Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Послы «Свободной Европы»

Из комендатуры выскочил лихой «национал-гвардеец» в черном берете, с прилипшей к углу рта сигаретой. Подбежал к машине Андраша, стоявшей у подъезда, скомандовал:

— Эй, Миклош, готовься к поездке в Ретшаг. Отправляйся на профилактику и через час подавай «Победу».

— Куда? — переспросил Андраш.

— Да ты что, глухой? — засмеялся телохранитель, клейменный татуировкой, как почти все те, кто побывал в тюрьмах. — В Ретшаг поедешь. Личный приказ коменданта.

— А где он, этот Ретшаг собачий?

— Не знаешь?

— Первый раз слышу. На севере или на юге? В Германии или Австрии?

— А я... я, байтарш, сам не знаю, где он находится, — ответил веселый, хмельной телохранитель и расхохотался. — Я только тюремную географию изучал: пересыльная тюрьма Будапешта — каторжная тюрьма Вац. Туда, сюда и обратно. Спроси в штабе, там тебе скажут, где он, собачий Ретшаг. Или загляни в карту. Умеешь в ней разбираться?

— Как-нибудь. — Андраш достал карту Венгрии и быстро нашел на севере, в области Ноград, небольшой городок Ретшаг. Далеко он, у самой чехословацкой границы.

— Вот, будь он проклят! — Андраш ткнул в карту дулом автомата, с которым расставался только за рулем машины. — Самого коменданта повезу или штабиста какого-нибудь?

— Высокого гостя. Иностранного представителя.

— Да ну! Что за персона? Кого и чего он представляет?

—  «Свободную Европу».

— Это что за государство? Не слыхал про такое.

— Мало ли ты чего не слыхал! Ретшаг сотни лет существует, а ты его только что открыл. «Свободную Европу» миллионы людей слушают, а ты...

— Понял! Это радиостанция. В Мюнхене. И я ее слушал. Еще перед двадцать третьим октября призывала венгров браться за оружие, требовать разрыва Варшавского пакта. И воздушные шары с листовками запускала в Венгрию. По тыще штук в неделю. Она?

— Она самая. Ее представитель и поедет с тобой в Ретшаг.

— А чего ему там делать? Высокий гость — и захолустный Ретшаг. — Андраш опять ткнул дулом автомата в карту.

Словоохотливый телохранитель коменданта не мог ответить на такой вопрос. Андрашу надо было обязательно знать, стоит ли овчинка выделки. Может быть, поездка ничего не даст, окажется бесполезной, съест несколько драгоценных дней. И в такое время, когда дорог и час и минута, когда Арпад Ковач должен знать каждый важный ход контрреволюции, любой ее маневр.

— Слушай, Жигмонд, окажи мне услугу. — Андраш запустил пальцы под красно-бело-зеленую ленту, пришпиленную к кожанке «гвардейца». — Если есть у тебя сердце, то окажешь.

— В чем дело? Говори! — Телохранитель оглянулся на комендатуру, не подслушивает ли кто, не наблюдает. — Секретная услуга, как я понимаю, да?

— Ничего особенного, но... Видишь ли, я собрался жениться.

— Нашел время! Да и кто теперь женится всерьез? Больше так... шаляй-валяй — и поехал дальше. Временными невестами хоть Дунай запруживай. С двадцать третьего октября моими «женами» были и Ева, и Агниш, и Маргит, и Виолетта, и Элли, и еще дюжина. А ты красавец — и жениться насовсем! Такого дурака не видел за всю революцию.

— А если люблю, тогда как? — спросил Андраш и покраснел. Покраснел от нового приступа хохота Жигмонда, от гнева, от боли за поруганных этим «революционером» венгерских девушек, от своего вынужденного бессилия.

Посмеявшись, телохранитель спросил:

— Ну, так чего ж ты хочешь от меня, влюбленный?

— А смеяться больше не будешь?

— Если не рассмешишь еще каким-либо дурачеством... Говори скорее, в чем дело.

— Свадьбу я со своей Маргит назначил на завтра. Так вот, боюсь, что не вернусь к вечеру. Скажи там, в штабе, посоветуй, чтоб другого шофера послали в этот Ретшаг, будь он проклят.

— Нет, Миклош, такой совет мой язык не посмеет выговорить.

— Почему? Удружи, Жигмонд, я тебе за это...

Телохранитель растянул свой толстогубый рот до ушей — так был доволен наивностью Миклоша. Что ему может дать этот паренек? Золото? Оно есть у Жигмонда, запасся им в одном из разбитых ювелирных магазинов. Барахло? И его вдоволь и на складах, и в лавках, и в квартирах коммунистов, подлежащих опустошению. Невесту предложит во временное пользование? Не нуждается, есть в резерве дюжина своих Маргит и дюжина Ев. Водку? Есть и водка. Часы? Есть и часы: золотые секундомеры, золотые с календарем, с музыкальным боем, золотые самозаводящиеся. Во всех карманах, на левой и правой руке тикают. И все точные, швейцарские, на драгоценных камнях. Ну, что еще способен предложить этот дурашливый женишок? Тысячу или пять тысяч форинтов? Чепуха! У Жигмонда их вдоволь, тысяч сорок или пятьдесят. Не подсчитывал. Йожеф Дудаш со своими ребятами совершил тихий налет на банк, получил с неофициального разрешения премьера Имре Надя больше миллиона форинтов на свои «революционные» нужды и стал их раздавать на одной из набережных Дуная каждому встречному. «Берите, венгры, да помните своего председателя, Йожефа-апу!» В то время не зевал и Жигмонд. Брал, хватал, набивал карманы. Теперь греют они, форинты, его тело со всех сторон. Но долго ли будут греть? Со дня на день ждут в комендатуре, что последние коммунисты будут вышиблены из правительства и в парламент войдет новый премьер — кардинал Миндсенти. Тогда социалистические форинты сразу превратятся в обыкновенные бумажки.

Невеселые мысли о форинтах принудили Жигмонда несколько протрезвиться, помрачнеть

— Ну так что же ты мне дашь за это? — деловито спросил он.

— Машину уведу. Беспризорная, в гараже под домом спрятана. «Оппель-капитан». Вишневый с серым. Белые колеса. Нейлоновые подушки. Золотистый руль. Хозяин богу душу отдал, а я вступил в права наследника.

—  «Оппель-капитан»? Новый? Согласен! Дай пять. Жди. — Телохранитель схватил руку Андраша, шлепнул о его ладонь ладонью и убежал в штаб комендатуры.

Вернулся нескоро, минут через двадцать, виноватый, смущенный.

— Холостой выстрел. Не вышло! Приказ подтвержден: лично тебе мчаться в Ретшаг. Высшая воля коменданта.

— Боже мой, почему я должен ехать?! — воскликнул Андраш с искренним отчаянием.

— Высокое доверие! Заслуги перед революцией. Гордись, Миклош!

— Пошел ты со своей гордостью знаешь куда! Какую шишку повезу, узнал?

— Узнал! Две шишки поедут с тобой. Старая и молодая.

— Бабы?!

— В штанах, вроде бы мужики, а там кто ж его знает, не исследовал. Бывает и так, что и в мужчине женский род вмещается.

— Ладно, хватит тебе тюрьму вспоминать! Кто они такие, эти шишки? Если я возьму с собой Маргит, не будут возражать?

— Что ты, Миклош! Откажись... Глупоство это.

— Чего? Ты что, поляк?

— Был и поляком... Опасная глупость, говорю, твоя затея. Один поедешь. Шишки эти не простые. Святые.

— Не понимаю. Говори толком, без загадок.

— Послы оттуда... — Жигмонд кивнул в ту сторону, куда садилось тусклое, задавленное осенними тучами сиротское солнце. — Чрезвычайные гуси. Ватиканские.

— Католики, что ли?

— Да. И не простые, хоть с виду ничего особенного: люди как люди. Видел я их сейчас своими глазами, когда от Белы Кираи вышли.

— Плохи мои дела! — Андраш надвинул на глаза берет. — Плакала невеста, заплачет и жених. Неужели ничего нельзя придумать, Жиги? — По лукавым глазам телохранителя, по его нетерпеливо-снисходительной улыбке Андраш понял, что он еще не все секреты коменданта выдал. — Неужели нельзя улизнуть от этой поездки?

— Ну и дурак же ты, Миклош, как я посмотрю на тебя! Счастье ему само в руки просится, а он ничегошеньки не чувствует.

— Какое счастье?

— Превеликое. Знаешь, зачем едут эти католические шишки в Ретшаг? — Жигмонд не стал томить недогадливого шофера и быстро ответил на свой же вопрос: — Освобождать кардинала Йожефа Миндсенти.

— Миндсенти?.. Пресвятая Мария, спаси и помилуй!.. Постой, а разве он в Ретшаге сидит? Мне казалось, где-то в другом месте.

— В Фелшепетене. В замке. И туда придется ехать. Понял теперь, к какому делу тебя, замухрышку, пристегнули?

Андраш осенил себя, как настоящий католик, крестным знамением: два пальца приложил ко лбу, а потом к плечу и к груди.

— Еду! Не обижайся, Маргит, такое дело... Сэрвус, Жиги!

Жигмонд удержал неблагодарного шофера.

— Ну, а насчет «оппель-капитана» как?

— Уведу!

— Когда?

— Считай, что он уже твой. Вернусь — вручу ключи. Патентованные. Секретные. Не подберет и взломщик.

— Подберу! Хочешь пари?

— А разве ты?..

— Да, Миклош, да! Открывал и могу открыть любой сейф. В былое время гастролировал бы: Вена — Будапешт — Рим — Париж — Берлин, а теперь... гастроль из тюрьмы в тюрьму. Десять дет отсидел. С молодых лет до первого гнилого зуба. Ну, договорились?

— Договорились.

— Смотри не стань шлюхой. Таким курочкам я свинчивал головы вот так. — Жигмунд зажал левую руку меж колен, выставил кисть и очень наглядно продемонстрировал правой рукой, как ловко он свинчивал курочкам головы.

Только привычка сдерживать себя, закалка следопыта помогли Андрашу не сорваться, довести тяжелый разговор до конца, не выдав себя Жигмонду.

Попрощался с телохранителем коменданта и побежал готовить машину.

По дороге в гараж, за ближайшим углом, затормозил «Победу», заскочил в будку телефонного автомата, сообщил дежурному офицеру оперативной группы полковника Арпада Ковача, куда, с кем и зачем едет в Ретшаг. Говорил на условном языке, почти кодом. Впрочем, мог бы и не очень осторожничать. В эти дни в Будапеште доверяли телефону и не такие секреты.

Все заводы стояли, а телефонная станция работала. И не потому, что в ней нуждался Совет Министров. В телефонной связи прежде всего нуждались разрозненные, пока полностью не вышедшие из подполья штабы контрреволюции, ее «невидимые» руководители.

Андраш подал машину к главному подъезду комендатуры.

Ждать не пришлось. Сейчас же, сопровождаемые «гвардейцами», вышли знатные путешественники. Один в сером костюме, в сером макинтоше, в серой шляпе, седой, поджарый, с гладким, без морщин, моложавым лицом. Другой совсем молодой, не старше двадцати пяти, худощавый, подобранный, в старомодных очках.

Шагая твердо, уверенно, по-военному цокая каблуками, старший направился к машине. Молодой почтительно, без унизительной для себя суеты, опередил седого спутника, распахнул перед ним дверцу «Победы».

«Адъютант и шеф», — подумал Андраш, и рука его невольно потянулась к тому карману, где лежал готовый к бою пистолет.

Пассажиры молча расположились на заднем сиденье.

На шофера изволили обратить внимание, лишь когда отъехали от комендатуры.

— Ты и есть Миклош Папп? — спросил молодой и улыбнулся, обнажая розовые, младенчески нежные десны и озабоченно поправляя очки, к которым, по-видимому, еще не привык.

— Да, я Миклош Папп, честь имею. А вы?

— Мы?.. — Адъютант переглянулся со своим шефом. — Иштван бачи и Фери. — Снова поправил очки и еще раз улыбнулся, добродушно, почти застенчиво. — Фери — это я.

Он хорошо говорил по-венгерски, но в его речи Андраш почувствовал иностранный акцент. Так твердо, отрывисто, огрубляя мягкие венгерские слова, обычно говорят немцы.

Предположения не оправдались. Послы «Свободной Европы», чуть отдернув оконные занавески, разговаривая вполголоса по-итальянски, внимательно вглядывались в улицы Будапешта. Они завалены вывороченным булыжником, газетными киосками, разбитыми машинами, трамвайными обугленными скелетами, сломанной мебелью, повозками, ящиками и книгами. Всюду, куда ни глянешь, книги и книги. Горы книг.

— Почему так много книг? — удивился Фери.

Иштван усмехнулся.

— Марксистская литература не нужна новой Венгрии, выброшена на свалку.

На стекле «Победы», справа от Андраша, багровел огромный кусок картона с черной крупной надписью: «Национальная гвардия. Проезд всюду».

«Национал-гвардейцы» встречали машину хмуро, пытались останавливать, но, увидев пропуск, подписанный Белой Караи, торопливо отворачивали дула автоматов от лобового стекла «Победы», освобождали дорогу и любезно козыряли: «Висонтлаташра!»{12}

Проехали весь Будапешт, с юга на север. Мимо зияющих пещер магазинных витрин. Виляли между баррикадами. Остерегались попасть в паутину трамвайных и троллейбусных проводов, свисающих с мачт, как тропические лианы. Объезжали переулками дымные, бушующие огнем магистральные улицы и дома, угрожающие обвалом.

Десятки улиц проехали и наконец вырвались на Вацское шоссе. И все время ехали по стеклу — по стеклу витринному, толстому и обыкновенному, выбитому из окон верхних этажей. Битое, посеченное пулями, облитое кровью, в цементной и известковой пыли, тысячи раз топтанное, размолотое, оно хрустит, рассыпается под колесами машин.

Андраш сжал челюсти. И на зубах скрежетало стекло.

— Скажи мне, сколько в городе разбитых окон, и я тебе скажу, что произошло.

Андраш вздрогнул, услышав эти слова, произнесенные старшим послом «Свободной Европы», тем, кого отрекомендовали — Иштван бачи.

— Землю Будапешта укрывает сплошное стекло. Значит, здесь грянула революция, — говорил посол. — А вот в Познани и Берлине... Я там не был в первые дни событий. Приехал, когда они были уже в разгаре. Мне говорили в Мюнхене, что я увижу революцию. Увы, я увидел и в Познани и в Восточном Берлине почти все окна целыми. Пшик, а не революция.

Адъютант сдержанно засмеялся, указал глазами на крепкий, покрытый светлым, чуть курчавым пухом затылок шофера и перешел на немецкий,

— Этот парень, кажется, прислушивается. Понимает итальянский.

— Не думаю, — ответил шеф. — Ни единого итальянского слова не знает. Немецкие, русские — да, возможно, но итальянские...

— Почему вы так уверены?

— Посмотрите, как он сидит? Бесчувственный камень. А уши! Глухие. Тупые. — Старший посол иронически улыбнулся. — У человека умного, культурного, знающего языки, слуховой аппарат чуток, как радар, и прекрасен, как жемчужная раковина. Сравните свои уши и уши этого лопуха.

