Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

6

Полет оказался не из приятных. «Юнкерс» шел на небольшой высоте, его кидало то вверх, то вниз. Внизу, на белом и плоском снежном поле, чернели проплешины земли.

Генерал сидел в кресле у откидного столика, подняв меховой воротник кожаного пальто — в салоне было прохладно, — и восстанавливал в памяти по деталям последний разговор с фюрером, взвешивал, правильно ли вел себя, когда Гитлер лично инструктировал его, направляя для связи в группу армий «Дон» к Манштейну, которому предстояло прорваться в Сталинград к Паулюсу. «В общем все-таки правильно, — решил генерал. — Хотя, наверное, надо было настаивать на переброске к Манштейну большего числа дивизий с других фронтов». Но фюрер — этого нельзя было не заметить — говорил с ним необычно приветливо. Гитлеру, видимо, хотелось, чтобы генерал передал Манштейну его доброе и особое отношение к персоне фельдмаршала. Фюреру было известно, что в Крыму генерал работал в штабе Манштейна и считал себя его учеником. Недаром вставил в разговоре фразу: «Манштейну, как герою Крыма...» Это, конечно, было сказано специально для передачи фельдмаршалу. Фюрер подчеркнул также, что тогда в Крыму у Манштейна сил было меньше, чем у русских, но он справился с задачей и справился блестяще. «Сейчас задача не сложнее», — жестко сказал Гитлер и потом стал распространяться о том, как прекрасно удалась деблокада окруженной прошлой зимой Демянской группировки. А резюме последовало такое: «Там были леса и болота — маневр невозможен. Здесь, на Дону, — степь, простор для танков. Значит, здесь легче».

С минуту Гитлер молча смотрел, уставившись на генерала совершенно отсутствующим взглядом. Затем, не обращаясь уже ни к кому лично, заговорил о новых подвижных соединениях русских: «Механизированные и танковые корпуса они создали в этом году и применяют довольно умело, но это временно. У Сталина нет настоящих танковых кадров. Танки — наше оружие, германские молоты, сокрушающие все и вся».

Фюрер не бегал, как это часто бывало, по кабинету, не кричал, внешне казался спокойным. Только когда показывал по карте расположение окруженных дивизий Паулюса и границы котла — генерал заметил, — пальцы у него дрожали.

При появлении Цейтцлера, нового начальника генштаба сухопутных войск, фюрер несколько изменил тональность беседы, стал резче и официальное. Он, как бы формулируя для стенограммы, еще раз сказал о главной задаче группы армий «Дон»: коротким и сильным ударом деблокировать Паулюса. Продиктовал в общих чертах директиву по «Зимней грозе» — таково было кодовое название операции, порученной Манштейну.

«Мы останемся на Волге, никто нас оттуда не сдвинет. Наши танки, как зимняя гроза, прорвутся к Паулюсу, и тогда мы будем иметь трамплин для нового прыжка».

По всей видимости, эти слова адресовались истории. Фюрер произносил их, опять-таки не обращаясь ни к кому из присутствующих.

Заметив вставшего из-за стола генерала, он только кивнул головой. Аудиенция закончилась.

Да, непроста задача, изложенная в директиве «Зимняя гроза», это хорошо понимал генерал, деблокировать трехсоттысячную группировку — двадцать две дивизии, сто шестьдесят отдельных частей, которые плотно зажали русские клещи. К тому же противник не остановился, его танки и пехота развивают наступление.

Во время аудиенции, когда кто-то заговорил о резервах для Манштейна, фюрер показал пальцем в сторону Цейтцлера, но потом все-таки сказал, что несколько дивизий уже идут из Польши и Германии, кое-что перебрасывается из Орла, из Воронежа.

— Что касается рокировки сил из-под Москвы, то Манштейн получит на этот счет указания Цейтцлера, — добавил он.

Генерал посмотрел тогда на Цейтцлера и подумал: а ведь на этом месте сейчас был бы Паулюс, не приключись та история на Волге! Многие говорили, что фюрер остановил свой выбор именно на Паулюсе, считая его наиболее подготовленным оператором, вполне способным заменить Гальдера.

Сейчас Гальдера убрали, свалив на него все осенние неудачи, заменили Цейтцлером, а Паулюс там, в развалинах Сталинграда, ждет спасения от Манштейна, человека, который уже не первый раз выполняет поручения особой важности. После Крыма фюрер возложил на него задачу: окончательно решить судьбу Ленинграда, вынуть эту занозу. Потом, правда, передумал и направил Манштейна в Витебск, поставив во главе резерва дивизий, предназначенных для отпора возможных действий русских на подступах к Москве. Сейчас Манштейн на юге — в Старобельске, в Ростове, в Новочеркасске собирает в кулак группу армий, призванную действовать от среднего течения реки Дон до астраханских степей и деблокировать Паулюса.

Генерал знал, с каким трудом выбрался Манштейн из Витебска, Три дня не было летной погоды, три раза фельдмаршал возвращался с аэродрома. На четвертый день, позвонив Цейтцлеру, фельдмаршал выехал поездом.

Манштейну дали, конечно, подкрепление из резерва фюрера, с западного театра. К нему же должны были прибыть дивизии и из глухого района между Москвой и Великими Луками, но, как сообщил генерал Цейтцлер, они прямо с колес брошены в бой против русского мехкорпуса и стрелковых соединений, которые создали угрозу коммуникациям группы армий «Центр». Это серьезно обеспокоило и фюрера.

