.

- Да... Или утром завтра, - Юрьев медленно подошел к окну и присел на подоконник.

- Но Рябинин не так уж плохо себя чувствует, - возразил комиссар, встав из-за стола.

- Через несколько часов у него начнется агония, - сдержанно ответил Юрьев.

- Ничего не понимаю... - все еще спорил Волошин. - Только что мы с ним разговаривали... Этой ночью он подготовил превосходную операцию.

Юрьев задумчиво смотрел на грязный, но уже по-весеннему блестевший двор, на зазеленевшие кусты, на лошадей с распушившимися гривами, на желтые наличники окон во флигеле, куда отнесли генерала... Черно-синяя ворона не спеша косолапила по ребру черепичной крыши.

Дальше
Место для рекламы