Адъютант смущенно улыбнулся.

— Пожалуй, мои уши еще хуже. Я человек справедливый.

Старший посол озабоченно, вспомнив что-то, глянул на часы, тронул плечо шофера одним пальцем, на котором блестел золотой перстень с каким-то ярким камнем, сказал по-венгерски:

— Милейший, включите, пожалуйста, радио и настройтесь на правительственную станцию Кошута.

Андраш сделал все, о чем его попросили, и снова принял прежнее положение, стал «бесчувственным камнем». Сидел как обыкновенный шофер, которому уже порядочно осточертела баранка: сутулясь, втянув голову в плечи, наклонив корпус чуть вперед, к лобовому стеклу, терзал челюсти и рот сладковато-мятной жевательной резинкой.

С недавних пор, с 23 октября, американская жевательная резинка в Будапеште вошла в моду. А в последние дни она стала характерной приметой «национал-гвардейца», такой же, как и автомат с ремнем на шее, берет или меховая шапочка.

Послы продолжали беспечно болтать. Всего, о чем они говорили, Андраш не понял достаточно ясно, но смысл разговора улавливал хорошо и запоминал надежно. Работая в органах безопасности, Андраш иногда выступал в роли переводчика.

Адъютант вдруг оборвал разговор с шефом, помолчал и негромко, но отчетливо сказал по-немецки:

— Водитель, остановитесь, ради бога!

Эту же фразу он повторил по-итальянски.

Андраш спокойно вертел баранку. Не сделал никакой попытки повернуть голову к пассажирам. Мчался себе и мчался с прежней скоростью, привычно прикованный руками к машине, а глазами — к дороге.

— Ну вот, я же говорил! — Старший посол потрепал младшего по щеке.

Адъютант смущенно молчал.

Шеф потихоньку улыбался и думал о своем молодом спутнике. «Талантлив, энергичен, умен, подает большие надежды. Повидал весь мир, понял и почувствовал, куда человечество идет, что и кто ему угрожает.. В больших делах юноша сообразителен. А вот в малых... пока не умеет наблюдать, не сразу разгадывает людей, не способен читать их молчание, еще не до конца понимает, что и спина человека, как и лицо, отражает и душевное настроение и интеллект. Скажи ему сейчас об этом — засмеется. Ничего! Поживет, наберется мудрости и убедится, что человек доступен для изучения со всех сторон, даже с самой неожиданной».

Легкая музыка в радиоприемнике сменилась голосом диктора:

— Внимание, внимание! Включаем площадь Кошута, где сейчас происходит грандиозный митинг. Весь Будапешт здесь. Сейчас выступит премьер реорганизованного национального, независимого, суверенного, правительства новой Венгрии...

— Многообещающая прелюдия, — заметил молодой посол.

— Тихо, пожалуйста! — раздраженно бросил старший. Он насторожился и, выхватив из кармана крупные черные четки, стал быстро, зло пересчитывать их тонкими, в перстнях, пальцами.

После короткой паузы в радиоприемнике послышался низкий голос Имре Надя:

— Дорогие друзья! Снова обращаюсь к вам, к венгерским братьям и сестрам, с горячей любовью. Революционная борьба, героями которой вы были, победила. В результате этих боев создано национальное правительство, которое будет бороться за независимость и свободу народа. Русские покинули столицу.

«Выполнил и перевыполнил», — подумал Андраш.

Машина спустилась с крутой горы в глубокую лощину, заросшую лесом, сырую и темную. Радиоприемник фыркнул, зашипел и почти заглох.

На горе снова послышался голос премьера:

— ...Меня тоже пытались оклеветать, распространяя ложь о том, будто я вызвал советские войска. Это подлая ложь. Тот Имре Надь, который является борцом за независимость, суверенитет и свободу Венгрии, не звал эти войска. Наоборот, он был тем, кто боролся за вывод этих войск. Дорогие друзья! Сейчас начинаются переговоры о выводе советских войск из страны, об отказе от наших обязательств, вытекающих из Варшавского договора...

— Что ты говоришь? — закричал старший посол, глядя на освещенную шкалу радиоприемника. Он так грохнул о свое колено четками, что нить, на которую они были нанизаны, порвалась.

— ...Мы призываем вас к терпению, — продолжал Имре Надь. — Я думаю, что наши успехи таковы, что вы можете оказать нам это доверие.

Адъютант собрал рассыпанные четки и почтительно подал их своему шефу.

— Монсеньер, я не понимаю вашего гнева.

— Вы же слыхали, что несет этот петух?

— Прекрасная декларация, монсеньер. Лопнул Варшавский пакт.

— Голый он, Имре Надь. С ног до головы. Ясен и политическому младенцу. Раскукарекался, зарю празднует. Рано, рано, рано! Еще длительное время нужны непроницаемость, туманность, сумерки, силуэтность. А он... хоть бы одним словом выругал Запад, хоть бы вспомнил, что является коммунистом!..

Андраш спокойно слушал немецкую скороговорку разгневанного посла.

Черный султан

В течение последней недели октября почти на всем протяжении австро-венгерской границы хозяевами положения стали «национал-гвардейцы». Они держали шлагбаумы контрольно-пропускных пунктов поднятыми постоянно. Все машины, прибывающие с запада и клейменные красными крестами, беспрепятственно мчались в Венгрию. По зеленым пограничным улицам хлынули в Венгрию ударные силы ее оголтелых врагов. Хортисты. Нилашисгы. Легитимисты. Молодчики из «Скрещенных стрел», черного «Венгерского легиона». Князья и помещики. Генералы. Графини. Бароны. Отряды «людей закона Лоджа». Специализированные группы «Отдела тайных операций»: террористы, подрывники, артиллеристы, пулеметчики, военные боевики всех профилей, в том числе и знатоки баррикадных уличных боев.

В Дьер прилетел Лайош Шомодьвари, чтобы создать из северных областей, примыкающих к западной границе, «независимую» Венгрию.

Графиня Беатриса Сеченьи, отпрыск рода Габсбургов, специальный корреспондент эмигрантской газеты «Уй Хунгария», заброшенная в Венгрию на машине Красного Креста, мечется по Будапешту, разыскивает одряхлевших знаменитостей старого мира, бывших министров, главарей распущенных партий, вспрыскивает им живительный эликсир, поставляемый из Бонна и Вашингтона. За короткое время она успела побывать и у бывшего президента Венгрии Тильди Золтана, и у Иштвана Б. Сабо, вице-президента партии мелких хозяев, и у Белы Кираи. Проникла графиня и к «невидимому» руководителю восстания Палу Малетеру. Получила аудиенцию графиня Беатриса Сеченьи и у Дудаша, главаря армии, сражавшейся на баррикадах, как о нем писала пресса Запада. Вчера он был специалистом по холодильным установкам, а сегодня возглавил «Венгерский революционный совет» и создал свою штаб-квартиру в захваченном здании «Сабад неп», центрального органа венгерских коммунистов.

И всюду графиня Беатриса Сеченьи информировала о позиции Запада, всюду и всем советовала, куда должна идти и что должна делать Венгрия.

Титулованные и нетитулованные информаторы и советники стаями и в одиночку рыскали по Венгрии.

Замаскированный западногерманским и швейцарским Красным Крестом, действовал в Будапеште и Xубертус фон Лёвенштейн, герцог, рыцарь Мальтийского ордена, депутат западногерманского парламента, близкий друг доктора Аденауэра, совладелец крупнейших заводов, миллионер, состоящий в родстве с аристократическим родом Габсбургов по линии эрцгерцога Йожефа, и родственник Мартенов, немецких «королей металла», доверенное лицо концерна «Тиссен», один из директоров, которого женат на венгерской аристократке графине Зичи.

Хубертус фон Лёвенштейн информировал и советовал только в высших сферах: в кабинетах заместителя премьер-министра Тильди Золтана, председателя «Венгерского революционного комитета» Йожефа Дудаша, Иштвана Б. Сабо, посланника США Уэйлеса, атташе Англии полковника Каули и во многих других местах, в частности в радиостудии Будапешта. Он сказал там — его слова транслировались по всей Венгрии — и такое: «Нам в Германии, в Германской Федеративной Республике, нельзя забывать, что Венгрия воевала за нас».

И дальше он недвусмысленно, ясно намекнул, что и теперь Венгрия воюет за них, и заверил, что ей обеспечена со стороны ФРГ и политическая и моральная поддержка.

Единокровный брат герцога Лёвенштейна, владелец большого электрозавода капиталист герр Сименс — пятый или шестой, а может быть, и седьмой — в это же самое время объявил рабочим и служащим своего завода, что они до сего дня были самозванными хозяевами и отныне становятся тем, чем были до 1945 года.

Господин Кертес, фабрикант, примчался в город Дьер и обосновался со своим штабом на ткацко-прядильной фабрике, которой он владел когда-то, и «посоветовал» рабочим вернуть ему предприятие.

Помещик Петерди ворвался с вооруженным отрядом в бывшие свои владения, в село Герьен, и «посоветовал» членам кооператива имени Ракоци, добывающим хлеб на «его» земле, убраться, если они хотят остаться в живых.

Явилось в Будапешт и воинство, ударная гвардия папы римского Пия XII. Как же! Ни одно черное мирового масштаба дело не делается без участия святых отцов.

С благословения Ватикана, под его нажимом в Венгрии, где сильна католическая церковь, восторжествовала в 1919 году контрреволюция, и впервые на берегах Дуная, впервые в Европе и в мире разразилась человеконенавистническая эпидемия. Родился фашизм, и в числе его повивальных бабок были венгерские и другие «путешествующие» иностранные святые отцы. Повивальной бабкой фашизма они были и в других странах — Италии, Португалии, Испании, Латинской Америке. Муссолини, Франко и Салазар вспоены молоком обновленной «римской волчицы» — тайной канцелярии Ватикана. И сам фюрер Гитлер, хотя он и не был католиком, — молочный брат Хорти. Муссолини, Франко, Салазар, Адольф Гитлер пришли к власти с помощью партий и магнатов, состоящих в духовном родстве с Ватиканом, исповедующих его философию и политику, с лютой силой ненавидящих революцию и все, что она творит после своего утверждения.

На эти партии и на этих магнатов в течение двенадцати лет влиял папский нунций в Берлине, сиятельный кардинал. Когда он был простым смертным, его звали Евгений Пачелли. С 1917 по 1929 год он вдалбливал в головы заправил Германии: «Немецкие коммунисты придут к власти, если вы не остановите их железной стеной национал-социализма, беспощадной рукой Адольфа Гитлера и его коричневой гвардии». С 1929 по 1939 год бывший папский нунций в Берлине подвизался в Риме в должности статс-секретаря Ватикана. В качестве министра иностранных дел вкусил он плоды бурной многолетней деятельности, поздравлял с восшествием на престол своих крестных сыновей: ефрейтора Гитлера, генерала Франко и фюреров пониже рангом, пришедших к власти в разных уголках земного шара.

В 1939 году бело-черно-коричнево-желтый кардинал (не в пример «серому кардиналу» Ришелье) стал папой римским Пием XII. Ничего не изменилось в этот день, кроме масштаба деятельности тайной канцелярии Ватикана. Она стала важным мировым ведомством, где вынашивались и созревали планы всяческих войн против всех настоящих революций, против всех настоящих коммунистов. Планы эти в виде советов и информационных материалов чаще всего подсовывались правительствам, имеющим вермахт, королевскую армию. Некоторые планы осуществлялись и собственными силами, на свой страх и риск. Были и такие, которые претворялись смешанной компанией: святыми отцами из тайной канцелярии Ватикана и сотрудниками «Отдела тайных операций» Си-Ай-Эй.

В Будапеште в высших церковных сферах «информировали» и «советовали» таинственный монсеньер Роден, монсеньер Загон, ректор папского венгерского института. Оба они тайно проникли в Венгрию, и не в сутанах, конечно.

Был еще и третий «информатор и советник» Ватикана — патер Вечери.

Американцы любят клички. Даже своего президента они называют Айком. Патер Вечери в «Отделе тайных операций» был окрещен Черным Султаном. Обычно его называли Султан или еще более фамильярно — Сул.

Радиоцентр «Свободная Европа», один из главнейших отделов американской разведки, подчиненный непосредственно Аллену Даллесу и его наместнику в Европе генералу Артуру Крапсу, привольно, на правах города в городе, обосновался на духовной родине Гитлера, в бывшей столице коричневых рубах — в Мюнхене.

Среди многих тысяч сотрудников радиостанции был один особо приметный — венгр в черной сутане, патер Вечери, работник венгерской редакции. На протяжении последних лет Вечери призывал венгерских католиков всюду, где только можно, оказывать сопротивление богонеугодным властям, отмеченным «клеймом сатаны» — красной звездой.

В свое время Вечери окончил Ватиканский университет, высшую академию религиозного мракобесия, отменно был вышколен иезуитами. За свою долгую жизнь он прошел все закоулки ватиканской преисподней. Работал в личных апартаментах папы, в «Священной канцелярии», в застенках, где творились дела инквизиции, в «Священной римской роте», где чинилась расправа над провинившимися пастырями. Сотрудничал в ежедневной ватиканской газете «Оссерваторе Романо». Трудился и у статс-секретаря, ведающего политическими делами, и в конгрегации по религиозным делам и священным ритуалам, в конгрегации по пропаганде веры. Был какое-то время и в дипломатической свите папского нунция в одной из католических стран Европы.

При папе Пие XII патер Вечери выполнял на первый взгляд более скромную роль, чем при его предшественнике. На самом же деле он поменял шкуру. Вечери стал мюнхенским легатом, представителем папы, не имеющим официальных дипломатических функций, но фактически наделенным особыми полномочиями, известными только верхушке католической церкви.

Черный Султан рьяно выполнял священные приказы, исходившие из тайной канцелярии статс-секретаря. Теперь он столь же рьяно проводил в жизнь все советы испытанных друзей Ватикана, хозяйничающих в радиоцентре «Свободная Европа».

Как только определился успех операции «Черные колокола», деятели из «Отдела тайных операций» бросили в Венгрию второй ударный эшелон своей армии. Черный Султан оказался в первых ее колоннах. Направился он в пылающий Будапешт с особой миссией: осуществить то, что богом и его верными слугами подготовлено, — воскресить заживо похороненного в венгерской тюрьме кардинала, одного из семидесяти высших сановников римской церкви, назначенных папой, обязанных выполнять его волю.

Программа деятельности патера Вечери на территории Венгрии была не расплывчатой. В нескольких пунктах точно было сформулировано все, что ему надлежало сделать в самое короткое время: добиться полной реабилитации кардинала Йожефа Миндсенти, осужденного высшим судом Венгерской Народной Республики на пожизненное тюремное заключение, добиться освобождения воинствующего «апостола правды», организовать его возвращение в Будапешт, придав этому событию пышную окраску национального торжества. Новый Наполеон, призванный «раскаявшейся Венгрией», должен возвращаться с «острова Эльбы» — замка в Фелшепетене.

