Содержание
«Военная Литература»
Проза

Первая командировка

Эта книга — о Великой Отечественной войне. Ее главный герой — разведчик Виталий Самарин. Юрист по образованию, перед самой войной закончивший институт, он не сразу стал разведчиком. О его профессиональном становлении, о полной опасностей и неожиданностей работе рассказывается в этом произведении

Роман «Первая командировка» удостоен первой премии Комитета государственной безопасности СССР.



«Разведка — это работа. Очень трудная и опасная. Это постоянная импровизация ума, подчиненного, однако, строжайшей дисциплине. Это постоянное напряжение нервов, к которому надо привыкнуть, как к дыханию...

Главная в работе разведчика та пора, когда вокруг него тихо и спокойно, а он, внешне никому неприметно, делает свое государственное дело, живя одновременно двумя жизнями — своей собственной и той, что дана ему легендой, имея для двух этих жизней одно сердце, одну нервную систему, один запас жизненных сил и когда главным и грозным его оружием является ум. Прежде всего ум. И не только его, а еще и ум его соратников и руководителей...»

Из записи разговора с советским разведчиком Р. Абелем

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Виталию Самарину служба выдала проездной литер на почтово-пассажирский поезд. Тянется, как кляча, ни одной станции не пропускает. А иная станция — это только вытоптанная на зеленом лугу вдоль рельсов полоска земли, где в пыли купаются воробьи да сарайчик поодаль. А поезд долго стоит и здесь. В открытое окно доносится свирель жаворонка, невидимого в блеклом небе, и больше ни звука. А потом поезд медленно-медленно, будто ему жаль расстаться с этой безвестной станцией, трогается дальше — в окне проплывает женщина в низко, на лоб, повязанном платке, у ее ног мешочек с почтой и одинокая посылка — из-за этого и стояли.

Виталий Самарин торопится в маленький городок у польской границы, где начнется его самостоятельная жизнь. Ему хочется поскорее уйти от своего детства, юности и даже от недавнего студенчества в юридическом, когда в его жизни произошло столько важного. Все это ему кажется только подходом к жизни, которая начнется завтра.

Когда у человека начинается своя самостоятельная жизнь? Наверно, разные люди ощущают это каждый по-своему. У Виталия все, что было вчера, связано с матерью, вдвоем с которой он жил, все острее чувствуя ответственность за нее, отдавшую ему свою жизнь. Последние годы его мечтой стало жить для матери, отплатив ей любовью за любовь, заботой за заботу. За этим он торопится в самостоятельную жизнь и хочет поскорее уйти от детства и юности, не понимая еще, что это будет с ним всегда, что любовь матери и сейчас ведет его в самостоятельную жизнь и останется с ним и там. А ему наивно думается, что все его прошлое окончилось вчера, когда он на вокзале целовал лицо матери, как в детстве, ощущая губами соленые слезы. И там, позади, вместе с мамой осталась и его школа в тихом переулке на Таганке, в которую он ходил десять лет, и его старенький московский дом с тесным двориком, где, покосившись, стоит дуплистый тополь, и Люся, с которой он на вокзале деловито попрощался за руку, ничего толком ей не сказав. Он думает, что от всего этого его уводит лежащее в кармане командировочное предписание, в котором он именуется лейтенантом, и выписка из приказа о назначении в районный отдел НКВД в далеком городке.

Жесткий вагон, в котором он едет, населен густо и пестро. В купе кроме него еще пять человек. Нет, не пять, а шесть — крупнотелая женщина с пунцовыми щеками, сидящая напротив него, держит на руках крикливого ребенка, который умолкал, только когда она совала ему в орущий рот свою белую массивную грудь. Тогда он, захлебываясь молоком, начинал глухо ворковать и сразу же засыпал, а за ним и мать чутко задремывала, запрокинув вверх мученическое лицо и не спрятав как следует грудь. Виталий стыдливо отворачивался.

Не затихал в купе беспорядочный дорожный разговор, то и дело взрывавшийся крикливым спором. Главными спорщиками были коренастый дядька в металлических очках на разлапистом носу, назвавшийся заготовителем как раз из того городка, куда торопился Виталий, и сидевший рядом с женщиной остролицый плешивый мужчина в мятом полотняном пиджаке. Что бы ни сказал тот коренастый, в очках, тотчас вступал плешивый: «Вы, милейший, не правы», и они, мгновенно распаляясь, начинали кричать одновременно и не слушая друг друга.

Поезд отошел от станции. Коренастый сказал:

— А ведь невыгодно государству письма возить на поездах — на письме копеечная марка, а вези его куда подальше, на Камчатку,

— Вы, милейший, не правы, — тотчас встрепенулся Остролицый. — Было б невыгодно, не возили бы, наше государство все делает с расчетом. Притом, марка — копейка, а писем-то миллионы, тут, брат, из копеек вон что складывается!

— А знаете вы, сколько один паровоз стоит, чтобы его гонять туда-сюда, через всю страну? А вагоны? А персонал? Вот и сгорели все ваши копейки.

— Вы не правы, — мотнул головой Остролицый. — Паровоз-то, он и нас с вами везет, а мы за это не копеечки заплатили, а рубли, и таких, как мы, целый поезд!

И пошло-поехало, пока они так не завязли в своем споре, что им больше говорить стало нечего.

Незаметно наступили сумерки. Виталия стало клонить в сон, но не тут-то было — спорщики завелись на новую тему — будет ли война или все обойдется?

— Какая война? С кем война? Почему война? — кричал Остролицый дребезжащим, простуженным голосом, и кадык прыгал на его худой шее. — Мы люди мирные, никого не трогаем, даже в песнях поем, что мы той войны не хотим.

— А дальше как поется? Не хотим, а к бою готовы! — прищурился Коренастый, поправляя очки. — И с чего это мы поем про танкистов, а не про плотников?! А?

— Да разве от песен бывают войны? — Остролицый так резко повернулся к своему оппоненту, что толкнул ребенка, и тот завопил благим матом.

Перекрывая его крик, Коренастый, назидательно подняв палец, кричал:

— У нас ничего зря не бывает, и песни тоже не так просто поются. — Он подтолкнул задремавшего Виталия: — Вот вы, извиняюсь, призывного возраста, скажите нам, вы к войне готовы?

— Готов, а что? — с вызовом ответил Виталий,

— Вас, стало быть, готовили?

— А как же!

— Ага! Видите, почтеннейший? Их готовили, стало быть, война — дело вполне возможное и даже запланированное, мы же без плана ничего не делаем! Верно я говорю, молодой человек?

В это время мать испытанным способом угомонила своего младенца, и стало так тихо, что все услышали, как он глотал молоко и сопел.

— Я только не пойму что-то, — тихо, но совсем не мирно, заговорил Виталий, обращаясь к Коренастому, — почему это вы о войне так говорите, будто она вам позарез нужна? Для советского человека война — это беда, она сорвет нам все планы новой жизни.

— И по-вашему, выходит, если мы не захотим, так ее и не будет? — подхватил тот, — Прикажете о войне молчать? А для чего тогда чуть не каждый день сообщения ТАСС о нарушении воздушных границ? А беседа товарища Сталина с иностранным деятелем, что давеча мы читали в газете? Вот и получается: со всех сторон нам указывают, чтоб мы не дремали, а вы — человек призывного возраста, которого, сами сказали, к войне готовили, — от той войны в сторону глядите?

— Да, нас всех учат бдительности, но не надо сеять панику, это на руку только нашим врагам! — жестко выговорил Виталий и пригвоздил Коренастого злым, прищуренным взглядом.

Изобразив на лице полнейшее равнодушие, Коренастый стал смотреть в темное, слепое окно. Остролицый встал и начал поправлять свою постель на верхней полке.

Виталий был недоволен собой — надо было не запугивать этих спорщиков, а, учитывая, что разговор слушало все купе, спокойно и толково рассказать, что наше государство делает все, чтобы предотвратить войну, что в этом главный смысл всей нашей политики. И еще надо было сказать, что народ наш войны не хочет, но ее и не боится. Но снова раздувать этот спор не стоило, И Виталий сказал примирительно:

— И вообще спор у нас зряшный, а вот если проголосовать, то все наше купе, я уверен, будет против войны.

— Это уж так, конечно, — закивал Коренастый. — Мы завсегда, чуть что, голосуем.

— Ну и что? И голосуем. Разве это плохо?

— Нет, отчего же? Хорошо, конечно, а только скажите мне, когда вы последний раз голосовали против? И что из этого получилось?

И вдруг заговорила женщина. Улыбнулась и сказала:

— А вот мы по весне все проголосовали против председателя колхоза, все руки подняли — и только того пьяницу мы и видели.

Виталий благодарно на нее посмотрел и спросил:

— Вы колхозница?

— Ну а кто же еще? Все мы теперича колхозные.

— Из каких же вы мест?

— Туда, еще далее за Минском. — Она махнула рукой в пространство.

— Ну и как же вам живется в вашем колхозе? — спросил Коренастый.

— В одно слово не ответить, — подумав, ответила она. — Сказать, легко живем, — значит соврать, сказать, тяжело, — тоже не вся правда, да и надо тут многое вспомнить, как жили мы в Западной Белоруссии под польскими панами. А вообще-то, живем, трудимся, сытые и не жалуемся.

— Подвели вы гражданина. — Виталий кивнул на Коренастого: — Он же ждал, что вы скажете: плохо живем, в лес глядим.

— А ты, мало?й, за меня не думай! — окрысился тот. — Молод еще, я и сам могу сказать при случае,

— Как есть, так и сказала, — ответила женщина, отгоняя муху от лица ребенка.

Разговор, однако, увял. Остролицый молча залез на верхнюю полку и там затих. Коренастый вздохнул и сказал:

— Да, горазды мы, чуть что, из людей врагов делать.

— Не надо болтать что попало, не думая... — отозвался Виталий. — А то вот раньше вы тут про нашу молодежь спорили. Зачем вам понадобилось огульно чернить нашу героическую молодежь? Вы бы вспомнили, кто строил Сталинградский тракторный и теперь там делает тракторы? Кто строил Днепрогэс?

Вдруг подал голос Остролицый, чуть свесясь с полки:

— Положим, там мужики строили, в кино показывали — мужики да бабы.

— Но не старики же?! — усмехнулся Виталий.

— А ты сам-то что строил? — вдруг спросил Коренастый.

— Я учился и строил в Москве Шарикоподшипниковый завод, теперь на тех шариках и подшипниках работают все машины.

— Шарики крутить — это, конечно, мы умеем. — Остролицый странно засмеялся — будто всхлипывал в плаче.

Но тут в окне из темени возникла станция с одиноким фонарем. Поезд остановился.

Виталий, злой как черт, вышел в тамбур покурить. Дверь вагона была распахнута в ночь. У фонаря их проводница — веселушка Фрося — беседовала с какой-то женщиной, до него доносился ее звонкий голосок:

— А картошка почем? А масло? А яички?

Женщина называла цены, и Фрося в ответ только вскрикивала:

— Ой-ей-ей!.. Ой-ей-ей!..

Виталий соскочил на землю, отошел в сторонку и закурил. Думал... Очкарик явно поет с чужого голоса. Но в спецучилище лектор объяснял, что враг открытый, понятный с полуслова, — это не опасный враг, самое трудное распознать врага скрытного. А этот же не таится, гнет свое в открытую.

Поезд загремел буферами, Виталий вскочил на подложку, помог взобраться Фросе.

— Спасибочко! — сказала она весело и стала закрывать дверь.

Поезд двигался дальше, в ночную темень.

Возвращаться в купе Виталию не хотелось. Он стал у окна и смотрел в черноту ночи, жадно отыскивая в ней огоньки чьей-то жизни, но куда ни глянь — черным черно. На душе у него было тоскливо...

ГЛАВА ВТОРАЯ

Проснулся Виталий от звонкого голоса проводницы Фроси, которая шла по вагону и напевно выкрикивала:

— Вставайте, люди добрые! Вставайте! А то проспите царство небесное!

Виталий со сна неловко сполз с полки и быстро оделся. Рассвет только-только занимался, и было еще темновато. Колхозница с ребенком еще спала, и Виталий потолкал ее в крутое плечо:

— Вставайте, до нашей станции час пути.

Заревел ребенок. Пробудился Коренастый, обалдело посмотрел по сторонам, спросил хрипло:

— Что случилось?

— Через час наша с вами станция, — как мог дружелюбно ответил Виталий.

Кряхтя, Коренастый спустил ноги на пол и стал шарить руками под лавкой — искать сапоги. Ожил и Остролицый на своей верхней полке:

— Который час?

— Самое время вставать.

Виталий испытывал безотчетный душевный подъем и уже не помнил зла на спорщиков.

По всему вагону шевелились люди, укладывали вещи, поглядывая в окна, в которых брезжил рассвет. Судя по всему, большинство пассажиров собирались выйти на той же приграничной станции, к которой стремился всей душой и Виталий.

Достав из чемоданчика все, что нужно было для бритья, Виталий пошел в туалет. Вагон качало, и он подумал, что побриться будет нелегко.

Проводница подметала тамбур.

— Доброе утро, Фросечка.

Она подняла налитое, краснощекое лицо:

— С тем же и вас.

Вода в туалете была холодная и еле сочилась из крана, мыло не пенилось, пол под ногами дергался, дрожал. Только приложит Виталий бритву к щеке — и словно кто под локоть толкнет. Он разозлился, что затеял это бритье, и, чертыхнувшись, стер полотенцем с лица мыльные разводы, решив в городе сразу же сходить в парикмахерскую. Посмотрел в мутном зеркале на себя — злого, с растрепанными волосами, — и в это время грохочущий пол дернулся у него из-под ног. Падая, он больно ударился подбородком об умывальник. Побеленное окно с хрустом рассыпалось, и в голову ему обжигающе хлестнули осколки. Осторожно поднявшись, он глянул в окно, увидел зеленый луг и на нем окутанный дымом огненный куст; упругий толчок воздуха откинул его к стенке. Поднявшись на ноги, снова увидел себя в зеркале — испуганного, растерянного, по щеке возле уха, где торчал осколок стекла, текла кровь. А в окне — до горизонта стелился зеленый мир лета, который медленно поворачивался, как всегда, если смотришь из окна идущего поезда. Подумал: «Неужели какой-то гад бросил в поезд камень? А что же такое тот огненный куст на лугу?»

Виталий выдернул осколок и, прижав к ране полотенце, вышел из туалета. По вагону в непонятной и оттого жуткой тишине метались люди. Ни одного окна с уцелевшими стеклами, пол в блестках осколков. Занавески, вырванные сквозняком наружу, трепетали там, как белые флаги. Виталий высунулся в окно — позади что-то горело, к небу поднималась скошенная ветром стена черного дыма. А впереди, уже совсем близко, был город, и над ним тоже вскипали клубы черного дыма. Мимо Виталия, толкая его, пробегали люди с белыми, перепуганными лицами, они что-то ему говорили, но он ничего не слышал. Коренастый толкнул его в плечо и, показывая в окно, что-то крикнул, но что — Виталий не услышал.

Поезд рывком остановился. Самарина вышвырнуло в тамбур. Еле удержавшись на ногах, он ухватился за железную решетку на дверях и в это время увидел проводницу Фросю. Она сидела на полу в углу тамбура, около ее лица в двери зияла рваная дыра, через которую была видна зеленая лужайка с цветами. Нога девушки была вывернута назад, а там, где было колено, чернела кровавая ямка, из которой торчала белая кость. Глазами, полными ужаса и недоумения, девушка смотрела на свою коленку. Лицо у нее было серое, как земля, глаза будто пленкой подернуты.

Преодолев оцепенение, Виталий подхватил ее под руки и потащил от двери — нога у девушки поворачивалась во все стороны сама по себе.

— Эй, кто-нибудь, сюда! — крикнул Самарин в вагон, и в это время у него восстановился слух. Проводница стонала тоненьким детским голоском.

В тамбур вбежал, согнувшись до пола, Остролицый. Начал дергать выходную дверь, но она не поддавалась.

— Братцы, что же это такое? — Он увидел проводницу: — Фросечка, чегой-то ты?

Кто-то снаружи распахнул пробитую дверь:

— Раненые есть?

— Проводница! — крикнул Виталий.

Двое мужчин в железнодорожной форме поднялись на площадку.

Проводница уже не стонала, и лицо ее точно окаменело.

Возле вагона остановилась санитарная машина. Железнодорожники с помощью Виталия перенесли проводницу в машину, которая тут же двинулась дальше вдоль поезда. Впереди нее бежал Остролицый.

— Что происходит? — спросил Виталий.

— Вроде война, — ответил железнодорожник.

Другой добавил:

— Война не война, а нас бомбят...

Паровоз стал давать короткие гудки — и поезд медленно тронулся.

Самарин поднялся в вагон. Пассажиры с чемоданами, узлами забили коридор у выхода, все с тревогой и надеждой смотрели на Виталия.

— Что там делается?! — крикнула колхозница, прижимая к груди ребенка.

Виталий молча протолкался в свое купе — он ничего не мог сказать людям, он и сам еще не верил тому, что узнал.

Поезд остановился...


Самарин шел по утонувшему в садах городку. У калиток стояли люди, которые так смотрели на него, будто для них в диковинку был прохожий с чемоданом. Так он и шел как перед строем, испытывая и раздражение, и безотчетную неловкость. На перекрестке буйным, ревущим костром горело двухэтажное деревянное здание.

Райотдел НКВД помещался в старом одноэтажном доме, и там оказался только дежурный — парень с белым веснушчатым лицом. Самарин доложился как надо — такой-то прибыл для прохождения службы согласно приказу.

Дежурный смотрел на него какими-то странными, отрешенными глазами.

— Война, нас бомбили, — сказал он тихо, будто по секрету.

Прибежал запыхавшийся мужчина в кителе, надетом на голое тело; оказалось — это начальник райотдела. Самарин доложился и ему, отдал командировочное предписание. Начальник мельком глянул в бумажку и засунул ее в карман гимнастерки. Когда он ее вынет оттуда и вынет ли?

— Как звать?

— Лейтенант Самарин.

— Беги, Самарин, в райком партии, третий дом справа, будешь там за связного от райотдела. А я буду народ созывать.

— Надеть форму? — спросил Самарин.

— Потом...

Никакого «потом» не было. С этого утра начались сумасшедшие дни, счет которым Самарин вскоре потерял. Позже ему вспоминались какие-то клочки событий, непонятно почему застрявшие в памяти, но не всегда он мог уточнить, где это происходило — в том ли маленьком городке, в то ли утро, когда он стал бойцом истребительного отряда, или в местах иных, куда его забрасывало с отрядом, пока они не были окружены и разгромлены немцами на какой-то железнодорожной станции, названия которой Виталий так и не узнал. Но этот первый свой настоящий бой он помнил подробно и отчетливо...

Командир отряда приказал ему и пожилому дядьке в очках — это был Коренастый из поезда — занять с пулеметом позицию возле паровозной водокачки и огнем отрезать выход немцев на железнодорожные пути. Пулемет они установили хорошо — за толстым кирпичным барьером, отсюда вся станция как на ладони. Немцев не было видно, но где-то за вокзальным зданием шла горячая перестрелка. Впереди, немного дальше вокзала, горел товарный состав. Слева сквозь густую зелень садов проглядывали беленые домики, возле одного из них металась на привязи коза. А дом горел высоким бездымным костром. Рельсовый путь, изгибаясь, уходил вдаль, на этом пути стоял черный паровоз. Солнце висело в зените и чувствительно припекало. Когда перестрелка за вокзалом затихала воцарялась такая тишина, что было слышно, как ворчит пламя, пожиравшее товарные вагоны. На всей станции, кроме козы, ни единой живой души.

Виталий держался за ручку пулемета, и ему было противно, что руки у него дрожат.

— Примерь прицел до вокзала, — тихо сказал Коренастый, лежавший, как положено, по другую сторону пулемета и державший на руке распрямленную и уже заправленную в пулемет ленту.

Виталий вспомнил уроки военного дела, прикинул, сколько метров до вокзала, и, подняв прицельную рамку, установил прицел.

— Сколько, ты считаешь, до вокзала? — спросил Коренастый.

— Сто пятьдесят.

— Так, пожалуй, и будет, — согласился напарник и, усмехнувшись, добавил: — Видать, не врал, что к войне обученный. Однако помни, боезапас наш всего три коробки, веди огонь скупо и прицельно.

Виталий посмотрел на него, затрудненно соображая, что это тот самый спорщик из вагона.

Немцев по-прежнему не было видно...

Постепенно Виталий взял себя в руки, кроме всего, ему было стыдно перед напарником, который был абсолютно спокоен. Виталий видел, как он неторопливо свернул и закурил цигарку, потом тщательно протер платком свои очки.

— Вы воевали? — спросил Виталий,

— Пришлось немного на финской, ранило, война для меня на том и кончилась.

Больше о нем Виталий так ничего и не узнал, даже имени не спросил.

— Ну и жарища... — вздохнул Коренастый и вдруг встал, подошел к чугунной тумбе и начал вертеть колесо. Вверху захлюпало, и на них с ливневым шумом хлынула холодная вода. Выждав немного, напарник закрутил колесо, и вода перестала литься. — Ух, хорошо! — отряхиваясь, смеялся он. — Мы, брат, тут с удобствами, собственный душ. — И без паузы строго: — Гляди вперед!

Из-за вокзала осторожно вышли четверо немцев. Припав на колени, они оглядывали станцию. Один коротко махнул рукой — и все, низко пригнувшись, побежали через пути — серые, похожие на крыс. Коренастый шевельнул ленту:

— Давай короткими!

Пулемет затрясся в руках Виталия,

Немцы один за другим легли вдоль рельсов. Виталий дал еще две очереди. Немцы вскочили и убежали за вокзал. Один остался лежать.

— Один спекся! — улыбнулся Виталию Коренастый, спокойно подправляя ленту. — Прицел взял правильно. Учили тебя хорошо.

В эту минуту на Виталия нахлынуло удивительное спокойствие, он расслабился и, отпустив ручку пулемета, разминал онемевшие пальцы.

— Поперву всегда так, пальцы немеют, — сказал Коренастый.


Сколько потом прошло времени без событий — Виталий не знал: забыл завести часы, они стояли, а у напарника часов не было. Вагоны товарного эшелона сгорели, превратились в черные клетки. Солнце заметно сдвинулось влево, и висело ниже, но припекало, однако, по-прежнему. Перестрелка за вокзалом то разгоралась, то затихала.

— Видать, там наши, — сказал Коренастый и, помолчав, спросил: — Не передвинуться ли нам к вокзалу?

— Командир отряда приказал держать позицию здесь! — сухо ответил Виталий, ему не хотелось оставлять это уже проверенное в деле, удобное место.

В это время коза, было успокоившаяся, снова заметалась на привязи, и напарник крикнул:

— Гляди, где дом горит!

Там через невысокий штакетный заборчик переваливались немцы. Быстро вставали и короткими перебежками приближались вдоль забора. Было их с десяток.

— Ставь на двести! — приказал напарник,

Виталий установил прицел, и снова пулемет задергался, зарокотал. Виталий видел, как от штакетника летели щепы, и взял чуть пониже. Немцы пролежали под огнем секунд пять, не больше, и стали перекидываться через забор в сад. Но и тут один остался — лежал разбросав руки.

— Еще один спекся. — Напарник поменял позу, взял ленту в другую руку: — Замлела, проклятая...

В это время они увидели самолет, который низко летел к ним вдоль железнодорожного пути.

— Прячь голову! — крикнул напарник и сам уткнулся в кирпичный барьер.

А Виталий все смотрел на самолет, как он, покачиваясь, снижался, как он разметал черный дым над горящим вокзалом — и тотчас от земли ввысь взметнулся огненный куст, за ним еще один, еще, каждый все ближе, ближе.

Напарник протянул руку через кирпичный барьер и прижал к земле голову Виталия. Самолет с ревом пронесся над ними.

Виталий приподнялся и увидел злые глаза напарника, услышал его хриплый голос:

— Жить тебе надоело?

С этой минуты события пошли густо.

Из-за разбитого бомбой и горящего вокзала медленно выкатилось самоходное орудие. Оно повернулось стволом прямо на них и, лязгая гусеницами, стало быстро приближаться. Из его ствола трижды полыхнуло желтое пламя. Водокачку точно ножом срезало. Из-под земли хлынул поток воды.

— Отходим! — диким голосом крикнул напарник.

Подхватив коробки с лентами, он взялся за раму пулемета и потащил его волоком. Виталий догнал его и тоже ухватился за рамку. Бежали прямо по железнодорожному пути, пулемет подпрыгивал на шпалах, норовил вырваться из рук. Но они бежали, бежали, пока не поравнялись с паровозом и с разбегу залегли возле его колес. Еле отдышались, осмотрелись. Обогнавшая их самоходка повернула налево и, круша заборы и деревья, прошла через сад, и больше ее не было видно, затих и ее басовитый рев.

— Вот беда — очки потерял, — сказал напарник. — Он потрогал рукой колесо паровоза: — Броня для нас надежная.

— Обзор плохой, — ответил Виталий.

— В случае надобности выкатимся, а то и на паровоз залезем.

Помолчали.

— А я там, в поезде, подумал о вас плохо... — Потребность сказать это напарнику возникла у Виталия внезапно и властно.

Напарник не оборачиваясь спросил:

— А теперь думаешь хорошо? Ба-а-альшие вы мастера в одночасье человеку итог подводить.

— Нехорошо, неправильно вы говорили о нашей молодежи.

— Господи, да мы ж спорили от нечего делать! А вот тот, худющий, что спорил со мной, — сволочь, я его знаю, он тоже из нашего города.

— Сейчас небось уже воюет...

Напарник приподнялся, посмотрел на Виталия внимательно и сказал:

— Не-е-ет, этот воевать не будет. Я видел, как он на последней станции, где Фросю взяли в «санитарку», подорвал, как заяц, куда глаза глядят. А ты, как я понял, энкеведист?

— Да. А что?

— Ничего. Должен держать марку — дело заварилось большое, на всю жизнь хватит, если раньше не убьют. В общем, держи марку, а это потруднее, чем другим итоги подводить. И ты, что же, ехал в наш город работать?

— Ну да.

— Вот и работай... — Он беззвучно засмеялся.

Снова появился самолет. Теперь его бомбы упали за вокзалом, и там что-то загорелось. И тотчас около давно сгоревшего товарного состава появились немецкие мотоциклисты. Семь — насчитал Виталий. И спросил:

— Ударим?

— Далековато...

Мотоциклисты постояли немного трескучей толпой и вдруг, точно с цепи сорвавшись, помчались, неуклюже подскакивая, по рельсовому пути прямо к ним.

— Огонь! — яростно крикнул напарник. — Коси длинными!

Виталий открыл огонь, не успев даже установить прицел, но тотчас мотоцикл, мчащийся первым, круто вертанулся, будто решил мчаться обратно, и перевернулся вверх колесами.

— Коси! Коси! — кричал напарник, направляя ленту.

Опрокинулся еще один мотоцикл. Остальные круто свернули с пути и помчались вверх по крутому откосу. Но он был песчаный, и только одна машина вползла на бугор и исчезла за ним, остальные завязли.

Виталий выдвинул пулемет из-за паровозного колеса и бил по мотоциклам длинными очередями.

Немцы побросали машины и ползком взбирались на откос. Трое так на нем и остались.

Вдруг солнце словно мигнуло — над паровозом пролетела тень самолета, и тотчас земля под Виталием колыхнулась.

В это время на гребне откоса показался штатский человек, он прыжками скатился по откосу и бежал к паровозу, непонятно махал им рукой. Подбежав шагов на десять, крикнул:

— Командир отряда приказал отходить! — Он рукой показал вдоль рельсового пути. И сам побежал в том направлении.

Виталий приподнялся, чтобы взяться за рамку пулемета, и посмотрел на напарника — он сидел привалясь к паровозному колесу, половины головы у него не было, точно ножом срезана, желтый мозг стекал по плечу.

Придя в себя, Виталий окаменевшими руками вынул из пулемета еще горячий замок и зашвырнул его в траву...

Сначала он бежал прямо по рельсам, потом свернул на луг и вскоре его скрыл кустарник. Бежать здесь легче, но ориентировку он потерял: где была железная дорога — поди узнай! Начинались медленные летние сумерки, стало не так жарко, и дыхание, как на спортивной тренировке, улеглось. Изредка Виталий останавливался и прислушивался — легкий шорох ветра в кустарнике, и больше ни звука. И где-то далеко стрельба...

Сколько он так бежал — подсчитать потом не мог. Помнил только, что, как начался лес и стало темно, нужно было напряженно смотреть перед собой, чтобы не налететь на дерево. Когда останавливался, его обволакивал ровный шум леса, да еще стучало в ребра собственное сердце. Больше всего он хотел бы услышать человеческий голос. Он уже не раз спрашивал себя: «Сколько же так бежать? Куда я бегу?» И думал: главное — увидеть хоть одного своего человека, вдвоем все станет по-другому, яснее, легче. А пока ему хотелось оказаться как можно дальше от станции, будто опасность была только там.

Канава возникла перед ним так внезапно, что ни подумать, ни остановиться он уже не мог. Прыгнул, но прыжка не получилось — нога завязла в мягком травянистом крае канавы и он обрушился в теплую вонючую воду, хлебнул ее полный рот. Его вырвало. Он стоял по пояс в воде, до боли сжав зубы, чтобы не заплакать, и ему стало так стыдно, что он осторожно оглянулся в темень — не видит ли кто его?

Выбрался из воды. Тишина. И вдруг у самых его ног залилась бурливым клекотом лягушка.

— Будь ты проклята!..

Немного отполз от вонючей канавы, сел у дерева и стал сдирать с ног прилипшие брюки. Выкрутил их как мог, надел и только в эту минуту обнаружил, что у него на брючном поясе висит кобура с наганом. Вынув его из кобуры, протер краем рубашки, продул ствол и все гнезда барабана, подумал: семь патронов — это в случае чего не так уж мало.

Он еще не понимал, что эти минуты были рубежом его войны, он только стал думать, правильно ли он поступает, убегая от той станции, где остался его обезглавленный напарник. Это сомнение было началом его размышлений о себе на этой войне.

Стал осматривать карманы пиджака, из того, что на груди, вынул раскисший конверт с отцовской фотографией. Он взял ее из дому в свою самостоятельную жизнь. Было темно, и не разглядеть, что стало с фотографией, но он так любил ее с детских лет, что сейчас ему казалось, будто отчетливо все видит: отца в буденновской форме, сидящего на стуле, зажав шашку между коленями, а рядом стоит, положив ему на плечо руку, его боевой товарищ, тоже буденновец. От страха ему стало жарко — неужели все это священно памятное изображение пропало?

