Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

1

Бревна хлюпали под колесами автомашин, трещали и лопались, сплющенные гусеницами танков. Колонна войск вползала в черно-зеленую глухомань по гатевой дороге, оглушая рычанием отсыревший за долгую осень лес, уже охваченный первым зимним морозцем.

Немолодой солдат из дорожной службы в одеревеневшей шинели, кутая шею серым вафельным полотенцем, с удивлением рассматривал поток машин, вдруг обрушившихся на заштатную прифронтовую дорогу, летом выстроенную саперами для снабжения давно уже застывшего в глухой обороне фронта.

Бои шли на юге, в приволжских и донских степях, а здесь было тихо, и лишь раз-два в день в сторону передовой тряслась старая полуторка с сухарями или повозки, груженные мешками с пшеном да патронными ящиками; понурых лошадок гнали рыжеусые дядьки в видавших виды шинелях. А сейчас вдруг появились большие, шестиколесные грузовики с новенькими зелеными кузовами, качались зачехленные «катюши», двигались танки, строго соблюдая интервалы. Из брезентовых шатров высовывались молодые солдатские лица. Солдаты с тревогой и удивлением смотрели на эту трясучую дорогу, которой нет конца — болото, снова лес, опять болото. А где же деревня? Даже домика, сторожки какой-нибудь не увидели они с той самой ночи, как разгрузили их прямо на путях тупиковой железнодорожной ветки.

— Где хоть мы сейчас? — спросил шофер Прохоров маленького, худенького лейтенанта, клевавшего носом рядом с ним в кабине.

Лейтенант встрепенулся я бодро закричал, приоткрыв дверцу:

— Эй, сапер, что за места здесь?

Солдат из дорожной службы замотал головой, явно не поняв вопроса.

— Никто не знает ни черта, — грустно сказал лейтенант, — глушь какая-то! Едем-едем, наверное, уже двести километров проехали, ни жильем, ни передовой не пахнет. Странно даже как-то.

Машину тряхнуло, и лейтенант стукнулся головой о лобовое стекло. Удар смягчила шапка.

— Поосторожней, Прохоров, — поправляя шапку, сказал лейтенант.

Но тут машина скособочилась, переднее правое колесо сорвалось с деревянного покрытия и повисло над краем болота.

Прохоров резко затормозил, лейтенант еще раз ткнулся шапкой в стекло.

— Что там опять у тебя? — недовольно спросил лейтенант, потирая ушибленный лоб.

— Соскочило, проклятое!

Треск лопающихся бревен и рев моторов внезапно затих — встала вся колонна.

— Эй, солдат, — закричал Прохоров, вновь увидев сапера, — подсунь под колесо чего-нибудь!

Тот подошел к машине, но только постучал лопатой по колесу и отошел молча.

— Товарищ лейтенант, сойдите, будьте добреньки, а то мы пропадем совсем.

Лейтенант, пригревшийся в кабине, нехотя вылез на дорогу, обошел грузовик сзади и почти наткнулся на бампер «виллиса». Не сразу за исхлестанным грязью ветровым стеклом разглядел папаху, но услышал голос:

— А ну-ка, молодец, иди сюда.

Теперь он отчетливо увидел генерала, приложил ладонь к шапке и довольно бойко доложил:

— Лейтенант Боев сопровождает машину с грузом.

— Что за груз?

— Подарки, товарищ генерал. К Новому году. Из Калинина. — И потом добавил: — От трудящихся.

— Почему за машиной не следишь? — Генерал спросил это, уже с трудом сдерживая гнев, и его первой мыслью было скомандовать сидящему сзади адъютанту — высокому румяному капитану в танковом шлеме и новеньком, очень белом полушубке, чтобы тот распорядился сбросить застрявший грузовик с гати к чертовой матери. Но он сдержал себя, увидев, что сгрудившиеся у злополучной машины танкисты уже подвели под колесо вагу и оно медленно вползало на край настила.

Генерал вытащил из кармана шинели пачку папирос, закурил, зажмурил глаза. Ночь была тяжелая. Первый эшелон механизированного корпуса, введенный в прорыв четверо суток назад, уже завязал упорные бои, а через несколько часов и вся эта нескончаемая колонна вместе с этим мальчишкой лейтенантом и его подарками тоже втянется по двум дорогам в узкий коридор и устремится вперед, к Боковке — единственной в здешних глухих краях железнодорожной станции. Там, как ему сказал, ставя задачу, командующий армией генерал Поливанов, корпус встретится с войсками соседнего фронта. Но до станции семьдесят два километра, и немцы — это ясно как божий день — сделают все, чтобы задержать корпус, нацеленный во фланг большой и сильной их группировки, даже теперь, в конце второго года войны, реально угрожающей Москве. Если к станции действительно подойдут соседи, это будет котел. Не такой, конечно, как в Сталинграде — генерала познакомили в штабе армии с последними фронтовыми новостями, — но все же котелок хороший.

— Отправляйтесь на свое место, — с раздражением и переходя на «вы», сказал генерал, заметив, что худенький лейтенант все еще стоит там же, где и стоял. — Занесла вас нелегкая в середину колонны. Сдали бы свои подарки в тылы, что ли!

— У меня приказ доставить груз по назначению... Генерал прервал лейтенанта:

— Идите, я вам говорю.

И опять заревели моторы, защелкали, заскрипели бревна. Колонна тронулась...

Генерала Шубникова назначили командовать корпусом совсем недавно. Да, собственно, его и не могли назначить раньше: механизированные корпуса возникли лишь в сентябре. Летом под Москвой их формировали сразу три. И в каждом — две сотни танков, пехота на колесах, артиллерия, «катюши», саперы. Тысячи автомашин, и ни одной повозки, ни одной лошади. Танковые корпуса существовали с весны и уже воевали в донских и в приволжских степях. А мехкорпус — это совсем новая организационная форма. Так, во всяком случае, ему сказали в управлении бронетанковых войск. Впрочем, сам Шубников знал, что не очень-то новая. Он еще в тридцать четвертом году служил в мехкорпусе, командовал батальоном. Потом, после испанской войны, танковые и механизированные корпуса расформировали.

Шубников вспомнил, как в тридцать восьмом его, только что окончившего академию моторизации и механизации, встретил старый дружок Иван Ковальчук: вместе учились в конце двадцатых годов в кавшколе. Но Иван успел уже стать комбригом, и они обмывали его ромб в московской квартире Ковальчука на Усачевке.

— Зря бросил ты, Микола, конницу, — раздумчиво говорил раскрасневшийся комбриг, подливая Шубникову коньяк в граненую стопку и накладывая на тарелку шпроты. — На танки пошел, а вон ребята из Испании приехали, говорят: танки твои там себя не показали. Горят твои танки. Только дым идет.

— А конница? — ехидно спросил Шубников.

— Конница — это конница, — веско сказал Ковальчук я, помолчав, вдруг добавил: — Я вот три месяца назад тоже две шпалы носил, а сейчас, как видишь, дивизию принимаю.

— У кого принимаешь?

— Вот принимать-то не у кого.

— Понимаю. И помолчав:

— А все-таки танки себя покажут.

— Ну давай, давай, — снисходительно улыбнулся Ковальчук, наливая в стопки себе и Шубникову.

Шубников сам смолоду был кавалеристом, любил конницу. Да и теперь еще часто, обходя танковый строй, он вспоминал своих лошадок той поры, когда служил начальником дивизионного конезапаса, — умных, красивых, выхоленных, подобранных по мастям. Первое время ему тоже не очень-то нравилось у танкистов. И расхожую танкистскую поговорку «Порядок в танковых войсках» он воспринял скорее иронически: какой уж там порядок? Но потом привык, да и порядок стал другой. Может быть, оттого, что в танковые войска пришло много кавалеристов.