Все это должно было привлечь к Миндсенти, к этой знаменитой на Западе фигуре, теперь уже почти преданной забвению, новый, как никогда живой интерес со стороны Вашингтона, Рима, Бонна, Лондона, Парижа, Мадрида, Лиссабона и южноамериканских католиков, поставить кардинала в центре венгерской бури, сделать его политическим барометром и той личностью, которая способна пастырским словом и мановением святой руки высечь гранитное русло для венгерской контрреволюции.

Большие эти задачи оказались бы не по плечу патеру Вечери, будь он хоть семи пядей во лбу, королем среди высокооплачиваемых агентов Си-Ай-Эй, если бы он решал их в одиночку или даже при солидной помощи себе подобных.

Давно прошли времена, когда князья католической церкви всякую работу, и благородную и черную, выполняли своими руками. В новую эпоху крестоносных войн, беспрестанно бушевавших во имя Христа и девы Марии в Европе, Азии, Африке и на Ближнем Востоке, ватиканский штаб действовал, сам оставаясь в тени. Он орудовал главным образом чужими руками, изрядно позолоченными приношениями католиков, и в тесном сотрудничестве со своими боголюбивыми союзниками.

Прибыв в Будапешт, патер Вечери через негласных друзей радиоцентра «Свободная Европа» без особого труда добился выполнения первого пункта своей программы.

Премьер-министр Имре Надь собственноручно облачил кардинала-заговорщика в белоснежные ризы невинного агнца, одним росчерком пера отмел гору неопровержимых доказательств и свидетельских показаний, уличавших преступника Миндсенти. Вот документ, подписанный Большим Имре в одну из самых мрачных ночей мрачной венгерской недели:

«Венгерское национальное правительство констатирует, что процесс, начатый против кардинала Йожефа Миндсенти в 1948 году, не имел никаких законных оснований, обвинения, предъявленные ему тогдашним строем, были несостоятельными. На основании этого Венгерское национальное правительство объявляет все меры по лишению прав кардинала Йожефа Миндсенти не имеющими законной силы, вследствие чего кардинал может неограниченно пользоваться всеми гражданскими и церковными правами{13}.

Премьер-министр

Имре Надь».

Патер Вечери радовался первой победе. Премьер-министр, называвший себя коммунистом, безоговорочно реабилитировал кардинала, а заодно отрекся от социалистического строя. Главное сделано. Завоевано предмостное укрепление, создан великолепный плацдарм, откуда можно наступать дальше.

Читта дель Ватикано, видимое людям, занимает только склоны холма на берегу Тибра, почти в центре Рима, вокруг собора Святого Петра. Всего лишь сорок четыре гектара собственной территории. По официальным данным, население этого государства исчисляется немногим больше тысячи человек, но не все являются поддаными Читта дель Ватикано.

Невидимый же простор ватиканской империи простирается куда дальше. До Западной Германии, до кабинета доктора Аденауэра. До канцелярии государственного секретаря, рьяного католика Фостера Даллеса. До резиденции кардинала Спеллмана в Нью-Йорке, до многих правительственных дворцов и католических монастырей Латинской Америки, до фашистского трона Франко.

Папским гласным и негласным указам, его иезуитскому кодексу подвластны и те его подданные, что живут непосредственно на Ватиканском холме, и те, что находятся далеко за его пределами, скажем, в маленьком городке Ретшаг, на севере Венгрии, по соседству с Чехословакией, в области Ноград.

Миндсенти

До 30 октября 1956 года Ретшаг был захолустным, безвестным городишком, а 31 октября он прогремел на весь мир.

Патер Вечери и его спутник прибыли сюда, чтобы освободить кардинала Миндсенти, рассказать ему, что происходит в мире, и дать ряд жизненно необходимых советов его преосвященству.

Черный Султан сразу же вошел в контакт с влиятельными католиками, одетыми в форму танкистов венгерской армии, и вместе с ними выработал план действий.

Главным лицом, с которым совещался патер, был Палинкаш. Десять лет назад у Антала Палинкаша была другая фамилия, ненавистная многим венграм. Он был родным сыном маркграфа Паллавичи, одного из фюреров белой Венгрии 1919 года, верховного палача контрреволюции. Отец превосходно, в своем духе воспитал сына: Антал окончил военную академию Людовика. Первую свою пулю хортист Антал Паллавичи, офицер венгерских войск, выпустил в советских коммунистов, защищавших границу в Карпатах. Около трех лет маркграфский отпрыск сражался за дело Гитлера. В 1943 году венгерская армия и ее немецкий сосед, армия Паулюса, были разгромлены на Дону и на Волге.

В числе пленных венгров оказался и Антал Паллавичи. Годы, проведенные в России, в лагере военнопленных, еще больше ожесточили его против коммунистов. Ему каждое мгновение хотелось броситься на часового с красной звездой. Но он не делал этого. Сдерживался. Не победил, не насытил свою ненависть в годы войны, в рядах армии Гитлера — Хорти, разве удовлетворит ее теперь пленный, безоружный, одинокий? Один в поле не воин. Надо приспосабливаться к условиям.

Антал Паллавичи затаил ненависть, непримиримость закоренелого хортиста, надменность аристократа и стал улыбающимся, виноватым, раскаявшимся венгерским офицером, рядовым венгром, проклинающим Гитлера. Аристократ по происхождению, предавал анафеме своего отца — маркграфа, называл его эксплуататором, кровопийцей.

В такой сенсационно живописной маске он вернулся домой, в Венгрию, и официально, под гул одобрения любителей сенсаций, порвал связи с живыми и мертвыми аристократами Паллавичи и с ведома властей присвоил себе новую, демократическую, истинно рабоче-крестьянскую фамилию — Палинкаш.

Антал Палинкаш постепенно, изо дня в день, терпеливо завоевывал доверие новых своих «родителей», клялся им в любви и верности, пытался доказать эту любовъ всюду, куда его ни посылали.

Продвигался он медленно, но упорно. В 1956 году бывший маркграф стал начальником штаба танкового полка, майором народной армии. При помощи тайных покровителей из генерального штаба получил назначение в северную Венгрию, в город Ретшаг, неподалеку от которого на холме в графском замке Фелшепетень, окруженном огромным парком, томился знаменитый узник, шестидесятичетырехлетний примас католической церкви Венгрии.

С благословения патера Вечери католики, одетые в военные мундиры, ворвались в замок и разоружили стражу.

Пока «национал-гвардейцы» окунали кардинала в «святую купель свободы», патер Вечери отдыхал в парке под вековой серебристой елью. Он не хотел своей персоной отвлекать внимание примаса от военных католиков. Пусть выдаст им полностью то, чего они заслуживают.

Вечери любовался живописной словацкой деревушкой, привольно разбросанной в низине, у подножия замкового холма, и восстанавливал в памяти многочисленные заслуги Миндсенти перед святым престолом и Западом. Сразу же после войны кардинал ожесточенно выступал против конфискации церковных земель. 500 тысяч хольдов великолепных пахотных земель давали, возможность высшим сановникам чувствовать себя государством в государстве, обеспечивали княжеский уровень жизни. Миндсенти выступил и против провозглашения Венгрии республикой. «Это находится в противоречии с тысячелетней венгерской конституцией», — писал он. Князь церкви открыто высказался за королевскую власть. В 1948 году он демонстративно не послал от имени церкви, нарушив протокол, новогоднее поздравление президенту республики. В своих пастырских письмах он бесцеремонно выступал против коммунистов. Категорически отверг предложение правительства урегулировать отношения между церковью и государством. В том же году яростно сопротивлялся национализации церковно-приходских школ, которых в Венгрии было больше четырех тысяч — 65 процентов всех начальных школ. По призыву самого непреклонного прелата Венгрии около трех тысяч священников и монахов в знак протеста покинули секуляризованные школы. Начались открытые военные действия между католической церковью и правительством.

На второй день рождества в 1948 году Миндсенти был арестован. На суде он вел себя куда менее храбро, чем на воле. Может, потому, что был ярко освещен кинопрожекторами, может быть, и потому, что был психологически надломлен. Не мог толково, убедительно защитить себя. Не попытался даже утверждать, что немыслимо сосуществование католической церкви и коммунистического государства. Вынужден был чистосердечно признаться, что спекулировал на возможности войны за освобождение Венгрии между Западом и СССР. «В этой связи, — говорил он на суде, — я предвидел возможность эвакуации советских войск из страны, что привело бы к образованию «вакуум юрис», и тогда бы по примеру магистра Дамаскиноса в Афинах я смог бы взять в свои руки руководство государственными делами». Святой престол и Запад были глубоко разочарованы. Рассчитывали, что примас торжественно провозгласит незаконным тогдашнее венгерское правительство, будет упрямо, вдохновенно твердить о чистоте своих намерений, а он, поникший, с застывшим взглядом, надтреснутым голосом заверял суд о том, что сожалеет о своей деятельности, и молитвенно просил бога даровать его церкви мир. Народный суд приговорил его к пожизненному тюремному заключению.

Выждав положенное время, необходимое Палинкашу-Паллавичи для того, чтобы он пожал лавры освободителя, патер Вечери поднялся и направился в замок. Седой, сухощавый, стройный, похожий в своем темно-сером пиджаке, сшитом у лучшего портного Германии, на юношу-спортсмена, шутки ради натянувшего на голову парик старца, он неторопливо поднялся на второй этаж, торжественно вошел в покои своего старого друга.

Слуги божьи старательно, чувствуя вокруг себя внимательных, жадных зрителей и око истории, выполнили ритуал счастливой, богом определенной встречи, благословили друг друга, облобызались, прослезились.

И только уж потом пошло все земное, обыденное. Патер Вечери спросил, каково самочувствие его преосвященства, и не удивился, услышав ответ:

— Слава богу, хорошо!

Он давно знал, что Йожеф Миндсенти чувствует себя прекрасно в этом замке, на пороге свободы, в преддверии великой деятельности.

Не удивили патера и «тюремные» покои кардинала. Кабинет, полный книг. Спальная с отличным гардеробом, от которой не отказалась бы и кинозвезда. Столовая с белоснежным бельем, серебром и баккара. Всюду дорогой и редкий фарфор. На кухне и в кладовой полное изобилие: битая птица, бруски масла, виноград, яблоки, овощи, сыр, вино. Одна из комнат приспособлена под капеллу, домашнюю церковь.

В одном кардиналу было отказано: читать газеты, слушать радио и принимать посетителей. Имел право на свидание только с престарелой матерью.

Днем кардинал, осужденный на пожизненное тюремное заключение, прогуливался по пустынному парку. Ночью замок окружал вооруженный отряд, бдительно охраняющий чуткий, нервный сон его преосвященства.

Фелшепетеньский узник остался почти таким же, каким его знал патер Вечери восемь лет назад, когда тот отправлялся из зала суда на пожизненное заключение. Такой же высокий, поджарый, с властным, исполненным экзальтированного величия лицом, с гибкими выхоленными руками, привыкшими, чтобы к ним прикладывались губы многочисленных поклонников. Глаза излучают сияние, совсем как на картинах мастеров эпохи Возрождения. В голосе неотразимая сила, испытанная в многочисленных аудиториях.

И одет и обут он так же, как восемь лет назад. Плотная черная сутана, широкий лиловый атласный пояс, мягкие черные ботинки.

Пока Миндсенти переодевался, упаковывал свое добро в чемоданы, патер Вечери успел подумать о многом: о том, как поделикатнее внушить кардиналу быть немногословным, сдержанным в своих выступлениях перед верующими венграми, особенно перед иностранными корреспондентами, как хотя бы временно охладить его мстительный пыл, заставить высказывать вслух только сотую долю своих мыслей, а девяносто девять — чужих, взятых напрокат у либералов, прогрессистов, умеренных, у всех тех, кто ловко и успешно, на протяжении многих десятилетий, жонглирует такими понятиями, как «единый независимый народ», «всеобщее благополучие», «развитие всех народов в одном направлении», «национальное чувство должно быть фундаментом правды».

Появился Миндсенти. Серебро волос, румянец, апостольское сияние очей... Вот теперь он настоящий примас католической церкви Венгрии, епископ Эстергомский, кардинал, член кардинальской коллегии святого престола, великий мученик, олицетворение возмездия, гроза для безбожных коммунистов.

Патер ничего не сказал, о чем подумал, только улыбался, только с умилением смотрел на кардинала.

Тот все понял, оценил. Тогда и осмелился высокий посол кое-что посоветовать кардиналу.

Немецкий язык, к сожалению, не такой гибкий и легкий, как французский, он не позволяет говорить о серьезных вещах весело, иронически, не до конца высказываться, но все сказать. Однако и на немецком патер Вечери сумел без грубоватой прямоты, не в лоб, произнести все самое существенное.

Миндсенти хорошо понял его. Так, во всяком случае, показалось патеру. Примас католической церкви Венгрии разбирался во всех тонкостях немецкого лучше, чем французского и даже венгерского. Он не был настоящим венгром, всего лишь венгерский шваб, Йожеф Пем. В свое время он поменял неблагозвучное «Пем» на благородное — Миндсенти.

За час до полуночи кардинал и сопровождающие его лица, как говорится в дипломатической хронике, отбыли из фелшепетеньского замка в городок Ретшаг. Воскресший из мертвых знал, что его сутана видна сейчас всему миру, что каждый его шаг по земле Венгрии станет самой приметной вехой его биографии, славным достоянием истории отцов католической веры. И потому он действовал только возвышенно, ни на мгновение не роняя своего величия.

Прибыв в Ретшаг, он сразу же, не упиваясь ликующей, с зажженными факелами в руках толпой ретшагцев, приветствовавших его, сурово раскланялся и направился в церковь. Целых двадцать минут молился богу, ласково беседовал с горожанами, благословлял их.

Тут, в Ретшаге, отвечая на приветствие, кардинал произнес слова, которые через несколько дней, распространенные иностранными корреспондентами, облетели весь мир:

— Дети мои, я буду продолжать то, на чем мне пришлось остановиться восемь лет назад.

Патер Вечери был доволен первыми шагами, первым лепетом кардинала. Рывок энергичный, речь короткая, крылатая. Умный и догадливый, кому она по существу и адресуется, поймет ее, воспримет как сигнал к действию. Тугодум не почувствует в ней ничего опасного. Дурак подумает, что кардинал будет продолжать пастырским своим словом служить богу и людям. А те, кто еще упорно поддерживают агонизирующий режим, оценят кардинальское выступление в Ретшаге как нейтральное, чисто христианское. И русские не будут иметь предлога очернить кардинала, объявить его реакционером. В общем, все опасности обойдены. Так думал патер Вечери.

Кардинал и его информатор и советник провели ночь в казармах венгерского танкового полка, в личном кабинете начальника штаба, любезно предоставленном Палинкашем-Паллавичи. Для Миндсенти раздобыли кровать. Патер Вечери провел ночь в кресле.

Не спали до рассвета. Оруженосцам святейшего престола о многом надо было поговорить. Больше говорил патер Вечери. Он подробно информировал кардинала о политической ситуации в Европе и во всем мире, сложившейся после военной акции Англии, Франции и Израиля в зоне Суэцкого канала. Рассказал, что произошло в Венгрии за прошедшую неделю, какая обстановка сложилась в Будапеште, Дебрецене, Пече, Ваце, Дьере и других областных центрах.