— Опять русские танки, — сказал Гитлер с раздражением.

А Цейтцлер вынужден был признать, что генеральному штабу только теперь стало понятно, почему танки столь демонстративно двигались по лесным дорогам Калининщины. Русские нарочно шли днем, а не ночью, чтобы создать иллюзию подготовки большого наступления. Оживился у них и Западный фронт. Создавалась явная угроза для всей Ржевской группировки.

Далее начальник генштаба доложил, что командование группы армий «Центр» принимает меры к ликвидации прорыва и, может быть, ему удастся блокировать корпус генерала Шубникова, но фюрер никак на это не реагировал. Что значит эта блокада в сравнении со Сталинградским котлом! И тем не менее она уже отвлекла значительные силы, не дает возможности свободно перебрасывать подвижные соединения туда, где сейчас они нужнее всего, — в район Тормосина и Котельникова...

Раздумывая теперь над тем, что лично наблюдал и слышал в ставке Гитлера, посланный к Манштейну генерал перенесся мысленно под Ленинград, судьбу которого этой осенью должен был решить окончательно именно Манштейн вместе со своими крымскими гренадерами. Оттуда тоже можно было бы взять кое-что для операции «Зимняя гроза». Но и там карты спутаны. Одна дивизия уже взята для ликвидации Калининского прорыва. И не будет ничего удивительного, если русские этой же зимой вдруг нанесут удар и здесь. Ведь проглядела же осенью немецкая разведка скопление русских резервов, и прежде всего танковых, на флангах Сталинградского клина. Чего стоил прогноз Гелена о вероятности русского наступления в центре, на Московском фронте? Этот прогноз разослали по фронтам. Его читал и он. Читал и не сомневался в основательности таких предположений. Да что он, фюрер поверил в это? Недаром в районе Витебска создавался резерв дивизий. Не случайно и Манштейна переадресовали туда же как гарантию от неожиданностей. «Если русские попытаются прорвать фронт в центре, группы Манштейна в несколько дней ликвидируют любую попытку».

Представить себе, что советские войска будут наступать в донских степях, никто не мог. Ни фюрер, ни Кейтель, ни Цейтцлер не допускали такой возможности. Можно ли было думать, что русские после трагических для них событий под Харьковом и на Дону, в Крыму и в районе Волхова смогут осуществить наступление сталинградского масштаба? Фантастично! Откуда что взялось? Эти свежие армии и танковые корпуса, угрожающие теперь всей южной группировке вермахта? Эти Жуков и Василевский, скоординировавшие такую сложную операцию? Эти генералы, так точно и так грамотно замкнувшие стрелы у Калача и Советского? Откуда все это?.. Разве летнее отступление русских не казалось преддверием их долгожданной, но наконец полной и окончательной катастрофы?..

Самолет резко осел, и генерал почувствовал, как заныло сердце. Он пальцем подозвал адъютанта, сидевшего в переднем отсеке, и попросил принести рюмку коньяку.

7

Полковник Середа, очищая хлебной корочкой дно котелка с остатками горохового супа, вдруг почему-то вспомнил, как первый раз в Анкаре на званом завтраке перепутал вилки. Их подали почему-то три и три ножа. После мяса принесли рыбу. Кое-как поковырял вилкой, оставив добрую половину, — не поддавалась. Осторожно положил вилку на скатерть, обтерев корочкой белого хлеба. Но после обеда протокольщик посольства все же сказал ему:

— Неладно у тебя, Иван Кузьмич, получилось.

— А что такое?

— Да ты рыбу-то обычной вилкой ковырял, а там была специальная вилочка с перепоночками.

Середа расстроился тогда: приехал за границу — и сразу такая незадача. Обошлось. За три года разобрался и в вилках, и в ножах, и в других премудростях протокола. Но к посольской работе так и не привык, а от войсковой поотстал.

Куда-то в даль памяти ушел гарнизон в Белой Церкви с его размеренным ритмом, строевыми смотрами, изучением наставлений, инспекторскими проверками, пересудами командирских жен. Вернулся Середа в строй уже не на Украине, а в Подмосковье, где формировался корпус Шубникова. Раньше он считался растущим штабным офицером, а тут сразу почувствовал, что отстал.

Генерал Шубников держался в наступлении как рыба в воде — все время ощущал пульс боя, внимательно следил за перемещением колонн и боевых порядков, точно знал, когда и кого надо подстегнуть, даже обругать, а кого ободрить, похвалить. Придумал какой-то свой, как говорили, «шубниковский» способ движения танков по снегу. А Середа, по идее правая рука командира, по существу, лишь фиксировал то, что решал Шубников. И потому нервничал, злился, порой срывая свою досаду на операторах, офицерах связи, работниках разведотдела — ребятах в основном молодых, но уже повоевавших. Особенно его раздражал начальник оперативного отделения майор Бородин — высокий парень с красивым круглым лицом. Середа и сам не понимал почему, но раздражал он его явно.

Бородин первым доложил о тактическом окружении корпуса, не побоялся произнести слово «котел» и сразу же предложил меры: сосредоточение, круговая оборона, усиление танкового резерва, изменение системы огня. Шубников, не спрашивая мнения Середы, одобрил все эти предложения и добавил, обращаясь к ним обоим:

— Ты, Бородин, будешь при мне. Возьми рацию. А вы, товарищ полковник, соберите штаб в кулак и держите связь с частями.