Осторожно положив фотографию на сухой мох, пригладил ее рукой, стараясь больше о ней сейчас не думать, по-детски веря, что утром все страшное исчезнет.

Незаметно для себя он заснул.

Проснулся, когда на лицо ему сквозь кроны деревьев просочился солнечный лучик. Было уже светло. В канаве лениво поскрипывали лягушки. Но память, странное дело, не пробуждалась, только вот лягушки напомнили ему о проклятой канаве с тухлой водой. Вот и одежда еще не совсем высохла. Да, фотография! Она лежала рядом, скрутившись в трубку. Осторожно ее расправив, он невольно улыбнулся — изображение было цело, только покрылось пятнами. Он спрятал ее на груди, под уже просохшую рубашку. И в этот момент его будто током ударило — партийный билет! Новенький, он был в кошельке. Где кошелек? Боясь пошевелиться, оглянулся по сторонам — лес еще спал. Он резко вскочил и увидел лежавший на земле кошелек.

Партбилет был цел, но все записи в нем растеклись, стали невнятными. И вот только тогда заработала память, но странно: все пережитое за прошлый день путалось и воспринималось им как случившееся не с ним, и на все, что было с ним, он смотрел как бы со стороны. Вдруг вспомнил обезглавленного напарника и даже услышал его голос: «Держи марку», а почему он так сказал — вспомнить не мог. Потом с удивительной реальностью увиделось ему, как шла на них, ревя мотором, самоходка, как ее снаряд срезал башню водокачки. Но все это виделось ему совсем не страшно. Потом он, и тоже как бы со стороны, видел себя бегущим по лесу.

Его начала колотить крутая дрожь. Чувствуя всем телом леденящий холод, он смотрел на зажатый дрожащими пальцами партбилет. В эту минуту к нему вернулось реальное ощущение самого себя в связи с пережитым в минувший день и того, что могло его ждать сейчас. Четко заработал мозг. «Надо что-то делать с партбилетом». Первая мысль — зарыть в землю, спрятать в дупле приметного дерева. Нет, надо спрятать на себе! Он торопливо снял ботинок, отодрал стельку, засунул под нее партбилет и снова надел ботинок. В это время он явственно услышал далекую стрельбу. Резко вскочив на ноги и поглядев, где солнце, он пошел на него: где-то там свои. Скорее, скорее туда... к ним!.. Он непроизвольно ускорял шаг, почти бежал.

— Эй, малой, притормози! — услышал он негромкий окрик и точно на стену наткнулся — стал как вкопанный.

В нескольких шагах на поваленном дереве сидел рослый мужчина в брезентовой куртке и надвинутой на глаза кепке. Рот его кривился в ухмылке.

— Кто такой? — сорвавшимся голосом спросил Виталий и положил руку на кобуру.

— Ты погоди, не стреляй, а то так и не узнаешь, кого убил! — засмеялся мужчина, и почему-то его смех сразу успокоил Виталия — он отнял руку от кобуры. — Далеко направился? — запросто, по-житейски спросил мужчина,

— А вам какое дело? — ворчливо ответил Виталий.

— Ну, брат, так у нас разговора не получится, — усмехнулся незнакомец. — Ты давай-ка присядь, отдышись.

Виталий подошел к поваленному дереву с другой стороны, но не сел, а облокотился на сук. Спросил строго:

— Вы что, местный?

— А кто ж еще, если я нахожусь на данной местности?! А ты откуда чешешь?

Виталий неопределенно повел головой к плечу.

— Ясненько. Может, скажешь, далече ли отсюда война?

— Не очень...

— Я тоже так думаю — ночью была слышна артиллерия. Вон там. Так что курс у тебя правильный. — Мужчина улыбнулся, и Виталий заметил, что лицо у него красивое и улыбка добрая.

Так окончилось недолгое одиночество Виталия в первый день войны.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В этот раз они укрылись в яме, которую вырыли возле вывороченного корневища сосны, сваленной бурей или, скорее, войной. Уже три дня они пробирались по этому бесконечному лесу и, где сейчас находятся — не знали. Они путались, даже подсчитывая дни с того рассветного часа, когда встретились и пошли вместе. Самарин считал — одиннадцать, а Карандов — тринадцать. Вот и сейчас они тихими голосами тупо спорили об этом, забравшись в яму под корневищем. Они вообще часто спорили. Как свела их судьба тогда — одиннадцать или тринадцать суток назад, — так сразу и возник у них первый спор. Самарин считал, что надо идти на восток искать своих — вдвоем не повоюешь. А Карандов говорил, ни своих, ни чужих им не надо, и вообще от людей нужно держаться подальше: пока проверишь, свои они или чужие, — пулю схлопочешь. И было непонятно, куда он идет и с какой целью, отвечать на эти вопросы он явно уклонялся.

Но так получилось, что в первый же их день они напоролись на группу вроде бы своих — те были в красноармейской форме. Но когда Самарин окликнул их, они открыли беспорядочную стрельбу и убежали.

— Ну кто они? Свои? Чужие? Ты бы им анкету сунул! — не по-доброму смеялся Карандов. А Виталию было не до смеха, он еще слышал, как возле него дзинькали по веткам пули. — Слушайся меня, лучше будет.

Борис Евгеньевич Карандов — так назвался спутник Самарина — был старше его лет на десять, а может, и больше. Рослый, поджарый, он был легок на ногу, неутомим. Его высокий загорелый лоб глубоко прорезали морщины, у него были светлые, водянистые глаза без четкого обозначения зрачков и оттого неуловимые, даже когда он смотрел на Виталия в упор. О себе он рассказывал мало, неохотно и так, что не понять, всерьез говорил или ерничал. Сказал, что до начала войны работал в Барановичах, заведовал хозяйственным магазином, а раньше служил снабженцем в железнодорожном орсе, и, рассмеявшись, добавил:

— Снабженец — крылатая должность, всю страну можно повидать, пока прокурор где-нибудь не задержит. Лично я от этих крылышек избавился вовремя и по собственному желанию.

С каждым днем Самарин все меньше верил ему — слишком часто в его рассказах не сходились концы с концами. Виталий про себя собирал в памяти все эти большие и малые неточности. Но и сам Самарин рассказал о себе далеко не полную правду. Все, что было до окончания юридического института, было правдой, но то, что было с ним потом, он изменил — в его рассказе уже не было ни партийной мобилизации его в НКВД, ни военного спецучилища, ни назначения в тот пограничный городок, в райотдел, ни его участия в истребительном отряде. Вместо этого было институтское распределение на адвокатскую работу, по которому он попал в эти края, но до дела добраться не успел — война. А потом — блуждание по лесам, пока они не встретились.

— Значит, защитник преступников? — усмехнулся Карандов.

— Не преступников, а закона, — ответил Самарин.

— А закон-то — что дышло!.. — рассмеялся Карандов и рассказал, как однажды судили его приятеля и один суд дал ему пять лет, а другой вчистую оправдал. — А кто закон повернул? — прищурился он. — Адвокат. За тысячу целковых наличными. Так что занятие ты выбрал денежное. Только никому ты теперь не нужен — ни законов твоих нет, ни преступников.

Почему-то Карандов обо всем говорил со злостью. Даже о смерти своей матери сказал: «И затопала моя родительница прямо в рай без пересадок, ибо праведная была до того, что от нее лампады без спички зажигались!», и при этом на лице его была совсем не добрая улыбка.

Особенно не по душе Самарину были его рассуждения о политике. Тут они не раз схватывались крепко, но только Виталий разъярится в споре, как Карандов в кусты: «Я человек беспартийный, к тому же темный, что думаю, то и говорю, и спрос с меня никакой...»

Они шли только по ночам, и в этот раз на рассвете вышли на рокадную дорогу. Укрывшись за взгорком, стали за ней наблюдать.

Дорога казалась забытой людьми. Пригретые на взгорке выползшим из леса солнцем, они задремали. Вдруг Карандов толкнул Самарина в бок:

— Гляди-ка...

По дороге, с востока на запад, двигалось нечто непонятное. Двигалось медленно, а пылища над дорогой — тучей. Может, целый час прошел, пока они поняли, что это немцы гнали огромную колонну пленных. Наверно, несколько тысяч. А конвой — человек десять, не больше.

— Почему они конвой не перебьют? — вырвалось у Самарина.

— Зачем? — опросил Карандов, который уже перестал смотреть на дорогу и лежал навзничь с травинкой в зубах. Помолчав, продолжал: — Вот ты все хочешь узнать, где фронт. А на что он тебе? Разве тебе еще не ясно, глядя на это босое стадо? Если немец через неделю был в Минске, то сейчас он уже в Москве. Какой тебе фронт нужен?

— Вы говорите чушь! — Самарин даже приподнялся над Карандовым, чтобы лучше видеть его лицо. У них так вот установилось: Карандов к Виталию — на «ты», а он к нему — на «вы». — Знайте! В Москве им не бывать! А Наполеон, тот даже допер до Москвы, а что толку?

— Москву-то он все же взял, и к тому же сжег. Тьфу! — выплюнул травинку Карандов.

— Россия была не та, и русские — не те! — запальчиво продолжал Самарин.

— Те, не те! — раздраженно отозвался Карандов и, подвинувшись к взгорку, посмотрел на дорогу, по которой все еще тащилась колонна пленных, снова лег на спину: — Кажись, у Толстого я читал, как лихо дрались русские с французами. А эти, которых, как скот гонят, тоже, по-твоему, лихо дрались? — Он рассмеялся: — Лихо дрались, пока в плен не сдались.

— Чего не знаю, о том не говорю и вам не советую, — огрызнулся Виталий.

— Да ты вспомни нашего артиллериста! Что он нам говорил?! Лучше смерть, чем фашистский плен. Такая, говорил, святая установка советского человека, а на другой день поднял руки и сам пошел в плен. Смертельно не люблю трепачей, которым все ясно, всех они учат, а самим цена грош медный.

Да, был в начале их скитаний такой прибившийся к ним артиллерист. И действительно, все учил их с Карандовым уму-разуму, а под вечер, увидев расположившихся у дороги на ночлег немцев, ушел к ним. Самарин чуть не выстрелил ему в спину. Карандов не дал, сказал: «Ты — его, а немцы — нас! Кто в выигрыше останется?»

— Видишь, сколько их променяли смерть на плен? — продолжал Карандов. — Плохо им, беднягам, гонят их, как скот, а все же живые...

— Идите сдавайтесь, догоняйте колонну! — рассвирепел Самарин.

— Сам знаю, что делать, — спокойно отозвался Карандов и стал переобуваться, как делал это каждый раз после ночного перехода. Неторопливо перемотал портянки, снова надел сапоги, не вставая пристукнул ногами по земле и сказал: — Ты лучше сам себе ответь: почему немцы сразу же оказались сильнее нас?

— Это еще неизвестно.

— Вот те и на! А что это мы с тобой по родной земле, как мыши, по ночам шмыгаем да все оглядываемся? Я тебе уже говорил: человек я беспартийный, темный и с меня спрос никакой, я на все гляжу просто. Война — драка. За что дерутся немцы? Чтобы подмять под себя Россию и на этом разжиться. А за что дрались эти? — Он кивнул головой на дорогу.

— Наши люди дерутся за Родину! За Родину! — почти выкрикнул Самарин.

— Ты глянь еще раз на дорогу. Вон как они дерутся за твою родину.

Когда, наступила ночь, они пошли дальше, на восток. Всю ночь словом не перекинулись... «Нет, нет, придет час, — решил про себя Самарин, — надо будет разобраться, кто он, этот Карандов, с такими своими мыслями?..»

Но спустя двое суток после этого их спора они в белесой непроглядности начинавшегося рассвета напоролись на немецкого мотоциклиста. То ли заблудился тот на лесной дороге, то ли у него поломалась машина, он стоял у своего набок поваленного мотоцикла, а они вышли из-за поворота в каких-нибудь десяти шагах.

Немец вскинул автомат, прижал его к выпяченному животу, но в это мгновение Карандов выстрелил в него из пистолета. Автомат бесполезно гаркнул короткой очередью, когда немец уже падал.

Карандов взял у немца из сумки шоколад, Самарин забрал документы, и они как можно дальше ушли от этого места и укрылись в густом, непролазном ельнике.

— Спасибо, Борис Евгеньевич, — сказал Самарин, вспомнив на покое еще раз, как там все было на лесной дороге.

— Не за что, — ответил Карандов, грызя шоколад.

— А почему вы выстрелили, а не подняли руки? За что драться решили?

— За жизнь, вот за что. За мою собственную, я ее люблю, а он хотел у меня ее отнять. Тут все ясно.

Вот это «тут» снова подмывало Самарина на спор, но он испытывал сейчас какую-то неловкость перед Карандовым, подарившим ему жизнь. Получалось как с тем артиллеристом — он Карандова учит, воспитывает, а действует-то не он, а Карандов...

Вот такой был у Самарина спутник по скитаниям. Другого выбора не было. Между тем спокойный характер Карандова, его железная выносливость помогали и ему находить в себе силы, когда, казалось, что их уже нет. А по добыче продовольствия Карандов был прямо великий мастер. Смеялся: «Я же все-таки снабженец!»

...Сейчас, сидя в яме под корневищем вывороченной сосны, Самарин еще сдерживал себя, чтобы не сказать Карандову все, что он о нем думает. Только что, когда они рыли эту яму, Карандов вдруг выматерился и сказал:

— Надоело мне каждый день рыть эти могилы!

— Что предлагаете? — сухо спросил Самарин.

— С тобой мне каши не сварить. Ты собрался громить немцев, а я хочу спокойно пожить.

— С немцами?

— А что? Они тоже люди.

— Валяйте, с ними у вас каша получится.

— И даже с маслом.

Самарин задохнулся от злости, не мог говорить...

Карандов, вытянув свои длинные ноги, уже спал, негромко всхрапывая.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Они расстались, по счету Самарина, на двадцать третий день скитаний.

Последние дни они уже не спорили — обоих утомила безысходность споров. Карандов становился непереносимым. Он нервничал оттого, что немцы все чаще попадались на их пути. Идти строго на восток было все труднее и опаснее, приходилось петлять чтобы обойти стороной опасные места, густо насыщенные вражескими войсками.

В то предрассветное утро, когда они искали себе убежище для дневки, Карандов сказал спокойно и твердо, как об окончательно им решенном:

— Дальше не пойду. Мне эта игра в кошки-мышки осточертела.

— Поступайте как хотите, — устало отозвался Самарин.

— Ну ты скажи, на кой черт нам твоя Москва, занятая немцами?! — вскинулся Карандов и, не дожидаясь ответа, продолжал уже спокойнее и даже примирительно: — Зиму переждем в глухой деревеньке, а к весне война кончится наверняка, и все будет ясно.

— Одно могу сказать — вы просчитаетесь, — как только мог спокойно ответил Самарин.

Карандов обозлился:

— Вот что, Самарин, заткнись-ка ты со своими внушениями! Не хочу их слышать! С меня хватит! Учит, учит, а ты погляди на себя! Зарос, как обезьяна, лежит в грязи, от страха не дышит, а рассуждает... Тебе попом быть: что бы ни случилось — на все воля божья. Иди, иди в попы, патлы уже отрастил.

Действительно, оба заросшие по глаза, они лежали в мокром глиняном кювете и наблюдали за деревенькой из пяти хат — нет ли там фрицев?

Самарин промолчал.

Немцев в деревне вроде не было. Вообще никого не было видно — за все утро ничто там не шевельнулось.

— Пошли, — сказал Карандов и первый направился к стоящему на отлете покосившемуся сараю.

Тут они и устроились на дневку. Самарин зарылся с головой в кучу гнилой соломы. Карандов приготовил себе место рядом, но не лег.

— Пойду промышлять шамовку. — И бесшумно вышел из сарая.

Самарин тут же уснул.

Проснулся как от толчка и с ощущением тревоги. Уже смеркалось. Карандова рядом нет, и лежбище его нетронутое. Виталий вскочил и, чтобы согреться, начал подпрыгивать, делать резкие движения рукам;и, побегал от стены к стене. Согрелся. Захотелось есть. А весь его запас — черствая краюшка хлеба. Он грыз ее и через приоткрытую дверь смотрел, что происходит в деревне. А там, как и утром, не было заметно ничего живого.

Но куда девался Карандов? Может, зашел в какую избу и устроился там, а его не позвал, потому что рассердился? Но что-то не было это на него похоже, все-таки он все всегда делил пополам. Может, попался? Схватили его? Опять не похоже. Был бы шум. И вдруг возникла догадка: он удрал... удрал...

Виталий пошел в деревню. Заглянул в одну избу — пусто, пол выломан, вздыблен, загнетка печи завалена кирпичом. В другой избе тоже никаких признаков жизни, и только как напоминание о ней на лавке стояла деревянная шайка с окаменевшим тестом... Деревня была мертвой, и непонятно, что произошло с ее жителями,

Никаких следов Карандова нигде не было.

Он удрал... Ну и черт с ним! Не думать больше о нем! Самарин внушал себе, что одному ему пробиться к своим будет даже легче.


Он продвигался по солнцу по возможности строго на восток — и по-прежнему только ночами. Теперь он примерно знал, где находится. Обойдя город Борисов с юга, он ночью на обнаруженной в кустах долбленке перебрался на другой берег реки Березины и продолжал идти на восток — где-то впереди должна быть Орша. На рассвете он забирался в какое-нибудь укрытие, отсыпался и наблюдал оттуда за движением гитлеровских войск. Тут их было так густо напихано, что даже ночью гляди в оба. Впрочем, немцы, останавливаясь на ночевку, совсем не таились, вели себя шумно, даже музыка оттуда слышалась.

Худо было с едой. Последние два дня Самарин держался на ягодах да на щавеле. Но за помощью к местным людям не обращался, хотя видел их теперь каждый день. Сам того не сознавая, он продолжал следовать совету Карандова, который говорил: «Чужая душа, как известно, — потемки, и накладно ценой своей жизни выяснять, что там, в этой душе, да и незачем...» Так или иначе, но за помощью к людям он не обращался.

Все-таки ему здорово везло. Для многих, попавших тогда в такие же обстоятельства, блуждания по вражескому тылу обрывались трагически. Сколько безвестных могил осталось на том скорбном пути в лесах и болотах! А он уже больше месяца идет на восток — и ни царапинки. Может быть, именно поэтому и зная, что цель все ближе, он и осторожничал. Однако стал торопиться, летом ночи короткие — много не пройдешь; он стал прихватывать и рассветное время.

Этой ночью ему не повезло — забрел в непроходимое болото и понял это не сразу. Шел да шел по мягкой мшистой равнине, поросшей мелким кустарником, с еще не созревшими ягодами дурники. Впереди, на уже начинавшем светлеть горизонте, чернел лес, в котором он думал укрыться на день. Но вдруг земля под ним будто качнулась, и одна нога по самый пах ушла в теплую трясину. Повалившись на бок и ухватившись за куст дурники, он с трудом вытащил ногу. Огляделся. Вокруг во мшанике черно поблескивала вода. Попробовал встать, и снова ноги начали вязнуть в трясине. Тогда он лег ничком и пополз назад по собственным следам, раскидывая пошире руки и ноги.

Выбрался на сухое место, осмотрелся. Уже совсем рассвело. Вокруг была необозримая зеленая равнина. Там, откуда он выбрался, клубился туман, как над озером. Лес, к которому он шел и который казался совсем близким, далеко отодвинулся вместе с горизонтом.

Становилось все светлее, и нужно было срочно убираться с этого хорошо просматриваемого места. А тут еще, как назло, привязались две сороки, летают над ним и тревожно орут на все болото. Самарин свернул в сторону и, пригнувшись, побежал левее, туда, где над зеленой гладью болота виднелась бахрома кустарника. Мшаник кончился, ноги стали вязнуть в черной земле. Он остановился. Здесь когда-то добывали торф. Неподалеку лежали кучки из торфяных брусков, и оттуда в кусты уходила дорога.

Шагах в десяти от дороги он залез под густой куст можжевельника и лег ничком на прохладную, росную землю. Когда залезал сюда, вспугнул голубенькую трясогузку, и теперь она, тревожно посвистывая, перелетала с места на место над его головой. Но, слава богу, вскоре умолкла и даже шмыгнула в кусты рядом. Пряно пахло можжевельником. Самарин стал засыпать...

Что за странная птица появилась? Такого птичьего голоса он никогда не слышал. Скрипит, вроде как коростель, но с каким-то присвистом и уж больно ритмично. Скрип слышался все ближе. Самарин осторожно поднял голову и обмер — по дороге пожилой мужчина толкал тачку. Скрипело с подсвистом железное колесо. Мужчина одет был не по-деревенски — двубортный серый пиджак, брюки заправлены в сапоги, а на голове берет, из-под которого клочьями торчали седые волосы. Он подкатил тачку к кучке торфа и начал укладывать в нее черные бруски. Нагрузив тачку с верхом, взялся за ручки и покатил ее назад, снова приближаясь к Самарину. Теперь он разглядел его лицо: загорелое, чисто выбритое, с аккуратно подстриженными белыми усами под массивным носом. Над устремленными вперед глазами нависали густые и тоже седые брови.

Решение возникло мгновенно, без обдумывания — Самарин поднялся и стал за кустом можжевельника, который был ему по грудь. Вытащил из кармана наган и сунул его за ремень.

Тачка теперь не скрипела. Колесо глубоко врезалось в мягкую землю, мужчина то и дело останавливался, оттягивал тачку назад и потом с разбегу, рывком проталкивал ее дальше.

Завяз мужчина со своей тачкой — ни назад, ни вперед. Опустил ручки, торфяные бруски посыпались на землю, но он их не подбирал, стоял, тяжело дыша.

Самарин вышел на дорогу:

— Помочь вам?

Мужчина вздрогнул и сделал шаг назад.

— Не бойтесь. Вижу, как вы мучаетесь в одиночку...

Мужчина молчал и удивленно смотрел на Виталия. Именно удивленно и без всякого страха. Так, может, целую минуту они стояли и смотрели друг на друга.

— Ну что ж, помогите, — сказал наконец мужчина осипшим голосом.

Самарин подошел к тачке. Помочь оказалось нелегко: вдвоем взяться за ручки — неудобно, а толкать каждому за свою ручку — тоже нескладно.

— Погодите-ка, — сказал мужчина. Он выдернул из брюк ремень и привязал его к переднему борту тачки: — Вы будете тянуть, я — толкать.

Дело пошло, и они выкатили тачку на сухую дорогу. Остановились.

— Дальше я справлюсь. Спасибо, — сказал мужчина. Он все это время продолжал удивленно разглядывать Виталия. — Вы явились мне как святой дух.

— На зиму запасаете? — спросил Самарин.

— Приходится. Хотя кто знает, доживем ли до зимы.

— Чего такой пессимизм?

— По вашему виду — вам тоже не до оптимизма.

— В одежде ли дело? — усмехнулся Виталий.

Мужчина вынул из кармана железную коробочку:

— Закурить хотите?

— Спасибо.

Мужчина стал свертывать цигарку и спросил как бы невзначай:

— От своих отбились?

— Свои есть везде. Разве вы не свой? — ответил Самарин.

— Весь вопрос — кому свой? — тихо, будто про себя, произнес мужчина.

— Не фрицам же? — почти весело спросил Виталий.

— Ну им-то нет.

— Вот видите, а говорите я от своих отбился! — уже совсем весело сказал Самарин. У него и в самом деле на душе сейчас стало радостно. Вот же, за все скитания заговорил с первым человеком — и он наш, советский! — Вы кто?

— Был тут учителем. Ну а вы кто?

— Могу сказать одно — тоже советский человек.

— А у вас вид бандита с большой дороги, — улыбнулся мужчина.

— Я же сказал, не в одежде дело. Как вас зовут?

— Семен Игнатьевич. А вас?

— Виталий Сергеевич... Виталий.

— Теперь, Виталий Сергеевич, разрешите и мне спросить: в помощи нуждаетесь?

...Остаток дня Самарин провел в своем убежище в можжевельнике, а когда стемнело, Семен Игнатьевич пришел за ним и отвел к себе.

Одноэтажная школа, где он жил, стояла на отлете сгоревшей дотла деревни. Там остались только черные печи с трубами.

Они вошли в комнату. Семен Игнатьевич занавесил окно одеялом и зажег висевшую под потолком керосиновую лампу.

— Поглядите-ка на себя, — сказал он, кивнув на зеркало в дверце шкафа.

Виталий посмотрел и замер. На него смотрел старик с клочковатой грязной бородой.

— Ужас! — вырвалось у него.

— А может, наоборот — ваше спасение, — сказал Семен Игнатьевич и вдруг спросил: — Какие у вас намерения?

— Пробиться через фронт к своим, — ответил Самарин, не чувствуя уже никакой опасности и уверенный, что он встретил настоящего советского человека, на которого он может положиться.

— Тогда бороду лучше оставить, разве укоротить немного, — сказал Семен Игнатьевич. — А вот помыться вам следует, от вас, извините, дух того-с...

Самарин вымылся в железной бочке с дождевой водой. Семен Игнатьевич дал ему свои брюки и суконную куртку,

— Малость франтовато, — сказал он, оглядев Виталия. — Снимите куртку, я ее немного измажу.

Заговорили о том, как Самарину идти дальше. Отсюда до Орши было пятьдесят километров с небольшим.

— Там идут бои, — сказал Семен Игнатьевич. — Еще позавчера даже здесь было слышно, и ночью в небе полыхало. Но сегодня что-то тихо. Наверное, фронт покатился дальше на восток. — Он вздохнул и произнес тоскливо: — Не пойму, как это все случилось? Почему бежим?

Он смотрел на Самарина, но тот молчал. Сказать, как, бывало, Карандову, что все равно нас победить нельзя, он почему-то не мог...

— У нас тут немцы были всего один день, вернее, вечер ночь, — стал рассказывать учитель. — Два грузовика с солдатне В школе у меня ночевали офицеры. Трое. Один кое-как говорил по-русски. Он сказал мне: учи, учитель, немецкий язык. Русский теперь будет не нужен. Кончилась ваша Россия. Будет новый германский порядок. А утром они обнаружили убитым одного своего солдата, который сторожил лесную дорогу. Поди узнай, кто его убил. Они и узнавать не стали. Согнали всех жителей в большой сарай и подожгли. А потом еще из пулемета и автоматов... Затем подожгли всю деревню, дом за домом. И уехали. И снова тот офицер сказал мне: учи, учитель, немецкий язык, чтобы уметь сказать немецкой армии спасибо за то, что не зажарили мы тебя сегодня вместе с мужиками.

— И никого в живых не осталось? — потрясенно спросил Самарин.

— Всех. И детей тоже. Всех моих учеников... — Лицо у Семена Игнатьевича перекосилось, и он надолго замолчал. Потом тихо спросил: — Неужели правда — конец России?

— Нельзя так думать... нельзя, — еле слышно отозвался Самарин.

Около полуночи Виталий отправился в путь. Они вышли из школы, и вдруг Семен Игнатьевич схватил его за руку:

— Стойте! Опять слышно... бой слышен...

Действительно, Самарин услышал что-то похожее на дальний-дальний гром. Он заторопился, стал благодарить учителя, но тот остановил его.

— Не надо... Стыдно за это благодарить.

Виталий сжал руку учителя и порывисто обнял его за плечи.

Это была ночь на 6 июля 1941 года, когда 20-я армия генерала Курочкина начала у Орши наносить контрудары по наступавшим гитлеровским войскам.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Самарин решил идти и днем. Но днем — только по лесу. Однако большого лесного массива здесь не было, все больше перелески, и не всякий раз можно было скрытно перебраться из одного в другой. Отыскивая лучший путь, он часто менял направление и делал немалые крюки. Напрямую он шел только ночью.

Голос войны то был слышен, то надолго умолкал. Потом появлялся опять, и не понять, отдалился или приблизился. Во всяком случае, фронт был где-то неподалеку, и это прибавляло сил.

Перед рассветом он вошел в лес и решил передохнуть. Нашел яму — наверно, воронку от крупной бомбы. Сел на ее край, скользнул вниз и уперся ногами во что-то мягкое и живое. Кто-то хрипло выругался и начал из-под него выбираться. Разглядеть, на кого он свалился, Виталий не мог — было еще темно.

— Кто такой? — спросил другой, молодой голос.

Так... тут двое, значит...

— Свой, — ответил Самарин и сунул руку в карман, где был наган. — А вы кто?

— Окруженцы, кто ж еще! — ответил молодой.

— Значит, товарищи по несчастью, — сказал Самарин.

— Не из нашей шестнадцатой? — спросил хриплый,

— Нет. Я из строительного батальона, — ответил Самарин, сам не зная, почему он вдруг зачислил себя в строители. Во всяком случае, правды о себе он пока решил не говорить. Как не говорил полной правды и Карандову.

Летний рассвет скорый. Он начался вместе с птичьим пересвистом и мерным шумом просыпающегося леса. Самарин разглядел окруженцев. Тот, что с хриплым голосом, уже в летах — сорок ему, не меньше. А другой мог быть Виталию ровесником — коренастый парень с удлиненным лицом, несколько отяжеленным выдвинутым вперед подбородком. А у пожилого лицо было простецкое, русское — нос лепехой, серые глаза, густые темно-русые волосы. На обоих — заношенная пехотная одежда рядовых, лица заросшие, грязные. У пожилого на коленях лежал незнакомый Самарину автомат. Заметив, что он смотрит на автомат, пожилой шевельнул им и сказал:

— Личный трофей...

У молодого была винтовка без штыка, он держал ее торчком, зажав между коленями.

В это время явственно донесся далекий артиллерийский гром.

— Неужто фронт уже близко? — спросил пожилой.

— Весь день слышно было, — ответил Самарин.

— Будешь пробиваться?

— Надо...

— Мы тоже... А только тут, близ фронта, немцев густо. Пробьемся?

— Надо... — Самарин отвечал односложно и уклончиво — что-то его неосознанно тревожило. Может, то, с каким любопытством разглядывал его молодой. Или что-то еще...

— Где бороду подправлял? Вроде парикмахерских для окруженцев еще не открыли! — вдруг весело и с каким-то неуловимым акцентом спросил молодой.

Черт его дернул там, у учителя, подкоротить бороду!

— Ночевал в пустой избе, ножницы нашел... — улыбнулся Самарин. — А то вырастет как у Льва Толстого.

— Лев Толстой!.. — рассмеялся молодой.

— А чего это ты говоришь не очень по-русски? — спросил него Самарин.