Перед войной снова начали создавать мехкорпуса — большие, трехдивизионного состава, чуть ли не в тысячу танков. Шубников, уже полковник, был назначен заместителем командира танковой дивизии. Но скомплектовать дивизию как следует не успели, хотя танки стали поступать хорошие — тридцатьчетверки. В мае в дивизии было три батальона таких танков, остальные — БТ и Т-26 — верткие, даже прыгать умели (в тридцать шестом Шубников сам занял первенство в округе по этим прыжкам), но броню имели тонкую, да и пушечка слабенькая.

В августе в ходе боев мехкорпус расформировали — его практически уже и не было, остались лишь номер, штаб, отдельные подразделения, вырвавшиеся из Киевского котла. Раненого Шубникова отправили в Москву. После госпиталя он работал в бронетанковом управлении наркомата, и как раз ему довелось готовить приказы о расформировании танковых и механизированных корпусов. Вместо них и танковых дивизий формировались танковые бригады.

Было не очень-то приятно своими руками делать это, но Шубников понимал: обстоятельства вынуждают. Просто очень мало танков, их не хватило бы на корпуса и дивизии. Бригады можно было сформировать из тридцатьчетверок, а это кое-что значило в ту грозную пору.

В госпитале, в Тимирязевской академии, опять встретил старого дружка-кавалериста Ковальчука: лежали в соседних палатах.

— Ну, что твои танки? — хитро улыбаясь, спросил Коваль-чук, теперь уже генерал-лейтенант.

— А твои кони?..

— Они себя еще покажут.

— А танки уже показали.

— Где?

— Да у немцев.

— Это точно. Под Житомиром — степь и мертвые кони. Картина, Микола, не приведи бог!..

Но шло время, и под Тулой зимой бригада полковника Шубникова — сорок пять танков — ловко маневрировала и наносила врагу чувствительные удары. Он раздумывал: «Тогда под Луцком я имел почти двести танков и мало что смог сделать, а здесь полсотни машин, и немцы с ними считаются, на рожон не лезут. Почему?» Как-то спросил Шубников об этом у давнего сослуживца по Белорусскому военному округу генерала Варинова, приехавшего к нему в бригаду из генштаба. Тоже бывшего конника.

Они сидели в избе за тесовым столом и ели оладьи, испеченные хозяйкой — маленькой старушкой в черном траурном платке.

— Научились, Николай Егорыч, — ответил на его вопрос генерал. — Подожди, скоро ты получишь хозяйство побольше, чем твое теперешнее.

— Спасибо, Никита Игнатьевич. Значит, я у вас там считают, что без крупных танковых соединений эту войну не одолеть. Но надо, чтобы туда входили не одни танки, нужны и пехота на колесах, своя артиллерия, свои саперы.

— Правильно вопрос понимаешь, — похвалил генерал.

И вот теперь, в конце второго военного года, у Калача, у Советского, у Серафимовича, в донских степях рвут и кромсают немцев наши танковые и механизированные корпуса. Генерал-майор танковых войск Шубников зная, что именно они, эти корпуса, находятся в остриях стрел, далеко охвативших Сталинград. Да и он здесь, в этих угрюмых лесах, в бездорожье, тоже вводит в прорыв махину танков, автомобилей, пушек, «катюш» — махину, именуемую механизированным корпусом.

Шубников про себя усмехнулся. Вспомнил, что Ковальчук сейчас где-то под Воронежем командует конно-механизированной группой: и его не минула чаша сия, и ему пришлось на старости лет понюхать бензина да солярки.

2

Утром ударил мороз. Шедший ночью дождь превратился в снег. Деревья обледенели, но земля еще не промерзла, и машины, как и вчера, качались и хлюпали по гати, бревна пели, трещали, грузли в плывучей почве.

Прохоров с трудом довел грузовик до первой за долгий путь деревни. Спустили сразу два ската, их, видимо, повредили вчера танкисты, когда вываживали машину из трясины. У дома с высоким, причудливой работы крыльцом машина стала. Лейтенант Боев проворно выскочил из кабины и вошел в избу. Прохоров остался на улице.

В избе было жарко натоплено, и у стола сидело трое: два солдата и старшина. Хозяйка, молодая женщина в белом платке, ставила на стол чугун с картошкой. От чугуна шел пар. Мутнела жидкость в бутылке.

— Садись, лейтенант, грейся, — покровительственно сказал старшина, здоровый рябой парень, увидев в двери тщедушную фигурку Боева. — А дверь закрой поплотнее.

Боев смущенно присел на лавку, спросил, кто такие. Выяснилось, что в деревне размещается пункт обогрева раненых. Они уже стали поступать из района боев. Здесь их снимали о машин, кормили и отправляли дальше, в госпитали.

В избу вошел усатый солдат, гаркнул с порога:

— Кто тут будет старшина Горобец?

Рябой старшина поднялся, расправил проворным, заученным движением гимнастерку, набросил на плечи шинель, вышел во двор.

В деревню въехали четыре машины с ранеными. Старшина распорядился, кого куда, и вернулся в избу, где уже был и Прохоров.

Сели за стол, налили в стаканы мутную жидкость, взяли из котла по картофелине в мундире.

— Подарки, значит, везешь, лейтенант? — как бы продолжая начатый разговор, степенно сказал старшина.

— Да, должен доставить груз по назначению.

— А ты бы этот груз здесь оставил для раненых. Там, поди, в мешках и чекушки имеются.

— Не смотрел, не знаю.

— Посмотри.

Боева несколько покоробил покровительственный тон старшины, но он промолчал: старшина был явно кадровым, матерым, каких уже немного осталось в армии. Задираться с ним было бы смешно, тем более при Прохорове, который сразу почувствовал в старшине силу, смотрел на него заискивающе и благодарно: удостоил, мол, и меня, и мальчишку лейтенанта беседой и трапезой.

— Гляди, лейтенант, — снова заговорил старшина, — а то я могу написать расписку, что, дескать, ты сдал, а я принял. Все по форме.

— Нет, не могу.

— Ну как знаешь...

Минут через сорок машина снова шла по тряской дороге.

Следующую ночь Прохоров и Боев провели в холодном сарае, чуть согреваемом маленьким костром, разожженным саперами, которые ладили здесь гать через плохо промерзшее болото. Утром пришлось повозиться у машины: остыла на морозе. Только к полудню двинулись в путь, и Боев, не выспавшийся ночью, задремал, убаюканный мерным завыванием двигателя.

Доставка этих подарков была, по существу, первым его поручением на войне. Пожалуй, даже вообще первое в жизни служебное дело. Ровно год назад, тоже в декабре, он, студент-филолог, сдавал экзамены в Ленинградском университете. Здания Петровских коллегий на Васильевском острове стояли промерзшие, заиндевевшие, как будто мертвые. По их километровым коридорам неслышно, точно тени, тащились хмурые люди — студенты и преподаватели — с поднятыми воротниками пальто, укутанные бабушкиными платками. Было тихо и страшно. Последний экзамен Боев сдавал в большой лингвистической аудитории с окнами, забитыми фанерой. На шкафах стояли допотопные фонографы, а со стен смотрели портреты знаменитых филологов предреволюционной поры — бородатые люди в крахмальных манишках и твердых воротничках, с лингвистическим спокойствием в строгих глазах.