Середа понял, что сейчас, в этой новой обстановке, гораздо нужнее, чем он, этот молодой, расторопный офицер в ладном белом полушубке и меховой шапке с не положенным по уставу кожаным верхом.

...Середа поставил котелок и спросил адъютанта:

— Генерал не искал меня?

— Нет.

Полковник поморщился. За все дни, что они находятся в окружении, Шубников ни разу не обращался к нему за советом. Бегал с Бородиным по переднему краю созданной наспех обороны, следил за маскировкой, совещался с командирами бригад, а Середу как бы не замечал. Только на седьмой день прислал за ним автоматчика.

У танка Шубникова собрались все командиры бригад, замполит полковник Кузьмин, майор Бородин, начальник связи подполковник Синица и еще несколько офицеров. У всех усталые лица, многие обросли щетиной.

Шубкиков сбросил с плеч прямо на снег черную свою бурку — память о кавалерии, раскрыл свой планшет.

— Прошу взять карты, — без предисловия начал он. Зашуршали карты.

— Найдите населенный пункт Кузьмичи.

— Чего его искать, — прогудел Куценко, — до смерти не забудем их, эти Кузьмичи.

— Полковник Куценко, прошу внимания, — серьезно сказал генерал. — Найдите теперь деревню Карпухино... Нашли?

Все ответили, что нашли.

— Сюда, на Карпухино, будем выходить с боем. Ориентир — четыре пожара.

— А танки и машины? — Это спросил командир мехбрига-ды полковник Пантелеев.

— Оставшиеся танки пойдут на Кузьмичи, на прорыв. Люди, как я сказал, — на Карпухино. Транспортные машины сжечь. «Катюши» взорвать. Минометы и стрелковое оружие — с собой. Раненых вынести на носилках. Всех.

И, обращаясь к начальнику санслужбы полковнику Вексле-ру, спросил:

— Борис Моисеевич, сколько у нас в наличии носилок? Векслер почему-то снял очки и скороговоркой ответил:

— Более двухсот.

— Позаботьтесь о распределении их. Заключил:

— На всю подготовку — два часа. В ноль сорок пять выступаем. Майор Бородин сообщит маршруты.

Люди молча топтались на месте, не расходились. Они ожидали чего угодно, только не этого. Готовы были все броситься на прорыв и сгореть в этом бою. Не удивились бы, если бы Шубников приказал: «Сидеть в котле до последнего». Но уничтожить технику и выходить?! Бросить здесь, в лесу, все, что осталось?.. Это было непривычно, хотя каждый на основе опыта семнадцати месяцев войны давно усвоил: если посидеть в лесу еще сутки-двое, немцы расчленят корпус и уничтожат по частям. Ведь снаряды на исходе, продуктов нет. Ждать своих? Но где они, свои? Да и каждый из собравшихся здесь знал, как это безумно трудно — деблокировать попавшее в котел соединение силами, потерявшими наступательный темп.

Выходило по всем статьям: решение командира правильно. Наверное, единственно правильное. Но все же непривычное.

Полковник Пантелеев — сухонький и уже в летах — прервал тягостное молчание:

— Товарищ генерал, разрешите задать вопрос?

— В чем дело? — Крупный Шубников повернул свою толстую шею.

— Это ваше собственное решение? Шубников нахмурился:

— Какое это имеет отношение к делу?

— Скажи, Николай Егорыч, — произнес молчавший до сих пор замполит Кузьмин. — Скажи им, не томи. Пусть люди знают.

— Это решение представителя Ставки.

Все облегченно вздохнули — так, по крайней мере, показалось Шубникову. Им, видимо, не больно-то хотелось выполнять такой приказ командира корпуса. Хотя, разумеется, они бы выполнили: люди военные.

Шубников еще раз оглядел всех: крупного Куценко, маленького, видно, изрядно замерзшего Пантелеева, раненного в голову, совсем молодого майора Ковалева — командира танковой бригады, очкастого, профессорского вида (а он и был профессор) Векслера, гладкого и чистого Бородина (где он здесь моется, черт его дери!). Выходит, все они были готовы к худшему. Не могли же эти повоевавшие уже командиры не понимать, что с ними стало бы завтра, ну послезавтра.

— Задача ясна? — уже мягче спросил Шубников. Командиры свернули карты и молча стали расходиться.

— Постой, Семен Захарыч, — окликнул он Куценко, — дело есть.

Куценко обернулся и, вытянув руки вдоль полушубка, сказал:

— Я понял вас, Николай Егорыч.

— Что ты понял?

— Моя дорога ясная — на Кузьмичи, на прорыв.

— Почему твоя? Разве только у тебя остались танки?

— Моя. Я первый вышел на Боковку, да и танков у меня побольше, чем у других.

— Ну ладно, что нам друг перед другом темнить. Будешь командиром танковой группы. Пойдешь по дороге и сорвешь заслон...

— Понятно... Отвлекающий удар.

Шубников обнял его за плечи.

— Ты все понимаешь, танкист. Ну, будь здоров. Хороший ты командир!

— Хочу спросить тебя, Николай Егорыч. — Куценко впервые назвал генерала на «ты».

— Спрашивай, Семен Захарыч.

— Как думаешь, мы хорошо воевали?

— Думаю, что хорошо. Во всяком случае, ты воевал как надо.

— А что же произошло? Почему так «все вышло?

— Ты старый вояка, Семен, и не миг не заметить, что немцы здесь свеженькие, с колес.

— Да, я это заметил и даже сам тебе докладывал об этом, когда взяли в Боковке два состава с имуществом.