— Мобилизован из Латвии. В Красной Армии теперь как ноевом ковчеге!.. — все так же весело ответил молодой.

Теперь пожилой, слушая разговор, рассматривал Самарина как-то излишне пристально. Потом встал, взобрался на край воронки, посмотрел во все стороны и снова спустился на дно.

— Пойдем днем или будем ждать темноты?

— Лесом можно и днем, — ответил Самарин.

— А ты что же, безоружный? — спросил молодой.

— Какое у строителей оружие! Топор да лопата.

— А если напоремся?

— Ухожу без боя — такая моя тактика.

— Война без стрельбы... — покачал головой парень.

— Ничего... Вон сколько прошел.

— Откуда идешь?

— От самых Барановичей.

— Ого... — уважительно произнес пожилой. — А мы из клещей под Минском выскочили. Пятеро нас было. Один ночью отбился, пропал. Двое погибло. Мы-то стреляем, если что... — Он резко поднял голову, прислушался к грому, который на этот раз был посильнее.

Прислушался и молодой. Они переглянулись.

И снова в душе Самарина шевельнулась неосознанная тревога. Он пытался в ней разобраться, но никаких конкретных поводов для нее найти не мог. Решил, что она от его профессиональной, что ли, настороженности, которой его учили в спецшколе НКВД. В конце концов, во всех их вопросах был совершенно естественный интерес и своя, такая же, как и у него, настороженность — ведь им быть теперь вместе. Самарин подумал: в конце концов, они солдаты, и быть с ними — не то что с Карандовым. «Мы-то стреляем», — укорил его пожилой.

...Шли по лесу разрозненно, но так, чтобы все время видеть друг друга. Это предложил пожилой, сказал: любой из нас может нарваться на немца, тогда другие должны ему помочь.

Фронт был слышен почти непрерывно. Иногда у Самарина бывало такое ощущение, что стоит выйти из лесу — и они увидят поле сражения...

Внезапно лес кончился. А следующий, если не менять направление, виднелся километрах в пяти, и путь к нему был по совершенно открытой равнине, да к тому же и пересеченной шоссе, по которому мчались машины.

Они забрались в густой орешник и стали обсуждать, что делать.

— В этой ситуации лучше ждать темноты, — сказал пожилой. — До леса далеко. И вдобавок — активное шоссе.

Молодой молчал. Пожилой будто знал, что тот будет молчать, и смотрел на Виталия.

— Я тоже так думаю, — согласился Самарин.

— Фиксируем — идем с темнотой, — сказал пожилой. — И можно спокойно перекусить.

Молодой стащил со спины рюкзак и начал его развязывать. А Самарин в это время думал не о еде. Откуда у пожилого старослужащего рядового бойца такие словечки, как «ситуация», «фиксируем», «активное»?.. Это была первая причина для тревоги, а точнее сказать, для недоумения. Самарин подумал: не являются ли его спутники командирами, переодевшимися в форму бойцов? Он внутренне усмехнулся: мудрецы, одежду сменили, а словарь сменить забыли.

— Чего задумался? — спросил у него пожилой. — Нет еды? — И, не дожидаясь ответа, сказал молодому: — Дай ему. Мы — запасливые, и пища у нас компактная, но до черта калорийная.

«Опять не тот словарь», — отметил про себя Самарин, беря у молодого кусок шоколадной плитки. Спросил:

— Где запаслись таким добром?

Пожилой, а за ним и молодой засмеялись.

— Повезло, — сказал пожилой. — Еще под Минском — глядим, лежит в кювете грузовик опрокинутый, а вокруг весь луг покрыт плитками шоколада. Видно, какой-то любитель сладкого увозил от немцев, да попал под бомбу. На этом шоколаде мы теперь и держимся — крепкая еда.

— Только пить все время хочется, — добавил молодой.

— И от него сразу как-то оживляешься, — добавил пожилой.

Вкус у шоколада был какой-то странный, непривычный — сладко-горький. И действительно, у Самарина скоро появилось ощущение, похожее на легкое, приятное опьянение.

Меж тем солнце уже пошло к закату, его косые лучи, прорезавшие лес, становились все более пологими. Начали затихать птичьи голоса. Густой орешник, недавно шумевший листвой, умолк. И вдруг прямо у них над головой тревожно застрекотал дрозд. Перелетая по кустам, он кричал воинственно и тревожно. Самарин видел его, взъерошенного, смотрящего вниз черным блестящим глазком и дающего по ним короткими очередями тревожного стрекота.

— Отгони его к чертовой матери! — сказал пожилой.

Молодой встал и начал бить по кустам палкой. Дрозд сперва улетел, но вскоре снова появился — очевидно, где-то тут было гнездо, и близость к нему людей его не устраивала.

— Я его сниму с одного выстрела. — Молодой наклонился взять винтовку.

— Дурак! — остановил его пожилой и, помолчав, сказал: — Придется менять место... — Он встал, взял свой рюкзак и пошел по кустам, поглядывая на преследовавшего их дрозда и тихо его матеря.

Устроились шагах в ста от того места. Дрозд оставил их в покое. Здесь вообще было лучше — посреди густого орешника стояла старая ель с низкой разлапистой кроной, под которой в случае чего можно было хорошо спрятаться.

— Дрозд, сорока и синица — отличные наводчики. — сказал пожилой. — Однако следует поспать. — И обратился к молодому: — Подежурь... — Он лег ничком, положив голову на сцепленные руки, и затих.

— Засыпает как по свистку, — кивнул на него молодой.

Самарин привалился на бок и зажмурил глаза. И вдруг подумал: «Скоро сутки, как мы вместе, и ни разу не заговорили о войне. Даже о дроздах и синицах поговорили, а о том, что было и главной бедой, — ни слова...»

Чуть размежив ресницы, он смотрел на молодого, который выкладывал из рюкзака плитки шоколада без обертки и пересчитывал их. Снова уложив шоколад в мешок, он встал и прислушался к грому фронта, снова ставшему далеким.

— Вроде тише гремит? — спросил Самарин.

Молодой резко обернулся и сел:

— Разве поймешь!.. Может, ветром относит.

— Вдруг наши начали наступление...

— Не может быть, — с непонятной уверенностью сказал молодой и, усмехнувшись, добавил: — Телега-то без колес.

— Как это — без колес? — Самарин даже приподнялся: — Наша страна огромная, вся поднимется — силища...

— Сидеть в кустах и рассуждать о нашей силище! Смешнее не придумать... — отвернулся молодой.

Самарин вспомнил: очень похожее он слышал и от Карандова, даже интонация, с какой это сказано, тоже карандовская.

— Не пришлось бы нам фронт переходить в Москве, — сказал молодой, не поворачиваясь к Самарину.

Пожилой чуть приподнял голову и сказал злобно:

— Дурак, дурацкие и речи.

Самарин заметил, как у молодого лицо съежилось и он со страхом посмотрел на пожилого.

— Я же так просто... всякие фантазии, — пробормотал он.

— За такие фантазии к стенке можно, — сонно проворчал пожилой.

— Нельзя жить без веры, — нравоучительно сказал Самарин.

Молодой молчал.

Все-таки странные у молодого мысли... А с другой стороны, что ждать от латыша, который в советской жизни и года не поварился?! Что ему Москва?.. Надо при случае объяснить ему, что к чему...

Не такого случая не представилось.

Когда начало темнеть, они съели еще по куску шоколада, попили и умылись в речушке, оказавшейся у самого леса, и пошли дальше на восток по голой равнине.

— У тебя документы какие есть? — тихо спросил пожилой у Самарина.

— А что?

— Когда к своим придем, с особистами иметь дело будем. Я к тому, что у нас все в сохранности.

— У меня тоже.

— Вот и хорошо, — успокоился пожилой.

Самарин привычно ощутил бугристость стельки в правом ботинке, где был спрятан единственный его документ — партбилет.

Вскоре они приблизились к шоссе и залегли в придорожном кювете — нужно было выбрать момент, чтобы перебежать шоссе, по которому то и дело проносились машины. На востоке черную полосу горизонта высвечивали огненные всполохи. Но фронтового грома теперь они не слышали — его заглушал гул машин, мчавшихся с притушенными фарами. Это были грузовые военные машины, и мчались они не на восток, а на запад — на это странно было смотреть. Поток их становился все гуще, и в их движении ощущалась нервозность.

— Ей-богу, отступают, гады! — прошептал Самарин.

Пожилой резко повернулся к нему, но ничего сказать не успел: на шоссе раздался железный лязг, грохот — очевидно, какая-то машина впереди внезапно остановилась и следующие за ней машины, не успев затормозить, налетали одна на другую,

Соскочившие с машин немцы орали, ругались, освещая фонариками сцепившиеся машины. И вдруг далеко впереди над шоссе взметнулось желтое пламя и рванул грохот взрыва. И сразу — еще взрыв ближе. И потом целая серия взрывов внутри колонны и рядом с шоссе. Самарина и его спутников толкало упругим воздухом, на них сыпались комья земли. Молодой прикрыл затылок рюкзаком и вжался в землю на дне канавы. Пожилой, бесстрашно приподнявшись, смотрел, что происходит.

В наступившей вдруг тишине, нарушаемой только галдежом немцев, ясно послышался гул.

— Наши бомбят! — радостно сказал Самарин.

— Заткнись! — прошипел пожилой. И вдруг он встал и энергично зашагал к немцам, суетившимся возле опрокинутой взрывом машины.

— Вы куда? — крикнул Самарин и выхватил из кармана наган.

В этот миг землю вздыбило рядом с ним...

Когда к Самарину вернулось сознание, он обнаружил себя лежащим ничком на обочине шоссе. Глухая тишина. Догорали разбитые машины, слышался треск пламени, пахло горелой резиной. Ни пожилого, ни молодого поблизости не видно, впрочем, было темно.

Самарин сполз в кювет и услышал прерывистый стон. Несколько минут лежал затаившись — стон не умолкал. Тогда он пополз по канаве и вскоре наткнулся на чье-то тело. Пригляделся — молодой. Он стонал, лежа навзничь в раскидку.

— Ты меня слышишь? — прошептал Самарин в белое лицо молодого.

Стон прекратился.

Начало светать. По шоссе пронеслись еще несколько одиночных легковых машин. Переждав; пока они скрылись за поворотом, Самарин привстал и сразу увидел пожилого. Он лежал в поле, шагах в десяти от шоссе, в странной позе — будто стоял на коленях и молился, уткнувшись лбом в землю.

Самарин перебежал к нему, осторожно завалил его на бок и в ужасе отшатнулся — грудь у пожилого была разворочена, виднелись сломанные ребра. Он был мертв. Поодаль лежали его рюкзак и автомат.

Самарин взял их и ползком вернулся к молодому. Тот уже не стонал, и глаза его были широко раскрыты. Увидев Виталия, он чуть повернул к нему голову и быстро-быстро проговорил непонятное — наверное, по-латышски. Его гимнастерка от правого плеча до пояса была черной от крови. Самарин расстегнул пуговицы, оттянул гимнастерку — угол плеча у молодого был точно срезан, из раны лениво сочилась кровь...

— Санитарный пакет... в моем мешке... — еле слышно проговорил молодой.

Самарин посмотрел вокруг — его мешка не было. Тогда он развязал мешок пожилого. Сверху в нем были какие-то тряпки, а под ними — непонятные тяжелые коробочки из фанеры. Санитарного пакета не было, но оказался финский нож.

Самарин разрезал гимнастерку и высвободил плечо молодого. Тряпками сделал повязку.

В это время на шоссе снова показались машины. Самарин схватил автомат пожилого, лег на дно кювета рядом с молодым и вдруг услышал его тихий, прерывистый голос:

— Останови машину... останови...

— Это немцы, — прошептал Самарин.

— Останови... я знаю... что сказать... Все будет хорошо...

— Ты что, рехнулся?

— Останови! — вдруг громко крикнул молодой, и, видно, на этот крик ушли все его силы — он обмяк и затих.

И только в этот момент Самарин потрясенно осознал, что молодой и он говорили по-немецки...


Может, целый час, а то и больше Самарин волоком тащил молодого от шоссе. Тот то приходил в сознание и начинал стонать, то умолкал. Возле той речки, где они недавно умывались, Виталий положил его под куст, а сам, обессиленный, приник губами к прозрачной воде.

Что же делать? Что делать? Из головы не выходили слова молодого: «Останови машину... я знаю, что сказать». Но может, он бредил? Но нет, не похоже...

Самарин встал и замер — от леса доносился явно приближающийся металлический рокот. И он увидел два танка. Один за другим они двигались вдоль леса. Из башен выглядывали танкисты. В следующее мгновение он разглядел на башнях танков белые звезды. Наши звезды!

Самарин, подняв вверх автомат, побежал наперерез танкам, крича во весь голос:

— Стойте! Стойте! Стойте!

Танкист увидел Самарина, когда он был всего в нескольких шагах. Танки остановились, глухо рокоча моторами.

— Что тебе, папаша? — спросил танкист, вылезший по пояс из башни.

Самарин не мог ответить. В горле у него забулькало. Он стоял и беззвучно смеялся.

— Рехнулся! — прокричал танкист другому и, перегнувшись к Самарину через край башни, спросил криком: — Папаша, немцы тут есть?

Самарин все смеялся и ничего не мог сказать. Вдруг он понял, что танки сейчас уйдут. И тогда он бросился на танк и стал вскарабкиваться на его скошенный передок. В смотровую щель он смутно увидел чьи-то глаза и закричал туда — в черноту щели:

— Я к своим пробиваюсь! Возьмите меня! Товарищи! Товарищи!

Никогда он не забудет этих минут. И как он потом рассказывал танкистам, кто он такой, а они не верили. И как он, вынув из ботинка партбилет, отдал его танкистам, и они смотрели на фотографию в билете, потом на него — и снова не верили.

Но потом все же поверили и взяли его в танк. Тут он стал рассказывать о подозрительных окруженцах — надо взять того, который еще жив, но танкист только обматерил его.

Позже Самарин узнает, что танки находились в разведке и заниматься еще и его окруженцами не могли.

Самарин, как приказал танкист, лег на горячее, пахнущее горелым маслом днище, засунул голову под сиденье водителя.

Что затем происходило с танками — Самарин не знал. Оглохший от грохота, одуревший от гари и дикой непрерывной тряски, он ощущал такое счастье, что ему хотелось плакать.

Спустя какое-то время тряска вдруг прекратилась и наступила тишина. Кто-то дергал его за ногу:

— Жив? Вылезай!

Когда он спрыгнул с танка на землю, ноги не удержали его, и он упал, больно ударившись головой о гусеницу. Сам не смог встать. Его подняли и повели куда-то.

Потом он узнает, что из разведки вернулся только один танк, его танк. Опять везение. И он будет нещадно ругать себя за то, что не узнал имен своих спасителей. Когда спохватился, этого уже нельзя было выяснить...

В штабе, где он оказался, его сразу же передали в особый отдел, так что пожилой окруженец о порядках в нашей армии был информирован неплохо.

С этого и начался допрос — Самарин рассказал об окруженцах. Особист все записал.

— Я просил танкистов взять хотя бы живого, но...

— Это ни к чему, — не дослушал особист. — С такими ранениями и молодой наверняка уже покойник, да и не до них сейчас. Расскажите-ка лучше о себе.

Самарин стал рассказывать. Особист слушал его вроде невнимательно, но, когда он стал задавать вопросы, Виталий понял, что свой хлеб особист ест не зря — Самарину стоило немалых усилий, чтобы не запутаться в ответах.

Допрос, однако, вскоре прервался — в штабе была объявлена боевая тревога.

Как известно, контрудары 20-й армии большого успеха не принесли. Поначалу вражеские войска, не ожидавшие таких сильных контрударов, начали отходить от Орши, но затем немецкое командование, располагавшее значительно превосходящими силами, организовало активную оборону и начало маневр в обход 20-й армии, стремясь взять ее в кольцо. Генерал Курочкин, понимая, какая опасность нависает над его армией, провел искусный маневр по выведению ее из обхвата. Вот в это время штаб, где находился Самарин, и был поднят по тревоге. Он участвовал в бою против батальона фашистов, продвигавшихся вдоль небольшой речки. Бой длился всю вторую половину дня. Самарин действовал вместе с особистами штаба, оставаясь как был, в учителевой брезентовой куртке, заросший, при бороде, с автоматом пожилого «окруженца». Когда он был нужен кому-либо, ему кричали: «Эй, партизан!..» Дрался он смело, и это было замечено.

И снова везение — ни царапинки. После этого боя особисты смотрели на него совсем по-другому и, когда предоставилась возможность, отправили его в Москву в санитарном поезде.

Более суток он проспал, сидя на полу в вагоне, до потолка набитом ранеными, при них и кормился. В Москве, на Белорусском, вокзале, он постригся, побрился и, не откладывая, отправился в город. Чувствовал себя неважно, все тело сковывала слабость, еле передвигал ноги. Даже Москву не разглядывал, и у него было такое ощущение, будто он уехал отсюда вчера...

ГЛАВА ШЕСТАЯ

29 июля 1941 года Виталий Самарин явился на площадь Дзержинского — по месту своей службы.

И тут началось... Полдня он провел в бюро пропусков на Кузнецком мосту — не мог получить пропуск в отдел кадров. Сколько раз он подходил к окошечку-бойнице — и слышал одно и то же: «Ждите».

Наконец его пригласили в комнату, и там с ним разговаривал командир, у которого в петлицах было по одной шпале. Назвался он дежурным.

Кроме попорченного партбилета, у Самарина никаких документов не было. Отдавая билет, пояснил, при каких обстоятельствах он его замочил.

Дежурный молча очень долго изучал его книжечку, потом положил ее в стол и сказал тихо и властно:

— Коротко — как оказался в немецком тылу? Что там делал?

Виталий начал рассказывать.

Но разве мог он коротко рассказать о всем, что с ним было? Всплывали какие-то подробности, казавшиеся крайне важными. Вспомнил вдруг, как 22 июня начальник райотдела НКВД сунул себе в карман его командировочное предписание, а он подумал: когда начальник его оттуда вынет? Не забыл бы! Вспомнился живущий в сожженной немцами деревне учитель, который дал ему вот эту, что на нем, куртку...

— Погодите! — раздраженно остановил его дежурный и подвинул к себе лист бумаги. — Отвечайте на вопросы: фамилия, имя отчество, год рождения и дальше как по анкете и без ненужных подробностей.

Вспомнив обычный порядок анкетных вопросов, Самарин начал отвечать. Дежурный, не глядя на него, записывал. Так они дошли до его назначения в пограничный городок и добрались до того начальника райотдела, который 22 июня взял у него командировочное предписание.

— Фамилия начальника?

— Не помню... Вернее, я даже и не узнал ее. Я же прибыл туда в первый день войны, и в тот же день меня включили в истребительный отряд.

— Фамилия командира отряда?

— Тоже не знаю.

— Странно.

— Ничего странного! — начал злиться Самарин. — Я явился в отряд, когда он уже грузился на машины. Потом я оказался в отделении сержанта Губарюка. Вот только его фамилию я знал и помню — Губарюк.

— Дальше что было?

— Несколько дней мы охраняли дорогу, по которой отступали наши. И военные, и население. Ловили диверсантов. А потом нас перебросили на железнодорожную станцию — название ее тоже не знаю... Там мы вели бой. Нас распределили по территории станции. Я и еще один боец с пулеметом заняли позицию возле водокачки. Потом появилась самоходка, и стали нас бомбить воздуха... Потом появились мотоциклисты. Мой второй номер погиб, ему снесло голову. А потом я пошел на восток.

— Самовольно? — быстро спросил офицер.

— Что значит — самовольно? Был приказ командира отряда отходить.

— Значит, с вами был и командир? Как его фамилия?.

— Я же сказал — не знаю. Приказ его передал нам прибежавший связной.

— Дальше что было?

— Я пошел на восток, к своим.

Дежурный долго смотрел на Самарина с презрительным недоверием и наконец снова спросил вяло:

— Дальше что было?

Виталий молчал. Дальше была встреча с Карандовым. Потом его непонятное исчезновение... потом тот учитель, которого он встретил возле торфяного болота. Но к чему про все это рассказывать? Он и сам сейчас понимал, что все, казавшееся тогда таким важным, тяжелым, даже героическим, теперь выглядело наивно и даже неправдоподобно.

— Дальше рассказывать нечего... — Самарин посмотрел в глаза дежурному: — Пробирался к своим. Днем прятался, ночью шел. Под конец повезло — меня подобрали танкисты из двадцатой армии.

— Там вас допрашивали?

— Да, в особом отделе. Но допрос не был окончен, так как объявили боевую тревогу и все пошли, и я тоже пошел...

Вдруг Самарин почувствовал смертельную усталость. Веки будто свинцом налились. Он закрыл глаза. Все исчезло, и он, как мешок, свалился со стула...


Очнулся в постели. Небольшая комната. Рядом пустая койка. За окном — солнечный день. Сдернул одеяло, спустил ноги на пол. На нем только трусы и те чужие. Встал, сделал приседания, помахал руками — ничего, все в порядке. В памяти сперва смутно, а затем очень ясно восстановился неприятный разговор в бюро пропусков. Не мог только вспомнить, чем тот разговор кончился. Но где он сейчас? И как бы ему одеться?

Самарин приоткрыл дверь. Длинный коридор. На двери через коридор табличка: «Дежурная медсестра», на следующей двери: «Изолятор». В коридоре — никого. Мертвая тишина. Самарин шагнул через коридор и приоткрыл дверь с табличкой: «Дежурная сестра». В комнате сидел за маленьким столом пожилой человек в форме НКВД. Он смешливо посмотрел на Виталия:

— Доброе утро. Заходи, заходи.

Самарин вошел в комнату и закрыл за собой дверь, чувствуя себя в одних трусах очень неловко.

— Герой борьбы с фашистскими захватчиками от границы до самой Москвы?

Самарин хотел огрызнуться, но вовремя увидел, что в петлицах у пожилого по три шпалы. Встал как положено перед большим начальником и оглядел себя. Увидел свои голые ноги и засмущался:

— Мне бы одеться.

— Оденешься, успеешь. А пока вот тебе бумага и карандаш. Иди в свою палату и напиши все существенное, что с тобой произошло. Только одну правду пиши.

Самарин взял бумагу, карандаш и вернулся в комнату. Трудно оказалось написать так, как было приказано. В голову снова лезли несущественные факты и подробности, а то еще — не дай бог! — его споры с Карандовым или как они вдвоем убили одного немца. Да и убил-то Карандов, который потом удрал.

Самарин долго сидел над чистым листом бумаги, пока не понял, что у него просто не было никаких существенных дел и событий, он просто пробирался к своим, и ему здорово везло. И тогда он всю свою историю от границы до Москвы изложил на одной страничке. Только собрался поставить подпись, в комнату вошел начальник с тремя шпалами.

— Написал?

Самарин вскочил и протянул ему свою страничку. Начальник быстро прочитал ее, сложил и спрятал в карман.

— Почему не сказал в бюро пропусков, что ты москвич и был призван в наши органы по партийной мобилизации?

— Там дежурный только и спрашивал, что было дальше, и ничему не верил. А я говорил чистую правду.

— Ладно, разберемся. Одежда твоя в дезинфекции, сейчас принесут форму. — Кто у тебя в Москве?

— Мама.

— Поезжай домой. Имеешь три дня отдыха, за это время напишешь подробнейший отчет обо всем, подробнейший — что ты там видел, кого видел, с кем общался. Понял?

— Понял.

— В понедельник в десять ноль-ноль явишься в бюро пропусков к дежурному.

— Ясно. А где мой партбилет?

— У меня. В понедельник получишь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Три дня Самарин был дома. Счастливая мать не отходила от него. Ночью, просыпаясь, он видел ее сидящей возле его постели.

Милая мама... С того дня, когда не стало отца, она всю жизнь отдала ему, своему единственному Витальке. Он любил ее нежно, до боли в сердце, но никогда не умел сказать ей об этом или дать почувствовать, хотя он очень рано понял, как тяжело ей живется. Отца он помнил плохо. Умер он, когда Виталию было шесть лет. И чем дальше шло время, тем все сильнее была его любовь к матери. Он и в школе начал хорошо учиться, чтобы не было у нее еще и этого огорчения. И стал вести себя как самый отъявленный пай-мальчик, иногда до отвращения к самому себе, но и это тоже для мамы. А когда повзрослел и сумел постичь разумом свою и ее жизнь, он поклялся делать все, чтобы маме жилось легче, счастливее. Еще школьником он водил ее в театр, а позже — на студенческие вечера в свой юридический институт, где он неизменно бывал распорядителем и ведущим программы. Даже когда появилась Люся и он понял, что это может оказаться в его жизни очень серьезным, он прежде всего подумал: не отнимет ли это у матери часть его любви?..

Милая мама... Ночью, увидев ее сидящей возле его постели, он сделал вид, будто не просыпался, и почувствовал знакомую щемящую боль в сердце от любви к ней. И от давнего сознание своей вины за то, что так мало для нее он сделал.

Наступала вторая его ночь дома. Весь день он работал над отчетом, а мама в любимом своем углу, где стояла старенькая швейная машинка «Зингер», чинила его белье, штопала носки, гладила его рубашки. Боковым зрением он замечал, как она, вдруг уронив руки, на колени, смотрела на него, и в ее глазах было столько нежной любви и тревоги, что его сердце начинало учащенно биться, а к горлу подкатывал комок.

Вечером, когда в открытом окне было уже черное небо в редких звездах, они пили чай, знаменитый мамин чай, источавший неповторимый тонкий аромат, и тихо разговаривали. И все — о том, что было до войны. Он был благодарен ей,что она не спрашивала, что было с ним там, на войне. Чтобы не пугать ее, ему пришлось бы врать. Сам он ограничился рассказом только о том, как он ехал в поезде к месту службы и как прибыл туда как раз в час начала войны.

— Так я до своей службы и не добрался.

И все.

Для нее же главное было в том, что он жив, невредим и снова дома, с ней. Но она знала, что от войны он не ушел и не уйдет, и потому чинила одежду, готовя его в новую дорогу, но говорить об этом ей не хотелось.

Вот они и вспоминали их прошлую мирную жизнь, и каждое воспоминание было для них дорогим и волнующим.

Потом они легли спать. Мама, как бывало в детстве, подсела к кровати, взяла его руку и начала что-то рассказывать, но, что именно, он уже не слышал — мгновенно заснул.

— Виталька! Виталька! Вставай! Тревога! — явственно услышал он еще во сне, нервы сработали автоматически, он вскочил и только в этот момент проснулся.

— Воздушная тревога! Надо идти в бомбоубежище! — Мать торопливо хватала какие-то свои одежки, запихивая их в хозяйственную сумку.

В радиотарелке глухо завывала сирена. Со двора через открытое окно доносились тревожные голоса:

— Вадимов и Сутоцкий, ваш пост на крыше!

Виталий знал и Вадимова, и Сутоцкого — это были пожилые люди, жившие под ними, на первом этаже.

— Эй, у Розовых! Поправьте маскировку!

И Розовых он знал, тоже пожилая пара, оба работали учителями в его школе, строгие до дрожи в коленях, ребята говорили про них: «Муж и жена — одна сатана».

— Виталька, одевайся, что ты застыл?

Они вышли в темный двор. Из темноты раздался сразу узнанный Виталием строгий голос учителя Розова:

— Самарина, скорей в убежище! Вечно вы опаздываете.

Когда они вышли из ворот на улицу, Виталий невольно остановился — все черное небо было иссечено голубыми мечами прожекторов, а где-то в отдалении рокотали зенитки.

— Скорее, Виталька! — Мать тянула его за руку.

Он пошел за ней, испытывая какое-то странное чувство бессильной неловкости, мешавшее ему до конца понять происходящее.

Они перешли улицу и спустились в подвал пятиэтажного дома, где был магазин «Бакалея», в который Виталий все свое детство бегал за продуктами. Сейчас обе витрины магазина были забиты досками.

В бомбоубежище было полно народа, но никакой толкотни и паники. Кто-то позвал его мать:

— Елена Матвеевна, давайте сюда, на свое место!

Они прошли туда.

— Смотрите, никак, Виталька объявился! И смотрите-ка, он уже военный!

Это были их соседи по другому подъезду, сестры Забельские, их звали «четырежды сестры» — обе они работали в больнице медсестрами.

Здесь уже был какой-то свой быт, свои места. Детишек укладывали спать на раскладушках. Двое мужчин, усевшись на ящики, расставляли шахматы. Многие, заняв места поближе к висячей лампочке, читали.

Одна из сестер Забельских спросила:

— Виталька, ты с фронта прибыл?

— Нет, — ответил он, и с этой минуты его охватила острая тревога, и все вокруг виделось ему уже иначе. Он вдруг подумал, что война уже здесь, а он на этом странном фронте посторонний и как бы ни к чему непричастный.

— Тебя что, только что призвали? — спрашивала его соседка, а он ей не отвечал, смотрел отрешенно в пространство.

— Заважничал наш Виталька! — смеялись «четырежды сестры».

— Но ты нос больно не задирай, мы тоже в райвоенкомат подали заявления.

Виталий молчал, он просто не знал, что должен им сказать...

Тревога длилась недолго, и, когда раздался сигнал отбоя, Виталий подхватил маму под руку и заторопился к выходу. Молча они вернулись домой. Мать стала поправлять его постель, но он остановил ее:

— Не надо, мама. Я буду работать.

Как видно, она понимала его состояние — молчала. Наладив светомаскировку окна, зажгла свет и спросила:

— Хочешь, я тебе чайку сделаю?

— Не надо, лучше ложись спать...

Он сел к столу и продолжил работу над отчетом, и это словно приближало к войне и к его, пока непонятному, месту на ней.

На другой день отчет был готов. Получилось больше двадцати густо исписанных страниц.

И только теперь он решил позвонить двум своим самым близким приятелям, сокурсникам по институту. Люсе он решил позвонить уже после того, как все выяснится с ним.

Ближайшая будка автомата возле аптеки, он столько раз звонил из нее, что помнил надписи, выцарапанные на ее обшарпанных стенках.

Первый звонок Семену Рубцову. Набирая номер, представил себе Сенькино круглое лицо, нос кнопочкой, улыбочка с тремя ямочками, третья — на подбородке.

К телефону подошла его мама, Евдокия Ивановна:

— Виталька? Ой, здравствуй, милый Виталька. — И сразу павшим голосом: — А Сенюшка давно на фронте. Запиши его полевую почту... — Он только сделал вид, будто записал. — А с тобой что?