Экзамен принимал человек, чем-то очень напоминавший любой из этих портретов — быть может, сухостью лица или спокойствием жестких глаз. Впрочем, профессор наверняка лично знал этих людей. Он сидел за столом, подняв острые плечи, как бы застывший в этой странной позе; на руках — шерстяные перчатки, на ногах — какие-то нелепые и, как показалось Боеву, дамские боты.

Не глядя на Боева, профессор взял его зачетную книжку, снял очки, протер их пальцами в перчатках и, будто размышляя вслух, тихо сказал:

— Утверждают, что с завтрашнего дня повысят норму на хлеб.

— Я тоже слышал об этом, — подтвердил Боев. Профессор долго макал ручку в пустую чернильницу, потом взял карандаш, впервые внимательно посмотрел на студента и вдруг спросил строго:

— А почему вы, молодой человек, не на войне?

Боев даже как-то растерялся от столь необычного на экзамене вопроса, ответил неуверенно:

— Видите ли, в Ленинграде много еще молодежи призывного возраста. Нас почему-то не берут пока.

— Да, да, да... И там, видно, с хлебом не просто, — успокоился профессор. — Не просто с хлебом, а голодный не солдат.

Боев хотел было объяснить профессору, что досрочно сдает экзамены именно потому, что не знает, когда его призовут в армию: может быть, сегодня, может быть, завтра. Но профессор уже начертил карандашом в графе «оценка» цифру «четыре» и расписался.

— Спасибо, профессор.

Старик не ответил. Он сидел, насупившись, как взъерошенная птица, и смотрел на пустую чернильницу.

А в январе на полевом аэродроме станции Хвойная, куда днем и ночью приземлялись самолеты из блокированного Ленинграда, Боев встретил товарища по факультету Яшку Глотова, теперь авиамеханика, и тот рассказал ему, что профессор умер под Новый год. Умер прямо в университете, в том самом лингвистическом кабинете.

«Через шесть дней после экзамена», — подумал Боев.

В Горьком, куда после долгого, почти месячного, путешествия прибыл эшелон эвакуированных ленинградцев, Боева послали на курсы политсостава, а уже осенью он был под Москвой, где в наполненном танковым ревом лесу формировался механизированный корпус.

...Машину тряхнуло, и Боев приоткрыл глаза. Снежный вихрь крутился у столба с косо прибитым листом фанеры. По фанере надпись: «На Кузьмичи». И кривая стрела.

Дорога, укутанная лесом, круто пошла вниз, под гору. Лес кончился, и открылось снежное поле с чернеющими остовами сожженных танков.

— Наши или немецкие? — с тревогой спросил Прохоров.

— Немецкие, конечно, — уверенно ответил Боев.

— Нет, пожалуй, и наши есть, — раздумчиво сказал Прохоров. — Вон у того танка на конце пушки нет набалдашника. У фрицев — набалдашник.

В канаве валялась трехосная немецкая машина и орудие, раскрашенное зелеными пятнами камуфляжа.

— Останови! — сказал Боев.

Встали посреди поля, и холодный ветер сразу завихрил снег у самых колес.

— Холодно.

— Да, — отозвался Прохоров, — дерет. Сейчас бы для сугрева из подарочка прихватить. А, лейтенант?

— Ладно, хватит!

— Да мне что, мое дело солдатское. Пусть оно там хоть вымерзнет. Пряники, поди, уже как камни — танком не раздавишь.

Боев осмотрелся кругом. Совсем нет машин. Гул орудий где-то далеко впереди и еще слева, за лесом.

— Заблудились мы, Прохоров, не надо было на перекрестке влево брать.

— Повернем обратно, в деревню, — с готовностью ответил водитель. — К тому старшине. Хозяйка сейчас, наверно, яишню жарит. Из двенадцати яиц. На сале.

— Перестань, говорю, — поморщился лейтенант. — Опять ты за свое. Поехали вперед, там разберемся.

Машина забуксовала в рыхлом, только что нападавшем снегу, но быстро вышла на твердый ледяной накат и, покачиваясь на колдобинах, стала набирать скорость. Поляна кончилась. Дорогу снова обступил лес, еловые лапы стучали и царапали кузов, неприятно хлопали по железу кабины.

Боев закурил, чтобы отогнать вдруг нахлынувшее на него колючее чувство страха. Прохоров тоже сбросил с лица обычную свою ухмылку, он сосредоточенно смотрел вперед через полукруг, расчищенный на стекле «дворником».

Машина вдруг резко затормозила в тот самый миг, когда кончился лес и среди белого поля показалась островерхая церковь и первые домики села. Боев не сразу понял, что именно случилось, но ощутил: произошло нечто страшное, исчезло куда-то лобовое стекло, и «дворник» продолжает свое мерное движение в пустоте. Лейтенант не слышал выстрела, не слышал звона разбившегося стекла, только увидел — это напомнило ему в тот миг показ на экране замедленной киносъемки, — как сидевший рядом водитель свалился через оторванную дверцу. Боев закричал: «Прохоров!» — но голоса своего не услышал. Потрогал ладонью лицо — все цело. «Я оглох», — подумал он и тот же миг увидел прямо перед собой орудийный ствол с набалдашником.

Танк бесшумно двигался на машину, и ствол с набалдашником качался вверх-вниз, вверх-вниз. Потом дульный тормоз пушки с треском прорвал брезент кузова. Машину сильно ударило снизу, она скособочилась и поползла в кювет. Из прорехи кузова на чистый снег мягко шлепались аккуратные холщовые мешочки, перевязанные красными и синими лентами.

3

Мехкорпус ушел вперед, перерезая рокадные дороги и сбивая заслоны. Он двигался по узкому коридору, стрелковые дивизии вели бой на флангах.

Двадцать пятая танковая бригада на рассвете седьмого дня наступления вплотную приблизилась к станции Воковка. Командир бригады полковник Семен Куценко выбрался из головного танка — в белом полушубке, высокий, грузный. Постучал палкой по броне другой машины.

— Вылезай, тезка, приехали!

Из башни показался подполковник в шинели, в желтых ремнях. Поправил очки, спросил:

— Боковка?

— Она самая.

— Надо сообщить Шубнякову.

— Рано. Видишь водокачку? Там, я полагаю, немцы. Возьмем — сообщим.

Для подполковника Семена Козловского, заместителя командира бригады по политчасти, эта неделя была совсем необычная. Пришлось почти непрерывно целых семь дней пробыть в холодном танке. И сейчас неприятно ломило спину — давал себя знать застаревший радикулит, даже в меховых перчатках деревенели руки.

Был Козловский человеком сугубо штатским — преподавал политэкономию в Московском университете. Но еще перед войной при аттестации политсостава запаса ему, как старому члену партии, дали довольно высокое звание и, когда призвали в кадры, назначили начальником политотдела танковой бригады.

Козловский плохо представлял себе, что такое танк в бою, а здесь сразу пришлось садиться в него и идти с бригадой в прорыв. В самом начале прорыва первый его танк сгорел, Козловский выскочил на снег из охваченной огнем стальной коробки через нижний лаз; забыв о радикулите, по-пластунски полз вместе с механиком-водителем в цридорожную канаву.

Старый танкист Куценко — он в свои тридцать пять лет успел побывать и на Халхин-Готе, и под Выборгом, Киевском котле, и, наконец, прошлой эимой под Можайском — на следующее утро пришел к Козловскому в штабную машину, где тот спал, и, впервые обращаясь на «ты», спросил:

— Ну, профессор, теперь знаешь, что за штука танк?