— И куда они шли, эти составы?

— Я не генштаб, не знаю. Но думаю, туда шли, на юг.

— И я так думаю, Семен.

— Значит, мы не зря тут шуровали?

Генерал опять обнял Куценко за плечи и произнес совсем тихо:

— Нам еще спасибо скажут.

— Положим, там, на юге, о нас не знают не ведают.

— Разве это важно, Семен, знают не знают? Для дела воюем.

— Для дела, Николай Егорыч. Благодарю тебя за добрые слова. Ты у меня с души камень снял.

Куценко повернулся и, не оборачиваясь, пошел, почти побежал в сторону рощи, где угрюмо урчали танковые моторы и блестели огоньки костров.

Когда комбриг скрылся за елками, к Шубникову подошел Середа.

— Все танки передаются Куценко?

— Все.

— Подготовить письменный приказ?

— Не надо. Бородин устно передаст по бригадам.

— Может быть, следует зафиксировать это решение? Ведь пробиться через Кузьмичи практически невозможно.

Генерал начал злиться.

Может быть, вы хотите возглавить танковую группу вместо Куценко?

— Если прикажете...

— Не прикажу, — спокойно сказал Шубников, — выполняйте свои обязанности.

Он повернулся к Середе спиной, взобравшись на сиденье «виллиса», и развернул карту.

К машине подошел замполит Кузьмин, протянул Шубникову голубенький листок тонкой бумаги.

— Ты видел это? Тут про тебя.

— Нет, комиссар, не видел. — Генерал взял бумагу в руки, стал читать.

Это была немецкая листовка. Под эпиграфом «Штык в землю» шел короткий текст, напечатанный довольно небрежно, с ошибками: вместо «у» какой-то странный знак, «и» вообще пропущено, вместо мягких — твердые знаки. Но суть была ясна: листовка адресовалась «доблестным танкистам» окруженного мехкорпуса и призывала немедленно сдаваться в плен, который даст «хлеб, тепло и освобождение от произвола комиссаров к тупиц командиров». Хотя «честным офицерам» тоже были обещаны разные блага, а. в самом конце сообщалось: «Генерал Шубников, который завел вас в этот мешок, давно бросил вас и улетел на самолете в Москву».

Шубников скомкал листовку, бросил на снег.

— Надо бы сохранить на память, — улыбаясь всем своим широким лицом, сказал Кузьмин и поднял листовку. — Отличается от прошлогодних: тон иной и обращение персональное — специально для нас напечатали. Фирма не жалеет затрат. Видно, мы их тут действительно напугали.

— Да, видно, так, Иван.

8

Верховный Главнокомандующий, — сказал Поливанов и протянул через стол трубку.

Генерал армии без вступлений (видимо, так уж было заведено) доложил обстановку. Трубка молчала. Выдержав минутную паузу, он сказал:

— Я закончил.

В трубке раздался легкий кашель, а затем вопрос:

— Ваше решение?

— Уничтожать матчасть, выходить с людьми. Опять пауза и новый вопрос:

— Всю матчасть?

— Да, всю.

— А если драться?

— Драться бесполезно. Люди будут потеряны. Корпус как боевая единица перестанет существовать.

— Вы уже отдали приказ?

— Да, отдал. Снова пауза.

— Что делать с Шубниковым?

— Я полагаю, поручить ему заново сформировать корпус, передислоцировав штабы и людей в район Воронежа.

— В награду за то, что попал в окружение и потерял технику? — В трубке послышалось глухое покашливание.

— Шубников выполнил приказ. Окружение не его вина,

— Окружение есть окружение-После длительной паузы в трубке раздался щелчок, а за ним голос, уже более спокойный, ровный:

— Вы уверены, что Манштейн с вашего направления новых дивизий не получит?

— В ближайшие три месяца не получит. В этом уверен. В тех, что окружали Шубникова, осталось теперь полштата танков и в лучшем случае треть штатной мотопехоты. Их выведут на пополнение.

— Вы полагаете, что немцы приняли прорыв корпуса за начало крупной операции?

— Да, это так. В ином случае они бы не бросили резервы, предназначавшиеся Манштейну.

— Изменения в подготовке «Сатурна» вам известны?

— Я в курсе дела.

Снова пауза, а затем очень тихо:

— Передайте Шубникову мою благодарность. Скажите ему, что он награжден орденом Кутузова второй степени. Если он выйдет, конечно.

И трубка затихла. На этот раз совсем. Генерал армии подержал ее у уха еще несколько секунд, затем осторожно положил на рычаг аппарата.

Мысленно генерал армии всегда называл Верховного тем псевдонимом, который был принят для шифровок: то Васильевым, то Ивановым. И не потому, что не понимал, что значит имя Верховного для каждого, кто держит фронт. А потому, что так было легче обсуждать повседневные военные вопросы. Сейчас он подумал: «Уран», «Сатурн» — уже не немцы, а мы держим в руках инициативу, заключенную в этих вселенских кодовых названиях».

«Уран» — окружение Сталинградской группировки закончилось успешно. Более чем успешно. Теперь предстоит другая, с не менее серьезными целями операция — «Сатурн», или, как недавно ее переименовал генштаб, несколько сузив цель, — «Малый Сатурн».