— Да ничего особенного... — И сделал невероятное — повесил трубку на рычаг. В автомате что-то металлически звякнуло — и... тишина. Противно взвизгнули колеса трамвая, поворачивавшего за угол.

Номер Коли Тетерина набрал не сразу, но все-таки набрал, И услышал тоненький голосок — к телефону подошла его маленькая сестренка Натка.

— Коля уехал на север... на самый дальний север... — И больше она ничего толком сказать не могла, взрослых дома не было.

Конечно же, не отдыхать и не в турпоход уехал Николай на тот самый дальний север!.. И тогда неожиданно для себя Виталий набрал номер телефона Люси. Услышал ее низкий певучий голос, от которого его жаром прохватило.

— Здравствуй, — тихо произнес он.

— Кто говорит?

— Виталий.

Пауза.

— Виталий? Откуда ты взя-я-ялся? — спросила она со своей милой манерой иногда растягивать гласные.

— Важно, что взялся.

— Ты где?

— Дома. Вернее, в будке автомата.

— Я тебя увижу?

— Да, если хочешь,

— Зачем так говоришь? Можешь приехать ко мне сейчас? Брат на войне, я одна.

— Я могу через час.

— Я жду.

Часа — он подумал — хватит, чтобы подготовить маму к тому, что он ненадолго съездит к Люсе. Но как только он вернулся домой, мама спросила:

— Ты позвонил Люсе?

— Да, мама.

— Раз ты не знаешь, как в понедельник решится твоя судьба, ты должен с ней повидаться. Мало ли что... Она за это время приходила ко мне, очень за тебя волновалась. Она все-таки хорошая девочка.

Это «все-таки» напомнило Самарину о многом...

Люся возникла в его жизни, когда он кончал юридический. Это случилось так... Под вечер он вышел из института после заседания комитета комсомола и пошел вверх по улице Герцена. Накрапывал весенний, но уже теплый дождик. У консерватории стояла девушка. Прикрыв голову газетой, она посматривала туда-сюда, явно ждала кого-то. Когда он с ней поравнялся, она сказала ему:

— Не хотите пойти на Ойстраха?

— Хочу, — ответил он.

— Давайте быстрее, уже начало.

Они взбежали по широкой лестнице и прорвались в зал, когда билетерша уже закрывала дверь. Хорошо еще, их места оказались поблизости и с краю — не надо было никого беспокоить. На сцене уже стояла дама в черном платье, сердито поглядывавшая на опоздавших, в том числе и на них. Но вот они уселись.

— Начинаем концерт, — неестественным, вещим голосом заговорила дама.

Виталий к музыке был равнодушен, тем более к серьезной. Почему же он пошел на этот концерт и, вообще, почему он в тот вечер поступал так на себя не похоже? Он не может толком ответить себе на этот вопрос. Может быть, дело было вот в чем... Только что заседал институтский комитет комсомола, в котором он состоял два последние года учебы. И он все время думал, что для него это заседание последнее. Осенью, когда начнется новый учебный год, на первом общем собрании комсомольцев института о нем скажут как о выбывшем из состава комитета в связи с окончанием учебы. И ему было очень грустно. И одиноко. Остальные члены комитета были с первых курсов, они снова будут собираться в этой комнате и в будущем году. А он здесь в последний раз. С этим горьким чувством он и вышел на улицу Герцена...

Когда он однажды выложил это объяснение Люсе, она сказала:

— Поня-я-ятно. Ты решил мною открыть новую страницу своей жизни.

— Скажи лучше, кого у консерватории ждала ты? — спросил он.

— Это не имеет никакого значения, раз пришел ты. Пришел — и остался.

Выяснилось, что их судьбы в чем-то схожие. Люся тоже росла без отца. Но у нее не было и матери. Ее родители совсем еще молодыми погибли в железнодорожном крушении, возвращаясь из Сочи. Сначала ее взяла к себе тетя, а потом ее кормильцем и воспитателем стал старший брат Владимир, военный летчик. По рассказам Люси, кормильцем он был еще туда-сюда, а воспитатель — никакой. То и дело служба кидала его в разные концы страны. Только последние три года он, ссылаясь на свою ответственность за воспитание сестры, получил постоянную работу в Москве — обучал рабочих парней летному делу в заводском аэроклубе.

— Знаешь как он меня воспитывал? — рассказывала Люся. — Рано утром собирается в свой аэроклуб, а я — в школу. Пьем молоко с французскими булками. Мы два года так завтракали. Он посмотрит на меня, погрозит пальцем и скажет: «Смотри, Люська, чтобы никаких там!» Вот и все воспитание. Я, бывало, спрошу: «А что это значит — «никаких»? А у него на ответ и времени нет, убегает. Но, кажется, воспитывал он меня правильно. Главное, чему он меня научил, может, сам того не зная, — никогда никому ни в чем не врать. И еще — чтобы ни случилось, не вешать нос на квинту. Это было одно из любимых его выражений. По этим двум пунктам он жил и сам.

Отношения их сразу завернулись круто. Еще тем летом они стали близки. Люсин брат улетел на какие-то сборы аэроклубных инструкторов. Люся сказала Виталию об этом, когда они в Сокольниках стояли под деревом, прижавшись к корявому стволу, а над ними бушевала гроза.

— Как стихнет, на метро — и ко мне, — сказала она и добавила, точно извиняясь или желая что-то объяснить или, наоборот, от объяснения уйти: — Бюро погоды все-таки надо верить. Сказали, во второй половине дня — гроза, и вот вам, пожалуйте. Но не мокнуть же нам здесь, под деревом, весь выходной.

И он сразу стал волноваться. Он уже знал, что произойдет. Они же не дети. Но он этого страшился. Ему и сейчас как-то неловко про то вспоминать...

Потом, опустошенные, бессильные, они тихо лежали на тесной Люсиной постели. Смотря в ее сонные голубые глаза, он сказал шепотом:

— Ты моя первая девушка... первая.

— Хочу, чтобы последняя.

— А ты?

— По-мо-о-о-ему, первый тот, который последний.

Бог ты мой, сколько у него в тот вечер было счастья, нежности, гордости!..

Но вскоре началось между ними и что-то горькое. Ну, может, не горькое, а досадное, что ли... Он решил, что им надо расписаться. Сказал Люсе, что уворованной близости ему не надо.

— Боишься милиции? — непонятно рассмеялась Люся. — Нет оснований, ты не вор, я тебе все отдаю сама. Так в милиции и заявлю. И все. И ни слова о загсе...

Потом — мама... Она догадывалась, что у него с Люсей что-то серьезное, и не раз делала туманные, но достаточно прозрачные намеки. В общем, она хотела одного — чтобы все было честно и чисто. Но он все-таки боялся, что женитьба отнимет его у матери, и без того одинокой. Но однажды она сама прямо сказала, что хотела бы иметь невестку. Сказала: «Была бы у нас настоящая семья...»

А Люся разговоры о женитьбе неизменно переводила в шутку: «А ты, оказывается, порядочный формалист». Или: «Ну зачем тебе справка из загса? Будешь класть ее под подушку как оправдательный документ?..» Или вдруг вроде даже серьезно: «Нет ничего легче, как зарегистрировать брак, а более важно — сохранить любовь». Или опять со смехом и целуя его: «Давай поженимся в церкви, там при этом поют...»

В эту пору он первый раз повел Люсю домой, к маме. И Люся ей не понравилась. Она вела себя очень странно — самоуверенно и даже нахально. Такой он ее просто не знал, ни разу не видел. Она даже позволила себе сказать, что единственный сын — это очень опасный муж.

— Опасный для кого? — спросила мама,

— Для всех, — ответила Люся.

Мама даже покраснела.

В общем, не понравилась она маме. Виталий это ощущал каждую минуту, хотя мама была с ней очень мила, держалась весело, непринужденно, но именно эта веселость и была для Виталия тревожной.

Потом он проводил Люсю домой. В метро и всю дорогу до ее подъезда они говорили о воякой чепухе. Виталий чувствовал, что Люся за эту чепуху прячется.

— Возвращайся домой, — сказала она, как только они подошли к ее подъезду. — Тебе сейчас нужно быть с ней... — Она коснулась сухими губами его щеки и скрылась в подъезде.

Он вернулся домой. У мамы глаза были заплаканные. Боже, она даже припудрила щеки!

— Как тебе Люся? — спросил он, не желая оттягивать этот разговор ни на, минуту.

Мама долго молчала и вдруг спросила:

— А она не грубая... немного?

— Да нет, мама. Она сегодня держалась как-то странно, будто нарочно хотела показаться хуже.

— Ты говорил, она работает в справочном бюро?

— Да. И одновременно заочно учится в МГУ, на историческом.

— В справочном бюро, конечно, надо знать все. Чего там только не спрашивают! — усмехнулась мама и вдруг как-то обеспокоенно спросила: — Тебе же она нравится?

— Я люблю ее, мама, — тихо ответил Виталий.

— А раз любишь, о чем говорить? Поступай по сердцу.

И с этого дня между молодыми людьми началось вот то горькое или досадное... Разговоры о загсе прекратились. Спустя несколько дней после знакомства с его мамой Люся сказала серьезно:

— Давай отложим сие формальное дело. По-моему, мы оба к семейной жизни не готовы. К тому же тебе опять надо учиться.

Как раз в это время Виталия, только что окончившего институт, по решению райкома партии мобилизовали в НКВД, и он стал ежедневно уезжать за город, где была спецшкола для таких же, как он, свежеиспеченных чекистов.

Отношения с Люсей оставались прежние, но и с той же трещиной досады.

Когда Виталий узнал о своем назначении в тот далекий городок, подумал: «Ну вот, все теперь и решится, мы должны уехать, туда вместе».

Примчался к Люсе. Она выслушала его так спокойно, будто он говорил о поездке на выходной день за город. Он даже обиделся. А Люся, немного помолчав, сказала, и тоже очень спокойно:

— Знаешь что?! Сама судьба назначает нам главный экзамен. Поезжай. Я останусь в Москве. Мы оба сможем узнать, действительно ли мы не можем жить друг без друга. Правда, интересно это выяснить?

С тем он тогда и уехал.

Самарин прохаживался возле станции метро «Кировская». Люся жила поблизости, на улице Мархлевского. Как они сейчас встретятся? О чем будут говорить? Может, решат пойти в загс? И вдруг подумал, что идти в загс теперь просто нелепо — в понедельник он должен явиться по месту службы, и, что с ним будет во вторник, куда его кинет судьба, даже представить себе невозможно. И все-таки самое главное сейчас для него — война...

И тут он увидел, услышал военную Москву. На цоколе дома — белая стрела и надпись: «Бомбоубежище». Динамик на том же угловом доме разбрасывал четкие, тугие слова:

— «От Советского информбюро... Наши войска продолжали...»

— Виталий, здравствуй, — услышал он за спиной и обернулся.

Сначала он увидел только ее глаза — голубые, настежь распахнутые, радостные, безумно близкие, — потом он увидел ее такое знакомое платье — синее, в полоску, с глухим воротничком. Мгновенная встреча одних глаз — и они обнялись, слились губами. Затянулся этот их поцелуй на улице, но никто не обращал на них внимания — улице было не до них, да и привыкла улица, что сейчас все прощаются...

Люся отстранилась от него и рассмеялась:

— По-ошли ко мне, я приготовлю ми-ировую яичницу. — Она взяла его под руку, и они пошли. — Я даже водки купила.

Он шел молча, отдаленно слыша Люсин голос и гулко — удары крови в висках.

Сели за стол. Люся суетилась и говорила, говорила, говорила... Вот, оказывается, у брата нет рюмок: «Он со своими соколами пил из стаканов», «Сегодня я с великим трудом откупорила первую в своей жизни бутылку водки, дай бог, и последнюю», «А на работе у меня такой гвалт и шум, что к концу дня голова распухает!».

И вдруг сказала:

— Я почему-то решила, что ты погиб. Поглядела на карте, где твой город, потом услышала про него в сводке и решила...

— Могло случиться, — сказал он, удивившись про себя, что там он всерьез не думал, что может погибнуть, хотя и делал все, чтобы этого не случилось. И спросил: — Уронила горькую слезу?

Люся кивнула, глядя прямо ему в глаза:

— А как подумала, сразу пошла к твоей маме. Такая тоска взяла, и никого нет вокруг. Она у тебя молодец. Разгадала меня. Говорит: «Витальку не так просто убить». Уверенно так сказала, а у самой в глазах — страх. Хорошо мы с ней тогда посидели. Тебе не икалось однажды... там?

— Один раз, помнится, икнул, — ответил он. Ему почему-то не хотелось вести этот разговор всерьез.

— Ра-асскажи, что было-то с тобой. Но сначала давай выпьем за встречу.

Они выпили.

— Бр-р... — Люся отставила от себя рюмку. — Ну?

— Знаешь... столько было всякого, а подумаешь — так ничего интересного. И важно одно — живой.

— Фашистов видел?

— Толком и близко — одного мотоциклиста, а то все больше издалека.

— Ну а с этим... поговорил?

— Не успел. Мой товарищ его убил.

— Кто был с тобой?

— Да так... один странноватый тип... Мы соединились с ним случайно.

Люсины вопросы отшвыривали его туда, в те чертовы дни, к их, как уже выяснилось, несущественным подробностям, а он возвращаться туда не хотел.

— Скажи лучше, как ты? По вашим справочным телефонам небось все только и спрашивают, когда кончится война?

— Не-ет. Главный вопрос — об адресах. Такое впечатление, что все ищут всех, — серьезно ответила Люся. — У нас две девчонки добровольно ушли на фронт. Одну взяли в медсанбат, другую направили в какую-то секретную школу. Я им завидую, но сама идти не хочу... не могу... характера не хватает.

— А мне казалось, у тебя характера дай бог каждому,

— Ошибся, Вита... Ты о том?

— Да, о том.

— Но разве теперь не видишь, как я права?! Как бы сейчас все было тяжелее и для нас с тобой... и для твоей мамы.

— Не знаю... не знаю... А мама тут при чем? — Он не подумал, что, спрашивая так, он как бы соглашается с тем, что для них с Люсей это действительно было бы тяжело.

Люся не ответила, только посмотрела на него внимательно. И заговорила о другом:

— Ока-азалось, я страшная трусиха. Как тревога — в убежище первая бегу, честное слово, даже смешно. Тут недалеко от нас бомба упала. Все ходили потом смотреть, а я не пошла — стра-а-шно.

— А с учебой как?

— Ну сейчас, смешно сказать, летние ка-а-никулы. А что будет осенью — кто знает.

В стоявшем на комоде репродукторе приглушенно звучал женский голос. Они его все время слышали, но разобрать, что говорила женщина, не старались.

— Никогда не любила радио, а теперь полностью не выключаю, — сказала Люся. — Эта штука стала больше нужна, чем свет и вода.

— Чтобы не прозевать тревогу? — усмехнулся Виталий.

Люся опять не ответила и снова внимательно на него посмотрела.

— А где брат?

— На юге где-то воюет, прислал два треугольничка: жив, здоров, бьем врага, береги себя.

Яичница стояла нетронутой, рюмки — пустые.

И вдруг Люся резко встала; прошла к окну, с треском опустила светомаскировочную занавеску из черной бумаги. Комната погрузилась в сумрак.

— Иди ко мне, Вита... иди ко мне, — услышал он ее жалобный голос.

Виталий оглянулся и увидел, что она, стоя у кровати, сбрасывает с себя одежду. Минуту назад он подумал, что этого не произойдет, а сейчас кровь хлынула ему в голову, и все на свете перестало для него существовать...

Они очнулись от громкого стука в дверь. Кто-то кричал:

— Люся, тревога! Тревога!

— Слышу, слышу! — отозвалась она из постели.

— Побежишь? — спросил Виталий.

— Нет.

Свет в щели светомаскировки совсем померк, Виталий понял, что уже вечер и что ему надо уходить, но сказать об этом он не мог.

Они лежали молча. Вдруг Люся вытащила руку из-под его головы и сказала:

— Если тебе завтра на службу, да еще неизвестно, на какую и что с тобой будет, тебе следует идти домой. Я очень хочу, чтобы ты остался у меня, но тогда я не смогу смотреть в глаза твоей маме. Иди, Вита, и не думай, я не обижусь, честное слово. Я ведь все понимаю, только, как собака, не всегда умею сказать.

Они сговорились, что завтра он со службы позвонит ей в справочное бюро.

И он ушел...

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В понедельник в девять ноль-ноль Виталий Самарин был на Лубянке, в служебном кабинете того начальника с тремя шпалами.

— Молодец, что явился точно, — сказал он. — Садись. Смотри, за три дня мама успела тебя откормить и выхолить. Мама есть мама.

— Главное — отоспался, — сказал Самарин неправду — почти всю минувшую ночь он глаз не сомкнул, все думал о Люсе и ничего толкового придумать не мог. Еле дождался восьми утра, чтобы идти сюда — пусть в эту неразрешимую ситуацию ворвется служба. Тогда все как бы само собой станет на свое место. Будет служба, а это сейчас для любого самое главное — война ведь.

— А пока ты спал, мы опять отступили, — тихо произнес начальник. — Ну ничего, они еще захлебнутся в своей крови! — добавил он с такой яростью, что Виталий невольно глянул на него. — Да-да, Самарин, захлебнутся! — повторил он уже мягче. — И ты должен в это верить, как я.

— А я и верю, — ответил Виталий,

— Есть решение, Самарин, направить тебя в спецшколу. Это тоже наша школа, но с другим уклоном. Звание, которое тебе было присвоено, остается при тебе, но в школе оно тебе не надо. Между прочим, твой опыт хождения по вражеским тылам может тебе еще пригодиться. Отчет написал?

Виталий положил на стол свой отчет.

Начальник накрыл его рукой и пальцем прошерстил странички:

— Ого, наворочал сколько!

— Наверное, многое не нужно.

— Это мы посмотрим — увидим. Школа находится не в Москве, так что дома тебе часто бывать не придется, но разок-другой отпустят. Знаешь тут памятник Воровскому в тупичке?

— Знаю.

— Иди туда, увидишь там зеленый автобус, номерной знак 3911. Тебя ждут. Сразу поедешь в школу.

— Но... — начал Виталий.

— Не прощался с мамой? С девушкой? — перебил его начальник и спросил: — Где твой дом?

— На Таганке.

— Так и быть... — Начальник вырвал листок из календаря, написал на нем что-то и протянул Виталию: — Дашь это водителю автобуса. Скажи ему свой адрес. На прощание с мамой пять минут. Все. Дай руку. Удачи тебе, Самарин. Иди...


Школа располагалась в дачной местности. Кругом высоченные сосны, то и дело слышен слоновий рев электричек и замирающий вдали их рокот. Общежитие было в деревянном двухэтажном доме с резными наличниками под крышей и на окнах, Говорили, будто это была дача какого-то сановного попа. Учебные занятия проводились в новом одноэтажном, похожем на барак здании, скрытом в густой зелени. Курсантов было человек сорок, и все они были, в общем, однолетки Виталия. Куда и зачем их готовят — знать им пока не положено, даже запрещено говорить об этом друг с другом. Но как ни было сверхстрого это правило, на другой же день, когда поблизости не оказалось начальства, все говорили, что им предназначена работа во вражеском тылу.


На третий день в школу приехал тот начальник с Лубянки, и теперь Виталий узнал, что его зовут Иван Николаевич Урванцев.

Они уединились в одном из учебных классов, сели за стол друг против друга.

— Необходим разговор по твоей докладной, — сказал Иван Николаевич, вынул ее из портфеля, положил перед собой и разгладил ладонью.

— Там, наверно, много всякой чепухи, — сказал Виталий. — Вы сказали: писать подробно, и в голову лезло всякое. И потом...

— Минуточку, Самарин, — прервал его Урванцев. — Сразу договоримся: в нашем деле чепухи не бывает, и вообще предоставь-ка оценивать твою работу мне. А пока отвечай на вопросы! — Это было сказано достаточно строго, чтобы Виталий весь внутренне подтянулся. Урванцев стал перелистывать его докладную, и Виталий увидел, что ее страницы испещрены пометками синим карандашом. — Вот... Эпизод с Карандовым... Было ли что-нибудь подтверждавшее, что он действительно работал снабженцем?

— Что ж тут могло быть? Документы он мне не показывал...

Урванцев недовольно поморщился:

— Всякая работа, Самарин, оставляет в человеке свой след, и надо уметь этот след увидеть. Самое элементарное — он когда-нибудь о той работе рассказывал?

Виталий напряг память:

— Разве один только раз — когда я порадовался, как он ловко добывает шамовку, он засмеялся и сказал: «Все-таки я снабженец».

— Так... А еще?

Виталий долго думал, Урванцев терпеливо ждал.

— Однажды он еще сказал, что снабженец — крылатая профессия, можно всю страну облетать, пока прокурор не остановит.

— Ну видишь? — обрадовался Урванцев.

— И он еще добавил, что сам он прокурора дожидаться не стал и ушел с той работы по собственному желанию. А только для меня главным были его политические высказывания и то, как он видел войну.

— Подожди, Самарин, к этому мы придем в свой час. Употреблял ли он в речи какие-нибудь слова, идущие от той его профессии? Лексикон человека частенько может сказать о нем больше всяких справок.

— Я за этим не следил.

— Как же не следил? Ты же обнаружил чужие слова в лексиконе пожилого лазутчика, выдававшего себя за рядового солдата?!

— Это как-то само бросилось в глаза.

— А впредь ты сам об этом думай, тебе не раз придется иметь дело с людьми, о которых ты будешь знать очень мало, и тогда понадобится делать все, чтобы узнать о них хоть чуть-чуть побольше.

Вот так была проработана вся его докладная, работа эта продолжалась и весь следующий день.

Все, что Иван Николаевич говорил Виталию, в общем, сводилось к одному — умению познавать человека по его поступкам, по его поведению, речи, черточкам характера и даже по жестам. А разве не этому учили его и в юридическом? Незаметно для Виталия те знания стали помогать ему в освоении совершенно нового для него дела. А Урванцев, оказывается, думал об этом раньше. После разбора он сказал:

— Ты, Самарин, возник передо мной горяченький, прямо из вражеского расположения, удачно пройдя очень не легкий путь. Ну, везение — раз, везение — два, а потом возникает уже умение, и это стало для тебя весьма полезной практической школой. Потом я узнал, что у тебя за спиной юридический — еще один серьезный плюс, эта наука не что иное, как человековедение, а без этого нам и шага не сделать. Опять же твой отличный немецкий язык, к сожалению, среди молодых это встречается нечасто. Наконец, эта твоя докладная. Ты сказал, что там много всякой чепухи, а я увидел в ней довольно цепкую наблюдательность. Так что я брал тебя не за глаза и в тебе, в общем, не ошибся. Здесь, в школе, ты получишь некоторые знания, которые тебе потом пригодятся, но, для того чтобы стать разведчиком, этого мало, и ты учти: разведчик учится всегда и каждый день.

Так впервые между ними вслух было произнесено это слово — «разведчик», и Виталий уже понимал, что станет его делом на войне.

Самарин провожал Урванцева к калитке, где его ждала автомашина. Они шли по узенькой, уже затемненной сумерками аллее, под ногами у них шуршали опавшие листья.

За калиткой Урванцев крепко пожал Виталию руку, залез в машину, и она сорвалась с места, крутя за собой золотую вьюгу листопада.

Шли занятия с утра до позднего вечера — и все интересно.

Как-то уже глубокой осенью читал им лекцию партийный работник из Белоруссии. Он только что прибыл оттуда, из вражеского тыла,где, как и в мирное время, являлся секретарем райкома партии, только теперь подпольного. Через фронт перебрался на своих двоих без особых трудностей и приключений. Но для этого ему пришлось подходить к Москве с юга — крюк сделал огромный. Назад его отвезут на самолете и сбросят с парашютом. Рассказав об этом, он вдруг спросил:

— Я слышал, среди вас есть товарищ, который, уже переходил через фронт, причем в месте очень густого насыщения вражеских; войск. Кто это?

Самарин встал.

Но в это время лектор добавил с улыбкой:

— Правда, мне сказали, что вы переходили фронт под прикрытием всей двадцатой армии.

Под общий смех Виталий сел. Черт дернул его вставать!

Потом секретарь райкома стал рассказывать очень интересное и важное.

— На финской войне, — говорил он, — мы узнали очень опасное вражеское оружие: мины-ловушки. В доме лежит на столе автоматическая ручка. Возьми ее — и останешься без руки. А у нас теперь такая ловушка — иной человек. Вот, к примеру, в нашем райцентре на почте служил в отделе посылок дядька, уже в летах. На заем подписывался на полный оклад. На выборах голосовал до восьми утра. Благодарственными грамотами за труд все стены у него в доме увешаны. А пришли в наш город фашисты, и этот дядька пошел в гестапо со списком коммунистов нашего города. И получил за это должность при комендатуре. А вскоре мы узнаем, что, оказывается, наш образцовый дядька в двадцатые годы был в эсеровской банде, захватившей город Мозырь, и сам расстреливал там коммунистов и красноармейцев. Был тогда же схвачен, приговорен к расстрелу, но бежал. А в тридцатые годы под другой фамилией появился уже у нас. Вот тебе, пожалуйста, типичный человек-ловушка: с виду вроде бы целиком наш, а на самом деле враг. Ну, мы его все же кокнули, исполнили, так сказать, давний приговор...

А то случай такой. Был у нас поп, отец Дмитрий. Натерпелся он лиха от наших антирелигиозников. Сыну его в девятилетке диплом не дали, он завербовался на Север и там как-то погиб. В 1939 году мы церковь закрыли по просьбе, конечно, трудящихся. На что жил этот поп последние два года — непонятно. Местные товарищи острили, что он держался только на злобе против нас. И вот приходят оккупанты, вызывают попа, говорят ему: открывай церковь и служи там свои службы. В первую же субботу под вечер слышим — на церковной колокольне: «блям-блям». Видим, идут в церковь люди, не так много, а идут. Послал я туда своего человека. Он вернулся и докладывает: «Было в церкви сто семь человек, больше пожилых, а молодых девять. Но это, — говорит, — не главное. Проповедь отец Дмитрий оторвал — это да! Пришли, сказал он, на нашу землю басурманы, чтобы сделать нас рабами под плетью, да это у них не выйдет. Один такой Гитлер по имени Наполеон уже был, да где он? Подох на острове Святой Елены. Где его войска? Сгнили в русской земле. То же самое ждет и нового Наполеона с его войском. Надо только, чтобы каждый из нас не познал стыда и греха смирения перед врагом».

На другой день взяли отца Дмитрия в гестапо, и он как в воду канул. По слухам, расстреляли его. И это уже не человек-ловушка, а человек-загадка, но мы-то обязаны такие загадки решать быстро.

А какой же вывод из этих фактов? Все по старому счету хорошие, по-новому — плохие? И наоборот? Нет. Мы сделали вывод другой: анкета — дело хорошее, а только не дает она полного портрета. Так вот, если раньше мы узнавали человека сперва по его анкете, то теперь начинаем с самого человека, с его поведения, с его поступков. Во время таких событий, как эта война, человек без бумажки раскрывается, кто он есть в жизни. Тем более что и оккупанты тоже торопятся это выяснить и как бы помогают нам...

И еще много интересного рассказывал он. Например, о немцах:

— Немцу, попавшему к нам, все вокруг непонятно. И главное его удивление — почему люди наши, по его мерке, живущие бедно и без всяких удобств, защищают эту свою жизнь, не щадя жизни собственной. Не в силах это понять и объяснить, немец хочет верить гитлеровской пропаганде, утверждающей, что мы просто неполноценные люди. Но если у какого немца собственная башка варит, случаются интересные истории. Один немецкий офицер, шишка, правда, небольшая, оказался на постое у нашей колхозницы. До войны была она членом правления колхоза и депутатом сельского Совета. Женщина с виду простенькая, но по народному мудрая. А этот ее немец знал откуда-то русский язык. По вечерам он со своей хозяйкой вел разговоры про то, про се — про жизнь, одним словом. И вдруг мы узнаем, что немец начал проявлять о своей хозяйке всякие заботы — снабжает ее провиантом, подарки разные преподносит. Мы думали, он подлаживается к ней по любовной части. Оказалось, совсем не то. Она нам сообщила, что он сильно засомневался насчет этой войны и того, что им внушали о России и о русских. Взяли мы это на заметку, но выжидаем,. А немец меж тем запил. И как напьется, начинает такое говорить про своего Гитлера, что хозяйка запирала его на ключ, чтобы он в таком виде не вылез к своим. И тогда мы решили к тому немцу подобраться и поручили это партизану, который в мирное время был учителем немецкого языка. Но опоздали мы с этим. Видно, гестапо узнало о настроении немца, и он исчез. А к колхознице они явились с обыском, перетрясли всю избу и ее забрали. Неделю допрашивали, но она прикинулась непроходимой дурой. Они ее избили и выпустили. Сейчас она у партизан поварихой работает. Мы ее расспрашивали — чем она немца своего разагитировала? Отвечает: никакой агитации не было, просто рассказывала ему о нашей жизни в мирное время.

К чему же данный факт нас призывает? Надо нам внимательнее присматриваться и к немцам. Весьма это может пригодиться для нашей работы. Но дело это тонкое и не быстрое, и главным все же остается — бить их смертным боем. От этого уцелевшие тоже умнеют. Разгромили мы как-то карательный отряд, а одного карателя живьем взяли. Эсэсовец, между прочим, — их сливки. Что он только у нас не проделывал! Какие номера не выкидывал, чтобы спасти жизнь! И все клянет своего фюрера, клянет, да еще как! А час назад он деревенского мальчишку в упор застрелил, а когда мать бросилась к нему — и ее. У меня такая мысль: у иного немца вся его идейность на нитке держится.

Стали задавать оратору вопросы. И больше какие-то несерьезные. Один курсант возьми да и спроси:

— Членские взносы у коммунистов собираете?

Секретарь даже не улыбнулся, ответил серьезно и злясь немного:

— Там у нас часто членский взнос в партию — жизнь.

Кто-то спросил:

— В каких условиях вы там живете?

Секретарь ответил:

— В трудных условиях живем. В очень трудных. Другой раз за неделю умыться нельзя.

Еще вопрос:

— Был ли у вас хоть один случай перехода немца на нашу сторону?

Ответ:

— Не было.

Самарин глядел на секретаря райкома и думал: «Вот же живет человек там, среди врагов, — и ничего. И не только живет, а работает. Сейчас прибыл в командировку, как он выразился, на Большую землю и полетит обратно. Значит, не так страшен черт, как видится с первого раза».