— Теперь знаю...

Сейчас они стояли у другого танка рядом, два Семена — военный и штатский: большой, грузный, но в ладно сидящем полушубке и маленький, очкастый, в горбатившейся на спине «тыловой» шинели.

— А может быть, водокачка уже наша? Соседи подошли? — остсрожно спросил Козловский.

Куценко пожал плечами.

— Может, и наша.

Он приказал дать три ракеты.

Сумрачное утреннее небо прочертили три желтые полосы.

Станция молчала.

Куценко приказал ординарцу позвать командира третьего батальона капитана Косарева. Минут через пять из темноты к комбригу подбежал совсем еще молодой командир и доложил:

— Капитан Косарев прибыл!

— Вот что, Косарев, — сказал Куценко, — возьми роту танков и двигайся к станции. Вон к той водокачке. Не стреляй, пока не убедишься, что там не свои. Понял?

— Так точно!

— Ступай.

В бинокль хорошо было видно, как танки Косарева, взрывая снег, покачивая стволами пушек, выходили из лесочка.

Первый танк выдвинулся из-за кирпичного сарая и встал прямо перед железнодорожным переездом.

— Ну что стоит? Что стоит?! — заворчал Куценко. — Зачем из-за амбара вылез?

Выстрел прозвучал глухо. Куценко и Козловский увидели, как дрогнул головной танк и почти сразу окутался черным дымом.

— Немцы, — сокрушенно сказал Куценко. И, обращаясь к подошедшему начальнику штаба майору Щербине, добавил: — Организуйте удар по району водокачки. Помогите Косареву.

Бой был недолгим. В восемь утра Куценко и Козловский уже сидели в каменном вокзале у билетного окошечка на лавке и ели ломтики сала, разложенные ординарцем на газете. А в конце зала ожидания, на полу, лежали раненые, и среди них капитан Косарев. Его с рябинками лицо было бледным, нос заострился. Кто-то укрыл его двумя шинелями, под головой — свернутый танковый брезент. Рядом на коленях стояла маленькая беленькая девушка и давала пить из плоской немецкой фляжки.

Бригада заняла станцию, захватила на путях четыре эшелона, груженных военной техникой, закрепилась за насыпью и дала знать об этом генералу Шубникову. Войск соседнего фронта она не встретила. Зато на следующий день подоспели, судя по всему, свежие немецкие части. Бои усилились.

Получив известие от Куценко о взятии Воковки, Шубников был, конечно, доволен: приказ командующего армией выполнен, но настроение у генерала вроде даже ухудшилось.

Корпус прошел по узкому коридору, перерезал рокадные дороги и шоссе, занял железнодорожный узел, а у соседей, видимо, произошла заминка.

И горловина прорыва узка, вот-вот порвется. Генерал чувствовал, что на флангах обстановка осложняется. Вчера корпусный мотоциклетный батальон захватил немецкую штабную машину и шофера. Немец показал на допросе, что их сегодня бросили в бой прямо из вагонов. Ехали куда-то на Дон, но в пути ночью остановили эшелон и всех выгрузили в лесу. Захваченная машина принадлежала начальнику артиллерийского снабжения танковой дивизии.

Шубников доложил об этом командующему армией. Тот, как ему показалось, отнесся к известию спокойно. Спрашивал больше о том, когда будет взята Боковка и перерезана железная дорога.

Но вот Воковка взята, дорога перерезана. Куценко ведет бой за насыпью. А что дальше? Фланги не стали от этого надежнее.

И когда вечером начальник штаба корпуса полковник Середа доложил ему по телефону, что немцы прорвались через боевые порядки стрелковых дивизий и вышли на тыловую дорогу в тридцати семи километрах от Боковки, генерал только скрипнул зубами. Случилось то, чего он опасался, о чем все время думал. Первой, пришедшей к нему сразу после этого неприятного известия была мысль о том, что он правильно поступил, отправив третьего дня все лишние машины, санбат и раненых за старую линию обороны. Правильно и вовремя! Начштаба Середа еще усомнился тогда в целесообразности такой меры, переспросил его два раза, надо ли отправлять машины. Шубников повторил твердо:

— Отправьте в тыл все, без чего можно вести бой! Конечно, это не так уж много, главная сила здесь — танки,

пушки, «катюши». И, выходит, все это теперь в окружении, в котле.

Не обнаружив на станции Боковка соседей и вступив в соприкосновение со свежими гитлеровскими частями, Шубников почувствовал: что-то в операции не так. Он тогда еще перекинулся на эту тему парой-тройкой слов со старым своим халхин-гольский дружком, замполитом полковником Кузьминым.

— Ты как, комиссар, понимаешь обстановку?

— Обстановка, Николай, какая-то хитрая. По дорогам мы двигались почему-то днем, а не ночью. Вот я и думаю, не было ли там, — полковник показал большим пальцем вверх, — задумки показать немцам, что здесь, дескать, против них силища копится?

— Полагаешь, наш удар отвлекающий?

— Похоже, что так, Николай... Эх, если бы позволили сказать об этом танкистам, я бы такое кадило раздул! Сталинграду, мол, помогаем, держись, ребята. Понимаешь?

— Ты все по-своему поворачиваешь, комиссар.

— А ты думал как? Я человек политический! — На широком лице Кузьмина расплылась улыбка.

— Нет, Иван, — раздумчиво сказал генерал, — наше дело — рубеж удержать. А догадки свои высказывать повременим.

— Может, ты и прав, — согласился Кузьмин. — И в самом деле, еще размагнитишь людей. Или вдруг что к немцам просочится, тогда уж наверняка все прахом...

В штабе корпуса слова «окружение» никто не произносил до следующего утра. Корпус продолжал упорные бои. Бригада Куценко по-прежнему держала станцию.

Но утром почти у самого штаба появились немецкие танки. Их быстро рассеял находившийся в резерве истребительно-противотанковый полк, однако Шубников понял: нужно принимать какие-то срочные и энергичные меры. Потеряешь час — потеряешь все.

Он сам сел за рацию и стал связываться с командирами бригад. Все были увлечены боем, рвались вперед. Всем было трудно. Все докладывали, что противник получил подкрепление. Приказ Шубникова — занять круговую оборону и быть готовыми драться в окружении — был для них полной неожиданностью. И конечно, очень неприятной. Особенно для Куценко, первым занявшего Боковку.

Сын столяра из тихого местечка Лубны, что на Полтавщине, Семен Куценко уже смутно помнил свой отъезд из отчего дома в трудном для Украины тридцатом году. Уезжал он тогда на учебу в военное училище, И очень гордился этим, всем показывал направление, подписанное райвоенкомом-краснознаменцем товарищем Слуцким. Отец тоже ходил как именинник, прихватил ту бумагу с собой в мастерскую и показал ее своим товарищам — таким же, как сам, седоусым дядькам с круглыми запорожскими головами.

В тридцать девятом году старший лейтенант Куценко командовал ротой легких танков, которые хорошо проявили себя в сухих монгольских степях у Халхин-Гола. Но под Бродами в сорок первом он видел, как тяжко приходится его полку, вооруженному теми же самыми танками, которые ему так нравились в Монголии. После киевского окружения у него совсем не осталось машин. Послали в Москву, в распоряжение Управления бронетанковых войск. А там распорядились, как могли: нового полка не дали (к тому времени танковые корпуса и дивизии были уже расформированы, отдельных танковых бригад насчитывалось не так много), и Куценко назначили командовать участком в Можайском укрепрайоне. Пришлось ему вводить в бой молоденьких, подтянутых курсантов московских военных училищ, занявших окопы и дзоты, наспех построенные московскими женщинами.