Генерал хорошо помнил лето минувшего года, когда клинья германских танковых соединений в клочья рвали фронт и никто не мог поручиться, что именно происходит сейчас у Днепра, у Березины, у Старой Руссы, у Пскова. Он помнил душный август под Смоленском и доклад Ставке о первом — первом в Европе! — отвоеванном у гитлеровцев кусочке древней русской земли с несколькими пепелищами, где еще недавно были деревни. Помнил доклады первой военной осени и начала зимы, когда фронт, как стальная пружина, изгибался дугой и вот-вот металл этой пружины мог дать трещину, но не дал, и пружина разжалась, отбросив германские дивизии, вступившие уже в подмосковные дачные поселки. Как это произошло? Как удалось разжать пружину? Он, да и не только он, пока еще не осмыслил этого полностью — пусть пройдет время, историки возьмут старые карты, донесения, сводки, шифровки и установят точно все, как было. Но одно ясно: победу одержали дивизии, вооруженные не лучше, а наверняка даже хуже, чем в дни летнего отступления. И обученных солдат, кадровых офицеров в них насчитывалось куда меньше, чем тогда! Однако они отбросили врага от столицы. Значит, им передалось невиданное напряжение народа, страны. Напряжение, питаемое гневом и сознанием собственной силы.

Он помнил и другие доклады весны и лета нынешнего года, когда после, казалось бы, прочной стабилизации фронта вдруг снова все перевернулось и танковые клинья гитлеровцев двинулись к Волге по донским и воронежским степям. Как в первое лето войны. Как тогда, но не совсем так. Все же по-другому. Окружения главных сил южных фронтов, подобного памятным Киевскому или Вяземскому окружениям, здесь немцам осуществить не удалось. Не удалось и выйти на Волгу по всему фронту наступления. Не удалось прорваться через Воронеж в глубь средней России. Сильные и точные удары по флангам превратили германский танковый веер, развернутый по бескрайней равнине, в две относительно узкие стрелы, упершиеся остриями в Сталинград и Кавказ. Немецкая разведка проглядела резервы, сосредоточенные у оснований этих стрел. Оттуда — севернее и южнее Сталинграда — и развернулось мощное контрнаступление, зажавшее в городе и приволжских ериках отборную армию Паулюса с приданными частями. Но если бы вдруг германский генштаб сумел перебросить туда, к Волге и Дону, из здешних гиблых, глухих лесов танковые дивизии, это могло в какой-то степени повредить нашим планам, помочь Манштейну деблокировать Паулюса.

Генерал встал из-за стола, подошел к двери, открыл ее и сказал, обращаясь к адъютанту:

— Когда появится Шубников, пришлите его ко мне.

И снова сел за стол, как и вчера, остановив взгляд на пронзительно яркой лампочке.

А собственно, правильно ли он поступил, разрешив Шубни-кову выводить людей из кольца без техники? Сделал бы он так год назад? Нет, конечно. Летом и даже осенью сорок первого он обязательно приказал бы держаться до конца, до последней возможности. Да, пожалуй, иначе тогда и нельзя было. Впрочем, прошлым летом окруженное советское соединение не привлекло бы на себя четырех свежих немецких дивизий. В ту пору немцы не очень-то страшились наших фланговых ударов. А сейчас?.. Иные времена — иные песни. И у немцев и у нас... Спасет Шубников людей — а они ой как нужны в преддверии новых боев! — останется жить боевое танковое соединение, уже имеющее свои традиции.

Генерал снял гимнастерку, разулся и прилег на широкую лавку. Поворочался на жестком ложе с полчаса, но уснуть не смог. Сел, поставив крупные босые ноги на голенища сапог: тесовый пол в блиндаже был холодный. Посмотрел на часы — пять тридцать. Подошел к двери, приоткрыл ее:

— Не спишь, Поливанов?

— Нет, товарищ генерал армии.

— Ну, заходи тогда, чай будем пить.

Чай был готов быстро. У хозяйственного Поливанова, видно, и ночью кипел самовар.

Ординарец, усатый солдат в ватнике, ловко накрыл стол клеенкой, поставил домашний пузатый чайник в красный горошек и такие же чашки. Сахарницы в сервизе не хватало — ее заменяла круглая немецкая пластмассовая коробка от шоколада.

— Снимай жилетку, сопреешь, — сказал генерал армии. Поливанов молча повесил на гвоздь свой меховой жилет.

— Ты, видно, мерзляк.

— Пар костей не ломит, — стремясь попасть в тон, ответил Поливанов.

Генерал нахмурился.

— Ладно, садись.

Они сели друг против друга. Поливанов налил в чашки крепкий чай.

— Может, чего еще к чаю приказать?

— Не надо. Как у Шубникова?

— Пока нормально. Сейчас доложили, что через Кузьмичи пытаются прорваться его танки.

— Сколько их осталось?

— Я думаю, больше тридцати.

— Пройдут?

— Нет.

Продолжать разговор генералу армии не хотелось. Пили чай молча. Но потом он все-таки спросил Поливанова:

— Как расцениваешь исход операции?

— Неудача, товарищ генерал.

— Ты так думаешь?

Поливанов молчал. Потом как бы нехотя:

— Разведка подвела. Поздно узнали о подходе четырех свежих дивизий.

— А если бы раньше узнал, ты бы их задержал?

— Наличными силами, пожалуй, нет. Вот если бы соседи вышли на Боковку, тогда другое дело. Но я так понял, товарищ генерал армии, что соседи...

— Разбирать операцию мы с тобой не будем. Оставим это для других. Скажу только: немецкую оборону ты прорвал неплохо.