...А то еще привозили в школу товарища из Польши. Он в занятой фашистами Варшаве работал в подполье почти два года. Этот рассказывал про методы и повадки гестаповцев. Тоже интересно говорил. Только Самарин подумал, что одно дело — такой большой город, как Варшава, а другое — какая-нибудь деревня в Белоруссии.

Но самым интересным для Самарина стали лекции о разведке, О том, как по совершенно неожиданным приметам можно установить,что перевозит противник в поездах. Или как на глаз считать живую силу, когда вражеская колонна в движении. Или про то, как пишутся шифрованные донесения. Про конспиративные квартиры, про явки, пароли и все такое прочее.

Эти лекции Самарин слушал очень внимательно и много потом об этом думал; понимал, что именно это для него важно до крайности.

Трудным делом было заучить все немецкие формы, знаки различия, ордена и медали. Но осилил и это. Отвечал без запинки. И чем дальше шло учение, тем все менее необычной казалась Самарину предстоящая работа... Именно работа.

Постепенно спокойнее и яснее становилось у него на душе, он уже не терзался, что находится далеко от войны. Хотелось только, чтобы поскорее окончилась учеба, особенно после того, как читавший у них лекцию профессиональный разведчик сказал в заключение, что главная учеба начнется у них там, и показал рукой в сторону, где на стене висела карта полушарий. Это направление его жеста вызвало у курсантов улыбки, а Виталий не понял, чему ребята улыбаются — конечно же там, во вражеском тылу. И скорее бы туда попасть!..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В декабре начались проверочные экзамены, или, как было объявлено, проверка усвоения пройденного. Но как ни назови, момент серьезный.

Самарин волновался, как и все. Особенно после того, как через это прошли первые курсанты.

«Гоняют сразу по всем дисциплинам, — рассказывали они, — а главное — спрашивают и еще черт знает о чем.»

Одного курсанта отсеяли — и, как бы вы думали, за что? За медленную реакцию. Что это еще такое?!

Вечерам Самарин зашел в комнату, где жил этот курсант. Его звали Виктор, прозвище — Профессор. Это за его необыкновенную обстоятельность в учебе. Он не держал в руках книжку только когда спал. Пройденное он знал назубок. Все к нему обращались за советами, он разрешал все споры и недоумения. Чуть что — давай спросим у Профессора. А его отсеяли.

Профессор уже собирался лечь спать, и по его виду нельзя было судить, что он сильно огорчен.

— Знаешь, они правы... — сказал он, как всегда спокойно и разделяя слова. — Я очень медленно думаю... В общем, правильно... реакция у меня не того. — Он усмехнулся: — Сказали, буду работать здесь, при школе. Отвечал я толково, честное слово, потому и решили оставить меня при школе. Вот теперь я действительно профессор.

Самарин смотрел на его лобастое лицо, в его черные, будто, сонные глаза и думал: «Действительно, трудно было бы ему там». Но тут же подумал и другое: «А может, наоборот — железное его спокойствие там бы ему пригодилось?»

Экзамены продолжались, и уже началась отправка. За неделю из школы уехали неизвестно куда семеро ребят, просто однажды утром их недосчитались в учебных группах. Настроение у всех неважное — враг приближался к Москве и первая отправка курсантов резко приблизила фронт к каждому; тяжелые бои, о которых сообщало радио, названия оставленных населенных пунктов курсанты уже связывали со своей личной судьбой. Подолгу они стояли гурьбой у подробной карты, тихо переговариваясь о том, где лучше подход к главным вражеским коммуникациям, ведущим к Москве, где могут находиться самые важные стратегические мосты.

В первую семерку не попало ни одного курсанта из так называемой немецкой группы, в которой был Самарин. Они продолжали упорно штудировать немецкий язык, даже между собой они были обязаны разговаривать только по-немецки. Преподаватель языка особо был доволен Виталием. Вот когда пригодилось все, что дала ему седенькая немка Эмма Францевна, преподававшая язык в средней школе. И Виталий был среди самых любимых трех учеников, которых она регулярно по воскресеньям, а иногда и в будни приглашала к себе домой на чай с печеньем. И было железное правило — за столом говорить только по-немецки. А позже задача ставилась еще сложнее: она разговаривала с ними на каком-нибудь диалекте — то на берлинском, то на баварском, а то на каком говорят немцы в Пруссии; надо было внимательно прослушать фразу, как ее произносила Эмма Францевна, а потом в точности повторить со всеми характерными для диалекта интонациями. К Виталию почему-то сразу «прилип» диалект баварский, и Эмма Францевна, сама по рождению из Баварии, очень радовалась его успехам и звала его «мой земляк». И тогда, и даже теперь Виталий не мог объяснить, почему у него еще в школьные годы появилась такая любовь к изучению языка, но вот была же — он легко мог смириться со средними отметками по другим предметам, но, если случалось получить «уд» по языку, он не смел посмотреть в глаза учительнице. Буквально незабываемым праздником для него стали минуты, когда директор школы, вручая ему аттестат зрелости и перечисляя его итоговые отметки, торжественно объявил:

— По языку... — Он сделал паузу, с улыбкой смотря на Виталия, и добавил: — Если б была такая отметка, я бы сказал: «сверхотлично».

И ребята, заполнившие актовый зал, стали аплодировать.

Вот и здесь, в немецкой группе разведшколы, Виталий был первачом, и ему было поручено вести занятия по диалектам. Он очень огорчался; когда кто-нибудь проявлял нерадивость, отчитывая за это, говорил: «Язык — твое оружие, неужели, ты хочешь среди врагов оказаться безоружным?» Это ребята понимали и все же далеко не все радовали Виталия. Не жалея ни сил, ни времени, он занимался с ними до самых экзаменов.


Курсантов немецкой группы начали экзаменовать, когда все остальные уже покинули школу.

Первым в «чистилище» был вызван Самарин.

В учебном классе сидели четверо. Трое в военной форме, один из них — начальник школы, и один — в штатском.

— Давайте говорить по-немецки, — предложил штатский,

— Яволь, — согласился Самарин.

— Расскажите кратко свою биографию.

Самарин стал рассказывать, но минуты через две военный, сидевший за столом в центре, остановил его.

— С языком порядок, — сказал он.

— Полный, — подтвердил штатский.

— По всем дисциплинам у курсанта Самарина отметки отличные, — добавил начальник школы. — Я думаю, его нужно завтра же передать в хозяйство Урванцева. Согласны, товарищи?

Все его поддержали.

На другой день Самарин поехал на электричке в Москву. С вокзала нарочно шел пешком.

Когда враг прорвался к окраинам города, Самарин не находил себе места в тревоге за мать. В середине октября не выдержал, пошел к начальнику курсов и рассказал о своей тревоге. Спустя несколько дней начальник сообщил, что его мать эвакуирована с другими семьями чекистов на Восток, что ей будут выплачивать деньги по его аттестату и он о ней может не беспокоиться.

— А можно знать, где она будет жить? — спросил Виталий.

— А зачем? Собираетесь оттуда ей писать? — сухо спросил начальник.


Сейчас домой он не пойдет — зачем идти в пустой дом, бередить себе душу?

Утренняя зимняя Москва совсем не была похожа на ту, которую знал и любил Виталий. Опустели улицы. Много военных. Совсем не видно детей. Не убирается снег. Зрение цепко схватывало все эти непохожести на прежнюю Москву, а в душе нарастало гордое чувство — молодцы наши, не дали столицу на поругание! Погодите, может, и я успею что сделать для моей Москвы.

Виталий прошел мимо будки автомата и вдруг остановился — точно его в грудь толкнули. Позвонить Люсе? Стоп! О чем будешь с ней говорить? О себе он ни слова правды сказать не может. Врать ей — не сумеет. Нельзя и встретиться. Приказ строг и ясен — не общаться ни с кем.

Он уже сделал несколько шагов назад к будке автомата и снова остановился. Люся живет в коммунальной квартире. Телефон в коридоре. Он представил себе этот коридор с поворотом, с тусклой лампочкой под высоченным потолком, с висящим на стене велосипедом. Увидел, как Люся идет из своей комнаты к телефону. И... шагнул в будку.

Люсин телефон долго не отвечал. Наконец он услышал голос соседки-старушки — почему-то она чаще других, когда звонили, подходила к телефону:

— Слушаю... Слушаю...

Виталий узнал ее голос:

— Можно Люсю?

— Нельзя, она на фронте,

— Давно?

Короткие гудки.

Вот так Люся! Вот молодец! И больше он ничего подумать о ней не смог. Вспомнил только, как она рассказывала про двух девчонок с ее работы, которые ушли на фронт, и что она им завидует, но поступить, как они, не может — не хватает характера.

Значит, хватило? Неправду она говорила про характер. Его у нее в достатке. Ну что ж, удачи тебе, Люся, там... а если раны — небольшой. Эта песня вдруг всплыла в памяти, и, повторяя про себя мелодию, Виталий зашагал дальше.

Хозяйство Урванцева, куда согласно приказу явился Самарин, размещалось в глухом переулке, в старинном доме с длиннющими запутанными коридорами, по которым он немало поплутал, прежде чем нашел нужную ему комнату.

Встретились как хорошие давние знакомые. И с этой минуты Самарин звал его Иваном Николаевичем, а тот его — Виталием:

По возрасту Урванцев вполне мог быть ему отцом. Волосы у него хоть и пышные, а с густой сединой. Глаза светло-серые, моложавые, а вокруг них, особенно на висках, — пучком морщинки, Лицо у него всегда чисто выбритое, от этого резче видны две глубокие морщины от ноздрей к уголкам рта. Когда он смеется, эти морщины точно сламываются, и тогда лицо его делается совсем молодым. Здоровьем и силой природа его не обошла. Плечистый, подтянутый, ходит легко. Самарин ни разу не видел его усталым, разве только поздно-поздно вечером, и то усталость можно было заметить только в чуть притухших глазах.

Сначала были решены все житейские вопросы. Жить и питаться Виталий будет в этом же здании. Иван Николаевич дал ему талоны на питание и ключ от комнаты, где он будет спать и заниматься.

— Иди позавтракай, и приступим, — сказал он. — А я пока уточню нашу с тобой программу. И вот тебе письмо от мамы — наши переслали из Белорецка.

— Откуда, откуда? — переспросил Виталий. Он даже не знал, что на земле есть такой город.

— Из Белорецка. Там в эвакуации семьи наших работников, и моя в том числе. Это — на Урале.

Письмо от мамы

«Дорогой мой Виталик, здравствуй, сынуля! Прежде всего хочу сообщить, чтобы ты за меня не волновался. Я устроена вполне хорошо. Живу вместе с семьей, кажется, твоего начальника, которого зовут Иван Николаевич, а фамилия Урванцев. Его жена, Лина Борисовна, — очень хорошая и сердечная. У нас настоящий колхоз, с общими деньгами. За тебя я получаю вполне достаточно, чтобы чувствовать себя в нашем колхозе на полных правах.

Сразу, когда приехали, я точно сломилась. В поезде было холодно, взятой еды не хватило на дорогу, а достать ничего нельзя. Только кипяток на станциях, за которым Лина Борисовна бегала, а я помирала от страха, что она отстанет. Первые дни в Белорецке, пока нам не дали комнату, тоже было плохо. Жили в бараке, где не было печек. Но теперь все хорошо, и ты не беспокойся. Думаю о тебе все время: и как утром встану, и весь день, и как спать лягу, и во сне тебя вижу, а все почему-то маленьким, как ты в школу ходил, как мне надо было тебя будить, а ты чуть не плачешь, не хочешь вставать. Большая моя тревога — куда тебя служба бросит? Береги себя, Виталенька. Помни обо мне, когда и сам себя забываешь. Лина Борисовна меня успокаивает, говорит, ваша служба не на фронте, не в окопах. Но война ведь, и от нее тебе не уйти, ведь правда? Но ты не подумай плохо. Я понимаю, когда такое вокруг несчастье, война, мужчине надо быть мужчиной, и просить у судьбы для тебя особого блага стыдно перед всеми людьми. Я же тут вижу, как несут этот крест все люди, и такие матери с тревогой, как я, в каждом доме. У нашей хозяйки двое сыновей и муж ушли на фронт. И она от них слова не имеет и не знает даже, куда им написать. Так что я еще счастливая. Но береги себя, Виталик, не забывай поесть. Знаю я тебя, обо всем забываешь. Дома у нас оставила полный ералаш. На сборы мне дали два часа. Я все перерыла, выложила, не знала, что с собой брать. Так все там и осталось. Прибери кое-как, ключ возьми на службе. И пришли мне кофточку мою шерстяную вязаную, коричневого цвета. Это можно по почте. Больше писать особенно нечего.

Люся приходила ко мне за неделю перед моим отъездом, сказала, что идет на какие-то курсы связисток, но я так и не поняла, на войну это или как. Просила передать тебе привет. А была она такси, как первый раз...

Обнимаю, целую тебя крепко, сынуля, мой дорогой и единственный.

Твоя мама».


Виталий начал читать письмо за завтраком и, когда кончил, есть уже не мог — в горло не шло. Только чаю выпил. Белорецк... Белорецк... Что это такое? Хоть на карте надо посмотреть, куда забросило мамулю! А потом стал думать: «Какой же золотой дядька этот Иван Николаевич! Что я ему?..»

Личная жизнь Урванцева сложилась не очень-то ладно. Более десяти лет он в качестве советского разведчика находился за границей. Уехал туда через год после свадьбы и через месяц после рождения сына. И только когда вернулся, узнал, что его Митька умер от дифтерита еще в четырехлетнем возрасте. Больше детей не было. И сейчас он не раз, глядя на Самарина, думал о том, что его Митька был бы теперь вот таким же парнем.


Самарин вернулся из столовой к Ивану Николаевичу.

— Ну что пишет мама?

— Спасибо вам, — тихо произнес Самарин.

И больше Иван Николаевич ни о чем не спрашивал. Сказал только:

— Давай приступим к делу. Что ты знаешь о Латвии?

Вот тебе и раз — о Латвии!

— Ну, присоединилась она к нам... в позапрошлом году, — начал Самарин и замолчал.

— Маловато, маловато, — улыбнулся Иван Николаевич и подвинул по столу к Самарину толстенную папку: — Здесь отчеты и разные документы нашего посольства в Латвии о событиях перед сороковым гидом, о перевороте, о присоединении и о первом советском годе Латвии вплоть до начала войны. Это тебе надо внимательнейшим образом прочитать, и на сегодня, пожалуй, хватит. Иди в свою комнату и читай. Если что непонятно, делай заметки — разберемся вместе.

В комнате была раскладушка, стол, два стула и платяной шкаф. На столе — телефон, но не городской. На нем была наклеена бумажка: «Только для внутренней связи». Из окна виден заснеженный тесный двор, зажатый стенами домов. Небо — только вверху, над крышами, и сегодня оно блекло-голубое, морозное.

Виталии, по привычке с детства, снял ботинки и сел к столу. Всегда, когда садился за уроки, снимал ботинки — это чтобы не хотелось удрать на улицу. Когда снял сейчас — смешно стало. Но все-таки снял и отодвинул их ногой в сторону.

И развернул папку...

Нет, дня и половины ночи ему не хватило. Когда он утром сказал об этом Ивану Николаевичу, тот вытащил из стола какой-то разграфленный лист и сделал в нем пометку:

— Нехорошо, с первого же дня не выдерживаем график. Но то, что прочитал, усвоил?

— Вроде да.

— Это не ответ.

— Усвоил, но есть вопросы.

— Какие?

— Например, насчет их президента. Фашист, диктатор и все такое — и вместе с тем популярен в народе. Как это так может быть?

Иван Николаевич и бровью не повел, ответил:

— В буржуазном государстве популярность политических лидеров делается очень искусно. А простому человеку разобраться в демагогии не всегда по силам. Но мы к этому еще вернемся. Что еще?

— Буржуев и прочих врагов народа оттуда выслали еще перед войной, а кто же тогда из окон и чердаков стрелял по нашим, когда война началась?

— Это, Виталий, для тебя коренной и самый важный вопрос, и ты все время о нем думай. — Иван Николаевич почему-то вздохнул и продолжал: — Я в Латвии был дважды: сразу после переворота и потом, как раз когда выселяли эту самую публику. В первый раз я восторгался, наблюдая Ригу, ликующую по случаю свержения фашистской диктатуры. А во второй раз уехал оттуда с камнем на душе. Скажу тебе об этом честно, ты знать это просто обязан. Так вот, насчет выселения из Латвии перед войной всяких враждебных Советской власти элементов... — Он надолго замолчал. — Не нам с тобой сейчас разбираться, как это было сделано, но необходимость операции была бесспорной. В сороковом году стало совершенно ясно, что войны не миновать и она близка. Был ясен и противник — фашистская Германия. Военно-политические замыслы Гитлера были открыто объявлены им в его разбойничьей книге «Моя борьба» — поход на Восток. Это означало, что Прибалтика станет первым плацдармом войны, к началу сорок первого года гитлеровцы уже вели активную разведку этого плацдарма. Они, конечно, рассчитывали на то, что здесь только что произошел коренной слом всех десятилетиями утверждавшихся укладов жизни и что советская жизнь еще не могла укорениться прочно, и у нее есть немало противников из тех, кто сытно кормился при прежней власти. Буржуазия и ее наемники никогда еще мирно не уступали свое место под солнцем. Гитлеровцы не могли не рассчитывать на их поддержку, и нужно было сделать все, что можно, чтобы этот их расчет полностью не оправдался. В глубь страны были переселены капиталисты, крупные торгаши, кулаки, представители военной верхушки, буржуазные политики. Но переселение срезало как бы вершину пирамиды буржуазного строя, а нижняя, широкая часть пирамиды осталась нетронутой. Это и чиновничество, которое верно служило тому строю и имело за это хорошо обеспеченную жизнь, и среднее офицерство, и мелкая буржуазия — всякие лавочники, лабазники, спекулянты, которые знали о нас только то, будто мы все конфискуем. Тебе все понятно?

— Вроде.

— Опять не ответ.

— Да, понятно.

Иван Николаевич молча сердито смотрел на него, Самарин первый раз видел его таким. Но вот недовольство в его глазах погасло.

— Я, пожалуй, зря на тебя осерчал, — сказал он тихо. — Я рассказал тебе только первые строчки таблицы умножения, и это ты понял. Но это только арифметика, а тебе придется иметь дело с алгеброй, когда любой новый человек, который предстанет перед тобой там, будет для тебя и иксом и игреком. Тебе-то эту проблему придется неоднократно решать, и нужно будет решать алгебраическую формулу этого человека, причем иногда решать надо мгновенно, но всегда абсолютно точно, потому что от этого будет зависеть и успех дела, а может, и твоя жизнь.

Вот тебе простенький пример. Вышел ты на человека, который тебе почему-то очень нужен для дела, а ты знаешь, что он в своей буржуазной Латвии был полковником в армии, что он по политическим убеждениям националист, а его братья — кулаки. Что делать?

— Обойти стороной, — ответил Самарин.

— Нет! — резко повел головой Иван Николаевич. — Сначала очень полезно подумать. О чем? Например, о том, не является ли для него немецкая оккупация бедой? Он, надо полагать, националист, а оккупанты и не думают о самостоятельности его Латвии. Наоборот, они подмяли ее своей властью. Он бы, может, пошел служить в латышскую армию и даже воевать с нами, но оккупанты возрождать латышскую армию и не помышляют, создают из латышей только небольшие карательные подразделения под немецким командованием. А в каратели он идти не хочет. Расстреливать своих ему не с руки. Он бы подался в «Орлы Даугавы» — есть там такая вроде националистическая организация, -- но и там засилье немцев, и опять же карательная деятельность. В общем, служить у оккупантов полковник не хочет. Поехал он на хутор братьев в в Курземе, а там стон стоит от всяких реквизиций: немцы взяли лошадей, отняли грузовик, батраки разбежались — некому работать. И вдобавок рядом расположилась немецкая воинская часть, и для ее офицеров взята чистая половина отцовского дома. Это я тебе не сказки рассказываю, а факты, изложенные в одном недавнем донесении оттуда. Так как же мы с тобой поступим с этим полковником? Обойдем стороной, не считаясь с тем, что он, именно, он нам очень может пригодиться?! Молчишь? Правильно, с полковником нужно начинать работать. Только умно, осторожно, но ра-бо-тать.

Я сейчас расскажу тебе, как я однажды в подобной ситуации чуть не сорвал дело из-за того,что хотел опереться на арифметику, когда надо было — на алгебру...

Рассказ Ивана Николаевича Урванцева

— Не так давно, в конце двадцатых годов, закинула меня служба во Францию. Легенда у меня была железная: поручик царской армии, воевал у Юденича, потом в белопольской армии. Где-то разжившись, неплохо обосновался в Париже, приобрел здесь лавочку, торгую канцелярскими товарами, газетами, куревом. Не ахти что, но все же не нищий, как многие другие господа русские офицеры. Могу даже тем, другим, и помочь в нужде. И конечно же, я монархист. Сплю и во сне вижу наш трехцветный над Зимним дворцом, а пока состою в активистах РОВСа. Это Российский общевоинский союз — антисоветская организация на чужих хлебах, объединявшая всю осевшую в Европе военнобелогвардейскую сволочь. В то время довольно опасная для нас организация, и потому было решено всячески подрывать ее изнутри. То было и моим делом.

Действовал я, однако, не один. Было еще несколько наших, работавших самостоятельно. Но моя лавка была очень удобным местом для явок, и часто бывало так, что у меня встречались наши люди, но я не знал, ни кто они, ни что они делают.

Операция была сложной, тонкой и очень опасной. Возле генералов РОВСа неотлучно находились опытные деятели царской контрразведки, связанные теперь с разведками иностранными, так что операция, повторяю, была очень сложной. Если рассказывать о ней — недели не хватит. Расскажу тебе только один свой эпизод, связанный с нашей темой...

Получаю я задание найти путь к одному полковнику, причем подходить к нему надо с расчетом, чтобы он нам помогал. Кто же он был, этот полковник, если его рассматривать по арифметике? Из богатого помещичьего дворянского рода. Во время первой мировой войны служил в Главном штабе. Потом подвизался в деникинской белой армии. Теперь — эмигрант, но эмигрант со средствами. Удачно играет на бирже, купил дом в Ницце, создал там доходный пансион. По всему видно, что новой для него коммерческой деятельностью увлечен. Живет совершенно один. Образ жизни ведет аскетический, хотя мужчина в соку — ему было тогда лет сорок пять. Занимается спортом, автомобилист, играет в теннис. И кроме всего этого, он друг одного из руководителей РОВСа — генерала. Вместе проводят отдых в Ницце, и генерал живет там у него.

Если по арифметике, то просто и соваться к этому полковнику нечего. Так я и решил, когда собрал о нем все данные. А мне говорят: а не обратил ты внимания на то, что этот полковник ни разу нигде — ни в русской прессе, ни вообще где-нибудь публично — не сделал ни одного антисоветского заявления? Ни разу не видели мы его имени и в списках жертвователей на борьбу с большевиками. Дальше. Почему он, находясь в Париже, не присутствовал в Бианкуре на юбилейном чествовании генерала Кутепова? Надо разобраться, в чем тут дело.

Месяца два ходил я вокруг этого полковника, по маковым росинкам собирал всякую о нем информацию. Ничего ясного. Но появилось одно смутное предположение — не остались ли в России близкие полковника и не руководит ли им страх за их судьбу? Почему возникла эта мысль?

Однажды я вел наблюдение за этим полковником. И вот, едет он на вокзал. Там уже стоит поезд Париж — Варшава. Полковник в поезд не садится, прогуливается возле классного вагона — явно кого-то ждет. Прибывает группа каких-то важных господ. По их поведению возле вагона понятно, что трое из них уезжают, остальные провожают. К одному из отъезжающих подходит мой полковник, они отходят в сторонку, и я заметил, как полковник передал ему что-то — вроде письмо. Затем полковник остался на перроне, и было видно, что он хорошо знаком со всеми: и с отъезжающими, и с провожающими. Но когда прибежали фоторепортеры и начали целиться из своих аппаратов, полковник стал к ним спиной.

Поезд ушел. Полковник уехал к себе на квартиру. Вот и все.

А на другой день в газетах фото: делегация французских коммерсантов, выехавшая в Россию по приглашению советских внешнеторговых организаций.

Стоп!

Не дал ли полковник одному из них письмо, адресованное кому-то в России? Была проведена проверка этого предположения.

Французские коммерсанты сначала побывали в Москве. Здесь ничего не было замечено. Потом они поехали в Ленинград. И как только поселились в гостинице, один из них — то ли по наивности, а может, из хитрости — вызвал горничную и попросил ее опустить письмо в почтовый ящик. Письмо, в общем, было опущено. Оно было адресовано брату полковника, довольно известному в Ленинграде ученому и вполне советскому человеку. Того, что брат у него белый офицер и, очевидно, находится за границей, он никогда не скрывал, писал об этом в анкетах.

Наши решили действовать открыто и пошли к нему. А он уже и сам заявил о письме у себя в институте. Он показал нашим письмо брата — это была целая исповедь о том, что с ним произошло с того дня, когда он совершил непростительную ошибку и уехал из Петрограда к белым. Он извинялся перед братом за то, что, убегая, забрал все семейные ценности. Ему удалось их сохранить, а во время жизни во Франции значительно приумножить. Он писал, что активно и успешно занимается коммерческой деятельностью, и спрашивал, можно ли переводить в Советский Союз ему деньги. И дальше он очень сильно писал о своей тоске по родине, о своем одиночестве, на чем свет стоит костерил белую эмиграцию со всеми ее бредовыми антисоветскими делами и мечтами. А о своем друге генерале написал, что считал его раньше умным человеком, а теперь видит, что он ослеп и оглох от ненависти к большевикам. Еще он писал, что давно и внимательно следит за тем, что делается на родине, и что, по его мнению, большевики предложили России единственно возможный путь к благоденствию. И заканчивал письмо строчками о том, что он все чаще думает, как бы ему вернуться в Россию, даже понеся при этом наказание, но если, конечно, его не расстреляют. Спрашивал об этом мнение брата.

Представляешь, как вдруг открылся этот арифметически ясный полковник и какая, оказывается, была тут алгебра.

Ну вот... Брат ответил на его письмо. Выждали мы примерно месяц, и я явился к полковнику домой с деловым визитом. Спрашиваю у него, не хочет ли он на паях со мной открыть торговое дело по продаже автомобилей. Он отказался, сказал, что у него еле хватает сил и времени вести те дела, какими он уже занимается.

Пока мы разговаривали о деле, он ко мне привык немного, и тогда разговор у нас пошел на темы другие — о жизни, о политике. И в одну прекрасную минуту я передал ему ответное письмо от брата. Он прочитал его несколько раз, и я видел, как он волновался. Тогда я сказал, что могу помочь ему вернуться в Россию, чтобы спокойно там жить и работать? И не будет ему никаких наказаний. Но за это надо помочь России в одном деле. Действительно, эта была прекрасная минута, потому что с нее началась помощь полковника нашему делу, которое вскоре было успешно завершено.

Вот, Виталий, что такое алгебра человека...

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В своей комнате Самарин над раскладушкой прикрепил к стене примитивную, вырезанную из учебника карту Прибалтики. Если смотреть на нее лежа, Литва силуэтом похожа на скуластое лицо, а зеленоватая Латвия — как берет на ее голове. Сверху вырез — это Рижский залив. После занятий по подробной карте-десятиверстке Самарин на этой маленькой мгновенно узнает и называет все точки — города. Вон там внизу, справа, точка — город Краслав. И сразу память выдает справку: пограничный с Белоруссией город, стоит на озере, есть там дворец, построенный во времена Петра. А почему там петровские следы? Как, впрочем, и в Елгаве, и в Риге! Знаем, знаем. Это след войны Петра со шведами. Ну а что за точка в самом верху слева? Город — порт Вентспилс. Давайте, товарищ Самарин, совершим поездку из Краслава в Вентспилс по железной дороге. Можно ехать и через Ригу, и через Елгаву. Но билет мы купим лучше в Даугавпилсе. Там станция крупная, и мы будем менее заметны. Такие путешествия по Латвии Самарин совершает каждый день.

О всех более или менее крупных населенных пунктах Латвии он знает не только по справочнику. В Москве работали эвакуированные из Латвии работники НКВД, беседы с ними — в программе занятий. Очень полезное дело. Один товарищ пришел на занятие с фотоальбомом и планом Риги, и они целый день гуляли с ним по улицам этого города, любовались его площадями, памятниками, мостами, парками. Дня не хватило. Закончили прогулку на другой день.

Прочитаны книги по истории Латвии, ее экономике, природе, этнографии. Эвакуированный в Москву латышский писатель провел с Самариным беседу о латышской литературе.

Все это он усваивал цепко, память у него была отличная. А вот латышский язык давался трудно. Однако по легенде ему и не нужно знать его очень хорошо, но, если при нем будут говорить по-латышски, суть разговора он должен понимать. Главным языком у него будет немецкий. Часами Самарин зубрил латышские слова...

Но Латвия — только часть программы. С начала марта началась такая же зубрежка материалов по Литве и Германии, причем для него это было не менее важно: ведь он, как коммерсант, уроженец Мюнхена, «приедет» в Латвию через Литву.

Германия давалась легче. Отличное знание немецкого языка позволило ему прочитать все подобранные для него книги, журналы, газеты, справочники. Современную историю и политику Германии он изучал по тем же учебникам, какими пользовались его сверстники в самой Германии. Немецкое право он неплохо знал по институту. Фашизм свел историю и политику в такую примитивную схему, что Самарину, чтобы твердо ее усвоить, иногда приходилось даже «забывать» то, что он знал о Германии раньше.

День за днем Самарин «залезал» в Латвию, Литву и Германию все глубже и глубже и вдруг однажды с тревогой обнаружил, что каждое новое узнавание, наслаиваясь на прежние, как бы затушевывало их. Вот, хоть убей, не мог однажды вспомнить, в каком году к власти в Латвии пришел Ульманис

Самарин рассказал об этом Ивану Николаевичу, но тот нисколько не встревожился.

— Это всегда так бывает, — сказал он. — Закрома твоей памяти забиты информацией, надо, чтобы все прочно улеглось. И мы займемся теперь делами, так сказать, практическими.

Пошли занятия по новой программе, а в ней: стрелковое оружие, мины, радиосвязь, пешие переходы на дальние дистанции, автомобиль, мотоцикл, «почтовые ящики» и еще до черта всякой всячины. Правда, многое тут Самарину уже было известно — он занимался этим до войны в спецучилище и теперь в разведшколе, но почему-то там все заучивалось как-то абстрактно: нужно знать, и точка. А сейчас это надвинулось на него уже не как наука, а как его личное оружие в той борьбе, которая предстояла ему буквально завтра, и в борьбе не на жизнь, а на смерть. Вот о чем не хочется думать, и нельзя об этом не думать... о смерти...