Почти на Бородинском поле Куценко был тяжело ранен, лежал в госпитале в Ярославле и лишь весной сорок второго года смог прибыть в автобронецентр. Здесь он и начал формировать танковую бригаду. Здесь и познакомился с Козловским. Отсюда своим ходом его бригада дошла до станции погрузки, а там — эшелоны, марш через леса и вот этот прорыв.

Когда бригада входила в проделанную пехотой брешь, Куценко чувствовал себя превосходно. Пожалуй, впервые со времен Халхин-Гола его танки действовали как танки: их не зарывали в землю, не заставляли прогрызать вражескую оборону, как это нередко бывало в минувшем году. Прорвать оборону им и тогда порой удавалось, но в воздухе после такого боя долго висела гарь от металла и нефти.

Теперь все шло по правилам. Артиллерия сметает своим огнем систему вражеского огня, пехота осуществляет прорыв, саперы подготавливают проходы через минные поля, и танки устремляются вперед, перерезая неприятельские коммуникации, заходя врагу в тыл, не оглядываясь на свои фланги. Все шло хорошо целых семь дней. Куценко был счастлив. И вот снова прозвучало проклятое слово «окружение». Неужели опять придется, как тогда в сорок первом, брести по лесам, избегать дорог, обходить деревни?.. Но уже через час после того, как к нему позвонил Шубников, он отдавал себе ясный отчет: все будет так и в то же время не совсем так. Связь с корпусом прочная, ориентиры указаны точно, задача достаточно определенна. Значит, можно жить. Значит, кое-чему научились за эти семнадцать страшных месяцев!

4

Сергей Кузнецов никогда не задумывался над тем, как он будет служить в армии. Приспеет время, пойдет как все. Семья Кузнецовых жила трудно, хотя отец — рабочий промкомбината — не пил, вечера проводил дома, помогал матери по хозяйству. По воскресеньям старший Кузнецов усаживался на табуретку и, покуривая, смотрел, как Сережа готовит уроки. Он любовался парнем — крупным, с красивым «городским» лицом, в аккуратной, хотя и не новой, вельветовой курточке. Когда Сережа занимался, в маленькой комнате было тихо: мать стирала или штопала, младшая сестренка Люська возилась на полу с куклой, пятый член семьи — кошка грелась у отца на коленях.

В самом начале войны отца призвали в армию. А в ноябре пришло известие, что красноармеец Иван Кузнецов погиб смертью храбрых под Великими Луками. Мать, поплакав с неделю, отнесла Люську к сестре, а сама поступила в школу уборщицей. Сергей оставил учебу в техникуме, пошел на завод, но проработал недолго, летом второго года войны и его вызвали в военкомат.

На станцию Киров-Товарная провожать новобранцев пришли мать с Люськой, двое ребят из цеха и отцовский товарищ Мекешин Игнатий Павлович, маленький, щуплый — он мерз даже летом, ежась в своем старом, замасленном ватнике, и глухо покашливал в кулак.

Мать плакала и целовала Сергея. Люська хотела пить — разморилась на жаре — и тянула мать за юбку домой. Игнатий Павлович смахнул со щеки слезу и, сделавшись сразу серьезным, решил сказать подходящее случаю напутствие:

— Ты, Сергей, со старшиной перво-наперво поладь. Старшина в армии — главная сила. Это я по себе знаю. Ссориться с ним — что против ветра плевать. Завсегда отвечай ему «так точно» и поворачивайся себе через левое плечо. Он бугай, шея во, — Игнатий Павлович показал руками старшинскую шею, — будет доволен... Ну да ладно, — вдруг оборвал он себя, — хватит об этом. Будь здоров, Сережа. Возвращайся с победой!

И прижался, небритой щекой к пухлой щеке Сергея.

За Сормовом, куда прибыл эшелон, в редком сосновом лесочке новобранцев встретил сутулый, немолодой дядька с длинны-ными крестьянскими руками. Он назвался старшиной роты Бойцовым Иваном Акимовичем. Старшина построил молодых солдат в одну шеренгу и попросту рассказал о себе: был, дескать, он председателем колхоза, коммунист, повоевал под Москвой, ранен. Потом поговорил с каждым: откуда прибыл, сколько классов кончил, не знает ли поварское дело, не шофер ли?

Сергей Кузнецов, стоявший правофланговым, видно, показался старшине — рослый, красивый парень. Его он тоже спросил тихим простуженным голосом:

— Ты из каких, сынок, будешь?

— Кировский я, — проокал Сергей.

— Фабричный?

— Да, из рабочих.

— Ну вот и хорошо... Будем вместе служить, — сказал старшина, обращаясь уже ко всем новобранцам. И уточнил: — А служить будем в двадцать пятой танковой бригаде полковника Куценко, в мотострелковом батальоне, в роте автоматчиков. Понятно?

— Понятно, — нестройным хором ответили молодые солдаты.

— Ну, раз понятно, тогда расходитесь. Покурите малость, а потом будем с вами шалаши ладить.

Пришел командир роты, совсем юный лейтенант в щегольских, тщательно начищенных сапогах. Он показался Сергею этаким десятиклассником-отличником из благополучной семьи, баловнем, каких чуть ли не до восьмого класса мама провожает в школу. Позже Сергей узнал, что лейтенант Карцев и верно из десятилетки, москвич, окончивший ускоренное военное училищу, но успел уже повоевать где-то на юге и даже был ранен.

На людях ротный ходил пружинящей походкой, высоко задирая голову, говорил громко и только в пределах уставных формул.

Он принял от старшины доклад. Сергей удивился, что большерукий старшина доложил четко, по форме и повернулся, отдал честь тоже ловко, даже молодцевато. Вот тебе и колхозный дядька! Карцев бегло оглядел новобранцев, построил их в две шеренги, заставил помаршировать минут десять, потом распустил строй и ушел, сказав напоследок:

— Утром осмотрю шалаши. Делать прочно, не халтурить...

Формировка, которой Сергея пугали на заводе, не показалась тягостной. Строевой гоняли мало, караульная служба была, но не очень строгая — охраняли лишь свое расположение. Три раза роту выводили на стрельбище, один раз подняли ночью по тревоге и приказали совершить десятикилометровый марш-бросок. Пришлось попотеть с полной выкладкой да еще вдобавок тащить километра три на спине тяжелую минометную плиту. Дважды «покатали» автоматчиков на танках. «На броне», — уточнил лейтенант Карцев, показывая, как нужно взбираться на танк и как с него спрыгивать на ходу.

В общем, служба как служба, только поджимала тыловая «пайка» — шестьсот пятьдесят граммов хлеба и «суп-пюре гороховый» из концентрата или «шрапнель» — ячневая каша с редкими прожилками мяса. Зато Сергей вдоволь наелся в эшелоне, когда отделенный командир белорус Борис Запотылок притащил в теплушку в плащ-палатке десяток теплых хлебных буханок, большой шматок сала и консервы в аккуратных голубеньких баночках с ключиками.

В вагоне выдали и теплую одежду. Она понравилась Сергею — две пары рукавиц — одни меховые, другие суконные с двумя пальцами, новенькие ватники, шапки, а главное, автоматчикам достались мягкие, уютно пахнущие овчиной полушубки.

— Комсоставские, — сказал Запотылок, разглаживая на себе просторную, не по росту одежку.