Кардинала особенно заинтересовала позиция русских. Он спросил, действительно ли похоже на то, что советское командование выполнит неукоснительно соглашение, заключенное с Имре Надем, и выведет свои войска из Будапешта.

— Да, ваше преосвященство, выполнит. Советские танки уже покинули столицу.

— Вы это видели своими глазами? — Миндсенти приподнялся на постели. Он был очень бледен, очень серьезен.

— Видел, ваше преосвященство! Правда, сквозь слезы радости, но достаточно ясно. Уходят!

Кардинал закрыл глаза, боком, словно теряя сознание, свалился на постель и зашлепал губами, вознося богу благодарственную молитву.

При скупом свете ночника на суровом фоне солдатской постели лицо примаса показалось патеру Вечери не только величественным, как в замке, но и таинственно-прекрасным. Нет, это не просто лицо человека. Один из тех бессмертных источников, из которых Рембрандт черпал свое вдохновение. Свет и тени. Густая темнота и ослепительный поток золотого света. Коричнево-пепельный тревожный мрак и победно-радостная солнечная вспышка.

Патер Вечери с умилением смотрел на примаса. Этого человека он когда-то презирал! И не только презирал, — завидовал ему, считал выскочкой. Тщательно коллекционировал все плохое, что о нем сочиняли на Ватиканском холме, где в ту пору обитал Йожеф Пем в роли личного адъютанта у влиятельного кардинала Евгения Пачелли, папского нунция в Германии с 1917 по 1929 год, статс-секретаря Читта дель Ватикано — с 1930, а позже, с 1939 года, ставшего папой римским, Пием XII.

Примас кончил молитву. Повернулся к своему информатору и советнику и обычным, мирским голосом заговорил о самом главном, чего до сих пор самоотверженно не касался, надеясь на такт и чуткость собеседника. Тот оказался недогадливым, и кардиналу пришлось самому затронуть щекотливую тему.

— Что говорят обо мне венгры? — спросил он.

— Разное, ваше преосвященство. Одни давно примирились с пожизненным вашим заключением и будут удивлены, мягко говоря, вашему освобождению. Другие ждут не дождутся вас. Третьи боятся появления примаса в бушующем страстями Будапеште. Четвертые не прочь поставить вас к стенке, да руки коротки. Пятые хотели бы видеть вас в качестве достойного преемника мавра.

— Кого? — переспросил кардинал, в его лихорадочно-сияющих глазах сверкнуло осмысленное, живое любопытство.

— Мавра... того самого, который сделал свое дело и может уйти. Имре Надя.

Остроумие патера было вознаграждено улыбкой кардинала, первой с часа освобождения.

— Шестых нет? — спросил он, и его мягкая, женственная рука легла на руки патера Вечери.

— Есть и седьмые и двадцатые, но это уже только оттенки.

— Каких же венгров больше?

— Пятых, ваше преосвященство. Тех, которые хотели бы видеть вас преемником Имре Надя.

Кардинал слегка сжал руку патера и пытливо посмотрел на его тонкогубое, надежно защищенное умной, чуть лукавой усмешкой лицо. Прозрачные глаза Вечери ничего не выражали.

— А вы, мой друг, к какой группе принадлежите?

— К самой многочисленной, к самой скромной, самой осторожной и дальновидной.

Кардинал или не понял намека, или не пожелал ограничиться намеком, или хотел услышать ясный ответ на свой чрезвычайно важный вопрос. Строго смотрел на патера и ждал, что он скажет дальше.

Советник вынужден был до конца прояснить проблему.

— Видите ли, ваше преосвященство, я считаю, что опасно трясти яблоню, когда она только еще цветет, можно вместо урожая получить червивый плод, выкидыш, а то и просто кукиш.

Это прозвучало чересчур ясно, и кардинал невольно поморщился, будто ему в ноздри ударила зловонная струя.

Помолчав, придя немного в себя, он спросил:

— А как думают наши друзья?

— Мое мнение никогда не расходится с их мнением.

— А их мнение с вашим?

Это был неожиданный укол, и патер судорожно дернулся, чем выдал свою чувствительность. Смотрите, пожалуйста, какой прыткий кардинал! Полсуток не прошло, как дышит воздухом свободы, а уже палец в рот ему не клади. Надо было дать щедрую сдачу. И патер не поскупился. Сказал, смеясь:

— Я не имею своего мнения, ваше преосвященство, и не пытаюсь его иметь, как некоторые. Пользуюсь исключительно тем, что говорят и думают наши великие друзья. И по этой простой причине никогда не ошибаюсь, всегда точен в своих суждениях.

Кардинал не обиделся. Он поддержал патера коротким смешком, вернее хмыканьем, похожим на смех. Не дал себе воли примас, наступил на горло веселому настроению. Нельзя, не положено вчерашнему узнику коммунистической тюрьмы быть веселым. Побольше серьезности, суровости, глубокомыслия, величественного молчания, глубокой скорби. Весь Будапешт, вся Венгрия, весь мир должны знать, как задумчив, тревожен и печален был примас накануне своего возвращения в вековое гнездо архиепископов.

— А каковы планы наших друзей? — механически переходя на немецкий, спросил кардинал.

— Ваше преосвященство, это слишком неопределенно, и я затрудняюсь ответить.

— Уточняю: планы друзей в отношении Венгрии,

— Всемерная, ежедневная, ежечасная, все возрастающая поддержка в мировом масштабе, вплоть до ООН.

— Только бинтами и ватой, консервами и сочувственными речами?

— Не гневите бога. Столько уже сделано!

— Да, сделано много, но теперь и этого недостаточно.

— А что бы вы хотели?

— Прежде всего надо открыть, распахнуть настежь австрийскую границу для всех венгров-изгнанников, для всех европейцев, жаждущих защищать Венгрию.

— Это уже сделано.

— Нужны самолеты, танки, оружие. Нужны дивизии солдат. Пусть они называются добровольцами или еще как-нибудь. Нужно открытое, широкое заступничество за Венгрию таких великих держав, как Англия, Франция, Германия Аденауэра, Соединенные Штаты.

— Это невозможно. Ваше длительное пребывание в тюрьме, отсутствие газет и радио сделало вас, извините, оптимистом. Англия и Франция не могут за вас заступиться, они завязли в Египте и сами ждут американского заступничества в суэцком конфликте. Соединенные Штаты тоже не могут. Эйзенхауэр связан по рукам и ногам предстоящими выборами: забаллотируют или оставят еще на один срок в Белом доме. Остается доктор Аденауэр. Этот может, этот всегда готов рискнуть, но... В тройке, в пристяжке с великими союзниками ему цены нет, а в одиночку — ноль целых и ноль десятых.

— Грустно мне слушать вас, мой друг.

— А мне еще грустнее говорить это, ваше преосвященство. Да если бы моя власть, моя воля, я бы... и Египет, и Гватемалу, и Алжир бросил, отодвинул в резерв, в долгий ящик и двинул всю мощь Запада сюда, на Венгерскую низменность, где решается судьба человечества! Увы, господь бог не осенил ни Идена, ни Эйзенхауэра своим умом. Только один доктор Аденауэр вкусил, познал мудрость небесного владыки. Поэтому и живет восьмой десяток лет.

Кардинал после долгого молчания сказал:

— А если русские не уйдут из Венгрии, не выполнят своего обещания, неужели и тогда не помогут вам друзья?

— Уйдут! Вышибем!

— Войска такой империи?

— Вышибем или костьми ляжем.

— Перспектива не очень радужная.

Прояснив одну важную проблему, кардинал приступил к другой, тоже имеющей для него первостепенное значение.

— Что думает святейший престол о венгерских событиях?

— Не рискую угадывать мысли святейшего престола. Я знал, что он думал декаду назад, а теперь... другая ситуация, другие мысли.

— А может быть, все-таки рискнете?

— Рискну!.. Папа и его коллеги высоко ценят и надеются, что вы в любой обстановке оправдаете доверие и любовь святейшего престола. Папа и его кардиналы уверены, что вы богом данной вам «пастырской властью начертите должный курс венгерским событиям.

— Дальше!

— Святейший престол называет венгерские события не революцией, а национальной освободительной борьбой. Святейший престол уверен, что Венгрия и Запад победят в любом случае, увенчается полным успехом эта борьба или не увенчается.

— Я вас не совсем понял, мой друг.

— Святейший престол считает, что мы уже в большом выигрыше. Пробита брешь в лагере коммунизма на самом главном направлении! Распахнут железный занавес! Затрещал в самом крепком месте Варшавский пакт! Разбежалась партия венгерских коммунистов! В борьбу против безбожников втянута грозная масса. Этого же еще не бывало за всю историю коммунизма. Акция мирового размаха. Мост в будущее. Ключ к настоящему.

— Все это так, конечно. Тем более нельзя быть нерешительным, нельзя ограничиваться полумерами.

— Ваше преосвященство, я уже сказал: когда яблоня цветет...

Сквозь жалюзи пробивался рассвет. Надо было хоть немного поспать перед дальней дорогой. Римские отцы поговорили еще немного и умолкли. Через некоторое время они по-стариковски захрапели. Снился им, конечно, святейший престол.

И сны у таких людей бывают величественными.

Будущий папа

Не спали в эту ночь адъютант патера Вечери и шофер Миклош Папп. Поместили их в одной комнате, кровати стояли рядом. Молодые люди разговорились и до утра не умолкали.

Начался разговор не по инициативе Андраша. Глупым, тупым он был в глазах начинающего иезуита, но все же не хотел рисковать. Любопытство и словоохотливость настораживает даже тех, кто в тебе уверен.

Андраш удобно устроил голову на подушке, закрыл глаза и приготовился якобы ко сну. В самом же деле он боялся заснуть. Во сне мог выдать себя, заговорить вслух. Не умеет он спать хорошо, как надо было бы спать настоящему разведчику. Болтлив.

Адъютант, возбужденный дальней дорогой, встречей с кардиналом в замке, его речью в церкви, жаждал поговорить, обсудить эти события хоть с шофером.

— Миклош, что ты делаешь? — воскликнул он.

— А разве не видишь? Сплю! — Андраш не открыл глаз.

— Да как ты можешь спать в такую ночь? Вставай, бегемот! Вставай, а то стащу за ноги.

Андраш с трудом открыл сонные глаза, виновато улыбнулся. — Я ж не католик, монсеньер.

— Но ты венгр. Радуйся. Ликуй. Сердце католической Венгрии вновь забилось!

— Я уже свою норму радости выпил. И закусил ликованием. Завтра еще одну хлебну. Устал я, байтарш.

— Сколько тебе лет?

— Столько же, наверное, как и вам.

— Нет, больше. Я чувствую себя молодым, а ты...

— У каждого свой характер, монсеньер. Один горячий, другой холодный, третий бешеный, а четвертый рассудительный.

— А ты каким себя считаешь?

— Монсеньер, мы еще с вами не пили на брудершафт. И свиней вместе не пасли.

— О-о-о!.. Извините, Миклош Папп.

Он улыбался, но внутренне был смущен хлесткой пощечиной этого простого с виду шофера. Интересно, что на уме у этого «национального гвардейца», так горячо рекомендованного комендатурой? Откуда он вышел? Как рос? Какой духовной пищей питался? Что любит? Ненавидит? Как взлетел на гребень венгерских событий? Каким ему рисуется будущее Венгрии, Европы, мира?

Все эти вопросы были не праздными для молодого католика, которого мы до сих пор называли просто адъютантом. Нет, он был не просто адъютантом при важной особе. Полноценный, полнокровный сотрудник патера Вечери, его помощник. Он был немцем. Звали его Вальтером Брандом. Родился в католической семье в Силезии, отошедшей теперь к Польше. Отец и братья погибли во время войны на разных фронтах: под Ржевом, на Волге, в Сталинграде, в Африке и где-то на берегах Балатон, во время великой танковой битвы за Венгрию и Вену. Мать с одиннадцатилетним Вальтером и двумя его сестренками бежала в Западную Германию. Два года осиротевшая католическая семья Брандов жила в деревянном бараке, как и все беженцы. Был и холод, и голод, и унизительное прозябание на положении бродячих собак. В тринадцать лет Вальтер был извлечен из барачной беспросветной дыры. Это сделала рука умного, дальновидного католика, рука патера Вечери. Много таких, как Вальтер, извлек он из мрака нищеты, недоедания и сиротства.

В шестнадцать лет Вальтер досрочно, с высшей аттестацией закончил подготовительное отделение при специальном католическом институте в Мюнхене, где готовились священники. В семнадцать проявил удивительные способности в изучении латыни, английского языка, истории святой веры. Превосходил своих сокурсников, гораздо старших по возрасту, и способностью мыслить, и обостренным интересом к международным делам. Выделялся он и ненавистью к тем, кто убил его отца и братьев, выгнал семью из родного дома. Все это привлекло к Вальтеру Бранду особое внимание патера Вечери, одного из руководящих деятелей католического центра Баварии, главного опекуна студентов-католиков, будущих духовных пастырей.

Молодой человек, подающий надежды, всеми своими корнями уходящий глубоко в почву, питающую душу всякого истинного католика, был выведен на большую дорогу патером Вечери, венгром по происхождению, зачислен в кадры святейшего престола, в его большой резерв.

Вальтер по ватиканской путевке выехал в Рим. Там впоследствии и «короновался». Пять лет набирался мудрости в папском венгерском институте. Изучал общую и церковную историю, философию, русский язык, диалектический материализм, «Краткий курс истории ВКП(б)», Маркса, Ленина и многое другое. За время пребывания в институте изучил венгерский, русский, итальянский.

В папском университете с недавнего времени действует кафедра атеизма, на которой готовятся отборные, верные из верных, кадры святых отцов, нацеленные для борьбы с атеистами. Там же действует и еще одна особая кафедра — коммунистическая, замаскированная обычной ватиканской этикеткой. Целенаправленность ее та же, что и кафедры атеизма, — подготовка отборных кадров для борьбы с коммунистами в мировом масштабе.

Вальтер Бранд был воспитанником этой кафедры.

В каникулярное время он получал из папской кассы итальянские лиры, валюту и отправлялся в дальние заграничные путешествия. Денег ему давали немного, но их хватало на оплату железнодорожных билетов третьего класса, недорогих пансионов в землячестве и безбедного питания. Кое-что удавалось даже и экономить. Вальтер ездил в поездах только там, где не было автострад. Обычно передвигался на автомобилях, за чужой счет. Высокий, тощий, с рюкзаком на спине, в темном пиджаке, из-под которого выглядывал белый твердый воротничок, близорукий, в очках, он выходил на шоссе, поднимал руку, просил попутные машины подхватить его. В Европе так многие путешествуют. Называется это «автостоп».

Пользуясь автостопом, ночуя и питаясь в студенческих и католических землячествах, он в первый же год, не потратив на дорогу ни одной лиры, пробрался из Рима во Францию, в Авиньон, где когда-то, в средние века, была папская резиденция. Был и в Париже, и в Марселе, и в Ницце. На другой год, в каникулы, бродил по Испании и Португалии. Изучал не только картинные галереи и достопримечательности. Все должен видеть, чувствовать, знать будущий пастырь, борец против коммунизма. Ученый, повидавший свет священник стоит сотни домоседов, имеющих докторские дипломы...