Допустим, провал — и его схватили... Избиение, пытки... Это он выдержит... Да, выдержит. Почему-то он уверен. А если расстрел? Мгновенный выстрел — черт с ним, это мгновение уже не мое. Наверное, самое страшное — ожидание этого мгновения и когда поведут...

Всякий раз, когда он начинает думать об этом, перед ним почему-то возникает лубочного вида плакатик: «Героическая гибель летчика Гастелло». На шоссе — колонна танков с крестами на башнях, и в центр колонны пикирует горящий самолет, который сам летчик сюда нацелил. Самарин закрывает глаза, видит пикирующий самолет так, как видят его немцы, еще не понимая, что сейчас произойдет, и, может быть, даже торжествуя, что русский самолет горит. И Самарин видит теперь все, как видел из самолета Гастелло. Точно, точно — самый центр колонны, мгновение — грохот, огонь, крики... Темнота... Тишина... Нет ни самолета, ни Гастелло, который мгновение назад своими руками кренил машину сюда, в центр колонны, где была его смерть...

Смог бы я это? Самарин не спешит ответить. На собрании, на митинге он ответил бы сразу: смог. А наедине с собой он сразу так ответить не может. Сначала он должен вместе с Гастелло пережить все, начиная с самого главного момента, когда он отбрасывает все мысли и остается с одной — направить свой горящий самолет в колонну гитлеровских танков. Еще секунду назад можно было отвернуть в сторону от шоссе, там недалеко лес, и там можно прыгнуть, но та секунда уже позади, и остались только эти — на пикирование в центр колонны вражеских танков. Впрочем, сколько тут могло быть секунд? Допустим, пять. Громадное время — раз, два, три... а земля все ближе. И с ней — смерть. Есть еще возможность вспомнить близких. Нет, не надо. Когда само сердце нацелено на врагов — не надо. Думать только, как бы не ударить мимо! Точнее, точнее. У Самарина зубы сжаты до боли в висках и холод ветром по спине. Удар! И он незаметно для себя вслух хрипло произносит:

— Смог бы... смог.

Но получается, будто он заклинает себя смочь, а не делает это от пылающего сердца — наотмашь, торжествующим криком.

Эти его нелегкие, иногда мучительные размышления о смерти что-то стали ему досаждать довольно часто. Он сказал об этом Ивану Николаевичу. Ему он говорил все, да тот и сам просил его об этом.

Иван Николаевич внимательно посмотрел на него и сказал строго:

— Об этом старайся без особой нужды не думать! Лучше делать все, чтобы смерти избежать.

И он рассказал еще одну свою историю...

Рассказ Ивана Николаевича Урванцева

— После той работы во Франции я был переброшен в Польшу. Из Франции я вышел чистым как ангел, так что мою легенду только самую малость подправили, введя в нее убедительную мотивировку переезда из Парижа в Варшаву.

Продал я свою парижскую лавочку, не продешевил, между прочим, и в Варшаве эти деньги, вложил — не удивляйся — в кинотеатр. Вместе с одним польским коммерсантом мы купили кинотеатр. Не бог весть что, но все же киношка. Не в центре и не люкс, но публика идет, и очень эта точка удобна для моего дела. Киномеханик крутит картину, кассир продает билеты, мой компаньон взял на себя все заботы по добыче кинофильмов. Большие деньги мы не загребали, но на свою долю я мог жить безбедно, снимать хорошую квартиру и с утра до вечера сидеть в кофейне и через окно смотреть на улицу, ожидая, пока ко мне привыкнет Варшава. А потом начал работать. Что я там делал — рассказ длинный, да и вспоминать не хочется. Пошло у меня там неудачно.

И вот ситуация... Я обнаруживаю за собой слежку. Дело серьезное — польская политическая полиция, так называемая дефензива, работала не очень-то искусно, но беспощадно. Говорили: попасть туда можно, а выйти оттуда живым нельзя. Жертвы дефензивы просто исчезали. До суда дело доходило только в редких случаях, когда правителям Польши было выгодно продемонстрировать и раздуть «красную опасность». Ну а нашему брату надеяться на пощаду вообще не приходилось. И когда я обнаружил за собой слежку, я прекрасно понимал всю опасность создавшегося положения. Решение могло быть одно: исчезнуть, пока не схватили. Но сложность состояла в том, что слежку я обнаружил утром, а поздно вечером у меня было назначено конспиративное свидание, от которого зависело очень многое и ради которого я работал около четырех месяцев.

В двух словах расскажу, в чем было дело. В то время появились слухи, будто диктатор Польши Пилсудский, никогда не оставлявший своих антисоветских захватнических замыслов, собирается вступить в какие-то переговоры с фашистской Германией, так как во Франции как в союзнице по антисоветской политике он разочаровался. Некоторым подтверждением этого был факт посещения Польши Герингом, правда неофициального — он был гостем Пилсудского, и они вместе охотились в Беловежской пуще. Но вряд ли главного сатрапа Гитлера интересовали только кабаны, во время охоты, могли идти и какие-то переговоры. А после смерти Пилсудского к власти в Польше пришли деятели куда более мелкого масштаба, чем почивший диктатор, и эти легко могли пойти на сделку с Гитлером. Они то и дело публиковали заявления, что в области международной политики Германия становится главной движущей силой.

В общем, сговор Польши с гитлеровской Германией представлялся весьма реальным, и совершенно понятно, как важно было нашему государству вовремя обо всем этом знать.

Позже выяснится, что Гитлер от какого бы то ни было союза с Польшей отказался, вспомнив, каких усилий и средств стоила в прошлом Польша России и какие неразрешимые проблемы она, стремясь к государственной самостоятельности, создавала во время первой мировой войны. Гитлер решил, что он попросту раздавит Польшу, сделав ее своим плацдармом против Советского Союза. Так все и произошло...

Но тогда все ныне известное было покрыто туманом секретности, и я по приказу Центра занимался только этим — искал щель в польском генеральном штабе, через которую можно было получить необходимую информацию. И в результате четырех месяцев работы — нашел.

На моем горизонте замаячил один офицер польского генерального штаба. Он принадлежал к почтенному роду с весьма звонкой фамилией, но, кроме знатного происхождения, он от своих обнищавших предков не получил ничего. А жил на широкую ногу. Страстно желал жениться на наследнице большого богатства — известной в Варшаве красавице.

Было решено его, что называется, купить. Когда имеешь дело с публикой этого сорта, категорически избегать таких комбинаций нельзя. Если в мире, в котором все продажно, продается и государственная тайна, преградой для покупки может быть только несообразно высокая цена.

Словом, я развертываю охоту на офицера. Для начала я в коммерческом клубе сыграл с ним на деньги в карамболь — есть такой вид биллиарда. Конечно, проиграл некоторую сумму, не ахти какую большую, но все же заметную. Проиграв, тут же положил кий — хватит! Он уговаривал меня продолжить игру, но я был неумолим. Так или иначе, мы познакомились, и он меня уже запомнил. Дальше все было уже делом техники. Для подобной цели в моем распоряжении была крупная сумма денег во французской валюте. И на эту приманку офицер пошел. Описывать весь процесс обольщения офицера не буду, да и ни к чему это тебе — подобные операции всегда очень индивидуальны.

И вот наступил день, когда я должен был передать ему пачку денег, а он мне — пакет с копиями очень важных документов. Это должно было произойти в моем кинотеатре, куда офицер должен был прийти на восьмичасовой вечерний сеанс и сесть с краю в последнем ряду.

И как раз в этот же день утром я возле своего дома обнаружил шпиков. Но может, это были шпики не мои? До шести вечера я не выходил из дома, и шпики не покидали своих постов. Один маячил на противоположной стороне улицы, другой — левее, у перекрестка. И то, что они не покидали постов, подтверждало мысль, что они все-таки ждут меня. Было время обо всем подумать. Почему слежка? Никакой своей ошибки я обнаружить не смог. Оставалось одно: офицер решил продать меня во имя карьеры, думая, что это ему будет выгоднее. Если это так, то ни о чем больше думать не надо, а только о том, как выскользнуть из капкана польской охранки. В конце концов, у меня было для этого достаточно опыта и несколько заранее продуманных маршрутов ухода. Был, например, такой: покинуть дом по черной лестнице, проходными дворами выйти к вокзалу и сесть в пригородный поезд — в летнее время они ходят часто. Отъехать подальше от Варшавы, а там уже пробираться своим ходом или к литовской, или к нашей границе.

Однако против того, чтобы немедленно уходить, было существенное «но». Дело в том, что офицер не знал, кто я и где живу. После начала наших с ним переговоров мы встречались так, что слежка за нами была исключена. Об этом заботился я. Дальше... Для польских властей, для полиции я жил в квартире в том же здании, где находился мой кинотеатр. А сейчас я находился в своей резервной квартире, о которой они знать не могли, тем более что снял я ее только неделю назад и был здесь впервые. Это обстоятельство позволяло мне надеяться, что, во-первых, шпики все-таки ждут не меня — дом-то большой, и, во-вторых, если слежка и за мной, то она не связана с офицером. Мало ли чем и почему я мог заинтересовать дефензиву. Может быть, тем, что они видели меня в разных злачных местах, где я, как истинный бизнесмен, обычно проводил время. И они решили меня прощупать, а я вчера вечером, идя на эту квартиру, слежку проморгал. Словом, сейчас же бежать, забыв об офицере, а вернее, о его документах, я не имел права.

В начале седьмого я вышел из дома и пешком направился в свой кинотеатр. Я не торопился, останавливался у витрин, у афишных щитов и имел возможность убедиться, что оба шпика идут за мной.

В кинотеатре я занялся обычными делами: проверил, как идет продажа билетов, забрал выручку за прошедший сеанс и прошел в свою квартиру. Время тянулось так медленно, что мне казалось, будто я слышу отсчет каждой секунды.

Но вот начался восьмичасовой сеанс. Я пошел в зал. Офицера на условленном месте не было.

Минут двадцать я смотрел картину. Шла, между прочим, веселая американская комедия с участием Гарри Ллойда, но мне было не до смеха, я уже обдумывал исход. Раз охранка не взяла меня по пути в кинотеатр, она проводит меня домой. Тогда я применю тот вариант, о котором я уже говорил. Но это сопряжено с риском. Дело в том, что со мной был пакет с валютой. Выбросить его я не мог. Не мог, и все. Деньги-то не мои, народные. Дарить их охранке — еще того безобразнее. И я принимаю решение, за которое мне потом досталось как следует.

Был у меня в Варшаве «почтовый ящик» особого резерва. В центре Варшавы, в многоэтажном доме, населенном весьма привилегированной публикой, на пятом этаже, в квартире номер 22, жил человек, которого я не знал. В самом исключительном случае я мог в щель для почты в дверях квартиры опустить то, что нужно, и это попадет по адресу.

Но... в самом исключительном случае! А разве сейчас не такой случай?

На обертке пакета с валютой я написал условную фразу и отправил по тому адресу.

Было уже темно, но я все же установил, что по крайней мере один шпик за мной идет. Теперь мне нужно было только одно: чтобы охранка дала мне дойти до того дома. Темнота была моим помощником, и шпик должен был чувствовать себя неуверенно. Тем более он, наверно, не сразу поверил своим глазам, увидев, что я вошел в столь шикарный дом, а мне-то и нужно всего две минуты, чтобы подняться на пятый этаж. И потом, обыскивать такой дом, квартиру за квартирой, охранка не посмеет.

На лифте я поднялся на пятый этаж, в щель для почты в дверях квартиры номер 22 сунул свой пакет и пошел вниз, готовый ко всему. Я был спокоен, ибо теперь дело касалось уже только меня лично.

Выхожу на улицу — шпика не видно.

Возвращаюсь на квартиру при кинотеатре — шпика не видно. И больше я вообще наблюдения за собой не замечал.

Спустя несколько дней в газетах появилось краткое сообщение о том, что политической службе контршпионажа удалось обезвредить опасного агента одной страны, пытавшегося передать туда важнейшие секретные документы. Думаю, что это было о моем офицере. Можно предположить, что охранка, арестовав офицера, конкретно обо мне показаний от него не получила, он-то меня толком и не знал. А польская дефензива просто установила и взяла под наблюдение всех, кого видели в обществе офицера. В том числе и меня, но, видимо, я их в дальнейшем не заинтересовал. Так или иначе, больше наблюдений за мной не было, и я, сообщив Центру о происшедшем, оставался в Варшаве и вел себя демонстративно неосторожно.

Но вскоре я получил приказ покинуть Польшу и перебраться в Эстонию. Считалось, что раз я все же заинтересовал дефензиву, то, чем бы это ни кончилось, продолжать действовать в Варшаве мне нельзя.

В Эстонии я встретился с представителем Центра, который устроил мне страшную взбучку за неоправданное использование «почтового ящика» особого резерва.

Но как я должен был поступить? Подумай об этом на досуге. Ты можешь спросить, почему я тебе рассказал эту историю в связи с твоим размышлением о смерти? Какая связь? — Иван Николаевич посмотрел с улыбкой на Самарина и сказал: — Я хотел обратить твое внимание на то, что по ходу этой истории я ни разу — ни разу! — не подумал о возможности своей гибели.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Занятий стало меньше, и все приходилось штудировать самому: книги, немецкие и наши документы, отчеты разведчиков, стенограммы оперативных совещаний. На это дело ушла вся зима, но Самарин понимал, что ни одного дня он не потерял зря. Кроме всего, Иван Николаевич сказал, что зимний заброс с парашютом в совершенно неизвестную местность, где нет партизанской поддержки, исполнен риска большего, чем допустимо. Словом, Самарин работал упорно, с интересом и даже с жадностью.

В это утро ему предстояло совершить особый тренировочный прыжок с парашютом. Три обычных прыжка он сделал раньше.

Приземлившись там, в Литве, в глубоком вражеском тылу, он должен внешне выглядеть, как цивильный немец, едущий из Германии в Прибалтику по своим коммерческим делам. Поэтому пальто, костюм, белье, обувь — все было как надо: продумано и подогнано. Поверх всего этого на нем будет комбинезон, который он там снимет и запрячет. Инструктора по парашютному делу беспокоило, не будет ли фигура Самарина слишком толстой, обхватят ли его лямки и насколько в этом снаряжении можно быть подвижным.

Машина заехала за Самариным в половине восьмого утра. Он сел на заднее сиденье к инструктору, и всю дорогу они проговорили о деле, которое им предстояло.

Когда Самарин вылез из машины на Тушинском аэродроме, он вдруг обнаружил, что вокруг сияет весна. В городе он ее как-то не замечал, а орущие по утрам на подоконнике воробьи только мешали ему.

А тут — весна зеленым разливом по всему аэродрому!

Возле здания земля под тополями усыпана клейкими скорлупками, из которых уже вылезли молодые листья. Небо голубое, высокое, и в нем неподвижные прозрачные облака. И тишина невероятная, будто весь мир прислушивается к весеннему пробуждению.

Инструктор побежал узнавать, на каком самолете их поднимут, а Самарин присел на ящик у ангара и стал наслаждаться теплом, светом, тишиной.

Тушинский аэродром тоже работал на войну, и солдаты удивленно поглядывали на него — что за штатский тип, да еще такой шикарный, весь в заграничном?!

Появился инструктор.

— Пошли одеваться, — сказал он на ходу.

В полумраке ангара Самарина ослепили вспышки электросварки, оглушил лязг металла. Он остановился, подождал, пока глаза освоились. Ангар был плотно заставлен самолетами, возле которых хлопотали ремонтники.

— Где ты застрял? Иди сюда! — кричал инструктор откуда-то из сумрака.

Самарин пошел на его голос. Дорогу ему преградило крыло самолета. Чтобы пробраться под ним, пришлось согнуться в три погибели, и тут он вдруг почувствовал острое волнение — все, что окружало его сейчас, было уже началом дела, началом того завтрашнего, неизвестного...

Вылезая из-под крыла, он увидел инструктора, который стоял рядом с летчиком в короткой кожаной куртке на «молнии».

— Познакомьтесь, капитан Стешин, — сказал инструктор, — Нам повезло — капитан уже не раз летал через фронт. Тут в ремонте его самолет, и мы можем к нему примериться.

Они втроем зашли в маленькую клетушку. Почти час инструктор и капитан Стешин пригоняли на Самарине парашютное снаряжение поверх комбинезона. Когда первый раз его оплели лямками, он еле мог рукой двинуть. Стянутыми оказались и ноги.

— Я же как в воду смотрел! — бормотал инструктор, возясь с лямками, снова разложенными на верстаке, и соображая что-то.

— А если пальто подвернуть? — предложил Стешин.

— Еще толще станет, а вверху комбинезон будет люфтовать, — возразил инструктор. — Дело только в лямках.

Наконец эта задача была решена.

Самарин медвежьей походкой неуклюже прошел к самолету и полез в фюзеляж. Это тоже оказалось не просто.

— Пожмись влево! Согнись! Плечи вперед! — командовал инструктор.

С Самарина пот катился градом, когда он влез в самолет, И волновался он все больше.

— Порядок, — сказал инструктор, и они молча посидели в самолете.

В дверцу заглянул капитан Стешин:

— Отрепетировали? Вылезайте! Сюда ремонтникам надо.

Они вышли из ангара и на эмке через все летное поле поехали к самолету, с которого Самарин должен совершить проверочный прыжок.

Инструктор внимательно осмотрел, как Самарин влез в самолет. Сейчас он проделал это довольно ловко.

— Молодец! — крикнул инструктор.

Все дальнейшее происходило как-то автоматически, что называется, по инструкции. Самолет вылетел, и очень скоро над дверью кабины летчика замигала лампочка. Инструктор стал возиться с дверью. Они стояли перед светящимся и ревущим проемом. Инструктор — впереди, и плотно за ним — Самарин.

Сигнал: «Прыгать!» Инструктор оглянулся на Самарина и боком повалился в пучину. За ним — Самарин. Успел заметить, как вся земля сделала под ним пол-оборота, и тотчас последовал рывок раскрывшегося парашюта. Самолет точно в воздухе растворился, его нигде не было видно. Тишина.

Самарин посмотрел вниз, увидел аэродром, Отсюда он большим не казался, но, правда, быстро разрастался во все стороны. Дым от костра — ориентир для приземления. Вспомнив все наставления, Самарин подтянул как надо стропы и пошел к земле точно по расчету. Чуть ниже его спускался инструктор.

Очень хотелось Самарину приземлиться на ноги; когда прыгал — удавалось. А сейчас не вышло — упал, и его немного проволокло по земле. Но ничего, он быстро вскочил и погасил купол. Подбежал инструктор.

— Молодец! Полный порядок! — кричал он, издали показывая большой палец. — Давай сбрасывай комбинезон! Я засеку время!

Самарин в это время несколько удивленно обнаружил, что он совершенно спокоен. Довольно быстро освободился от лямок и сбросил с себя комбинезон.

— У тебя талант, — смеялся инструктор, — я бы взял тебя к себе с полным удовольствием!

Самарин расправил пальто, шляпу, спросил у инструктора:

— Как выгляжу?

— Артист. Народный артист. На распаковку у тебя ушло шесть минут, а тебе еще нужно будет распорядиться парашютом и комбинезоном. Клади на это не меньше 20 минут. Значит, всего — 26. Не многовато? Все ж помни там об этом...


...А вылет, оказывается, послезавтра.

Сообщив об этом Самарину, Иван Николаевич сказал:

— Поброди завтра по Москве, только никаких встреч и разговоров.

— Можно сходить домой?

— Ладно, сходи, — явно неохотно разрешил Иван Николаевич и, вынув что-то из стола, протянул Самарину. Это был ключ от его московской комнаты. — Но никаких разговоров с соседями. Если спросят — ты находишься вместе с матерью в эвакуации. Прибыл в служебную командировку. И все. Ни слова больше.

— А если мама им писала?

— Не писала! — сердито буркнул Иван Николаевич.

Этот день, когда он прощался с Москвой, он возьмет с собой туда и будет бережно хранить в сердце.

Его школа... Там как ни в чем не бывало шли занятия, и он, стоя на школьном крыльце, услышал звонок на перемену. Он узнал бы этот звонок среди тысячи других...

Его юридический... Он постоял на другой стороне улицы Герцена, может, целых десять минут — институтские двери ни разу не раскрылись. Рядом — консерватория, и там, черт побери, концерты, на стене афиши, как в мирное время...

Улица Мархлевского, Люсин дом, ее подъезд... Здесь он не задерживался, быстро прошел мимо и не оглянулся. Что-то в душе тревожно требовало — от этого надо уйти, уйти.

Весенняя Москва — единственная, милая — окружала его со всех сторон, воскрешала в его душе давно забытое, но, оказывается, подспудно жившее в нем.

Крымский мост... Когда его строили, сюда ходили на комсомольские субботники, и однажды у него ветром сорвало кепку, Крутясь, она падала и потом поплыла по реке. Смеху было!

Кинотеатр на Таганке... Пять раз он смотрел тут «Чапаева». И вдруг воспоминание об этом почему-то больно кольнуло сердце, и он быстро пошел прочь.

Родной дом он оставил напоследок. Впервые обнаружил, какой он маленький и старенький. Во дворе все как было — старый полузасохший тополь с наклонным стволом, на который можно было взбежать почти до первых сучьев; под липой — скамейка, на ее спинке им вырезано имя одноклассницы Нади, которая, быстро забыв клятвы, еще учась на первом курсе пединститута, вышла замуж... Виталия охватила такая грусть по детству, что впору заплакать! Не надо было сюда ходить — сказал он себе со злостью, а сам вошел в свой темный подъезд, который как был, так и остался без двери. Соседей, кажется, никого не было дома. Виталий быстро прошел в свою комнату и запер дверь на задвижку. Огляделся. По комнате разбросаны вещи. На подоконнике лежала мамина коричневая кофта, о которой она писала. Виталий взял ее и прижал к лицу. Она была теплая и пахла домом, тем прежним их домом. И снова на душе стало тоскливо и тревожно, но не так резко, как там, возле кинотеатра на Таганке. Он завернул кофту в старую газету и повернулся к дверям. На полу возле двери лежало письмо. Его кто-то подсунул под дверь.

Письмо Люси

«Милый мой дружок и вечный жених Виталька! Решила все-таки написать тебе это единственное письмо. Сначала я решила по-другому — никаких писем, пусть пройдет эта проклятая война, и, если, бог даст, оба останемся живы, мы встретимся, и тогда все нам будет ясно. Ведь правда, это было бы самое разумное?

Но вот пишу. Я на фронте. Как это случилось? Очень просто. Получила похоронную на брата и пошла в военкомат. Все остальное — неинтересно. Два месяца училась на курсах военных связистов и теперь работаю телефонисткой в штабе большого хозяйства, так что и здесь я при телефоне, как в своей мирной справочной. Работаю вроде хорошо, даже имею благодарность. Единственная моя беда, что я все-таки красивая, или, как ты говорил, заметная. Это здесь мешает, сам понимаешь... Но на ту нашу встречу после войны я хочу прийти чистой, как стеклышко. Очень этого хочу — клянусь. Как бы тебе объяснить получше, почему я так хочу?

Я помню все, что у нас с тобой было, по минутам помню. Все помню: твои слова, всего тебя. И чем дальше, тем все это мне дороже, и, значит, я все-таки была дура, когда всего не понимала. Ты очень хороший. Очень. А я, дура, тогда этого еще не видела. Думала, ты как все. Снишься ты мне, Виталька, а проснувшись, я плачу, честное слово. Хотя о чем плачу? Разве нам не было хорошо, как в раю? А вот плачу, и все. И клянусь себе, что никому это не отдам, ни на что не променяю.

Но ты, пожалуйста, не подумай, что этим я хочу повязать и тебя. Ни за что, Виталька. Ты передо мной чист уже теперь, а я, дура, и теперь должна поумнеть. Самое большее, что прошу у тебя, — вспоминай обо мне, а когда вспомнишь, не очень ругай. Я ведь хоть и дура, но я хорошая. Я тебя любила и люблю. Это ведь многое мне прощает. Правда? Писать мне не надо. Я с детства не верю письмам. И это мое длинное письмо — первое в моей жизни. Даже с братом мы обменивались открытками и телеграммами. Моему письму ты можешь поверить — пишу его, будто говорю с тобой глаза в глаза. Но больше писать не буду. Боюсь не получить твоих ответов.

Нежно тебя целую, и особенно твою милую родинку. Люся.

P. S. Только бы война была, покороче, хотя конца ей не видно.

Люся».


Виталий прочитал письмо и долго не мог справиться с волнением. Прочитал второй раз. И снова в душе возникло требование — уйти от этого, уйти...

Решил письмо порвать. Передумал. Спрятал в карман.

Уже там, в своей служебной комнате, он стал читать письмо еще раз. Решил, прочту и теперь порву. И в это время в комнату вошел Иван Николаевич.

— Как настроение? — спросил он.

— Отличное, — ответил Виталий с такой интонацией, будто произнес: «Поганое».

— Грустно, наверно?

— Есть немножко.

— Ничего, эта грусть полезная.

— Чем?

— В ней твоя любовь к жизни, на которую подняли грязные руки всякие сволочи. Ненависть проистекает из любви... — Иван Николаевич кивнул на лежавшее на столе Люсино письмо: — Что еще зубришь?

— Почитайте, — не сразу ответил Самарин и подвинул ему письмо.

Иван Николаевич начал читать и сразу перестал:

— Может, не надо?

— Вы должны знать.

Иван Николаевич прочитал письмо, вернул его Виталию, и он тут же порвал его на мелкие клочки.

— Рвешь с прошлым? — улыбнулся Иван Николаевич.

— Не знаю.

— По-моему, честная дивчина.

— Не знаю.

Иван Николаевич сдвинул брови, как всегда, если сердился:

— Ответ, недостойный мужчины.

— Согласен, — еле слышно произнес Самарин и, поколебавшись, добавил: — Мешает все это, мешает.

— Это дело другое, но она в этом не виновата. Лучше приплюсуй это к той любви, из которой произрастает ненависть. Вот и ее любовь к брату бросила на фронт, понимаешь?

Самарин кивнул,

— Где у тебя родинка? — вдруг спросил Иван Николаевич.

— Вот тут. — Самарин показал на левую ключицу.

— Почему не указал в графе «Особые приметы»?

— Не думал.

— Сходи сейчас же к Парфенову и впиши. На аэродром уедем завтра в восемнадцать ноль-ноль.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Р а п о р т

Командира экипажа транспортного самолета Ли-2 капитана Стешина С. П.

Согласно приказу командования особым авиаотрядом в ночь на 24 мая с. г. произведен полет в указанное приказом место (см. полет-карту). Линию фронта прошли в 21 час 20 минут, не обнаруженные противником. Вышли по приборам точно в заданный район Литовской ССР и произвели выброс парашютиста при сравнительно благоприятных условиях. Земля в районе выброски на большом пространстве была закрыта густым туманом, что затрудняло противнику определение нашего самолета, но одновременно усложняло точный сброс и дальнейшее приземление парашютиста. Совершая обратный полет, при переходе фронта в предрассветное время были обстреляны зенитной артиллерией противника, но не активно.

Подпись...

Раскачиваясь под парашютом, Самарин погрузился в белый влажный туман, и сердце его сжалось от страха — что сейчас выставит ему навстречу земля? Подогнул как положено ноги и тотчас услышал треск, почувствовал, будто его схватили, крепко сжали и опрокинули навзничь. И в этот момент падение странно замедленно и мягко прекратилось.

Прошло еще несколько секунд неподвижности и тишины, прежде чем Самарин понял, что спиной вниз висит на стропах, как в гамаке. Да, так ему и говорили: местность тут лесистая, потому она и выбрана. И его специально учили особым сложностям приземления в лесу.

Подождав немного — а вдруг стропы сорвутся, — он начал осторожно освобождаться от нижней стропы, которая перехватила ему спину, другой рукой держался за стропу, уходившую вверх, в белую мглу. Наконец нижняя стропа соскользнула со спины, и он рывком завис уже в правильном положении — ноги вниз, Ничего не видно, хоть глаз выколи. Главное — не поймешь, сколько до земли, и обрезать стропы боязно.

Потягивая за стропу, он начал раскачиваться и вскоре спиной ударился обо что-то твердое. Это был ствол дерева. Самарин повернулся к нему лицом, снова раскачался и ухватился за ствол руками. Но раньше следовало сдернуть купол с дерева. Он долго дергал за стропы, пока не почувствовал, что они вдруг ослабли. Вверху зашумело, и. мимо него что-то пролетело, ломая ветки. Купол так грузно падать не мог. Теперь стропы тянули его вниз. Он вынул нож и обрезал их, а сам начал по стволу спускаться на землю.

Высота оказалась метра три, не больше. Став на землю, прислушался — тишина. Только ровный шум леса, словно летящий где-то поверх деревьев.

Все прояснилось. Он сел на осину и обломил ее верхушку, которая и упала вместе с парашютом. В общем, все удачно.

Собрав и скомкав парашют, Виталий вспомнил — портфель! Он был пристегнут к поясу, и его, очевидно, сорвало сучьями. Стал его искать — ползал, шарил по земле руками. В портфеле том для непосвященного ничего существенного — смена белья, полотенце, туалетные принадлежности и две немецкие книжки для дорожного чтения. Для Самарина это были важные детали достоверности — не мог же солидный человек, да еще немец, отправиться в деловую поездку из Германии в Латвию, не захватив этих самых необходимых в дороге вещей. Но было в портфеле и нечто такое, что обнаружить в нем было не так-то легко: в его швы и в дно были вклеены драгоценности и золото — так сказать, изначальный капитал коммерсанта.

Самарин кругами бесполезно ползал по лесу. Даже холодный пот прошиб.

Сел, прислонясь к дереву, и стал ждать рассвета. Потеря портфеля в разработке операции не предусматривалась. Сам решил сейчас: без портфеля уходить нельзя, буду искать. А если портфель оторвался от пояса еще в момент рывка при раскрытии парашюта? Тогда искать его бесполезно.

Из-за тумана рассвет запаздывал. А сколько времени уйдет на поиск портфеля? График первого дня летел к чертям. Самарин закрыл глаза и, чтобы отвлечься от тревоги, начал считать.

...Восемьсот двадцать четыре, восемьсот двадцать пять... Тысяча один, тысяча два, тысяча три...

Самарин открыл глаза, и перед ним, как на плохо проявленном негативе, возникла туманная картина спящего леса. Туман поднялся, застряв в кронах деревьев...