Явно лишним показался противогаз, и Сергей, памятуя советы повоевавших заводских ребят, вынул из сумки маску, зеленую жестяную коробку и бросил все это под нары. А в пустую брезентовую сумку сунул вафельное полотенце, вторую пару рукавиц, кусок мыла и сухари, выданные на дорогу, — получилась добрая хозяйственная торба.

Сержант Запотылок оказался веселым и говорливым парнем. Сперва он рассказывал про свой Гомель, а потом перешел на фронтовые истории — тоже успел повоевать прошлой зимой.

— Мы сейчас поездом едем. А вот как я в первый раз на фронт попал. Чудная история! Хотите, расскажу? — начал Запотылок, осторожно насыпая махорку в «козью ножку».

__ Расскажи, делать все равно нечего, — отозвался Сергей слезая с нар и садясь на патронный ящик у распахнутой двери вагона.

Другие тоже сползались в кружок.

— Ну вот. Дело было в ту зиму. Гонят, значит, наши немцев. От Москвы гонят. А я в ту пору в авиадесантниках служил, мы в Рязани стояли. Прыжки там, строевая, огневая, все как положено. А в январе и нас — на грузовики, везут под Москву на аэродром. Не знаю даже, где тот аэродром, — привезли ночью и сразу по самолетам развели. А в самолетах холодно, стенки алюминиевые промерзли, сидим, зубами постукиваем. Погода плохая: ветер, снег.

— Вас в тыл к немцам? — спросил Сергей.

— Подожди, не перебивай, — отмахнулся от него Запотылок. — Полетели мы, значит. Самолет трясется, в воздушные ямки ныряет. Летим долго, часа полтора, наверное. Потом сигнал, команда, двери настежь, и мы, голубчики, спускаемся на своих зонтиках. Я так хорошо приладился на стропах, только, посвистывая, звезды считаю. А внизу — земля черная-пречерная. Думаю, только бы на деревья не угодить. Но сел хорошо, на поле, в рыхлый снег. Быстро, как учили, отстегнул парашют, автомат наизготовку и, нагибаясь, осторожненько вперед бегу к деревне. А уже светать начало: деревня хорошо видна, аккуратненькая такая — избы рядком стоят, трубы печные курятся, палисадники целехонькие, и собаки лают. Я все ближе иду к домам, а сам наблюдаю, нет ли ракеты. Ее наш взводный должен был дать для сбора. Когда совсем к домам подошел, встречаю тетку с коромыслом. Я сразу, опять как учили, в снег и по-пластунски к ней. А у меня балахон белый, на снегу, значит, не видно. Подполз к тетке и говорю: «Немцы где, далеко ли?» Она, видать, напугалась, чуть ведра не бросила. Стоит и смотрит сверху вниз, слова сказать не может. Я ей снова: «Отвечай, говорю». Тетка опомнилась. «А ты чей такой?» — спрашивает. «Как, — говорю, — чей, не видишь, что ли? Немцы где?» — «Где им быть, немцам-то? На фронте они, под Москвой». — «А в деревне нет?» — «Что ты, парень, бог миловал, они к нам в Ярославскую область не дошли». — «Какую такую Ярославскую?» — «Ярославская область у нас одна, — говорит, — а ты откуда, милый, ползешь?»

Кто-то засмеялся. Рассказчик сердито сказал: «Не мешай!» и продолжал:

— Потом, когда мы собрались вместе — двадцать человек и старшина Цыбенко, — сообразили, конечно, что выбросили нас не туда, куда следует. Самолет в пургу с курса сбился. Ну мы, понятно, забеспокоились: ребята там, за Вязьмой, орудуют, а мы черт те где прохлаждаемся. Пошли военкомат искать. Нашли. Входим всей гурьбой в кабинет к военкому, просим: отправьте, дескать, нас скорее по назначению. А он очки поправил, на нас посмотрел — мы все в маскхалатах, в комбинезонах, автоматы на груди, ножи сбоку висят — и бочком так к двери стал пробираться. «Я, говорит, сейчас насчет чая для вас распоряжусь». Ну, думаем, чай так чай, сидим, табачок достали, иные стали сидоры разворачивать, энзэ проверять. Глянули в окно: батюшки, военкоматский-то дом цепь солдат окружает, и наш очкастый военком впереди с наганом бежит. Солдаты-нестроевики, идут раскорякой, в шинелях путаются, винтовки у них старого образца, длинные. А мы — один к одному ребята. И у каждого автомат, по четыре гранаты. Куда против нас нестроевики с их майором! Но, слава богу, все обошлось мирно, без стрельбы. Взводный наш, старшина Цыбенко, здоровенный такой хохол, вышел во двор да как скомандует: «Становись, равняйсь!» Голос у него зычный — покойника разбудит, кадровый голос. Ну конечно, нестроевики с их майором сразу поняли что к чему. Посадил нас военком на грузовик — перед тем, правда, чаем все-таки напоил — и повез в Москву.

— А потом снова в самолет? — спросил Сергей.

— Нет, к своим мы так и не попали. Записали нас в маршевую роту и направили в армию товарища Рокоссовского. На пополнение.

— А дальше что?

— Дальше как положено: воевали, немцев били. Город Су-хиничи взяли. А потом меня ранило осколком в бедро. Ну, а после госпиталя к вам прислали...

Сам Сергей войну почувствовал в ту ночь, когда выгружались из эшелона на станции Пено. В черном небе противно выл немецкий самолет.

— Рама, разведчик, — пояснил старшина.

В кустах что-то вдруг вспыхнуло, ослепило Сергея и резко хлестнуло по ушам. Это взорвался запал от противотанковой гранаты. Солдата с оторванной кистью руки унесли куда-то на носилках.

— Один отвоевался, — сказал сержант Запотылок ошеломленному и подавленному Сергею.

На рассвете пришли кухни, автоматчики похлебали из котелков мясной кулеш и начали садиться по машинам.

Первыми вползли в лес танки — шестьдесят две машины. За ними по скрипящей гатевой дороге, завывая, двинулись мощные, трехосные грузовики, мелкой дрожью затряслись противотанковые пушки, затарахтели мотоциклы разведроты. Колонна устремилась вперед через бесконечные, охваченные изморозью дебри.

Первый бой не произвел на Сергея особо сильного впечатления. Танк, на котором он сидел вместе с другими автоматчиками, перескакивал через мертвые, пройденные уже пехотой траншеи немецкой обороны. Другие танки, веером рассыпавшись в поле, натужно выли и двигались к кажущимся игрушечными на белом фоне домикам деревни. На снегу чернели остовы разбитых пушек, валялись скособоченные длинные серые грузовики и искромсанные бревна блиндажей — следы недавней артподготовки. Ледяной ветер обжигал Сергею лицо, забирался под полушубок. Что-то вдруг глухо хлопнуло и, как показалось Сергею, зазвенело. Он повернул голову направо и увидел, что соседний танк не двигается, а стоит на месте и позади башни вздымается вверх столбиком черный дым.

Сержант Запотылок крикнул: «Смотри!», и прямо перед их машиной появился приземистый немецкий танк, будто вынырнувший из снежной круговерти.

«Сейчас что-то произойдет», — подумал Сергей и прижался к холодной стальной башне. Башня вздрогнула, и Сергей еле удержался на броне. Выстрел не показался ему громким, только дернулась пушка.

— Готов! — сказал сержант Запотылок, крепко сжав локоть Сергею. — Спекся!

Сергей отчетливо увидел черную дыру в лобовой броне немецкого танка, чуть ниже башни.