Путешествуя по Финляндии, Швеции, Норвегии и Дании, Вальтер Бранд, уже закончивший высшее образование, надолго задержался на ближнем от Стокгольма севере, в небольшом университетском городе Упсала. Не университет заинтересовал Вальтера, не холмы, парки и живописные улицы тихого, уютного города. Привлек его кафедральный, самый большой в Скандинавии собор. Посмотреть на него, полюбоваться стариной, поклониться ей приезжают из многих стран. Здесь похоронен Линней с женой. Мраморный памятник ученому стоит в притворе храма. Надгробная плита вмурована невдалеке от входа.

Построен собор в 1293 году Этьеном в стиле французской готики. Громадная высота. Колонны. Фрески. Картинные витражи. Изумительная акустика. Беломраморные ангелы. Под гигантским цветным окном — самый древний из древних витражей — орган, по звуку которого нет равных в Европе. Во всяком случае, он в ряду лучших.

Все эти сведения, почерпнутые из надписей и отрывочных высказываний бывалых туристов, Вальтер Бранд старательно записывал в свой дневник путешественника. Все пригодится в будущем. И далекое и близкое прошлое.

Вальтер стоял около мощей святого Эрика, того самого Эрика, которого он видел в стокгольмской ратуше, покровителя шведской столицы, когда услышал русскую речь. Это было так потрясающе, так неожиданно для будущего борца против коммунизма, что он вздрогнул, испугался, онемел.

Русские в Упсала, в древнейшем соборе Европы!

Действительно, это были русские туристы. Мощи святого Эрика ненадолго заинтересовали их. Учтиво переглянулись и двинулись дальше.

Вальтер бессознательно пошел за ними. И только потом, несколько минут спустя, понял, что делает. Делал он хорошо. Надо было ему посмотреть на русских, послушать их, почувствовать, заглянуть в живую душу, а не отраженную книгами, лекциями, рассказом, кинокартинами, плакатами.

Усыпальница шведского короля Густава Вазы привлекла внимание русских. Рассматривали старый, обласканный руками скульптора мрамор, читали надписи. Улыбались, узнав, что слева и справа от Густава Вазы покоятся его жены. Перестали улыбаться, когда гид сообщил, что наследники Густава Вазы, его сыновья, смертельно ненавидели друг друга и что младший брат отравил старшего гороховым супом.

Отравителю воздвигнут памятник, окруженный хороводом ангелов, как бы замаливающих грехи королевича. Тишина, покой, мудрость, жизнь на лице молодого преступника. Ожил мрамор. Потеплел. Светится. Дышит.

— Красив, подлец! — заметил кто-то из русских.

— Не веришь, что это камень. Человек! — сказал второй русский турист. — Будто бы на мгновение закрыл глаза, вот-вот очнется, встанет, пойдет.

— Вот что делает искусство, — сдержанно засмеялся третий. — Реабилитирует даже братоубийцу.

После таких слов Вальтер Бранд не мог сдержаться, вступил в разговор. Поправил очки, улыбнулся так, что стали видны розовые детские десны, и сказал по-русски:

— Если бы люди умели так возвышать своего ближнего!

С этого восклицания и завязалась оживленная беседа. Вальтер был очень приветлив, держался непринужденно, беспрестанно улыбался, шутил, часто употреблял ту же терминологию, что и русские. Он поразил их знанием Ленинграда, Москвы и лучших картин Эрмитажа и Третьяковской галереи. Знал превосходно не только русскую литературу девятнадцатого и начала двадцатого века, но и советскую: Маяковского, Блока, Есенина, Демьяна Бедного, Шолохова, Алексея Толстого, Фадеева, Эренбурга и менее знаменитых — Тихона Семушкина, Бориса Слуцкого, Ольгу Берггольц, Бориса Корнилова, Тендрякова, Сергея Антонова. Успел даже прочитать только что напечатанный в «Новом мире» роман Дудинцева «Не хлебом единым».

Представляясь, он широко, добродушно осклабился, поправил очки и вызывающе, под всеобщий смех русских, отрекомендовался:

— Я из самого центра мракобесия. Бывший студент папского университета. Священник.

Находчивый русский подхватил вызов:

— И будущий кардинал, а может быть, и папа римский.

— Может быть, может быть. — Вальтер Бранд засмеялся. — Папой не рождаются. Но как это по-вашему... плох тот казак, который не хочет быть атаманом...

Осмотрев собор, русские туристы поехали дальше на север, к Фалуну. Использовав автостоп, поехал с ними в одном автобусе и будущий папа энский. Спорил, убежденно доказывал. Исповедовался. Внимательно выслушивал доводы своих противников... И ни на мгновение не заскучал, не пожалел, что встретился с русскими.

Случайная встреча, но не мимолетная. Глубоко распахала она душу Вальтера. Вся жизнь Вальтера Бранда дальше покатилась под знаком того, о чем думал, разговаривая с русскими, что чувствовал, какие сделал выводы. Он понял всю мудрость святейшего престола, всю силу его замысла, дальновидности. Смертельного врага своего нельзя победить одной лишь ненавистью. Его надо хорошо знать, неустанно изучать, и не поверхностно. Надо исследовать его изнутри. Его глазами увидеть мир. Достичь того, к чему он сам стремится, и разведать, что это такое, в какой мере опасно для святой веры.

После этой встречи Вальтер с новой энергией набросился на русский язык, на русскую и советскую историю, на книги Ленина, Маркса. Ежедневно в институтской библиотеке читал московские, варшавские, будапештские газеты, журналы.

Встреча в соборе Упсала знаменательна была еще и в другом отношении. Она заставила Вальтера основательно, глубоко изучить родословную святых отцов, Джузеппе Сарто и Ахилла Ратти, предшественников нынешнего папы римского — Пия Х и Пия XI. Два этих владыки пронесли факелы святой веры от истока двадцатого века чуть ли не до его золотой середины.

Еще в 1905 году Пий Х призвал всех католиков русской империи, прежде всего польских епископов и их паству, воздвигнуть нерушимую стену на пути революции, надвигавшейся из Петербурга, Москвы, Баку, Киева, сохранить любовь и верность царю-батюшке. Позже Пий Х принимал решительные меры, хотел обновленным на современный лад средневековым клерикализмом сокрушить все зарожденные и развивающиеся социалистические идеи. В 1907 году Пий Х обнародовал энциклику, направленную против всего, что угрожало расшатать величие святейшего престола. Накануне первой мировой войны Пий Х поддержал габсбургскую монархию, главный опорный пункт Читта дель Ватикано в Европе.

Ахилл Ратти, папа Пий XI, был еще более нетерпимым ко всему красному. В 1919 году, в роли папского нунция в Варшаве, он опекал все антисоветские объединения, был душой всех заговоров, толкнул армию Пилсудского на войну с Советами, благословил поход на Киев. Пий XI повысил авторитет Читта дель Ватикано в решении международных проблем, заключив конкордаты с сильнейшими европейскими государствами. Латеранским договором в 1929 году он оформил тесный союз с Муссолини и его партией, а в 1933-м, когда Гитлер пришел к власти, — конкордат с новой Германией. В тридцатые годы стал во главе «крестового похода» против большевистской России. Беспрестанно поддерживал и дуче, и фюрера, и каудильо.

Пий XII, следуя по стопам своих предшественников, во многом превзошел их.

Всякий, кто проявляет ожесточение, подобное тому, какое жило и живет в сердцах пап двадцатого столетия, возвышается в глазах святейшего престола и в мире католиков. Борись с коммунистами во всеоружии, талантливо, и ты обеспечишь себе место в ряду богом избранных.

Кто станет новым папой римским? Тот, кто умножит антикоммунистическую славу своих предшественников. Кардинал Миндсенти умножал ее на протяжении долгих лет, даже в тюрьме. Ему и быть на святейшем престоле.

А кто его сменит? Где же железные роты, из которых выйдут римские папы шестидесятых, семидесятых годов и последних десятилетий двадцатого века?

Вальтер Бранд в числе многих достойных католиков, кандидатов в папы, видел и себя. Да, он и здесь, вдали от Рима, от святейшего престола, твердо уверен, что доберется до цели. Пусть всю жизнь будет шагать, ползти, но в конце концов все-таки доберется...

Большие воспоминания и размышления вызвал у Вальтера Бранда этот чернорукий, плохо умытый, но гордый «национальный гвардеец», в прошлом коммунист.

Не хочет, чтобы его называли на «ты». Обижен, оскорблен. Почему?

Вальтер Бранд сел на край кровати шофера. Положил руку на его спину.

— Миклош, правда, что ты был и ударником, и комсомольцем, и коммунистом?

— Был.

— Значит, раскаялся?

— Разве не слыхали?

— Как же, слыхал! Прославился перед людьми и богом. Тебя, Миклош, ждет блестящее будущее, если ты, конечно, не забудешь своего прошлого, используешь его разумно.

— Не понимаю... Как это... разумно использовать свое прошлое?

— Такой смышленый — и не понимаешь! Скажи, ты был плохим или хорошим коммунистом?

— Выговоров не имел.

— Не имел? Это хорошо. «Коммунистический манифест» изучал?

— Читал.

— Читал или изучал?

— Так это же коммунистический букварь.

— Не говори больше так. Не букварь. Библия. В «Коммунистическом манифесте» вся кровь, весь свет, вся красота коммунистического мира. Это тебе не было известно, да?

— Известно! Знаю я и «Манифест» и еще кое-что.

— Например?

—  «Капитал» изучал.

— Ого! Даже «Капитал»?

— Не все четыре тома. Только первый. Там все есть: и труд, и рабочие, и эксплуататоры, и торговая прибыль, и прибавочная стоимость. Все законы капиталистического мира выведены.

— Смотри, какой грамотей-марксист!.. Ну, а еще чему тебя учили?

— Сам я больше учился. Читал и «Гражданскую войну во Франции» и «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Это где про контрреволюцию говорится. Вам не довелось познакомиться с этой работой?

— Знакомился. — «Будущий папа» некоторое время пытливо вглядывался в шофера. Простенький с виду, а в такие ученые дебри погружался! И вышел сухим из воды, не заразился марксизмом. Наоборот, возненавидел его, отомстил ему, пролив кровь безбожников.

«Брат ты мой единоверный!» — подумал Вальтер Бранд, и теплая волна нежности затопила его сердце, наполнила глаза слезами. Он нагнулся, поцеловал Миклоша в лоб.

Тот почему-то отпрянул и старательно вытирал пододеяльником лоб, испуганно-брезгливо таращил свои красивые глаза.

Вальтер Бранд засмеялся. Он истолковал тревогу Миклоша по-своему. Испугался мальчик, подумал, что его хотят сделать девочкой. Среди святых отцов, которым запрещено жениться и общаться с теми, кто носит юбки, принято ошибаться, принимать штаны за юбку.

— Не бойся меня, Миклош, я твой друг. Только друг. И в знак этой дружбы хочу тебе преподнести святой подарок.

Вальтер Бранд расстегнул глухую, черной чесучи курточку, которую он носил под пиджаком вместо рубахи, достал яркую открытку и торжественно вручил ее Андрашу.

Это была уменьшенная дешевая литографская репродукция с портрета папы римского. Роскошная, из белого атласа мантия с пелериной, с двухэтажными рукавами, с широким белым муаровым поясом, с рядом, от шеи до подола, пуговиц, похожих на корабельные заклепки. Большой крест, усыпанный драгоценными камнями, массивная золотая цепь. Перстень с крупным бриллиантом на безымянном пальце левой руки. Белая ермолка на лысом темени. А позади папы и вокруг него живописный фон, выгодно оттеняющий белоснежную, младенчески непорочную фигуру владельца святейшего престола: шелковые обои темно-красных тонов с оттисками листьев папоротника, громадный полированный стол, крытый красным сукном, гнутая, под цвет сукна и обоев, спинка кресла, угол драгоценного шкафа, кусок коричневого ковра.

Серьезно, важно вглядывался Андраш в изображение папы, но внутренне усмехался.

Будь он католиком, то, чего доброго, мог бы попасть в конгрегацию, на расправу к иезуитам. Не видел, не чувствовал он и в этом слащаво-приторном, сытом человеке, изображенном на открытке, наместника бога на земле.

Художник, рисовавший папу, оказался беспощадно правдивым, может быть, и против своей воли. Кисть его так распределила краски, что на первый план выступила не пышная декоративность, не алмазы и бриллианты, не атлас мантии, а плоская душонка мелкого человека.

Андраш поблагодарил адъютанта за подарок, спрятал открытку в карман.

Вальтер Бранд продолжал свое благородное дело духовного пастыря. Обрабатывал мрамор, отсекал от него все лишнее, творил гвардейца армии бога, короновал его многовековой мудростью Читта дель Ваткано, нацеливал на долгую жизнь борца против коммунизма, на большие дела во имя бога и его святой вотчины Венгрии.

— Миклош, ты когда-нибудь участвовал в диспутах?

— Приходилось. В школе. В литературном кружке. На политсеминарах. В вечернем университете.

— Умеешь отстаивать свою точку зрения?

— Вроде бы так. Не отступал никогда от того, в чем был убежден. А почему это вас интересует?

— Одна мысль возникла. В Риме, в университете, на моей кафедре часто дискутировали, ожесточенно спорили.

— Даже там, в папском университете, ожесточенно спорят? А я думал...

— И правильно думал. Полное единоверие и единодушие у нас. Спорили не всерьез, так... Для закалки ума. Тренировка находчивости, шлифовка таланта полемиста. Проникновение в душу противника. Выявление средств и способов борьбы. Одним словом, натаскивали друг друга.

— Проба сил, значит. — Андраш заставил себя посмотреть на молодого патера с восхищением. — Извините, я забыл... Ловко придумана тренировка эта. Кадры выковываются что надо, по последнему слову техники.

— Да, папы всегда были на уровне современности. — Вальтер поправил очки, чтобы лучше, яснее видеть приобщающегося к святой вере шофера. — Ну так вот, Миклош, тряхни стариной, вооружись пылом полемиста. Я сделаю то же самое, и мы с тобой поспорим, скрестим идеологические шпаги, подискутируем. Я. — коммунист, а ты... ты тот, чем являешься в действительности, национальный гвардеец, разуверившийся, раскаявшийся коммунист. Я нападаю, ты защищаешься. Начинаю!

— Постойте! Дайте хоть перевести дух, занять позицию. — Андраш поднялся, сел на кровати, поджал под себя ноги на турецкий лад, закурил. А сам тем временем соображал, как быть: согласиться на подлую игру или увильнуть? Впрочем, и так плохо, и так. Не сумеет он убедительно защитить черное дело контрреволюции, дело бандитов, убийц, взбесившихся помещиков и фабрикантов. Своих слов нет для такой защиты, а чужие... язык не повернется их произносить. И отказываться опасно. Кажется, попал в ловко замаскированную ловушку. Неужели этот хлюст заподозрил его в чем-нибудь? Не имеет оснований. Не давал ему никакого повода. Что же делать? Эх, была не была!