И Самарин увидел проклятый портфель, завязший в сучьях молодой ели.

Около часа он пробирался по лесу, пока не вышел к берегу небольшого озера. Здесь он снял комбинезон, засунул его в скомканный парашют и бросил в воду. Стоял, ждал, а ком тонуть не собирался и уплывал от берега, как белый лебедь. Еле успел подцепить его хворостиной и подтащить к берегу. Наверно, полчаса ушло на поиск камня...

Привел в порядок свою одежду. Впрочем, сильно помялась только шляпа, пришлось разглаживать ее на коленке.

Выход к озеру подтвердил, что сбросили его точно, и сейчас Самарин, сверясь по компасу, знал, что находится между двумя литовскими городками, Шилуте и Пагегяй, и поблизости от местечка Шакунеляй и что идти ему надо на северо-запад.

В 7 часов 20 минут он выбрался на еле заметную дорогу, которая вскоре вывела его из леса. Впереди открылись зеленые холмистые дали, за ними снова чернел лес. И — ни живой души вокруг.

К полудню он миновал еще один небольшой лесной массив. Здесь на дороге, по которой он шел, были свежие следы тележных колес. Автомобильных следов не было. По этой дороге он уже не шел, держался от нее шагах в пятидесяти, укрываясь за кустарником. Все-таки по-европейски одетый молодой человек в этих местах мог вызвать по меньшей мере любопытство. Вышел на дорогу только один раз, когда увидел указатель возле отходящего в сторону проселка. Нужно было сориентироваться. Название хутора на указателе шевельнуло память, и он словно по подробной карте определил, где находится. В общем, продвигался он правильно. Теперь нужно было произвести расчет времени и определить точный график дальнейшего движения, чтобы к городу Пагегяй подойти в сумерки. Самарин присел под кудрявой ивой, огляделся вокруг и вдруг с потрясающей реальностью увидел... торфяное болото под Оршей. Даже трясогузку увидел, которую он спугнул, залезая в можжевельник. Бог ты мой, года после того не прошло, а как все перевернулось в его жизни! Разве могло ему тогда прийти в голову, что скоро он, превратившись в немца, снова будет по эту сторону фронта, но будет не скрываться от немцев, а идти к ним, чтобы среди них жить. Да, не придумаешь такого, что может случиться в жизни...

Самарин услышал, а затем увидел показавшуюся из-за леса таратайку. Лошадь катила ее размеренной трусцой. Развалившись на сене, в таратайке сидел пожилой человек в серой куртке и надвинутой на глаза шляпе. Кажется, он спал — ослабленные вожжи свисали к ногам лошади.

Когда таратайка скрылась вдали, Самарин встал и пошел спорым размеренным шагом.


А вот и первый немец! Самарин увидел его, когда уже приближался к Шилуте. Немец ехал на велосипеде. Полы шинели заткнуты под ремень, автомат закинут на спину, на груди бляха от плеча до плеча — знак немецкой полевой полиции. Фельдполицай.

Немец ехал не быстро, лениво смотрел по сторонам. Сидел он на велосипеде, выпрямившись, даже чуть откинувшись назад, руль держал одной рукой — вся его поза говорила, что он наслаждается движением, доброй погодой и, наверное, думает о каких-то своих делах, которые тоже, надо полагать, идут хорошо.

Наблюдая за немцем, Самарин не ощутил к нему ни ненависти, ни даже злости, не было и страха, только — любопытство. Этому можно было удивиться, а Самарин обрадовался: значит, уже срабатывало по легенде не только его сознание, но даже чувство. Иван Николаевич говорил: «Ты должен всем своим существом верить, что ты немец». Так что удивиться сейчас Самарин мог только тому, что вера эта руководила им уже в первые часы его жизни по легенде.

Фельдполицай меж тем покатил себе дальше, не глянув на Самарина, шагавшего по тропинке сбоку дороги.

Нет, все-таки странное было у Самарина состояние, он даже не мог сейчас полностью в нем разобраться. Контролируя свои действия, он, конечно, осознавал, что находится в глубоком вражеском тылу, на неведомой ему литовской земле и что опасность подстерегает его на каждом шагу. Но совершенно не было ощущения, что все это для него — война, а значит, он — на войне. К тому, что сейчас с ним происходило, он готовился как к сложной и опасной работе, и потому сейчас у него было довольно естественное ощущение, что теперь он к той работе приступил. Он работает. Работой были и прыжок с самолета, и приземление на дерево, и поиск проклятого портфеля, и утопление в озере парашюта, и то, что он сейчас, точно рассчитав время, идет к литовскому городу, к которому он во время подготовки в Москве уже подходил мысленно несколько раз. Ощущение, что он на войне, не возникло, даже когда так близко около него оказался тот вооруженный фельдполицай. Но не опасно ли это? Не это ли имел в виду Иван Николаевич, когда сказал однажды: «Жизнь по легенде должна стать твоей действительной жизнью, а не игрой, в которой можно и переиграть. Мерой тут должен быть всегда трезвый рассудок, но уже твой — самаринский...» А не переиграл ли он сейчас, когда, увидев приближающегося фельдполицая, не укрылся за куст, а продолжал идти открыто как ни в чем не бывало?..

К Шилуте Самарин приблизился несколько раньше, чем рассчитывал. Замедлив шаг, он ждал сумерек и наблюдал городок издали. Выглядел, он очень уютно — весь утонул в зелени, из которой, как стрелы, нацелены в небо островерхие верхушки двух церквей.

Самарин шел по обочине шоссе с довольно активным движением — он знал, что это была одна из артерий, по которым Германия питала свои армии, ушедшие далеко на восток, и что использовалась она главным образом в направлении на Латвию и дальше на Белоруссию. Об этом Самарин читал в материалах нашей военной разведки. Вот и сейчас почти все машины шли на восток и редко-редко — одиночные — назад, в Германию.

Медленные сумерки стали наконец сгущаться, хотя белесый свет все еще струился над горизонтом — там где-то было море.

Самарин вошел в город. Здесь немцы попадались ему на каждом шагу, и он стал испытывать какое-то странное ощущение — будто он невидимка среди людей. Наверное, это было оттого, что на него никто не обращал внимания; в общем, первое его появление во враждебной среде проходило нормально.

На улицах, однако, было немало и штатских мужчин. Самарин присматривался, как они одеты, и с благодарностью вспоминал о тех товарищах в Москве, которые готовили его одежду. Ему-то казалось тогда, что одежда слишком хороша — там же все-таки война. А войной тут и не пахло. Тихий вечер в мирном городке. Из открытых окон слышалась музыка — наверно, по радио. Разве только многовато военных мундиров, высоких фуражек с белыми орлами. И вот то, что немцев здесь было много, все-таки тревожило. Самарин стал испытывать какую-то скованность и старался от нее освободиться, говоря себе: «Ну чего ты, чего?! Ты же немец и приехал к ним, чего же волнуешься?..»

На маленькой площади Самарин подошел к группе оживленно разговаривавших немецких офицеров.

Внимание, Самарин! Твой первый контакт с врагом!..

— Господа, не можете вы сказать мне, где здесь отель?

Офицеры рассмеялись. Самарин сжался. Он спросил на чистом диалекте, свойственном уроженцу Мюнхена. Что же их рассмешило? Опасная ситуация разрешилась мгновенно. Оказывается, офицеры стояли как раз возле отеля.

— Вот отель, если это можно назвать отелем, — сказал один из них, показывая на белевшее сквозь зелень маленькое двухэтажное здание.

— Гранд-отель, — добавил другой, и они снова рассмеялись.

— Благодарю вас, — улыбнулся Самарин и направился к подъезду.

— Но штатских здесь, кажется, не принимают! — крикнул ему вслед один из офицеров.

Это оказалось правдой. Сидевший за конторкой пожилой господин сказал, что он может предоставить ему номер только с разрешения интендантского начальства, которое располагается в здании рядом.

— А свободные номера есть? — спросил Самарин.

— О, да.

Ну вот, сейчас произойдет и первый деловой контакт с офицерами немецкой инстанции — все происходит быстрее, чем думалось, ему даже захотелось пойти в соседнее здание не сразу, но он тут же спохватился.

Интендантским начальством оказался совсем молоденький офицер. Он сидел за ломберным столиком и, склонясь к приемнику, слушал музыку. Самарин узнал популярную в Германии песенку «Бель ами». Эту песню среди других. Самарину проигрывали в Москве с пластинки.

Немец дослушал песню до конца и поднял взгляд на Самарина.

— Бель ами, бель ами, а переночевать немцу негде, — сказал Самарин.

— Кто вы такой?

— Коммерсант из Гамбурга. Еду в Ригу. Фюрер и его победоносная армия дарят нам жизненное пространство, надо же его осваивать, — улыбнулся Самарин. — Мне сказали, будто там можно по дешевке закупить нужный немцам товар.

— Какие у вас документы? — протянул руку офицер.

— Обычный аусвайс и разрешение для проезда в Остланд. — Самарин протянул бумажки.

Внимание! Первая проверка документов.

Немец мимолетно глянул на его аусвайс, на разрешение, перевернул аусвайс другой стороной, положил на стол и, вынув из ящика несколько штемпелей, выбрал нужный и пристукнул им по бумаге:

— Когда собираетесь в Ригу?

— Завтра.

— Поезд в семь утра. Можете сесть в вагон для офицеров. Скажете, разрешил лейтенант Реймер.

Самарин взял аусвайс, посмотрел штемпель и вспомнил совет Ивана Николаевича — постараться, чтобы на его документах как можно скорее появились современные немецкие отметины.

В отеле он получил тесную, затхлую комнатушку. Спустился в буфет. Там сидели офицеры, у которых он спрашивал, где отель. Они ему улыбнулись. Он улыбнулся им и сел за соседний столик. Посмотрел, что было на столе у немцев. Ну конечно же, пиво и сосиски. Он заказал это и себе.

Офицеры вели себя шумно, весело, то и дело громко смеялись, но в их веселье была какая-то искусственность, будто они старались свое веселье показать другим. Разговор у них шел о женщинах, и все они издевались над своим рыжеволосым товарищем по имени Пауль.

— Нет, Пауль, ты все-таки расскажи нам, не увиливай, игра стоила свеч?

— Стоила, и я не из тех, кто не умеет песню допеть до конца.

— Песня-то была хорошая?

— Во всяком случае, длинная как ночь.

— Ха-ха-ха!

— А Швейцер уверяет, что видел тебя в тот вечер на почте и ты там, обливаясь слезами, писал письмо мамочке.

— Ха-ха-ха!

— Швейцер спутал меня с кем-то...

— Спутал? Тебя? Это с твоей-то самой рыжей на всю Германию башкой?

— Ха-ха-ха!

Засмеялся и Самарин. Это увидел един из офицеров и подмигнул ему.

Не торопясь и совсем не ощущая вкуса еды, Самарин поужинал, рассчитался и встал. Проходя мимо офицеров, кивнул им и пожелал спокойной ночи.

— У нашего рыжего друга спокойных ночей не бывает...

Самарин уходил, а за спиной у него не умолкал хохот.

Спал он в эту ночь час, не больше, лежал с открытыми глазами, вспоминал происшедшее с ним в этот день. Боже мой, сколько всего уместилось в один только день! И ведь начинался-то он в Москве! Потом был полет, прыжок... Чертов портфель! Что было бы, если бы он пропал?! Он еще и еще раз обдумывал все что случилось с ним в этот день, еще и еще раз проверял себя.

И вот первая ночь, и она уже среди врагов. Он видел их вблизи и даже разговаривал с ними. Он им улыбался. И все его силы были устремлены к одному — быть точно таким, как они.

И в это время ему казалось, что он слышит чуть хрипловатый голос Ивана Николаевича...

Рассказ Ивана Николаевича Урванцева

— При внедрении крайне важна самая первая зацепка. Иногда от этого зависит все дальнейшее. Но удачная первая зацепка может породить и ложную уверенность в том, что дальше пойдет все как по маслу. Это чертовски опасно. Я уже говорил тебе о своей работе во Франции. Легенда у меня, как помнишь, была железная. На этой легенде я въехал в Париж, как на белом коне.

А вокруг тьма таких же, как я, белых офицеров, только без средств и влачащих, в общем, жалкую жизнь. И они льнут ко мне как к соотечественнику, который с деньгами и может их угостить, а то и выручить в критический момент. Но с другой стороны, они таких денежных соотечественников не любят, иногда прямо ненавидят, считая их пройдохами и ловкачами, которым все равно, где делать деньги, и которые плюют на полоненную большевиками Россию. Но я в этой психологической ситуации разобрался не сразу и продолжал обретать знакомства в офицерской среде, терпеливо ожидая, когда в круг моих знакомых попадется фигура, как-то связанная с русским общевоинским союзом.

И все шло хорошо, даже очень хорошо, как вдруг я обнаружил, что один путавшийся возле меня штабс-капитан что-то слишком настырно лезет с расспросами о подробностях моей службы у Юденича и у поляков. Но обнаружил я это поздновато, когда порассказал ему всякого немало, в том числе и такого, что можно было проверить и установить некоторые неточности. Учти, кстати, как бы ни была идеальна и надежна легенда, если с ней обращаться неосторожно и увлечься импровизациями, можно напороться на беду.

Так вот... Мысль о подозрительной настырности того штабс-капитана возникла у меня, как сейчас помню, в дешевеньком бистро возле русской церкви, где мы в небольшой компании отмечали духов день — пили вино, пели и вспоминали свою российскую жизнь.

И вдруг штабс-капитан предлагает: давайте вспоминать свои родные города. Вроде бы предложение естественное, и он первый вспоминает свой родной Саратов, говорит о городе, о красавице Волге. Кончил — и сразу ко мне: давайте теперь вы.

По легенде я был уроженцем города Велижа, где мой отец служил в городской управе по бухгалтерской части. Естественно, что город своего детства в пределах детского и отроческого восприятия я знал. Но, подспудно чувствуя какую-то опасность, я сказал: «Мне моего заоблачного детства так невыразимо жалко, что я стараюсь его не вспоминать — всякий раз ком застревает в горле. Стоит закрыть глаза — и передо мной засеребрится Двина, и я...» Тут я очень натурально запнулся от волнения и отвернулся в сторону.

Все молчат — понимают меня, А штабс-капитан вдруг деловито спрашивает:

— А в какую церковь вы ходили причащаться? — и смотрит при этом на одного из компании, которого я видел впервые, но заметил, что он пришел со штабс-капитаном.

Я отвечаю:

— С церковью в нашей семье был большой конфликт. Отец и мать были атеистами. Впрочем, не совсем атеистами — в бога они верили, но церковь и особенно попов не признавали. Меня даже крестили дома. Кончилось это тем, что мы из Велижа уехали, потому что отношение моих родителей к церкви и попам стало преградой для повышения моего отца по службе.

— А мой батька не верил и в бога и мне это завещал, — сказал кто-то.

Пошел общий разговор о русской церкви, о попах, даже про Распутина вспомнили. Но я вижу, что штабс-капитан нервничает и все старается этот разговор прикончить, что? ему в конце концов и удалось. И опять он ко мне:

— А кто такие в Польше были братья Булак-Балаховичи? Наслышан о них, а кто они такие — не знаю.

Теперь я уже понимал, что штабс-капитан лезет ко мне не с добра, очевидно, он работает на контрразведку РОВСа. Но вопрос он задал легкий, и я выдал красноречивый рассказ о братьях Балаховичах, которые считались бандитами, а в борьбе с большевиками сделали побольше иных чистеньких генералов, и как уже во время гражданской войны однажды видел их в белорусском городе Мозыре, который они захватили, слушал на площади речь, одного из них. Между прочим, на трибуне рядом с ним был Савинков.

Рассказываю и вижу: штабс-капитан слушает, а сам все смотрит на того нового в нашей компании. Все ясно: главный контролер моего рассказа тот.

Остается только добавить, что уже на другой день я точно знал, что новенький, которого привел штабс-капитан, действительно служит в ровсовской контрразведке и что штабс-капитан того же поля ягода. Хорошо, что в той контрразведке у меня был знакомый офицер, которому я не раз помогал деньгами. Он пообещал мне, что намекнет штабс-капитану, будто я тоже связан с ними. Штабс-капитан от меня отстал, но, естественно, я эту историю учел на будущее,

Иван Николаевич помолчал и продолжал:

— Понимаешь, какая тут скрыта наука! Как бы идеально ни была сработана твоя легенда, каждую минуту может возникнуть ситуация, когда какое-то звено легенды вдруг у кого-то вызовет сомнение. Поэтому, как бы у тебя сразу хорошо ни пошло, будь всегда начеку и всегда остерегайся без особой надобности вдаваться в мелкие подробности по легенде. Тебе это особенно опасно, так как твоя легенда с начала до конца — плод фантазии. И хотя все, что касается твоего немецкого житья-бытья, сверено с действительностью, с фактами, все же здесь что ни шаг — то опасность.

Спасибо, Иван Николаевич, что вы со мной здесь, в этом далеком чужом городке.


Нет, нет, Самарин не собирался успокаиваться. В шесть утра он, чисто выбритый, элегантный, как положено быть аккуратному немецкому коммерсанту, вышел из отеля и неторопливой походкой человека, который никуда не опаздывал, отправился на станцию.

Его поезд стоял перед зданием вокзала. Так же неторопливо он шел вдоль поезда, отыскивая вагон для офицеров.

Этот вагон оказался товарным. Двери — настежь.

— Эй, почему не спрашиваете, где поезд? — услышал Самарин крик из вагона.

Это все те же немецкие офицеры. Они уже были в вагоне. В это время по составу прокатился лязг буферов.

Самарин подбежал к высокому порогу вагона, вкинул туда свой портфель и начал неуклюже вскарабкиваться сам. Двое офицеров подхватили его под руки и втащили в вагон.

— Спасибо... спасибо... — запыхался Самарин, стряхивая свой реглан.

— Ах, эта несносная война, того и гляди испачкаешься! — ерничал один из офицеров, а его товарищи смеялись, наблюдая, как Самарин старательно отряхивает пальто. У них снова было хорошее настроение.

Самарин тоже засмеялся:

— Первый раз в жизни в таком поезде.

— Привыкайте, привыкайте. У вас шляпа помялась.

Под смех офицеров Самарин снял и расправил шляпу. Поезд резко рванулся. Виталий чуть не упал, успел ухватиться за стоявшего рядом рыжего офицера. Это снова вызвало смех.

— Но, между прочим, тут есть мягкие места. — Офицер показал внутрь вагона, где на куче соломы сидели солдаты. Теперь заржали и они.

Офицеры выдвинули к дверям ящики и уселись на них рядком перед раскрытой дверью, как перед киноэкраном, на котором подзывали виды весенней природы. Подсел к ним и Самарин.

Глядя на пролетавшую мимо зеленую землю, офицеры притихли, задумались. Сидевший рядом с Самариным положил ему на колено руку и сказал:

— Вы не обижайтесь.

— А я и не обижаюсь, — ответил Самарин. — Конечно же, в ваших глазах я в своей мятой шляпе выгляжу смешно.

— Вы откуда и куда?

— В общем-то, из Гамбурга. А сейчас из Берлина еду в Ригу!

— Дела?

Самарин посмотрел на офицера:

— Вам опять станет смешно: да, дела, но коммерческие.

— Нисколечко не смешно, — ответил офицер. — Во-первых, говорят, война — это тоже в конечном счете коммерция, только когда в обращении не деньги, а оружие. Во-вторых, кто-то должен заниматься коммерцией и во время войны.

— Не все это понимают, — вздохнул Самарин.

Между тем поезд, грохоча и дребезжа, катился по весенней земле, мимо-проплывали хутора, утопавшие в белой кипени цветущих садов, и ничто не говорило о том, что всего год назад здесь прокатилась железная лавина войны.

Самарина поражала не безмятежная весенняя природа, а местные люди, которые как ни в чем не бывало работали в поле, поглядывая из-под ладошек на проходивший поезд, как, наверно, делали это во все времена.

После станции Таураге поезд долго шел через лесной массив

— А тут нет партизан? — спросил Самарин у сидевшего рядом офицера с открытым симпатичным лицом.

— Тут их нет! — усмехнулся немец. — Они в Белоруссии, и туда я и мои товарищи как раз и едем после курсов по этой специальности.

— А то не ровен час, думаю...

— Да, подлая русская война из-за угла! — со злостью сказал офицер.

Самариным получена первая информация: оказывается, у них созданы курсы, готовящие специалистов по борьбе с партизанами. Значит, доняли их славные народные воины.

Когда поезд приблизился к Шяуляю, сосед Самарина сказал:

— Здесь в первые дни войны были страшные танковые бои. Здесь погиб мой старший брат.

— Душа погибшего с нами, — сочувственно вздохнул Самарин.

— Душа, душа... — ворчливо отозвался офицер. — Кто думал, что мы в России будем нести такие потери!

— Разве много... погибло?! — наивно огорчился и удивился Самарин,

Офицер только глянул на него злыми глазами и ничего не ответил.

Солдаты, сидевшие на соломе, затянули песню, как показалось Самарину, не по-немецки тягучую и печальную. Очевидно, это была народная песня. В ней говорилось о девушке, которая ждет любимого, а жизнь проходит мимо нее, как река, в которую она бросает цветы любви и надежды.

Когда песня была спета, офицер сказал мрачно:

— Гимн вдовы... — и вдруг сильным голосом запел песню военную, которую Самарин знал, — вперед и вся земля будет принадлежать нам.

Солдаты подхватили, песня загремела мощно и даже страшно. Самарин делал вид, будто подпевает, а когда песня кончилась, сказал:

— Мне обидно и стыдно, что я не военный.

— За чем дело стало?! — весело, но со злинкой спросил рыжий офицер.

— Врожденный порок сердца, — тяжело вздохнул Самарин. — Еще из первого лагеря гитлерюгенда меня увезли в госпитальной машине — обморок во время гимнастики.

— Считайте, что вам повезло, — совершенно серьезно сказал офицер.

— Как вы можете так говорить?! — с укоризной произнес Самарин.

Офицер снова глянул на него злыми глазами и промолчал.

Товарищи офицера отодвинули свои ящики в глубь вагона и резались там в карты, громко спорили, ругались.

— А вид у вас вполне здоровый, — сказал офицер, вглядываясь в Самарина.

— Лучше всех в гробу выглядят сердечники, — ответил Самарин. — У меня мать от того же умерла тридцати двух лет.

— Извините... — Немец помолчал и вдруг начал рассказывать о себе. Самарин узнал, что зовут его Ганс Вальрозе, что его отец гауптштурмфюрер, что после гибели брата он у отца остался единственным. Отец обещал матери выхлопотать ему тыловое назначение, но, видно, не смог. А мать, узнав, что он будет иметь дело с партизанами, провожала его, как на кладбище. Рассказав это, Вальрозе произнес с непонятным вызовом: — Да, я сын великой Германии. — И, помолчав, тихо добавил: — Но страшно хочется жить. Жизни-то еще и не было. С детских лет все готовился к этому.

— Война скоро кончится, — утешительно сказал Самарин.

И снова немец глянул на него, злыми глазами и промолчал.

Назвался офицеру и Самарин — Вальтер Раух, Они кивнули друг другу, что означало — они познакомились.


Самарин не хотел больше затевать никакого разговора и стал вспоминать, как однажды во время подготовки к операции он прочитал сводку показаний немецких военнопленных. Все они кляли Гитлера и предсказывали Германии скорое поражение. Прочитав показания, Самарин сказал Ивану Николаевичу, что он сомневается в их искренности.

— Не без того, конечно, что они так говорят специально для нас, — согласился Иван Николаевич. — Но и тут тоже есть своя алгебра. Война — это такое занятие, где убивают. Быть убитым даже во имя фюрера и великой Германии не хочет никто. Не та у них закваска, чтобы с песней идти на смерть. Поразивший тебя подвиг летчика Гастелло их летчики не совершат. Закваска, повторяю, не та. Идея великой Германии, как ее ни разукрашивай, для рядового немца абстрактна, пока ему на стол не положат продукты со всего мира. А наша идея защиты Родины от поругания и своего народа от рабства — глубокая и конкретная для каждого, ибо за ней стоит судьба каждого и всех. Отсюда — Гастелло. Отсюда — великое мужество ленинградцев. Все отсюда, включая грядущую нашу победу.

Любопытно, что эту мысль сейчас подтвердил буквально первый же знакомый Самарину немец. Но Самарин понимал, что не все они такие. Иван Николаевич говорил: «Сейчас чувство безнадежности посетило единицы, но придет время, когда все они поймут это...»

Виталий глянул на тех, что резались в карты, — возбужденные, раскрасневшиеся лица, кители нараспашку, ругаются, кричат, смеются. Этим до безысходности еще далеко.

Рига надвинулась утром внезапно.

Ганс Вальрозе, прощаясь с Самариным, сказал, что в Риге они пробудут несколько дней, а затем вылетят в Белоруссию. Самарин пожелал ему спокойной войны, и снова офицер глянул на него злыми глазами и ничего не ответил.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Самарин неторопливо шел по городу, узнавал заученные еще в Москве улицы, отмечал про себя произведенные немцами изменения названий. Вот как раз, была улица Свободы, теперь — Гитлера. Смотрел на совсем еще новенькую синюю эмалевую табличку, по которой белыми буквами — Адольф Гитлерштрассе. Он отошел немного от таблички и остановился, наблюдал улицу. А она точно не знала, что ей присвоили это гнусное имя, — катились трамваи, сверкая на солнце мытыми стеклами, шли куда-то по своим делам люди, две девочки стояли прямо под табличкой, щебечут о чем-то, смеются. А главное — сам он тоже на этой улице и на ее новое название просто обязан не обращать никакого внимания. А если — не дай бог! — с ним кто-нибудь сейчас заговорит об этом, он обязан суметь вполне естественно выразить свою радость по поводу того, что имя фюрера освящает и этот город. Да, нужно было привыкать и к такому.

Пройдя по улице Гитлера три квартала от центра, Самарин свернул направо в тихую улицу, в конце которой должен быть дешевый отель. Там он попытается найти себе приют.

Войдя в темноватый вестибюль отеля, Самарин не сразу разглядел, что за стойкой, где положено быть портье, сидит офицер в форме гестапо. Пробормотал:

— Я, наверно, не туда попал?

— А куда вы хотели попасть? — Офицер встал и подошел к стойке: — Вернитесь.

— Я думал... отель.

— Это и есть отель.

— Но очевидно, для военных?

— Почему же? Дайте ваши документы.

Самарин дал ему свое полицейское разрешение на въезд в Остланд. Гестаповец читал его невыносимо долго, поглядывая на Самарина поверх бумаги. Потом перевернул ее и тщательно изучал литовские штампы. Положив удостоверение на стойку и прижав его ладонью, спросил:

— С какой целью прибыли сюда?

— Торговые дела. Я коммерсант.

— Что собираетесь продавать или покупать?

— Пока точно не знаю. Но первое дело — кожа для интендантства.

— Что это значит? — поднял брови гестаповец.

— Интендантство для летчиков, танкистов и еще для кого-то шьет обмундирование из кожи, а моя фирма эту кожу ему поставляет. Что вас удивило?

— У вас есть официальное поручение?

— Я приехал пока только на рекогносцировку, узнать, есть ли возможность оптовых закупок, а затем мне уже вышлют и соответствующие полномочия.

— Насколько мне известно, всякие закупки здесь ведет армия, и вам нужно прежде всего снестись с нашим интендантством.

— Совершенно правильно. А где оно находится? — Самарин записал названный гестаповцем адрес.

— Когда прибыли в Ригу?

— Полчаса назад.

Гестаповец снова невыносимо долго рассматривал его документы — теперь аусвайс — и сказал наконец:

— Но раньше. вам надлежит явиться в гебитскомиссариат и получить там разрешение на пребывание здесь. Там вам укажут и отель.

Самарин взял свои бумажки, спрятал их в карман, поднял с пола портфель и направился к выходу, ощущая на спине отвратительный мокрый холод. Шел по улице и думал: почему все-таки гестаповец зацепился за него? Проверив каждое свое слово, он пришел к выводу, что гестаповцу было просто скучно. Только спустя несколько дней Самарин узнает, что этот отель целиком забрали в свое распоряжение гестаповцы и в нем останавливались только их люди.

И все же гестаповец принес ему пользу. Самарин узнал существующий порядок оформления штатских, приезжающих из Германии. Подтвердилось и то, что на всякие закупки надо иметь согласие интендантства.

Гебитскомиссариат. Надо идти туда. Где это находится — он уже знал, но ноги туда не шли, и Самарин понимал, что боится. Но говорил себе: просто надо сперва успокоиться после отеля, собраться...

На тихой улочке Самарин зашел в парикмахерскую. Усевшись в кресло, он увидел себя в зеркале и разозлился: гестаповец просто не мог не зацепиться за такую рожу. Сколько его учили быть бдительным, к каждой мелочи, а толку — ноль! Ну как он — немец — мог забыть, что на лице у него почти трехдневная щетина?!

Пока старенький парикмахер скоблил его щеки, Самарин пытался понять, почему он забыл о своей заросшей физиономии. По-видимому, удачное его пребывание в Литве, потом в поезде, все-таки породило в нем если не самоуверенность, то безотчетную веру в свою удачливость, и он заторопился вперед, навстречу новым сложным ситуациям, чтобы скорее через них пройти, и конечно, так же удачливо. Гестаповец в отеле вовремя его остановил.

— Какие сделать виски? — на плохом немецком спросил парикмахер, смотря на Самарина через зеркало.

— Косые, пожалуйста. — И спросил: — Вы здешний? Латыш?

— Кем же еще мне быть? — ворчливо ответил парикмахер. — А вы?

— Угадайте, — улыбнулся Самарин.

— Если б не язык... Лицо у вас русское.

Самарин замер. Вот тебе и на! В Москве все в один голос твердили, что у него типично русских черт в лице нет и что он может сойти и за немца, и за скандинава, и за прибалта, а этот старый цирюльник сразу говорит: русский.

— Вы меня обижаете. Но что же вы увидели во мне русского?

— Знаете... взгляд, — ответил парикмахер. — Я за предвоенный год насмотрелся на русских в этом кресле.

— Чем же у них взгляд... такой особенный?

Парикмахер перестал брить и внимательно смотрел на него через зеркало.

— У них лицо и глаза... как бы в споре находятся... У другого даже когда лицо злое — глаза мягкие. Славянин, одни, словом.

Самарин молчал — ну что же, вот еще один урок! Между прочим, Иван Николаевич говорил ему, что от немцев надо перенимать все — и резкость, и самоуверенность, и даже их наглость, особенно когда они смотрят на все ненемецкое, а значит, ним их стоящее.