И после паузы спросил:

— Слушай, Поливанов, кем ты был в тридцать шестом? Вопрос был неожиданный, и Поливанов далее слегка растерялся.

— Начальник полковой школы. В Забайкалье, — ответил он.

— Майор?

— Майор.

— А в тридцать девятом?

— На финскую поехал комдивом.

Генерал армии отхлебнул глоток чая, пристально посмотрел на Поливанова, может быть желая спросить его еще о чем-то, но, видимо, передумал, поставил чашку на стол и как будто без связи с тем, о чем они только что говорили, произнес:

— Армией командовать тебе еще нелегко. — И, опять измерив собеседника испытующим взглядом, продолжал: — Но впереди нам с тобой многое предстоит. Война — большая школа. Сталинград — начало.

— Можно спросить, товарищ генерал?

Ну?

— Вы ведь оттуда, как там сейчас?

Генерал армии нахмурился: он не любил разговаривать по делу с теми, кого око прямо не касается. И все-таки ответил:

— Кольцо вокруг Паулюса плотное. Но рвется Манштейн, хочет разорвать. Вояка грамотный, напористый, только резервы ему нужны сейчас позарез. А резервов отсюда он не получит. Нет, не получит. — Помолчал и добавил: — А то зачем бы я в твое болото приехал.

Генерал армии улыбнулся впервые с того времени, как вошел в блиндаж Поливанова.

9

Впереди между частоколом деревьев колыхался огонь — горели деревянные постройки. Лохматая тень прыгала по сугробам.

Люди шли, проваливаясь в снег.

Слышались негромкие слова команд.

Шубников шел, опираясь на палку.

Рядом широко шагал Бородин, изредка включая и выключая карманный фонарик.

— Через полчаса будем у Карпухино, — сказал генерал.

— Минут через сорок, — уточнил Бородин.

— Никто не отстал?

— Нет, все идет нормально.

Шубников поскользнулся и мягко рухнул в сугроб.

— Осторожней, здесь канава, — сказал Бородин и включил фонарик.

Лес пересекала укатанная дорога.

— Посмотри, Бородин, что там чернеет, — сказал генерал, отряхивая рукавицей снег с валенок и полушубка.

Бородин ловко перепрыгнул через канаву и скрылся в темноте. Через две-три минуты он вернулся, держа в руках что-то белое.

— Подбитая машина, — сказал он.

— Чья?

— Наша. Ее здесь немецкие танки прихватили, когда перерезали дорогу. Какие-то мешочки везла.

Бородин посветил фонариком, и Шубников смог прочитать на белом мешочке, аккуратно перевязанном красной шелковой ленточкой, вышитую надпись: «БОЙЦУ НА ФРОНТ».

— Подарки, — сказал генерал, и в его голове, занятой сегодня только мыслями о выходе, мелькнуло воспоминание о мальчишке лейтенанте с его грузовиком, остановившем колонну.

Сзади вспыхнули фары и сразу погасли.

— Кто это еще? — спросил генерал.

— Из санбата. Шофер наотрез отказался уничтожить свою карету. Говорит, доведу на цепях. Ругался, ругался я с ним и плюнул. Застрянет — взорвем.

Санитарная машина, завывая, медленно шла позади. Иногда она останавливалась — цепи поднимали фонтаны снега. Солдаты, оказавшиеся рядом, подталкивали ее, и она снова шла вперед.

В санитарной машине было темно. Она тряслась на ухабах, рессоры скрипели. Но раненые — их было четверо — лежали тихо.

Впереди, у самой кабины, сидела девушка и крепко держала одного за руку, повторяя нараспев, как молитву:

— Ну вот еще немного. Потерпите маленечко. Еще немного, и приедем. Все будет хорошо. Потерпите... Все будет хорошо...

В ночном воздухе резко застучали пулеметы, посыпался горох ружейных залпов, короткие очереди автоматов.

Где-то далеко заухали орудия и раскатисто загремели «катюши».

Раненый, услышав выстрелы, очнулся и тихо, но внятно сказал:

— Где я? Почему темно? Механик, в чем дело? Филипенко, я тебя спрашиваю?

— Вы в санитарной машине, товарищ капитан Косарев, — сказала девушка, не отрывая свою руку от его ладони. — А с вами я, Валя. Валя Гаврилина. Не помните меня? Беленькая, маленькая такая...

Капитан затих.

Машина вдруг стала.

Девушка припала к зарешеченному окошку кабины и увидела впереди, совсем близко, четыре горящие постройки. Огонь ярко освещал поле и бегущих, стреляющих на ходу солдат.

По белому, очень чистому снегу прыгали лохматые тени.

Дверь в кузов санитарки со скрежетом распахнулась. В ней показалась круглая большая голова в шапке с одним ухом, освещенная сзади красно-оранжевым заревом.

— Приехали, Валюта! Слышишь? Конец всему — вышли!.. В тот же час в девяти километрах отсюда выходила к черневшим вдали избам деревни Кузьмичи группа танков полковника Куценко.

Полковник вылез по грудь из башни танка, развернул карту, осветил ее фонариком и сориентировался на местности. Сказал в мегафон:

— Делай как я!

Во всех сорока семи танках прозвучала эта команда. В наземных войсках эту команду знали лишь танкисты. Только у них командир шел в голове, и по нему равняли свои действия подчиненные. Не всегда, конечно, и не всякий командир. Командирам бригад по уставу полагалось руководить боем из укрытия, по рации. Куценко последний раз отдавал команду «Делай, как я» на третий день войны — под Бродами, когда сам командующий фронтом генерал Кирпонос приказал ему с ходу пробить брешь через боевые порядки немцев. И вот отдал ее сейчас...