Андраш бросил сигарету, сощурился, улыбнулся, кивнул головой.

— Начинайте!

— Предатель ты, товарищ... бывший товарищ Папп! — Вальтер Бранд принял позу оратора-разоблачителя: рука вытянута, палец грозно нацелен в лоб шоферу, ноги широко расставлены.

— С каких пор? — спокойно осведомился Андраш.

— С двадцать третьего октября, с тех пор как стал прислушиваться к подстрекательским речам деятелей из клуба Петефи.

— А вы с этого начали в тысяча девятьсот семнадцатом году. Вы прибыли в Россию из Германии, которая тогда воевала с Россией. Вы куплены на корню, шпионы с пеленок.

— Клевета! — Вальтер Бранд замахал руками. — Провокация! Вор кричит: «Держи вора!» Отступник!.. Да, вот твое настоящее имя: отступник.

— Да, я от вас отступился.

— Вот-вот! Спасибо за откровение. Скажите, Миклош, за что вы нас так люто возненавидели?

— Сказать? А вытерпят ваши уши слушать правду, не лопнут барабанные перепонки.

— Попробуйте.

— Что это за власть, когда при ней каждая кухарка может управлять государством, а каждый пастух, каждый шахтер, в роду которых до девятого колена не было грамотных, может закончить, да еще за счет государства, университет, академию?! Что за власть, которая согнала помещиков с земли, на которой они сидели веками?! Благородные, высокообразованные, говорящие по-французски, по-немецки, по-английски, аристократы, князья, маркграфы, бароны сидят в тюрьме, находятся в заграничных бегах, добывают себе пропитание черным трудом, а на их земле хозяйничает голытьба несчастная, не знающая ни одного языка, кроме венгерского, не ведающая, что такое аристократизм, с чем и как его едят. Что это за власть, которая впустила в наш парламент, олицетворяющий Венгрию, всевозможных свинарок, забойщиков, доменщиков, виноградарей и прочую народную демократию?!

— Миклош, хватит! — Вальтер Бранд засмеялся, зажал белой душистой ладонью рот Андрашу. — Действительно, чуть не лопнули барабанные перепонки! Ты, брат, так ругаешь народную демократию, что и коммунисты порадуются, похвалят тебя. Оскандалился. Автоматом умеешь пользоваться прицельно, наповал укладывать своих врагов, а словом — мажешь. Если бы я не знал, кто ты, мог бы принять тебя за твердолобого дружка-приятеля русских.

— Извиияюсь, байтарш. Привычка воспитания. Инерция. Пережитки прошлого. — Андраш подмигнул послу «Свободной Европы» и тоже рассмеялся. — Я уверен, что и вы оскандалитесь, если мы и дальше будем спорить. В коммунистическом мешке не утаишь католического шила. Ну, поспорим. Нападайте!

— Хватит, Миклош! Если хочешь продолжать, дискуссию, давай поменяемся ролями. Я буду национальным гвардейцем, отступником, а ты — коммунистом. Согласен?

— Был я уже им в жизни, надоело до тошноты. Не хочу. Давайте спать.

— Зря, Миклош. Не отказывайся от шкуры, из которой выполз. Еще может пригодиться, если коммунисты разобьют национальную гвардию. Потренируйся занимать резервные позиции. Ну!

— Если расколошматят нас, мои позиции будут на кладбище. Живым в народную демократию не попаду.

— Ладно. В таком случае меня потренируй. Пожалуйста, Миклош!

— Так бы вы давно и сказали. Значит, я — коммунист, а вы...

— Отступник. Бичуй, наступай по-настоящему, в полную силу. Вспомни все, чему тебя учили. Тряхни стариной. Я должен почувствовать в тебе настоящего коммуниста.

— Опасно! — Андраш глуповато ухмыльнулся.

— Почему опасно? Чего боишься?

— Подумаете: каким был Миклош, таким и остался.

— Не бойся. Ты вне всяких подозрений. Давай, крой вниз по матушке по Волге, как говорят русские. Выворачивай нутро отступника!

— Не знаю, байтарш, с чего начинать.

— Ладно, я начну.

Вальтер Бранд скрестил руки на груди, уронил на грудь голову, размышляя вслух:

— В жизни наций и государств, в книге жизни людей есть одна самая блистательная, самая торжественная страница. Книга нашей жизни, книга истории многострадальной Венгрии раскрыта теперь именно на этой странице. — Бранд вскинул голову, озабоченно потрогал воображаемые усы, толстые, пышные, известные теперь всей Венгрии усы премьера, и продолжал: — Меня пытались оклеветать твердолобые, проделать за моей спиной свои плутни-шашни. Нет, не вызывал я в Будапешт советские войска для подавления священного восстания. Это подлая ложь. Имре Надь, ваш друг и соратник, рядовой национальный гвардеец, борец за независимость, суверенитет и свободу Венгрии, боролся и борется за вывод советских войск из Будапешта. Я разрываю в клочья Варшавский пакт. Покидаю так называемый лагерь социализма, объявляю позитивный нейтралитет, взбираюсь на ничейную позицию и с ее блистательных высот буду преспокойно взирать, как летят пух и перья с коммунистов и антикоммунистов, вцепившихся друг в друга на мировой арене.

Отступник исчерпал свое красноречие.

— Теперь твоя очередь, Миклош. Давай.

— Но я буду говорить всерьез.

— Чем серьезнее, тем интереснее. Искры возникают только от столкновения кремня с кресалом. Давай круши!

Андраш с искренним гневом смотрел на «папский кадр» высокой ковки и видел в нем только то, чем тот был на самом деле, чьи интересы представлял. И говорил от имени того, кем был на самом деле. От имени коммуниста Андраша Габора, капитана государственной безопасности, разведчика венгерской армии, с оружием в руках отстаивающего, утверждающего мир, убивающего войну в самом ее зародыше.

— Вот как вы сегодня заговорили, «Большой Имре»! Маска национального коммуниста, вождя возмущенных умов, борца с ракошистами и сталинистами сброшена. Голенький р-р-революционный отступник образца октября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года! Сделан в Венгрии. По идее «бескорыстного», истинно свободного Запада, по чертежам Аллена Даллеса.

Вальтер Бранд одобрительно улыбался, поощряюще кивал головой. Он был в восторге от речи «гвардейца». Молодчина, умеет перевоплощаться!

В дверь постучали. Вошел военный. Козырнул вежливо улыбнулся, почтительно, вполголоса попросил:

— Господа, не шумите! Кардинала можете побеспокоить.

Танкист вышел. Андраш сокрушенно пожал плечами, зашептал:

— Не дал развернуться таланту! Ну, байтарш, будем спать или шепотом спорить?

— Бог с тобой, Миклош, отдыхай! — Вальтер Бранд благословил сон своего случайного спутника и сам начал раздеваться.

Будапешт. «Колизей»

Опытной рукой режиссера Кароя Рожи «Колизей» превращен в сцену. Предстоит разыграть представление, именуемое «Радиорепортаж из революционного Будапешта».

Все тщательно приготовлено. «Национал-гвардейцы», которым поручено изображать и самих себя, и народ, выстроились вдоль стен. Магнитофон воспроизводит то, что было записано ночью. Гул танковых моторов и грохот гусениц перемежается со звоном церковных колоколов. Радист Михай держит руку на выключателе, ждет сигнала. Карой Рожа продувает микрофон. Американец очень живописен, как и положено фронтовому корреспонденту. Весь в ремнях. Навьючен и портативной камерой, и биноклем, и фотоаппаратом, и термосом, заменяющим фронтовую флягу, и планшеткой, полной географических карт, листовок, газет, комендантских приказов, показаний очевидцев, документов и записных книжек.

Элегантная шляпа Рожи, его замшевая, на «молнии» куртка, макинтош, лицо и руки покрыты неотмываемой копотью, кирпичной пылью, известью. Но сияющие глаза и возбуждение корреспондента свидетельствуют, что он счастлив, полон энтузиазма и в таком виде.

— Начинаем! — Карой Рожа кивнул радисту. — Включай!.. Алло, алло, алло! Здесь венгерский Дунай, революционный Будапешт, к которому сейчас обращены взоры сотен миллионов людей всего мира. Говорит радиостанция «Свободная Венгрия», любезно предоставленная восставшими венграми специальному корреспонденту радиокорпорации Соединенных Штатов Америки. Хэлло, Америка! Хэлло, земля Джорджа Вашингтона, Авраама Линкольна, Дуайта Эйзенхауэра! Надеюсь, я не безнадежно охрип на берегах Дуная, чтобы американцы не узнали моего голоса. Да, да, это я, неустанный искатель новостей Карой Рожа... Леди и джентльмены! Если вы уже настроились бай-бай, перемените курс, ибо мой репортаж не позволит вам заснуть. Сообщаю потрясающие новости. Америка и Западная Европа ждали таких новостей одиннадцать послевоенных лет. Вы слышите? Это грохочут советские танки. — Рожа подносит микрофон к магнитофону. — Марш капитулянтов, прикрывших красные затылки белым флагом!

Жужанна вышла из своей комнаты. Ей не доверили никакой роли в этом представлении, она не знает о нем и с гневом смотрит на почтительно замерших «национал-гвардейцев», на американца, танцующего какой-то дикий танец вокруг магнитофона.

— Что здесь происходит?

— Тсс!.. Радиорепортаж для американского континента, — шепчет Ямпец.

Жужанна разыскивает глазами брата. Дьюла сидит у камина, тупо вглядываясь в огонь. Она подходит к нему, садится рядом. Смотрит на американского корреспондента, внимательно слушает его репортаж.

— Советские танки покидают Будапешт, — торжественно вещает Рожа по-английски. — Выполняют ультиматум восставших. О, какое счастье видеть это!

Он снова подносит микрофон к магнитофону, воспроизводящему грохот танков, а сам смотрит на часы и кивает головой на телефон. Киш набирает номер и вполголоса распоряжается:

—  «Тюльпан», одиннадцать. Приготовиться! Не бросайте трубку, ждите сигнала.

— Последние минуты, последние секунды советского господства в венгерской столице. Туман уползает на восток, и в той же стороне скрывается последний советский танк. Будапешт свободен. Ура-а-а!

— Ура-а-а! — дружно подхватывают «национал-гвардейцы».

— Голос венгерского народа, — вещает Рожа, — голос свободы, голос правды! Поздравим Венгрию с ее возвращением в семью вольных народов западного мира. Взошло солнце, и перестала существовать красная Венгрия.

Ласло Киш не спускает глаз с секундной стрелки хронометра. Телефонная трубка прижата к уху.

— Король Стефан! — произносит он парольный сигнал и смотрит в окно.

На той стороне Дуная, на горе Геллерт, гремит сильный взрыв. Черный, дым и пыль поднимаются к небу.

— Боже мой, что они творят! — Жужанна закрывает лицо руками.

— Что посеяли, то и пожинаем, — бормочет себе под нос Дьюла. — Не пожалели ни живых, ни каменных.

— Еще одна потрясающая победа! — ликует перед микрофоном Рожа. — На горе Геллерт свален, превращен в прах русский солдат, примазавшийся к монументу венгерской Свободы. Все снято на пленку.

Ликуют и «национал-гвардейцы» — кричат, топают, дуют в трубы, смеются.

— Ты слышишь, Америка? На берегах многострадального Дуная начинается всенародный праздник... Извините, друзья! Прерываю репортаж. Бегу в самую гущу праздника. Гуд бай!

Радист Михай по знаку американца выключает рацию, вытирает мокрый лоб, улыбается.

— О'кэй, сэр!

— Благодарю, мой друг. Хорошо поработали. Я вас особо отблагодарю. Хотите натурой или...

— Сигаретами «Кемел». Можно?

— Обеспечу.

Ласло Киш взмахнул рукой, и все рядовые «национал-гвардейцы» покорно покинули «Колизей». Остались только штабисты — Стефан, радист Михай, Ямпец, часовые, дежурный стрелок у пулемета.

— Бедная Америка, — вздохнула Жужанна.

— Почему бедная, мисс? — удивился Карой Рожа.

— Моей сестре не понравился ваш цинизм, — сказал Дьюла. — И мне тоже.

— Цинизм? Что вы! Обычные репортерские штучки. Всякое событие должно быть подпорчено художественным преувеличением. Вот и все.

— Да?.. В таком случае... — Дьюла церемонно, со злобной усмешкой раскланивается перед американцем. — Весьма признателен вам, мистер Рожа, за «правдивое», «объективное» освещение венгерских событий.

Ласло Киш подходит к своему бывшему другу. Стоит перед ним, смотрит в упор, откровенно-насмешливо и с пьяной удалью переваливает свое легкое, послушное тело с носков сапог на каблуки, с каблуков на носки.

— Профессор Хорват, мы должны быть благодарны мистеру Роже за такой репортаж, а вы...

Дьюла обнял сестру и увел ее к себе.

Проходя мимо рации, Жужанна внезапно перехватила сочувственный, дружеский взгляд молодого радиста Михая. Ей даже показалось, что парень улыбнулся и сделал какой-то знак. Кто он? Что это такое? Искренняя поддержка тайного друга? Призыв боевого товарища?

Жужанна ничего не сказала брату. Видит, чувствует он, что попал на чужой корабль с черными парусами, но ждет помощи только от своих единомышленников из клуба Петефи, из кабинета Имре Надя. Не хочет и не может искать поддержки среди простых венгров, среди тех, кому по-настоящему дороги интересы народа.

Дьюла куда-то звонит по параллельному телефону. Жужанна машинально перелистывает альбом с рисунками Франциско Гойи, думает о брате, о радисте Михае, об Арпаде, о себе. Надо немедленно уходить отсюда. Но куда? Где и кому она нужна? Если бы она не разлучалась с Арпадом!..

Ласло Киш сидел с американцем в «Колизее» у жаркого камина, прихлебывал вино и подслушивал телефонный разговор Дьюлы Хорвата.

— Ну? — спросил Карой Рожа, когда Мальчик положил трубку.

— Претворяет в жизнь свою угрозу. Дозвонился до приемной премьера, упросил секретаря в юбке Йожефне Балог пропустить его к Имре Надю. Обещан всемилостивейший прием. Завтра во второй половине дня.

— Мне перестала нравиться эта семейка. Примите решительные меры, Ласло!

— Вы переоценили мои возможности, сэр. Я не умею так быстро отказываться от друзей.

Неожиданная строптивость Мальчика изумила, американца.

— Сумеете... Должны! Хорваты до сих пор нам были полезны, но теперь опасны. Если мы сегодня не уничтожим бациллу сомнения, завтра она превратится в эпидемию.

— Я буду беспощадным везде и со всеми, но здесь, в этом доме... Я еще раз попытаюсь образумить профессора.

— Смешно. Впрочем, если вам нравится такая роль, пожалуйста, не возражаю. — Карой Рожа поднялся, поудобнее приладил свое корреспондентское снаряжение, пошел к двери. — Я скоро вернусь, друзья! Считаю своим долгом быть около вас до тех пор, дока революция не завершится полной победой. Ваши имена должны быть прославлены на весь мир. Вы этого достойны. Гуд бай. Иду встречать кардинала Миндсенти.