Позже, когда выскочили на дорогу, идущую прямо в деревню, Сергею показалось, что кто-то ударил его по уху. Он зажмурил глаза, потому что свет вдруг стал нестерпимо резким. Сорвал с головы шапку, потрогал ухо: цело.

Уже в деревне обнаружил, что небольшой осколок на излете попал в шапку.

— Тебя, видать, контузило малость, — сказал сержант Запотылок, забирая из рук Сергея шапку и рассматривая зазубренный кусочек металла, запутавшийся в вате. — Попей водички или лучше глотни спирту — я тебе дам, — и все пройдет. А эту штуковину на память спрячь.

Механик-водитель танка старшина Ахметов — веселый татарин с рысьими глазами — тут же вынул из ножен эсэсовский кинжал с никелированным орлом на ручке и одним махом отсек у шапки рваное ухо.

— Будешь, пехота, с одним ухом ходить! — сверкнул он белыми зубами.

— Ладно, — ответил Сергей, с трудом приходя в себя и хватая ртом холодный воздух.

Когда вошли в пустую избу, его знобило. А старшина Ахметов и сержант Запотылок, отпросившись у командира танка лейтенанта Голубева, белобрысого, длинного парня, пошли вдоль улицы.

Деревня стояла глухая и тихая, даже собаки не лаяли. Ахметов и Запотылок заглянули в одну избу, в другую: пусто, холодно, только тараканы шуршат. Но «танкистское чутье» все же не подвело: в сарайчике, почти рядом с танком, оказалась немецкая каптерка — стопка старых шинелей, противогазы в гофрированных железных банках, горка консервов и картонных коробок с вареньем. Запотылок с презрением пнул валенком пыльную пачку шинелей, но аккуратно сложил съестное на брезентовый лоскут. Вместе с Ахметовым они внесли в избу трофеи и вывалили их на пол. Хлеба не было, ели ложками прямо из банок пресные волокна мясных консервов. Потом попили кипятку с «фрицевским» вареньем: ничего, вкусно.

— Порядок в танковых войсках! — сказал лейтенант, ставя железную кружку кверху дном прямо на пол.

Со скрипом открылась дверь, и в избу вошел старшина Бойцов в полушубке с поднятым воротником. Автоматчики встали, танкисты продолжали сидеть на полу.

— Вы, значит, здесь, ребята? — сказал старшина, обращаясь к Запотылку. — Потери есть?

— Нет, потерей нет, — ответил Запотылок. — Вот только рядовой Кузнецов слегка контужен. И шапка у него пропала. Надо бы заменить, товарищ старшина.

— Голова-то цела?

— Цела, — улыбаясь, ответил Сергей.

— Вы вот что, ребята, учтите. Это не шутка. Я вам серьезно говорю, при танкистах; они, видать, уже повоевали, знают. Вам, ребята, повезло, на правильную войну попали. Первый бой, и деревню заняли, немцев сколько побили, а сами все целы. Это, ребята, не часто бывает. Значит, мы с вами как надо воевали. Учтите и будьте здоровы, сынки!

— Поешьте с нами, товарищ старшина, — предложил Сергей.

— Благодарствуйте, некогда. Да и вы тут не задерживайтесь, подзаправьтесь и выходите к танкам. Через пятнадцать минут — марш.

— Старшина-то ваш философ, — усмехнулся лейтенант Голубев.

— Он боевой старшина, — серьезно ответил Сергей. — Под Москвой ранен...

Команда по радио двинула танки вперед, через деревню, а потом снова через белое снежное поле, и каждый из автоматчиков, прижавшись к башне, чувствовал, как колкий ветер пробивается через полушубки и ватники. На этот раз отделение Запотылка — восемь человек — было десантом на танке командира бригады. Через два часа пути со скрипом открылся люк и оттуда вылез тучный полковник Куценко. Вытер потное лицо и сказал приветливо автоматчикам:

— Здорово, хлопчики. Замерзли?

— Есть маленько, товарищ полковник, — ответил за всех Запотылок.

— Деревню возьмем, согреемся.

Сергею было хорошо видно, как на белом поле развертывались танковые батальоны, как охватили они с двух концов деревню, ведя огонь с ходу по траншее, перерезавшей улицу. Полковник снова опустился в башню, и автоматчики остались на броне одни. Танк, подскакивая на колдобинах, набирал скорость, пушка его покачивалась.

— Не зевай! — услышал Сергей голос командира отделения и почти механически нажал на спусковой крючок автомата. Пули брызнули в сторону деревенской риги, где, как показалось сержанту, мелькнула тень. И верно, из риги к оврагу прыгали два немца, путаясь в длинных прорезиненных плащах. Сергей выстрелил им вдогонку. Один упал, а второго он сразу потерял из виду: танк уже вползал в неширокий деревенский порядок.

Крайний дом горел, и из ворот на улицу выезжал, буксуя в рыхлом снегу, длинный пятнистый немецкий бронетранспортер. Танк с ходу ударил его по радиатору и отшвырнул в кювет. Сергей вместе с другими стрелял из автомата по выскакивающим из бронетранспортера немцам.

Так прошел еще один бой. За ним еще и еще. Когда после шести суток рейда бригада штурмовала на рассвете станцию Воковка, на танке рядом с Сергеем вдруг оказалась девушка в куцем полушубке и круглой шапке-кубанке,

— Ты куда? — спросил Сергей.

— С вами поеду.

— Зачем?

Вдруг кого ранят, перевяжу.

— А если тебя ранят? Что мы будем делать?

— В меня не попадут, я маленькая.

— Зовут тебя как?

— Валей Гаврилиной звали. А что?

Сергей снял с себя плащ-палатку и накрыл Вале ноги.

— Ветер сильный, — пояснил он.

— Спасибо, мальчик, — улыбнулась девушка.

Танки вплотную подошли к станции и стали вести огонь из укрытий. Десант спешился. Из темноты вынырнула щуплая фигурка батальонного вестового Федченко. Увидев Валю, замахал ей рукой.

— Куда ты пропала, Гаврилина? Капитан Савичев тебя спрашивает. Там старшину ранили, а перевязать толком некому.

— Какого старшину? — испуганно спросил Сергей.

— Да вашего старшину, Бойцова. Обед он привез на полуторке, а тут обстрел начался. Снаряд прямо в кузов и угодил: шофера насмерть, у старшины осколок в плече, каша на елках висит.

— Вот и наш Иван Акимович отвоевался, — грустно сказал Борис Запотылок.

Днем поступил приказ: всем сосредоточиться у полотна железной дороги. Танки, завывая, двинулись с места. Автоматчики на броню не сели: что без нужды на железе сидеть — холодно, решили пробежаться по морозцу.

На перроне Сергей увидел с развернутой картой в руках полковника Куценко в окружении командиров. Куценко тоже заметил солдата и загудел своим хрипловатым баском:

— Эй, хлопчик! Я тебя, одноухий. Сбегай за своим ротным, и чтобы одна нога здесь, другая там. Живо, хлопчик!

Сергей побежал вдоль путей. В израненной будке стрелочника — через крышу шел снег — у железной печки сидел на корточках лейтенант Карцев и сушил на огне портянки. Ему не очень понравилось, что солдат видит его в столь непривлекательном положении. Недовольно спросил:

— Чего тебе?

— Товарищ лейтенант, полковник Куценко срочно требует.