Танк Куценко за номером семьдесят два на предельной скорости устремился вперед, стреляя с ходу. Здесь не было возможностей для маневра: остальные последовали за ним тремя быстрыми змейками.

Деревня внезапно ожила, из-за домов и сараев вылезли немецкие танки, гулко захлопали пушечные выстрелы. Запрыгали огни.

Куценко казалось, что он уже проскочил опасную зону, когда на их пути выросла какая-то темная громада. Он успел крикнуть механику-водителю: «Танк». Тот резко дернул рычаг, машина стала разворачиваться.

Немецкий танк выстрелил почти в упор. В башне на миг стало светло, протяжно завыла броня, и мелкие осколки окалины больно впились в лицо.

«Рикошет», — подумал Куценко, трогая мокрую от крови щеку, и скомандовал:

— Полный вперед!

Они мчались вдоль деревенской улицы, подмяли гусеницами телегу, оставленную кем-то прямо на дороге. Куценко видел в прицел бегущих немцев, еще один их танк, уже подожженный и почти въехавший в дом, наш танк с сорванной гусеницей.

Нестерпимо болела голова, глаза заливал кровяной поток. И все же Куценко отчетливо понял: нескольким танкам удалось вырваться.

Удалось сделать то, что и сам он и Шубников считали совершенно невозможным...

Позади в предрассветное небо поднимались черные столбы дыма. Танк за номером двадцать семь косо встал, почти поперек дороги. Башня не двигалась — ее заклинило. Вместо лобового пулемета чернела дыра. Верхний люк со скрипом открылся, и из башни вылез человек в очках с разбитыми стеклами. Он увидел рядом другой танк, вставший у большого бревенчатого строения, крикнул:

— Эй, кто там живой?

Из-за сарая вышел маленький танкист в ватнике. Узнал Козловского, приложил ладонь к шлему.

— Товарищ подполковник, докладывает механик-водитель старшина Ахметов. Командир танка лейтенант Голубев ранен.

— Где танк комбрига? Где семьдесят второй?

Старшина молча указал на черный столб дыма, тянувшийся от едва различимого в темноте остова машины, у последних домов деревни.

Козловский сорвал с головы шлем. Помолчав с секунду, сказал срывающимся голосом:

— Ахметов, видите вон ту опушку леса? Направляйте туда всех наших. А через двадцать минут двигайте туда и свою машину. Понятно?

— Все понятно, товарищ подполковник. Старшина опять вскинул руку к шлему.

Шубников сидел против генерала армии за столом так, как вышел, — в полушубке, в шапке-ушанке, в валенках, от которых валил пар и на пол стекали тонкие струйки грязной воды.

Он говорил, генерал армии слушал. Впрочем, слушал не очень внимательно, вспоминал: «А ведь мы с Шубниковым знакомы, и хорошо знакомы, вместе служили в тридцать пятом году. Шубников тогда командовал отдельным танковым батальоном окружного подчинения, я — кавалерийской дивизией. Встречались в Смоленске на окружных сборах. Помнится, был даже у Шубникова в гостях. Жена у него такая чернявая, учительница. Нет, врачиха. Точно, врачиха». Выходит, почти друзья.

Однажды на окружных осенних маневрах танковый батальон Шубникова придавался его кавдивизии, и потом на разборе командующий округом Иероним Петрович Уборевич хвалил их обоих. Хвалил за четкое взаимодействие. В пример ставил прочим, тем, у кого на марше танки заплутались между тачанок и обозов.

Да, много воды утекло с той смоленской поры. Мог ли он подумать тогда, что ему всего через пять лет придется брать на себя такую ответственность, какая свалилась на его плечи теперь. Был командующий округом, были другие военачальники в Москве, в Киеве. Но что сейчас думать об этом! Случилось так, что в его руках огромный механизм, миллионы людей. И старый смоленский дружок танкист Николай Шубников со своим корпусом тоже часть этого гигантского механизма.

А с Шубниковым все-таки надо было бы, наверное, поговорить по-другому, сослуживцы ведь. На «ты» были. Обняться, что ли?

Генерал армии быстро отогнал от себя эту сентиментальную мысль, как делал всегда, с начала войны. Сколько он встречал на войне старых сослуживцев — и по кавшколе, и по Белоруссии, и по Украине — в разных званиях, разных положениях; и нашедших себя в этом пекле, энергичных, грамотных командиров, и растерявшихся, неумелых — всяких. Не та война, чтобы заниматься сантиментами. Здесь не до лирики: помнишь, дескать, как жили-были, как гуляли-пировали. С немцами воевать — дело серьезное. Это генерал армии понял уже на второй день войны в сражении под Луцком, где он пытался ударить немцев танками во фланг. Кстати, Шубников там как будто тоже был? Ударить ударили, но надолго задержать продвижение противника не удалось. Впрочем, почти на неделю задержали. Тогда это было немало.

Хороший он парень — этот танкист Шубников: не лезет с воспоминаниями, даже виду не подает, что знакомы. Делом занят, воюет.

— Значит, танков не осталось? — встав из-за стола, спросил генерал армии.

— Я полагаю, тридцать-сорок танков есть, вне кольца.

— Дырявые?

— Так точно. В ремонте. Эвакуированы в ходе нашего продвижения к станции. Еще вышло девять танков из группы полковника Куценко.