Киш проводил своего шефа до лестничной площадки.

— Сэр, вы будете встречать кардинал-премьера или только кардинала?

— Перестаньте болтать глупости, Ласло! Миндсенти — примас церкви. И это немало.

— Извините, я думал... Слухи не подтверждаются. Кланяйтесь кардиналу.

Ласло Киш вернулся в «Колизей», и радист вручил ему радиограмму.

— Из центрального штаба.

—  «Немедленно приступайте к операции «Голубой дождь», — прочитал Киш. — Наконец-то!

— Что за «Голубой дождь»? — спросил Стефан.

— Не догадался? Карательная экспедиция. Охота за скальпами работников АВХ и ракошистов. — Киш достал из кармана давно заготовленный список, вручил его своему начальнику штаба. — Действуй, Стефан! Здесь точные адреса лиц, подлежащих ликвидации. Кто окажет сопротивление, уничтожайте на месте, а остальных тащите сюда, на наш суд. Начинайте операцию вот с этого типа. Золтан Горани, скульптор. Он живет рядом. Вторым можете вздернуть Арпада Ковача.

Снизу, из главного подъезда, где был штабной пост, позвонил часовой и доложил, что из центрального совета прибыл какой-то особый отряд во главе с бабой Эвой Хас. Ласло Киш приказал пропустить.

Эва Хас не заставила себя долго ждать. Оттолкнув от двери часового, влетела в «Колизей». Ей лет тридцать. Впрочем, может быть, и больше, и меньше — трудно угадать ее возраст. Огненноволосая, наштукатуренная, с тонюсенькими бровями, наведенными где-то посредине лба. В зубах американская сигарета. На шее автомат, тоже американский.

На Эве дорогое, из черного букле платье, подпоясанное солдатским ремнем, за поясом новенький кольт. Поверх платья небрежно накинут норковый, порядочно испачканный жакет с чужого плеча.

Вслед за атаманшей ввалились несколько молодых «национал-гвардейцев», удивительно похожих друг на друга: у всех усики, все под градусом, в черных тесных беретах, кожаных куртках, все нагловато усмехаются.

— Кто здесь комендант? — спросила Эва Хас.

— Предположим, я и есть комендант, — лениво откликнулся Ласло Киш.

— Ты?.. Такая замухрышка! Разве не нашлось солидного гвардейца для комендантской должности?

— Эй, Стефан, научи эту девку уважать комендантов революции!

Начальник штаба выхватил пистолет и пошел на Эву Хас. Но шесть ямпецев с автоматами, готовыми к бою, встали между своим атаманом и Стефаном.

Эва Хас оттолкнула телохранителей и бесстрашно шагнула к Ласло Кишу.

— Не шуми, комендант! Поверила! По делу я к тебе. Из центрального штаба. Отряд особого назначения под моим командованием поступает в твое распоряжение для проведения операции «Кинирни». Вот мандат.

— Так бы сразу и сказала. Все вооружены? Как с боеприпасами?

— Хватит! Мы будем экономить. — Отвернув полу мехового жакета, она показала нейлоновую веревку, притороченную к ремню. — Дешево и сердито!

Киш достал из кармана еще один список, протянул Эве.

— Десять адресов. Хватит на сегодня? Она прочитала список и скривилась.

— Ни одного видного деятеля... Что ты мне даешь, комендант? За такой мелочью я не буду охотиться.

— Пожалуйста. Могу предложить и деятелей. — Киш достал еще один список. — Тех, кто обведен красным карандашом, можно уничтожить на месте, остальных доставляй сюда.

— Это бюрократизм, комендант! Буду я разбираться, где красный, где черный. Всех под одну гребенку выстригу.

— Ладно, давай стриги, черт с ними.

— Ну вот, договорились! Есть потребность подкрепиться. Эй, красавчики, угощайтесь!

Эва Хас наливает в бокалы водку и обносит своих телохранителей. Все чокаются. Эва запила водку красным вермутом. Опрокидывая стакан, она увидела на пороге боковой комнаты Дьюлу и Жужанну. Они смотрят на нее с откровенным презрением. Эве Хас давно безразлично, как на нее смотрят мужчины. Всяких навидалась. Но женщины... Им она никогда не прощала высокомерия. Теперь и подавно не простит.

Подошла к Жужанне, дохнула в ее бледное, измученное лицо водочным перегаром.

— Ну, чего вылупилась на меня, княгиня? Не люба я тебе, да? Почему онемела? Отвечай, чистюля непорочная! Комендант, кто она такая?

— Оставь ее в покое, байтарш. — Ласло Киш нахмурился и поправил на поясе кобуру с кольтом.

— Твоя маруха? Ну и выбрал! Прогони. Я тебе такую кралю подберу!.. У меня целый табун козырных дам.

— Байтарш, тебе пора! — напомнил Киш.

— Ладно, иду. Пошли, красавчики! Будь здоров, комендант. — Повернулась к Жужанне, засмеялась: — До свидания, ваше благородие!

Жужа демонстративно отворачивается, отходит к камину, садится. Ее тянет к огню. Теплее на душе около огня.

Эву Хас провожает до лестничной площадки Ямпец. Как они подходят друг другу — хлыщ и проститутка!

— Ласло, что это за тип? — спрашивает Дьюла. — И все эти... кто они? Откуда пришли? Зачем? Во имя чего?

— Опять наивные вопросы. Венгры это, профессор, венгры! Да, не интеллигенты, не кандидаты наук! А кто сказал, что революция делается в белых перчатках? Революция вовлекает в свой водоворот чистых и нечистых. В этом ее величие. После окончательной победы всякий займет подобающее ему место. А пока... — Он примирительно, совсем как раньше, дружески улыбнулся. — Дьюла, прошу извинить за нравоучения.

Дьюла молча ушел к себе. Сейчас же вернулся одетым. Шляпа, суковатая палка, портфель, дорогое пальто из драпа вернули ему прежнюю солидность.

— Жужа, пойдешь со мной?

— Куда?

— В парламент.

— Мне там нечего делать.

— А здесь что будешь делать, среди этих...

— Осторожнее, профессор! — мягко посоветовал Киш.

— Ладно, оставайся.

Дьюла ушел.

— Не беспокойся, Жужа, он вернется. Другого выхода у него нет. Мы или русские. К русским ему дорога отрезана. Впрочем... Ваш брат привык доверять самые сокровенные свой мысли дневнику. Заглянем! Я понимаю, это не совсем деликатно со стороны друга, но... Дьюла, ты мне друг, но революция дороже. Революция имеет право и на разведку и на безопасность. — Киш поднялся, ушел в комнату профессора.

Жужанна греется у каминного огня, в двух шагах от радиста, и с волнением ждет, когда вихрастый белокурый Михай снова ободрит ее своим добрым взглядом, приласкает, куда-то позовет, что-то прикажет, раскроет какую-то тайну. Ради его взгляда и пришла она в эту берлогу, ради него и сидит здесь, терпит все выходки этих...

Не смотрит в ее сторону Михай. Не видит, не чувствует ее присутствия. А может быть, боится «национал-гвардейцев», ждет удобного момента?

Вбежал Ямпец с пачкой женских фотографий в руках, полученных от Эвы Хас, рекламного агента только что открытого дома терпимости, призванного обслуживать солдат Дудаша, Янко — деревянной ноги, атамана Сабо, Ласло Киша и других.

Ямпец поднял над головой фотографии «козырных дам».

— Внимание! Довожу до сведения мужского пола. На бывшей Московской площади открывается приют любви. Укомплектован первосортным товаром. Прием — круглосуточный. Коньяк, водка, музыка и танцы — в неограниченном количестве.

«Национал-гвардейцы» бросились к Ямпецу, окружили его, рассматривали фотографии. Присоединились к ним и часовой, и дежурный пулеметчик. Один Михай остался на месте, колдовал около своей рации.

Жужанна замерла, ждала. И она не обманулась. Михай взглянул на нее и тихо, будто только для себя, сказал:

— Ваш друг... Ваши друзья скоро будут здесь. Скоро.

Губы Жужанны беззвучно произнесли имя Арпада.

Михай понял ее и кивнул головой.

Вернулся Ласло Киш. Повстанцы, рассматривающие коллекции Ямпеца, разбрелись кто куда. Часовой и пулеметчик заняли свои места.

Комендант подошел к камину, поковырял железными щипцами догорающие угли. Слабое темно-красное пламя заплясало на щеках, на губах, на лбу Жужанны, отразилось в глазах.

— Скучаете, Жужа?

Она не видит, не слышит Киша. Смотрит на огонь. Губы ее плотно сжаты, но Кишу кажется, что она радостно улыбается и глаза ее сияют. Он с удивлением вглядывается в преображенное лицо девушки. Что с ней произошло? Несколько минут назад была мрачной, отчаявшейся, на волосок от самоубийства, а теперь... Поразительные существа женщины. Знаешь их много лет и никогда не можешь быть твердо уверенным, что тебе открыта их душа.

Ласло Киш знал Жужанну давно, когда она еще бегала в первый класс. Бойкая была девочка, горластая, шаловливая, не очень привлекательная, любила хохотать, проказничать, танцевать и петь, училась кое-как. Росла она, набиралась мудрости, хорошела на глазах у Киша. Нравилась она ему девочкой-дурнушкой, нравилась подростком, а в восемнадцатилетнюю он влюбился. Таких, как он, не замечают и увядшие мадьярки, а не только юные красавицы. Бывая в доме Хорватов, Ласло Киш тщательно скрывал свое чувство и от Жужанны и от всех Хорватов. Ни одному человеку не доверил этой тайны.

Издали молча, глухо любовался он смуглой, с каштановыми волосами, белозубой, с глазами испанки мадьяркой.

Любовь к Жужанне, хотя она и была несчастной, внутренне грела его.

Радист подул на свои красные руки, потопал подкованными сапожищами.

— Эй, Антал, — обратился он к одному из повстанцев, — принеси дров, разожги костер.

— Отставить! — Ямпец кивнул на стеллажи, забитые книгами. — Жги сочинения. Вон их сколько, и все русские. Чудная дочь и сестра у членов нашего революционного совета! Чистокровная мадьярка, а русские книги запоем читала.

— Верно! Такое барахло надо жечь и пеплом по ветру пускать.

Антал подошел к полке, смахнул на пол несколько томов, разодрал на части, бросил в камин.

Жужанна думала, что после кровавой оргии на площади Республики ее уже ничто не сможет потрясти. Нет, оказывается, сердце ее еще живое, отзывается болью на самосуд над книгами. Не стонут они, умирая на костре, не жалуются. Горят безмолвно жарким пламенем.

Жужанна тихо плачет и сквозь слезы и огонь видит вереницу людей, обреченно шагающих к голгофе, на которой разложен костер инквизиции. Пьер Безухов... Князь Болконский... Наташа... Кутузов... Тарас Бульба... Федор Раскольников... Евгений Онегин... Татьяна... Парижские коммунары, рабочие «Красного путиловца», матросы «Авроры», штурмующие Зимний... Руки у всех скручены электрическим проводом. Головы опущены. Колени перебиты. На груди у каждого, там, где должно быть сердце, зияет рваная дыра.

— Что вы делаете?! Это же Толстой, Пушкин, Гоголь, Достоевский, Маркс, Ленин!

Не кричит Жужанна, не размахивает руками. Слова ее еле слышны. Застыла у камина, смотрит на огонь, тихо плачет.

И ее слезами, и ее страданиями, и ее бессильным гневом любуется Ласло Киш. Всегда прекрасна, всегда божественна эта маленькая, хрупкая мадьярка.

Молчание атамана поощряет Ямпеца. Он усмехается.

— Серчаете, барышня? Нехорошо. Мы вам одолжение делаем, а вы... Спасибо надо говорить, а не обзывать некультурно. Другие революционеры повесили бы вас за такую библиотеку, а мы просто освобождаем от улик тяжелого социалистического прошлого.

— Варвары, бешеные волки, а не революционеры!

И даже теперь Жужанна не закричала.

Как могла она такие слова произнести обыкновенно, тихо, размышляя вслух? Как повстанцы выпустили ее из «Колизея»? Как не прошили ее спину автоматной очередью?

Ямпец оторвал взгляд от двери, за которой скрылась Жужанна, вызывающе посмотрел на Ласло Киша.

— Вы согласны, байтарш, с такой характеристикой?

— Не согласен, но... Революция уважает женщину: мать, невесту, сестру, жену.

— Не женщина она, оголтелая ракошистка.

— О, если бы все ракошисты были такими!

— Не понимаю, байтарш, как вы терпите такое?

— Чего не вытерпишь, когда... Ах, адъютант! Неужели ты не видишь, какие у нее глаза!

— Да, глаза у нее действительно... но язык, душа...

— Душа женщины — это парус, надутый ветром ее повелителя. А сейчас на море штиль. И парус ждет попутного ветра. Понял?

— Извиняюсь, конечно... ни черта не понял.

— Ветер сейчас прицеливается, как и откуда надуть обвислый парус. Ясно? Одним словом, оставь девочку в покое, если не хочешь потерять головы.

— Вот теперь все ясно.

Весь день не показывался в «Колизее» старый Хорват. К вечеру вышел, заросший, угрюмый, высохший, взъерошенный, готовый бодать каждого, кто встанет на его дороге. Молча, низко неся тяжелую седеющую голову, направился к рации. «Национал-гвардейцы» поспешно расступились.

— Эй, товарищ радист, что произошло в мире, пока я дрых? — спросил Шандор.

Михай заглянул в толстую клеенчатую тетрадь, скороговоркой выложил все мировые новости.

— Эйзенхауэр благословляет борцов за свободу. Папа Пий XII молится за венгерский народ. Парашютисты Франции и Англии овладели Порт-Саидом. Город в огне. Суэцкий канал забит потопленными кораблями Насера. Израильские танковые колонны глубоко вторглись на территорию Египта. Налет на Каир... Иордания таранит Египет. Русские предъявили ультиматум Англии и Франции: «Прекратите свою очередную грязную войну, или мы пошлем своих добровольцев защищать Египет».

— Интересно! Дальше!

Радист покосился на Ласло Киша и продолжал:

— В центральном штабе повстанцев подсчитано, что русские за семь дней боев только в Будапеште потеряли несколько тысяч убитыми... Английский «Таймс» сообщает: «Русские ушли из венгерской столицы с поднятыми белыми флагами. Правительство капитулировало, стало на колени перед венграми, вооруженными главным образом ненавистью, отчаянием, мужеством и единством...» Американский «Таймс» сообщает; «После капитуляции русских сложилась новая революционная ситуация в Восточной Европе! Имре Надь умоляет повстанцев быть умеренными! Венгерский народ повернул ход истории в новом направлении! Что бы ни случилось, мир не может стать прежним». «Свободное радио Кошута» сообщает: «Имре Надь утвердил революционные советы, созданные повстанцами в полиции и в армейских штабах». Клуб Петефи, Союз венгерских писателей и Союз венгерских журналистов призывают своих членов вступать в национальную гвардию. В обращении говорится, что добровольцы будут получать жалованье за временную службу в национальной гвардии. Генерал Лайош Тот освобожден от обязанностей первого заместителя министра обороны и начальника генерального штаба. Вместо него назначен герой килианских казарм Пал Малетер... Хватит?