Карцев поморщился, намотал на ногу непросохшую портянку, обулся и побежал, подпоясывая на ходу шинель. Перед полковником Куценко вытянулся по всей форме, но тот, не дослушав его доклада, заговорил сам:

— Вот что, ротный. Всех хлопцев, что до станции дошли, представить к «Отваге». Вот этого одноухого — к Звездочке. И сержанта, что с ним на броне был, тоже к Звездочке. Понял?

— Так точно! Разрешите вопрос?

— Спрашивай, только учти, мне некогда.

— Старшину у нас ранили за километр от станции. Не дошел...

— Представляй и старшину.

— Слушаюсь! — Лейтенант четко, через левое плечо повернулся и пружинисто зашагал к себе в будку.

В ту ночь Сергей примостился спать тоже в какой-то будке. Горела печка, пах по портянками и овчиной. Утром его растолкал Запотылок.

— Вставай, Серега. Пока ты здесь дрыхнул, немец нам в тыл зашел.

— Быть не может!

— Точно. Ординарец комбрига сказал: фрицы нам дорогу перерезали. Так что мы сидим здесь, как грибы в кузове.

Скоро вся бригада сосредоточилась в лесу, у рокадной дороги. Начали рыть окопы.

— Полного профиля велят, — говорил Запотылок. — Значит, долго загорать собираемся. Надо кухню искать.

Кухню сержант нашел довольно быстро, но в ней только чай грели.

— Не будет приварка сегодня, — объявил всегда какой-то сонный повар Титов. — Велено энзу есть.

— А где ее брать, эту энзу?

— А тебе разве перед наступлением не дали консервы, сухари, сахар? Неужто сожрал?

— Это когда было...

Сергей по совету старослужащих тоже съел «нз» в первый же день наступления.

— Припухаем, стало быть, — резюмировал отделенный.

Но вечером два солдата разносили по окопам в плащ-палатках консервы — по полбанке на брата и в придачу еще по сухарю. Потом выдали сахар и табак.

— Живем, Серега, — обрадовался Запотылок.

Трое суток они сидели в окопах. Несколько раз за это время пришлось отбивать просочившиеся в лес немецкие патрули. Главными силами немцы в лес не лезли — остерегались. Зато кругом по грейдерам и лесным гатям глухо урчали немецкие танки. Особенно отчетливо лязгание гусениц, команды и рокот двигателей слышны были по ночам. Тогда Запотылок тормошил Сергея, и тот, высунувшись из-под полушубка и твердой от сырости плащ-палатки, всматривался в темноту.

— Все ходют и ходют кругом... Слышишь? — спрашивал Запотылок.

— Слышу. Кольцо, видно, сжимают.

— А мы сидим.

— Надо, значит, так.

— Досидимся.

— Ладно, спать давай!

И они ложились рядом, спина к спине, укрывшись двумя овчинными полушубками, а сверху мокрыми плащ-палатками. Под спинами похрустывали пушистые еловые лапы.

Утром по окопам прошел сам командир корпуса генерал Шубников в сопровождении комбрига Куценко — оба крупные, широкоплечие и чем-то похожие друг на друга. Только на Шубникове была накинута черная бурка, а Куценко — в полушубке и танкошлеме.

Куценко опять узнал Сергея.

— Жив-здоров, одноухий?

— Так точно.

— Не журись, еще повоюем!

5

В блиндаже было тихо.

Генерал армии сидел на лавке, положив руки на стол и сжав кулаки. Он молчал и, не мигая, смотрел на пронзительно яркую лампочку, питавшуюся аккумулятором, — импровизированный светильник всех полевых штабов. Потом взглянул на карту. Карта лежала на столе, и стрелы, синие стрелы гитлеровских танковых дивизий сходились, пробиваясь через зеленые массивы леса, к деревне Кузьмичи.

— Кузьмичи, Кузьмичи... — вдруг замурлыкал генерал. Сидящий напротив адъютант, колодой полковник с четким

пробором на круглой голове, вздрогнул, видимо проснувшись, широко раскрыл глаза и на всякий случай вскочил.

— Зови Поливанова, — сказал генерал.

Вошел командующий армией и вытянулся, растопырив руки вдоль белого полушубка.

Для Поливанова приезд представителя Ставки был полной неожиданностью. Проводилась ответственная, но все же армейская операция. Даже командующий фронтом держал с Поливановым лишь телефонную связь. И конечно, поселившийся в его землянке гость стеснял и смущал Поливанова, да еще в такое, время, когда корпус Шубникова оказался в кольце и наступление приостановилось. Все эти дни Поливанов спрашивал у командующего фронтом совета, но тот отвечал как-то неопределенно: пусть, дескать, Шубников держится, поможем.

А как поможем? Когда поможем? В корпусе кончаются боеприпасы, четверть заправки горючего, полсуткодачи сухарей. Кольцо — плотное, созданное танковыми дивизиями, невесть откуда явившимися сюда, в эту глухомань. Разведка обнаружила их поздно, когда они уже прорвались на Кузьмичи, основательно проутюжив боевые порядки нашей пехоты. Теперь Поливанов знал, что немецкие танки выгрузились из эшелонов за Смоленском. Расчленить мехкорпус Шубникова с ходу им, правда, не удалось. Он огрызнулся крепко. И тогда противник изменил направление своего удара, сумел смять боевые порядки стрелковых дивизий, державших фланги прорыва, занял Кузьмичи, перерезал единственную здесь в зимнюю пору дорогу и запер мехкорпус в лесном котле. По снегу, через лес, выйти, конечно, можно, сбив еще несильные немецкие заслоны вне дорог, но техника там не пройдет. Не пройдет техника. Резкий голос представителя Ставки прервал его мысли.

— Садись, генерал. Обсудим обстановку. Поливанов сел на лавку.

— Корпус из кольца выйти может?

— Сам не может, товарищ генерал армии.

— Ну и что предлагаешь делать? Поливанов молчал.

— А без техники может?

— Да, товарищ генерал армии. Люди выйти могут по лесу, по целине. С боем, конечно.

— Итак, ваше решение? — уже обращаясь на «вы», спросил генерал армии.

— Может быть, Шубников остатками сил ударит по шоссе через Кузьмичи?

— И что? Поливанов замолчал.

— Ловко придумано. Корпус расплющится о немецкие танки, а мы с тобой доложим в Ставку о принятых мерах, которые, к сожалению, не дали результатов. Еще сможем сообщить количество наших убитых и пленных. Так, что ли?

Генерал армии начал злиться, и это заметил Поливанов.

— Тогда выход один...

— Ну что же, я рад, что вы правильно оценили обстановку, — уже спокойно и, как показалось Поливанову, даже приветливо сказал представитель Ставки.

Генерал Поливанов взял карандаш, спросил:

— Писать приказ?

— Пиши. Шифром. «Шубникову точка Уничтожайте мат-часть точка Выходите людьми точка Район выхода деревня Карпухино точка В три ноль-ноль будет подожжено несколько строений точка Район сосредоточения деревня Марфино точка». Согласен? Если хочешь, подпишем вместе.

— Согласен, товарищ генерал армии.

— Прикажи саперам в три ноль-ноль зажечь какие-нибудь сараи в Карпухино. Помогите Шубникову артиллерийским огнем и ложными атаками с этой стороны. Шубников вырвется — меня разбудите.

Поливанов вышел.

Генерал армии прочертил на карте тоненькую стрелку, пересекшую в лесном зеленом массиве синюю немецкую стрелу почти у самого основания. Негромко сказал адъютанту:

— Прокопенко, спать пора.

Полковник с пробором опять все так же широко раскрыл глаза, не сразу поняв генерала.

— Спать, говорю, пора.

Дальше
Место для рекламы