— А сколько людей вывел из кольца?

— Полагаю, до десяти тысяч.

— Раненые?

— Вынесли всех.

— Ну что ж, это хорошо, — заключил генерал армии и вдруг совершенно неожиданно для себя добавил: — Может быть, у вас ко мне есть просьбы?

— Просьб нет, а вопрос имею.

— Ну что ж, сегодня можно и вопрос.

— Мне разъяснили, что наш корпус должен встретить в Боковке соседей, но их мы не встретили. Мне показалось...

— Я тебя понял, — прервал Шубникова генерал армии и хмуро, одними глазами, улыбнулся. — Но извини меня, танкист, — это дело не корпусного масштаба. Считай, что задачу выполнил. Считай так и другим говори. На этом и поставим точку. Сейчас война, брат, идет. Большая война. Что там у нас должно было получиться и чего не получилось, пусть историки разбирают. Лет через двадцать. Если разберутся. Если не напутают.

Он подумал, что уже говорил об этом сегодня ночью Поливанову, и про себя усмехнулся. Как это безумно трудно осмыслить, понять операцию, подобную этой, пользуясь лишь картами, приказами, боевыми донесениями и даже воспоминаниями участников. В прорыв вошел корпус. Все воодушевлены. Идет бой, горят танки, гибнут люди, но корпус рвется вперед, к указанному рубежу. У корпуса есть цель, и этой цели подчинено все — и бессонные ночи операторов, склонившихся над картами в тряских штабных машинах; и напряжение танковых экипажей, готовых ко всему; и мальчишеская лихость автоматчиков — круглоголовых парнишек в новеньких полушубках; и маститая уверенность саперов, что ладят для танков переправы и разминируют дороги; и громоздкая многогранность тыловых служб — ровненьких девушек из медсанбата, пожилых нестроевиков из подвижного склада, полевого хлебозавода и здоровенных шоферов-гесеэмщиков с цистернами, которых всегда жду* с нетерпением, а на марше в особенности. И вдруг, когда весь этот многосложный механизм сработал, цель достигнута, позади бессонные марши и братские могилы в мерзлой земле у дорог, оказывается, что все напрасно, что операция, по сути, не удалась.

Как трудно постигнуть такое! Легче, конечно, свалить все на соседей — не помогли, вовремя не поддержали, не вышли на рубеж. Мы вышли, а они нет — из-за того и окружение, и отход. Наверно, многие из тех, кто сейчас выбрался или выбирается из леса, так и думают.

Сложная штука война!..

Масштабов этого удара, который наверняка скажется на чутких весах войны, не знают не только солдаты-танкисты, автоматчики и артиллеристы, но, пожалуй, и сам командир корпуса, который посылал их на смерть и уводил от смерти.

И в германском генштабе будут долго вчитываться в карты этого глухого лесного района. Оттуда полетят во все концы тревожные зашифрованные запросы, и уже не к Дону, а сюда двинутся эшелоны со свежими дивизиями...

— Разрешите быть свободным? — прервал ход этих мыслей генерала армии Шубников.

— Погоди, есть и у меня вопрос к тебе.

— Слушаю.

— Ты, танкист, после этой истории в мехкорпусах не разочаровался?

— Нет, товарищ генерал армии. Мехкорпус — большое дело. Не будь его, не прошли бы мы так далеко в этих условиях.

— Правильно, не прошли бы. И немцев бы так не напугали. Я рад, что ты так думаешь. Будущий год будет танковый, учти.

— Спасибо, товарищ генерал армии.

— За что спасибо? Просто мы наступать собираемся, а как без танков наступать?

— Разрешите быть свободным? — снова сказал Шубников.

— Нет, погоди.

Представитель Ставки выпрямился, расправил плечи, встал до стойке «смирно» и, чеканя слова, произнес:

— По поручению Верховного Главнокомандующего объявляю вам, товарищ генерал, благодарность и сообщаю, что вы награждены орденом Кутузова второй степени.

Шубников, сдержав волнение, ответил по форме, пожал протянутую руку, повернулся через левое плечо и вышел. Во втором отсеке блиндажа его задержал командарм.

— Шумел?

— Да нет.

— Куда же теперь тебя?

— Не знаю.

— Ну ладно, потом разберемся. Пока суд да дело, иди попарься в баньке. А то от тебя шибает как от козла. Я велел истопить.

Поливанов похлопал Шубникова по плечу и вышел в другую дверь.

11

В восемь часов утра, когда на московских зашторенных окнах появились блики рассвета, в одной из комнат генштаба дежурный офицер склонился над рабочей картой и аккуратно стер резинкой синий кружочек, внутри которого было написано: «Корпус Шубникова». Стер и синие стрелы, сходившиеся к кружку.

Подошел другой офицер, помоложе, с папкой в руках. Развязал тесемки папки, спросил:

— Ты завтракал?

— Нет еще.

— Скоро идешь?

Подожду смены.

— Вот хорошо. Мне надо кое-что уточнить у тебя. Двадцать восьмая и тридцать четвертая немецкие танковые дивизии да еще четырнадцатая и седьмая моторизованные давно уже в эшелонах, но к Манштейну они пока не прибывали.

— И не прибудут.

— Почему?

— На переформировку отправятся.

— Подожди, они же свежие.

— Были свежие... Пиши, что говорю. Это точно.

Офицер вынул из папки табличку, напечатанную на машинке, и аккуратно синим карандашом вычеркнул четыре строчки.

Дальше
Место для рекламы