— Давай еще!

— Фуникулер смерти!.. Неизвестные лица в момент ухода русских выкатили на трамвайные рельсы в нагорной части Буды тяжелые вагоны и столкнули их вниз под уклон. Разрушено много домов. Целые кварталы лежат в развалинах. «Сабад неп», центральный орган коммунистов, вчера прекратил существование... Сообщение из достоверных австрийских источников: «В определенных эмигрантских кругах, давно поддерживаемых Западом, возникла идея создания Австро-Венгерской Федерации, или же Великой Венгрии, с отсечением от Румынии Трансильвании, от Югославии — Баната, от России — Закарпатья и от Чехословакии — Житного острова и всего Придунайского края».... Специальный корреспондент американского агентства утверждает, что сегодня весь Будапешт живет под единым лозунгом: «Каждый коммунист — наш враг». Лондонская биржа ответила на события в Венгрии повышением курса акций довоенных внешних долгов старой Венгрии, возглавляемой адмиралом Хорти». — Михай закрыл тетрадь, хлопнул по ней ладонью. — И так далее и тому подобное.

Шандор кивнул радисту, поблагодарил и побрел к камину, у которого Ласло Киш грел свои босые, крохотные, словно у японки, ноги.

— Нравятся тебе новости, Шандор бачи?

— Не все. Одна только понравилась.

— Какая?

— Русские потребовали от Франции и Англии прекратить грязную войну в Египте. Правильно сделали. Молодцы! Войну не убьешь голыми руками и краснобайством.

Ласло Киш рассмеялся.

— Вот так молодцы! Англии и Франции угрожают, а из Будапешта драпанули без оглядки.

— Когда ешь хлеб, не поминай недобрым словом хлебороба, подавишься.

— Что?

— Заболел, говорю, Шандор бачи. Деликатная болезнь. Интеллигентная. Запор.

— А я думал...

— Ты еще не разучился думать?

— Есть чудодейственное лекарство! — Киш достал из кармана таблетки. — Вот! Прими и в раю себя почувствуешь.

— Не тот рецепт. У меня не простая болезнь... мозговая. Не соображаю, что к чему, где белое, а где черное, где бог, а где сатана. От такой болезни лекарство имеешь?

Киш поставил перед старым Хорватом бутылку с вином.

— Вот! Выпей, и все пройдет.

— Выпивал сразу по две — не помогло.

— Ну, тогда последнее средство — пиявки: поставь на лоб, на затылок, на макушку. В один сеанс дурную кровь отсосут, очистят мозг.

— Пиявки? Уже отсосали... хорошую отсосали, а дурную оставили, оттого и заворот мозгов приключился.

— Не знаю, чем тебя лечить.

— А я вот знаю... — Трясет головой, потом смотрит на беспечно улыбающегося Киша. — Бум! Бам! Рамба-бам!

— Веселый ты человек, Шандор бачи. Родился шутником, шутником и помрешь.

Охотники за скальпами во главе с начальником штаба «национал-гвардейцев» втолкнули в «Колизей» человека, который первым стоял в карательном списке.

Золтан Горани, в окровавленной пижаме, босой, седые волосы всклокочены — перекати-поле, а не волосы. Ночной ветер и ноябрьская сырость заставляют его дрожать, стучать зубами. Он дико озирается вокруг, не понимает, что с ним случилось, куда он попал.

— Еще тепленький. Прямо в постели накрыли, — смеется Стефан. — Лохматый, надо причесать.

Ласло Киш подошел к обреченному, двумя руками надавил на его голову и подбородок, стиснул челюсть.

— Не люблю зубной чечетки, действует на нервы. Будь паинькой, не дрожи. Ну!..

Золтан Горани ничего не может поделать с собой. Дрожат его руки, ноги, голова, челюсть. Он не контролирует себя, почти невменяем. И по дороге сюда и здесь твердит одно:

— Что вы делаете?.. Что вы делаете?..

— Замолчи, попугай. Мы знаем, что делаем! — Ямпец набрасывается на приговоренного, тащит к двери.

Шандор преграждает ему дорогу.

— Убивая даже муху, не забывай, что и ты не бессмертен. Я знаю этого человека. Мы — соседи. Он никогда не служил в АВХ. Он скульптор. За что же?..

— Вот за это самое, — кричит Стефан. — Чья скульптура пограничника стоит в центральном клубе АВХ? Кто водрузил на всех венгерских перекрестках статуи солдат и офицеров с красными звездами на лбу?

Золтан Горани все еще невменяем.

— Что вы делаете?.. Что вы делаете?..

— Ласло, не бесчинствуй! — настаивает Шандор. — Отпусти человека.

Киш хладнокровно заявляет:

— Всякая революция смазывала свою машину не водичкой, а горячей кровью врагов. И чем больше мы прольем этой крови, тем прочнее будет наша победа. В общем, не будем дискутировать там, где надо спускать курок. Стефан, действуйте!

Стефан и Ямпец хватают обреченного, выталкивают из «Колизея».

Еще одного своего сына потеряла Венгрия. Иштван и Ференц стояли особняком у крайнего окна «Колизея» и смотрели, как внизу, на Дунайской набережной, начальник штаба и адъютант вешали скульптора. Многое видели на своем веку уголовники, но даже они не могли до конца досмотреть казнь. Когда Горани накинули петлю на ноги, когда натянулись веревки, когда в черных мокрых ветвях каштана показались голые, испачканные кирпичной пылью ступни, Иштван зажмурился.

Не смотрел на «мокрые дела» своих соратников и Ференц — он повернулся к набережной спиной. Оба молча стояли у окна и думали об одном и том же. Не по дороге им, обыкновенным грабителям, с этими... »идейными». Грабь, хапай, но зачем же убивать, да еще так? Нет, они честные воры, а не мокрицы.

— Ну, Фери, надумал? — тихо спросил Иштван.

— Надумал! Предлагается такой маршрут: Австрия — Западная Германия — Южная или Северная Америка.

— Ты прочитал мои мысли, Фери!

— Заблуждаешься! Я неграмотный. Ближе к делу! Имею на примете машину «Красный Крест». Мотор и все покрышки на месте. Полон бак горючего. Шофер — ты, пассажир — я. Отвальная через десять минут.

— Едем! А как улизнем?

— Из тюрьмы, от каторжного приговора улизнули, улизнем и отсюда. Пошли к атаману. Скажем, что и мы хотим отличиться.

— Понял!

Два тюремных жителя, опоясанных золотыми обручами — олицетворение «национал-гвардейской» чести и храбрости, — подходят к Ласло Кишу.

— Байтарш, и мы желаем кое-кого выстричь, — говорит Ференц. Мы имеем на это право.

— Дай и нам адреса важных деятелей, — просит Иштван.

— Пожалуйста! — Ласло Киш достает новый карательный список и вручает его охотникам за скальпами. Неисчерпаемы его запасы!

Ференц прячет бумагу в карман, кивает своему напарнику.

— Двинули! Пожелай нам удачи, комендант.

— Счастливо!

Иштван и Ференц, уходят, чтобы никогда не вернуться ни сюда, в «Колизей», ни в Будапешт, ни в Венгрию. Через несколько дней они пересекут австрийскую границу и попадут в Вену, в один из лагерей, опекаемый американцами, и станут политическими беженцами, «жертвами коммунизма». Они долго, несколько лет, будут рассказывать об ужасах, пережитых ими в дунайской тюрьме, давать интервью, вспоминать, выступать, взывать и сбывать венгерское золото голландским, английским, бельгийским скупщикам.

Ласло Киш не встретится с ними и там, на Западе. Ему осталось жить два дня и две ночи.

А пока он блаженствует в кресле, у камина, пьет черный кофе, дымит американской сигаретой, разговаривает с одним из своих единомышленников по телефону и чувствует себя хозяином и «Колизея», и Будапешта.

В отличном настроении и его подручные — Стефан и Ямпец. Моют руки водкой, поливая друг другу из бутылки. Моются тщательно, долго, время от времени прикладываются к горлышку бутылки и беспричинно хохочут.

Шандор Хорват исподлобья смотрит на них. Ямпец перехватывает его взгляд.

— Господин член революционного совета, почему у вас такие следовательские глаза?

— Знакомое лицо... — раздумчиво говорит Шандор. — Где я тебя видел?

— Нализался и своих не узнаешь? Нехорошо! Мы наводим революционный порядок, а ты...

— Захочешь плюнуть на человека, харкнешь кровью... Где я видел твою морду? Когда?.. Вспомнил! Ты околачивался в ресторане «Аризона», по таксе обслуживал старых американок. И звали тебя Таксобой.

— Что вы, Шандор бачи! — засмеялся Стефан. — Ему в марте пошел двадцать второй год, а ресторана «Аризона» давно нет.

— Значит, то был твой отец. Вот какое дело: отец — Таксобой, а сын — революционер. Н-да! Вот и уважай после этого революцию.

Ямпец поставил водочную бутылку на стол так, что только донышко ее уцелело.

— Мы заставим уважать нашу революцию!

— Не заставите!

Шандор Хорват подошел к Ласло Кишу, который уже закончил телефонные переговоры.

— Ты слышал, Ласло?

— Слышал.

— Ну?

— Вы неправы, Шандор бачи. Оскорбляете людей, завоевавших вам свободу.

— Вот как! Ладно. Я снимаю с себя дурацкий колпак члена вашего совета. Вместо меня назначьте сына Таксобоя: он самая подходящая персона для такой должности.

— Спасибо за откровенность, Шандор бачи. Что ж, я тоже буду откровенным. Дезертируешь?.. Не отпустим! Ты не имеешь права распоряжаться своим именем, оно принадлежит революции. Понятно? Будь умницей, пойми!

— Из мозгов дурака паштет не сделаешь, гусиная печенка требуется.

Появилась Каталин с чашкой дымящегося кофе в руках и бутербродом. Ссора угасает. Через мгновение она вспыхнет.

— Погрейся, Шандор, подкрепись!

Он шумно, сердито прихлебывает кофе. Каталин стоит рядом с ним, с угрюмым любопытством разглядывает, будто впервые видит новых хозяев «Колизея». Особенно враждебно она наблюдает за Ямпецем. Тот перехватывает ее взгляды и посмеивается. Плевать ему на таких, как эта старушенция. И вообще плюет он на всех, кто не понимает, не чувствует, что победитель, желающий закрепить свою победу, должен быть беспощадным, крушить налево и направо не только своих врагов, но и тех, кто проявляет в такое время мягкотелость, жалость, нерешительность, дурацкую осмотрительность.

Крик человека, прощающегося с жизнью, заставляет всех умолкнуть.

Еще одного венгра распяли на бульваре.

Каталин испуганно крестится.

— Боже мой!.. Что это такое?

Ямпец подошел к окну, посмотрел на улицу, зевнул, ухмыльнулся.

— Зоопарк просыпается. Обезьяны приветствуют новый день.

— Обезьяна обезьяну издалека чует.

— Ну, ты!.. — Ямпец замахнулся бутылкой, но грозный взгляд Ласло Киша заставил его остановиться. — Байтарш, я больше не могу. Не ручаюсь за себя. Я или она!

— Надоели оба, — Киш подошел к Каталин. — У вас, кажется, есть сестра в Будапеште.

— Ну, есть. Так что?

— Отправляйтесь к сестре. Здесь опасно, рискуете жизнью. Идите немедленно. Мы дадим провожатого. Идите! Это приказ нашего штаба.

— Ты слышишь, Шандор? — Каталин посмотрела на мужа. — Почему молчишь?

— Когда совсем утихнут бои, вернетесь в свою квартиру, продолжал мягко уговаривать Киш.

Стефан толкнул Ямпеца и вполголоса сказал ему:

— И на порог не пущу. В три шеи жильцов вытолкаю. Мой это дом, мой!

— Шандор, почему молчишь? — допытывалась Каталин.

— Придется идти, Каталин. Приказ есть приказ.

— Шандор!

— Я сказал. Собирайся! Не продавай, не покупай совесть, всегда в барыше будешь. — Подталкивая жену, он ушел к себе.

Ласло Киш приказал своему начальнику штаба отвезти Каталин к сестре. Стефан откозырнул и стал собираться. Ямпец отозвал его в сторону, обнял.

— Ты мне друг или не друг?

— До гробовой доски, — усмехнулся Стефан. — Впрочем, нашего брата хоронят так, без гроба.

— Не смейся, я серьезно. Докажешь, что друг?

— Чем угодно, когда угодно!

— Отправь на тот свет эту старуху. Втихую. Тесно нам с ней на земле...

— Но...

— Пожалуйста!

— Гм!..

— Прошу тебя. Умоляю!

— А что скажет атаман?

— Я ж тебя предупредил: втихую. Несчастный случай. Шальная пуля.

— Постараюсь, но...

— И я тебе услужу, Стефан. Вместе будем выкуривать жильцов из твоего дома,

— Ну ладно.

Каталин уже собралась. Повязана темным платком.. На плечах толстая мохнатая шаль. Ее провожают муж и дочь. В руках Жужанны большой мягкий узел с вещами.

Каталин кивает на портрет Мартона, висящий над камином. Шандор снимает его, заворачивает в простыню, передает жене.

Стефан забирает у Жужанны узел.

— Приказано сопровождать до места назначения. Со мной не пропадете. Национальная гвардия. Проезд всюду. Куда угодно доставлю, хоть в рай. Пойдем, мамаша.

Он берет Каталин под руку, но она отталкивает его, бросается к мужу и дочери, обнимает их, плачет.

— Родненькие вы мои!

— Не надо, мама!

Шандор гладит жену по голове и сердится.

— Ну, раскудахталась! Перестань, не время. Весны подожди.

— Боюсь, Шани.

— Довольно!

— Всю жизнь была покорной женой. И теперь не ослушаюсь. А надо было бы не покориться. Чует мое сердце...

— Озера Балатон не вычерпаешь пивной кружкой. Иди, Катица.

— Иду, Шани, скажи что-нибудь на прощание.

Шандор бачи хмурится, покусывает кончики своих прокуренных усов, отмалчивается.

— Скажи, Шани!

— Скажи, апа! — просит Жужанна.

Притихли каратели, с интересом наблюдают за Хорватами.

Наблюдает и радист Михай. Трудно ему. Больно. Он хочет как следует попрощаться с Каталин и не может. Не имеет права даже взглядом выразить ей сочувствие.

Шандор развернул простыню, посмотрел на портрет погибшего сына и хриплым басом, повелительно, словно отдавая команду, проговорил:

— Баркарола!.. Гвадаррама!..

Каталин вытерла слезы краем платка, вскинула голову, прижала к груди потрет Мартона и ушла из «Колизея», где прожила лучшие годы своей трудной, большой жизни.

Вот такой и осталась в памяти и и сердце Жужанны ее мать. Оглядываясь на октябрь 1956 года, она только такой и видела ее: темный платок на голове, шаль на плечах, к груди прижат портрет погибшего Мартона.

Дальше
Место для рекламы