— А я вижу, вы русским симпатизируете! — жестко сказал Самарин и, повернувшись к парикмахеру, вонзил в него злой прищуренный взгляд.

Старик даже отступил на шаг, с лица его отхлынула кровь.

— Нет... нет... нет... — повторял он осевшим голосом.

«Спасибо тебе, цирюльник, за урок. И прости меня, старикан...»

Здание, которое занял гебитскомиссариат, стояло обособленно и со всех сторон было обрамлено бульварами. На площадке у подъезда аккуратными рядами выстроились автомобили, и все время машины подъезжали сюда и отъезжали.

Самарин заметил, что входят в здание люди больше штатские. Это — хорошо.

В вестибюле у начала лестницы стоял столик, за которым сидел мужчина в непонятном кителе темно-серого цвета. Самарин решительной походкой приблизился к нему и спросил небрежно:

— Где регистрация приезжих из Германии?

— Второй этаж, комната восемь, — последовал ответ и приглашающий жест подняться по лестнице.

По коридору на втором этаже сновали чиновники с папками в руках. Они на него не обращали внимания.

Вот и дверь с табличкой: «8». Что там, за ней?

Комната большая. Четыре стола. За тремя сидели мужчины, и за одним — женщина.

Самарин подошел к ней:

— Здравствуйте. Мне нужно зарегистрироваться. Я приехал из Германии. Коммерсант.

Она глянула на него безо всякого любопытства и, ничего не говоря, протянула руку.

— Что вам нужно? — спросил Самарин,

— Разрешение на въезд в Остланд.

— Наконец-то! — улыбнулся Самарин. — На получение этого разрешения у меня ушла целая неделя, а до сих пор никто его не спросил. Пожалуйста.

Женщина бегло посмотрела документ, перевернув, положила его на стол, и ее рука протянулась к карусельке со штампами.

— Вы сколько здесь пробудете?

— Как пойдут дела.

— Я поставлю срок десять дней.

— А если я не успею?

— Придете к нам опять.

— Тогда все в порядке.

Самарин получил свой документ, тоже теперь украшенный современным немецким штампом, и спросил:

— Вы не можете рекомендовать мне отель?

— Отели переполнены, — ответила женщина. — Вы легко наймете комнату по объявлениям на окнах.

— Но меня пугали, что русские расплодили, здесь клопов, а я их ужасно боюсь.

Женщина рассмеялась. Мужчина, сидевший у окна, спросил:

— Я что-то не понял, кого вы боитесь — русских или клопов?

— Клопов, конечно, — ответил Самарин, и все в комнате засмеялись.

— До свидания. — Самарин уже сделал шаг от стола, но его остановила женщина:

— Минуточку. А как вы собираетесь питаться?

— А что, здесь и поесть негде? — притворно испугался Самарин.

— Вы свои карточки на продовольствие, уезжая, сдали?

— А как же? Без этого же не дают разрешения на въезд сюда.

— Тогда можете кушать в любом ресторане, но нужно предъявлять талоны о сдаче карточек.

— Все ясно. Спасибо. Еще раз до свидания.

Самарин вышел из здания, прошел в парк напротив и сел на скамейку.

Все шло без задоринки, но почему-то радости Самарин не испытывал. Наверное, сказывалось напряжение, в каком он находился все это время. И он вспомнил выражение Ивана Николаевича: «Опасный комплекс одиночества во враждебной среде». Это когда разведчик даже в полосу удач вдруг начинает ощущать свое одиночество, которое может породить в нем озлобление на окружающую его враждебную среду. Это ощущение одиночества, говорил Иван Николаевич, происходит оттого, что цепь действий разведчика непрерывна: миновало одно звено этой цепи, и уже надвинулось следующее. А в каждом звене — своя опасность, свой риск. И перед каждым звеном ты один все должен обдумывать и решать. А в каждом твоем решении твоя жизнь. Прошел одно звено — все в порядке, прошел второе — все в порядке, третье... но только ты знаешь, чего стоит это «все в порядке». Но ты же человек, и поэтому, удачно пройдя через несколько опасных испытаний, тебе вдруг захочется остановиться. Появляется даже что-то похожее на обиду, что ты должен в одиночку изо дня в день, из часа в час, рисковать, рисковать, и этому нет конца. И тут ты решаешь с новыми; звеньями не спешить, решаешь только потому, что просто устал рисковать. Но разведчик, ведущий операцию, как правило, себе не принадлежит, на него возложено дело государственной важности, перед которым его личная судьба — пылинка. Но одновременно как же он велик, этот разведчик, если Родина избрала его для выполнения такого важнейшего поручения! Эти два самоощущения не должны исключать друг друга или вступать в противоречие. И вот почему ты можешь отдохнуть, но только когда видишь, что твоя усталость может привести к ошибке, а то и к провалу дела. Ты можешь отложить или даже отменить какой-то свой шаг, но только когда уверен, что это может оказаться шагом к беде.

И еще Иван Николаевич говорил: «Для разведчика нет ничего опаснее поспешности. Особенно во время внедрения. Как только он начинает искусственно подталкивать это дело, он неминуемо вызывает к себе внимание среды, в которую внедряется. Камень можно бросить в воду шумно, а можно и тихо опустить его на дно. В это время каждый свой шаг вперед разведчик должен проверять единственной мерой — естественностью поведения по легенде. Как ошибка — так круги по воде. Талант разведчика — в его умении в пределах этой естественности поведения всегда находить наиболее результативный новый ход вперед».

Сидя на скамейке в парке против гебитскомиссариата, Самарин вспомнил эти наставления Ивана Николаевича и почувствовал себя как-то неловко, словно рядом с ним сейчас сидел его наставник.

«Нет, нет, Иван Николаевич, я каникул себе не устраиваю! Но вы поймите меня, ведь для меня все это — в первый раз. И это еще только начало...»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Какое-то подразделение армейского интендантства, ведавшее продовольственными делами, занимало только первый этаж здания. Когда Самарин вошел туда, подумал, что попал в обеденный перерыв: в коридоре никаких признаков жизни. Приоткрыл одну дверь — пустые столы и никого. Приоткрыл другую — то же самое. Приоткрыл третью и увидел высокого военного, стоявшего к нему спиной перед раскрытым окном, за которым шумела улица.

— Можно?

Военный вздрогнул, резко обернулся и, видимо, страшно удивился штатскому гостю:

— Да...

— Меня направили сюда из гебитскомиссариата.

— Проходите, садитесь, — сказал офицер и тоже сел за стол. — Что у вас?

— Я представляю гамбургскую торговую фирму «Раух и сын». Я и есть сын. У себя на родине мы занимаемся оптовой продажей кожи интендантству. Отец послал меня выяснить здесь возможность оптовых закупок кожи.

— Возможность есть, нет кожи, — улыбнулся офицер. — Тут поработали русские. А теперь и мы год не спали.

— Так я и знал! — сокрушенно произнес Самарин. — Я говорил отцу: откуда быть коже, если там идет война? А он заладил одно: фюрер завоевал нам эти земли не для престижа, а во имя благополучия немцев.

— Ну что же! Видимо, это тот случай, когда и вы правы и ваш отец тоже. Сейчас, когда идет война, здешним крестьянам не до разведения скота. Но когда война кончится, все эти места будут работать на нас. — Немец сказал это вроде и серьезно, и вместе с тем с еле уловимой иронией.

Самарин внимательно наблюдал за ним. Немцу было лет сорок. Породистый, голубоглазый шатен. Звание — капитан, но знаков интендантской службы не носит — наверное, стесняется своей тыловой должности, и тогда возможно, что он военный не профессиональный, а призван из резерва. Об этом говорили и его белые холеные руки. Узнать бы, что он делал, находясь в резерве!

— А мясо на местном рынке бывает? — опросил Самарин.

— Редко и плохое. Но любой рижанин с деньгами ест мясо высшего сорта, ему везут его из деревни собственные поставщики. С этим «черным рынком» мы пытаемся вести борьбу.

— В общем, ясно, я приехал зря, — вздохнул Самарин, хотя на самом деле радовался, что все идет так, как и ожидалось.

— О каком количестве мяса может идти речь? — вдруг спросил капитан.

— Потребность безгранична, — ответил Самарин и затаил дыхание. В схеме выхода на всякое гитлеровское начальство главный расчет был на прославленное его корыстолюбие.

— Хорошо, что ваша фирма уже имеет дела с военными организациями, — сказал капитан;

— А разве это что-нибудь меняет?

— Меняет. И даже очень, — ответил капитан, и в глазах у него блеснуло непонятное оживление. Самарин ждал объяснения, но услышал неожиданный, но все сказавший ему вопрос капитана: — Вы обедали?

— Только собирался.

— Я приглашаю вас. Там мы и поговорим. — В глазах немца, оживление не гасло.

— С удовольствием, но при условии, что счет оплачиваю я...

Немец привел Самарина в подвальный ресторан неподалеку на углу улицы Мельничной и Вальдемарской. О существовании здесь ресторана под названием «Фокстротдилле» Самарин знал, но сейчас этого названия у ресторана уже не было.

Здесь капитана знали, и им сразу предоставили отдельный кабинет. Немец заказал обильный обед с вином.

— Между прочим, до того как надеть этот мундир, — начал рассказывать немец, — я тоже имел отношение к коммерции. Работал чиновником в лейпцигском промышленном рейхсбанке. Но в тридцать девятом пришлось надеть мундир и отправиться в Польшу. При этом мне страшно не повезло. Другим достались Варшава или Краков, а я попал в ужасающую дыру, где население гордилось только тем, что в их местах брала свое начало река Висла. Там не было даже красивых полек. — Капитан засмеялся.

— Зато вам повезло теперь... Рига вполне европейский город.

Немец промолчал. В это время кельнер принес им жаркое. Когда он ушел, немец, вогнав вилку в сочащийся кровью кусок мяса и смеясь, сказал:

— Ну вот вам и отличное мясо!

— Беру, но этого мне мало! — тоже рассмеялся Самарин.

— Много есть мяса, говорят, вредно, — покачал головой немец и серьезно добавил: — А не очень много достать можно.

Самарин смотрел на него вопросительно.

— Но при условии из двух пунктов, — продолжал немец. — Первый пункт — должен быть документ, что ваша фирма снабжает мясом какие-то военные учреждения. Пункт второй — бесплатно помогать я вам не буду. Коммерция так коммерция, со всеми, как говорится, вытекающими из нее... — он улыбнулся, — документами...

Самарин помолчал, подумал и ответил:

— Пункт второй — естественный, и напоминания о нем не требовалось. А вот пункт первый... не знаю... Я должен связаться с отцом... может ли он получить такой документ.

— А тут, может быть, помогу вам я. Возможно, что такой документ вы получите и здесь.

Весь их дальнейший разговор был попросту торгом по поводу размера вознаграждения капитана. Он проявил в этом и сноровку, и настойчивость. И было очевидно, что подобный гешефт был для него не в новинку. Но и Самарин тоже очень решительно отстаивал интересы своей фирмы. Кроме того, что ему было не нужно, чтобы дело это немедленно двинулось, он обязан был продемонстрировать истинно немецкую расчетливость. Словом, они никак не могли окончательно договориться.

Тогда немец, очевидно чтобы не упускать рыбу из сети, предложил дать ему аванс с условием его возврата в случае, если сделка не состоится. Попросил тысячу рейхсмарок. Сошлись на пятистах. Самарин вручил ему деньги и получил расписку. В эту минуту он узнал фамилию интенданта — Фольксштайн. Эту фамилию немец поставил на расписке.

Договорились, что Самарин свяжется с отцом по поводу процента дохода Фольксштайна, так как брать это на себя он боялся.

— Ну вот... теперь можно поговорить и о чем-нибудь другом, — облегченно произнес Самарин. — Например, как тут поинтереснее провести вечернее время?

— Это как везде, — сказал Фольксштайн улыбаясь. — Интерес зависит от суммы, которую вы хотите и можете на это истратить. В этом смысле Рига действительно вполне европейский город.

— Но и не Париж. По моему первому впечатлению, латышки удивительно лишены шарма...

— Но здесь немало прелестных наших соотечественниц, которые очень скучают. Я вас познакомлю.

Так... договорились и об этом. Теперь разговор об очень важном.

— Хорошо, с мясом все ясно, — начал Самарин. — Хотя я уже вижу, что больших закупок сделать не удастся. И все-таки главная моя цель — кожа.

— Насчет кожи я выясню.

— А что же тут можно купить еще?

— А что вас интересует?

— Ну... — замялся Самарин. — Мне говорили, что среди местного населения есть очень богатые люди. У них... — Снова Самарин сыграл нерешительность: — Будто у них могут быть драгоценные вещи: камни, золото.

— Опять вы забыли, что до нас здесь целый год орудовали русские, а они большие специалисты по ликвидации чужих богатств.

— Но что-то все же осталось?

— Самых крупных богачей русские попросту увезли к себе в Сибирь.

— Зачем?

— Наверно, чтобы затем спокойно забрать себе все, что этим богачам принадлежало. Остались только евреи, но ими занимается гестапо и СС, и туда лучше не соваться.

— Ладно. А не евреи?

Фольксштайн задумался.

— Весь вопрос, как найти такого перспективного латыша, — сказал он наконец.

— По секрету... — Самарин наклонился через стол к немцу и тихо сказал: — Наша фирма имеет некоторый опыт. Мы в этом направлении славно поработали в Бельгии. Может, мне все-таки попробовать?

Фольксштайн снова задумался, и Самарин понимал, что сейчас немца беспокоит только одно: как, ничем не рискуя, приклеиться и к этому делу?

— Вот тут, если дело у нас пойдет, можно выручить большие деньги, — продолжал Самарин. — А без вашей помощи я не обойдусь и в этом.

— Очень большой риск, — тихо обронил немец.

— В чем? — удивился Самарин,

— Этот товар интересует слишком многих из... — Фольксштайн глазами показал на потолок.

— Но это уже зависит от того, как мы с вами поведем дело! — энергично возразил Самарин. — В Бельгии мы с отцом великолепно обошли эту опасность.

— Как? — живо поинтересовался немец.

— Мы не забывали делать кому надо хорошие подарки. Вы поймите, господин Фольксштайн, это дело всегда пахнет такими, доходами, что подарок в тысячу марок или даже больше — не проблема.

Самарин видел, что немец крайне заинтересован, но еще не верит в его возможности и вдобавок явно боится.

— Давайте договоримся так, — продолжал Самарин. — Я начну это дело сам, и, если товар этот разнюхаю, я в порядке пробы совершу первую сделку, и тогда мы с вами решим, как провести это дело вместе в более широком масштабе. Согласны?

— Согласен. Но если вы влопаетесь, мы с вами незнакомы. Это условие категорическое и на все времена! — поспешно проговорил капитан.

— Об этом тоже не следовало и говорить. Это само собой разумеется. Но если вы уж заговорили, такое же условие я ставлю и вам, когда мы будем работать вместе. Договорились?

Вместо ответа немец поднял свой бокал с вином.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Самое начало своей работы Самарин мог считать удачным. И снова он благодарно думал о всех, кто разрабатывал легенду. Сейчас только первые шаги по ней, но уже видно, как точно все предугадано.

Задание, которое должен был выполнять Самарин, разделялось на два этапа, но разделение было не во времени — сперва первый этап, потом второй, — оба этапа должны идти одновременно, даже взаимосвязанно, и, какой из них главный, Самарин сейчас определить не может. Этап, который условно можно считать первым, уже начался и будет длиться до тех пор, пока это необходимо Центру. Об этом этапе Иван Николаевич говорил так: «Прибалтика, и в частности Латвия, — это советская земля, это советские люди, и мы просто обязаны постоянно знать, что, какие процессы там происходят, какая экономическая, политическая и всякая иная обстановка. И ты будешь там нашими глазами и послом нашего понимания жизни и борьбы, ты должен стать своеобразным конденсатором разносторонней информации: собственные наблюдения жизни, немецкой прессы, радио, сведения, полученные от антигитлеровского подполья, информация от немцев, с которыми ты сблизишься, от местного населения. Первичный анализ информации и передача ее в Центр. Ты же понимаешь, что без этого мы не можем планировать завтрашний день наших действий в той же Латвии. Второе твое дело — Осипов. Сам понимаешь, как нам интересен этот тип, ведающий русской агентурой в прибалтийском абвере. То, что мы знаем о нем от попавших в наши руки абверовских агентов, прошедших через него, говорит нам, что это сильный враг, профессионал разведки. Если тебе удастся поселиться в доме, где он живет, это может облегчить тебе первый подход к нему, но и это надо делать с превеликой осторожностью. Все остальное тебе придется решать самому».

Самарин отправился по адресу, который ему дали в Москве...


Вальдемарская улица, 33. Огромный дом, тремя корпусами замыкавший двор и сад. Богатый подъезд с просторным вестибюлем. Зеленый двор прорезают каменные дорожки. По внутренним стенам вьется густой плющ. Здесь живут крупные гитлеровские чиновники. Конечно, никаких объявлений на окнах о сдаче квартир нет.

Самарин решил обратиться за помощью к дворнику дома, пообещал хорошо его отблагодарить. Это привело к результатам гораздо лучшим, чем ожидалось, — дворник предложил поселиться у него.

Как позже выяснилось, он, когда пришли немцы, захватил в этом доме квартиру какого-то ответственного работника советского времени, его обстановку и вещи продал и теперь жил в трехкомнатной квартире, обставленной разнокалиберной мебелью, натасканной им из других квартир. За высокую цену отдавая комнату Самарину, он, видимо, решил и заработать, и жильцом-немцем застраховаться от возможных неприятностей.

Артур Леиньш — так звали дворника — крепкий сорокалетний латыш, происходил из крестьян. Два его брата жили на своем хуторе в Курземе, который они тоже захватили с приходом немцев. До этого братья были у владельца того хутора арендаторами. Сейчас они довольно часто приезжали в Ригу, привозили мясо и другие продукты, которые тайно продавали верным людям за баснословные цены. Квартира дворника фактически была складом продовольствия.

Самарин вскоре познакомился и с братьями своего хозяина. Они были немного моложе его, но такие же, как он, плечистые, наглые и хитрые мужики. Все они неплохо говорили по-немецки — на Курземщине это не редкость.

Однажды Самарин спросил у Леиньша:

— А как же будет с хутором, если вернется из Сибири его хозяин?

— А что мы плохого сделали? — лукаво осклабился он. — Мы ему сохранили хутор. Он за это еще и заплатит нам. А земли вокруг сколько хочешь. — Он помолчал и добавил с хитрым прищуром: — А только скоро он не вернется. До Сибири, знаете, сколько еще?

Самарин поинтересовался, как он стал дворником.

— Что, по-вашему, должность нечистая? — спросил Леиньш, блестя маленькими глазками из глубоких ям. — Так должность-то ценится не по названию, а по тому, что она дает.

На третий день хозяин озадачил Самарина вопросом:

— Зарегистрировать ваше проживание у меня или как?

— Поступайте как нужно по закону, — ответил Самарин.

И тогда Леиньш одарил его признанием:

— У меня с полицией дела тесные, они мне любые противозакония простят.

Дворник, видимо, считал, что с Самариным как с немцем он может быть откровенен во всем. Вскоре он предложил ему дорогую, чуть ношенную каракулевую шубу.

Самарин купил. После этого дворник проникся к нему еще большим уважением. Комнату, отданную ему, дворник обставил разномастной мебелью. Чуть не половину площади занимала двуспальная белая кровать со спинками в виде долек перламутровой раковины.

В прихожей был телефон, который мог Самарину пригодиться. Сверх всего, он находился здесь под надежной защитой хозяина, а это значит — и полиции. В общем, с жильем у Самарина тоже получилось удачно.

Отношения Самарина с интендантом Фольксштайном сразу приобрели доверительный характер. Но и несколько нервный. У немца была прямо патологическая алчность, все его разговоры вертелись вокруг денег. Он злобно завидовал эсэсовцам, которые, по его выражению, задом сидят на золоте, восхищался своим интендантским начальством, рассказал, как один его начальник провел сделку с табачной фирмой и та стала делать для армии сигареты ухудшенного качества, и половина громадной суммы, сэкономленной фирмой на табаке, досталась генералу.

Самарин явно поторопился. Немец теперь о коже и мясе и слышать не хотел, звонил по телефону, добивался свиданий и чуть не требовал, чтобы Самарин немедленно брался за «то чистое дело», так как он, видите ли, выяснил, будто в Риге богатых латышей очень много.

Самарин сдерживал его только страхом перед возможностью попасть под десницу гестапо. Какое-то время это на него действовало. Но однажды он вдруг заявил, будто у него появилась идея, как обезопасить себя от гестапо. Что он придумал — не говорил, и это было очень опасно. Самарин уже имел возможность убедиться — он не умен, а алчность могла толкнуть его на опасные шаги. Самарин предупредил его: если он хочет подключить к делу кого-нибудь из гестапо, то это означает делить прибыль и с тем человеком. Но и это Фольксштайна не остановило.

Он пригласил Самарина провести воскресенье у него на даче на Рижском взморье. Там, сказал он, все обговорим.

Начальное внедрение Самарина в жизнь оккупированной Риги предполагалось провести неторопливо и по наименее опасному пути. Отсюда — коммерция как первичная зацепка за немцев из сферы тыловой службы, где должно быть больше готовых пойти на какие-то спекулятивные сделки. Предусматривалось, что Самарин сразу в коммерцию глубоко не полезет, и для этого в качестве оптового товара, который он хотел бы купить, были избраны кожа и мясо, чего в Латвии к тому времени уже не могло быть. Потом легче произойдет переход на товар иной — ценные вещи.

Фольксштайн своей активностью мог все это нарушить. Однако оттолкнуть его было бы неразумно.

Утром Фольксштайн заехал за ним на своей старенькой дребезжащей малолитражке «оппель-кадет», которую он называл единственным даром ему от мадам Латвии.

Фольксштайн был веселый, без конца тупо острил, подковыривал Самарина, что он-де корчит из себя серьезного дельца, а сам ходит на привязи у папы, и предлагал занять у него немецкой решительности. Что-то не нравилось Самарину это развеселое ерничанье немца.

То, что Фольксштайн называл дачей, оказалось маленькой комнаткой в деревянном доме, отведенном для отдыха офицеров. Когда они приехали, в соседней комнате уже шла пьяная пирушка, там произносились препохабные тосты, не умолкало ржание. Все было слышно так, будто стены не было. Фольксштайн откупорил бутылку, налил вина в стаканы и предложил выпить за деловую дружбу. Не беря своего стакана, Самарин взглядом показал на стену, за которой ревело веселье, и тихо сказал, не скрывая злости:

— О деле ни слова, иначе я уйду.

— Хорошо, хорошо! — поспешно согласился немец и добавил: — Они сейчас уйдут на пляж. На все воскресенья у них одна программа: напиться — и в море.

Они скучно молчали. Кроме как о деле, им разговаривать было не о чем.

Самарин предложил пойти к морю, но немец, мельком взглянув на часы, стал возражать:

— Я не в силах... За неделю я невероятно устал...

Почему он посмотрел на часы?

За стеной, как и обещал Фольксштайн, стихло — офицеры ушли на пляж. И снова Самарин заметил, как немец украдкой глянул на свои часы. Он явно кого-то ждал и только поэтому не пошел к морю.

— Ладно, вы отдыхайте... — сказал Самарин. — А я все-таки схожу к морю, посмотрю, какое оно тут.

— Мы сходим вместе, обязательно сходим, только позже. Здесь надо смотреть море, когда закат. — Фольксштайн даже встал, точно собрался преградить дорогу Самарину.

— Но, право же, это глупо — уехать за город, чтобы сидеть в этой конуре.

— Мы пойдем смотреть закат. Это так красиво, так красиво, — твердил свое немец.

— Лучше скажите прямо — кого вы ждете? — в упор спросил Самарин, решив, что ситуацию надо прояснить.

— Можете не беспокоиться, не девочек, — не сразу ответил Фольксштайн.

— Кого же?

— Одного моего друга... даже родственника, — ответил немец. — Будет страшно неловко, если он придет, а меня нет.

— Так вы ждите его, а я пройдусь и скоро вернусь.

Самарин ушел. Фольксштайн его больше не удерживал, только еще раз посмотрел на часы и попросил возвратиться поскорее.

Не верилось, что Фольксштайн ждет друга или родственника. Он вел себя так, как будто ждал человека не просто для воскресной встречи на лоне природы, а для важного дела, в котором он — явно зависимая сторона. Для Фольксштайна такое дело — заработать деньги. Что же он все-таки придумал? Очевидно, это было связано с его идеей как-то подстраховаться. Может, от греха подальше, одному вернуться в город? Эту мысль Самарин тут же отверг как продиктованную, в общем, боязнью. И может так случиться, что тот человек, которого ждет Фольксштайн, окажется полезным для главного дела.

«В идеале, — говорил Иван Николаевич, — разведчик должен предвидеть опасность каждого своего шага, но это только в идеале. А главное — в другом. Ты собрался сделать какой-то шаг и знаешь, что он сопряжен с опасностью.

Так что это значит? Не делать этот шаг? Но тогда твоя работа превратится в зигзаги вокруг опасности, а цель, к которой ты шел, окажется в стороне и даже дальше, чем она была перед твоим этим новым шагом».

Самарин думал об этом, когда шел назад, к дому Фольксштайна, так и не повидав моря. Мотив для возвращения создала капризная прибалтийская природа: вдруг с моря надвинулись тучи, и начал накрапывать дождь.

Но это прогнало под крышу не одного Самарина. Когда он приближался к дому, его обогнала шумная компания офицеров, по знакам различия летчиков, — возвращались с моря и шумные соседи Фольксштайна.

— Ну что же, ни девочек, ни друга? Один только дождь! — весело сказал Самарин, входя в густо задымленную комнату.

Фольксштайн лежал на кровати с сигаретой в зубах.

Распахнув окно, Самарин рассмеялся:

— Вы наверняка курите те сигареты, о которых мне рассказывали. Вонь — как от горелых тряпок.

— Как вам понравилось море? — вяло спросил немец. Он, видимо, был расстроен, что нужный ему человек не приехал.

— А я море не увидел — меня повернул назад дождь. И хорошо, что до него не дошел, — я бы не отыскал дорогу обратно. Ведь я не знаю даже, как называется ваша улица. И дачу признал только по вашему «оппелю».

За стеной заново разгорелось пьяное веселье.

— Как вы думаете, дождь надолго? — опросил Фольксштайн.

— Небо обложено сплошь. Может, вернемся и Ригу? В плохую погоду здесь можно умереть с тоски.

Хохот за стеной.

— Впрочем, вашим соседям такая смерть не грозит! — рассмеялся Самарин. Все-таки на душе у него стало легче оттого, что тот неизвестный, которого ждал Фольксштайн, не приехал. — Но чтобы спасти вас, я согласен уехать.

Фольксштайн начал неохотно подниматься с кровати, и в это время в дверь постучали.

Несколькими секундами раньше внезапно оборвался веселый рев за стеной.

— Войдите! — обрадованно крикнул Фольксштайн.

На пороге возникла высокая фигура в черном, блестевшем от дождя плаще и черной фуражке с задранной тульей.

Гестаповец! Вот почему смолкли за стеной летчики!

— Раздевайся, раздевайся, — суетился Фольксштайн возле гостя.

Гестаповец не снял даже фуражки. Он строго оглядел комнату, чуть задержал взгляд на Самарине и сказал:

— Я уж думал, гвалт у тебя.

— Разве на меня это похоже? Ну раздевайся же! Это — Раух, о котором я тебе говорил.

Гестаповец чуть поклонился Самарину и сказал:

— Зачем задыхаться в этом ящике с дымом? Давайте лучше сядем в мою машину и прокатимся. Здесь прекрасная дорога вдоль моря.

— Замечательно! Замечательно! — Фольксштайн сорвал с вешалки свой плащ.

— Это лучшее, что можно придумать, — сказал Самарин, пока отметив про себя только одно — гестаповец и Фольксштайн разговаривают на «ты» и что имя гестаповца ему не названо.

Они уселись в «мерседес» гестаповца. Самарин хотел сесть сзади, но гестаповец пригласил его сесть рядом.

— Правильно, правильно, — сказал Фольксштайн, — Он в здешних местах впервые, пусть любуется.

Гестаповец вывел машину на шоссе, и она, точно обрадовавшись асфальтовой глади, рванулась вперед.

— Ты все-таки не гони, мокрая дорога, — забеспокоился сидевший позади Фольксштайн.

— Трусы в карты не играют, — буркнул гестаповец, чуть повернувшись к Самарину.

Машина мчалась все быстрее, врезаясь в заметно усилившийся дождь. Стеклоочистители не успевали его смахивать. Сквозь затуманенное стекло Самарин видел пролетавшие дачи, сосновые перелески, церкви. Шоссе было пустынно, только один встречный грузовик обдал их грязью и ревом. Море иногда показывалось с правой стороны, — значит, они уезжали дальше от Риги.

Вдруг машина резко затормозила — ее даже занесло немного, — и свернула с шоссе направо, на узкую зеленую дорогу, уходившую на взгорок, в сосновый лес. Метров двести дорога вела через лес, а потом впереди открылось море.

На краю леса, где начинались песчаные дюны, гестаповец остановил машину и выключил зажигание — в наступившей тишине стал слышен неспокойный шум моря, кипевшего под низкими грязными тучами.

— Мое любимое местечко, — сказал гестаповец, повернувшись к Самарину. — Точная копия моих родных мест. Здесь очень спокойно думается.

Самарин хорошо разглядел его лицо. Ему, как и Фольксштайну, лет сорок. Высокий лоб, широко расставленные глаза, только цвета их не разобрать — так они глубоко спрятаны... Прямой нос с горбинкой, острый подбородок, тонкие губы, худая шея с подвижным кадыком. Какой у него чин, узнать нельзя — плащ наглухо застегнут.

— Отто рассказал мне о ваших планах, — начал гестаповец, глядя в упор на Самарина. — Но я знаю легкомысленность Отто, и это заставило меня вмешаться.

— Фридрих... — шевельнулся позади Фольксштайн.

Гестаповец остановил его движением руки, лежавшей на спинке сиденья.

— Помолчи, пожалуйста... Так вот, родственная тревога за Отто привела меня сюда и обязывает меня защитить его от... — Он замялся, дернул головой: — Скажем так — защитить от легкомыслия.

— Его абсолютно не от чего защищать, — сказал Самарин. — Разве что от поспешности, видимо свойственной его характеру и всегда вредной в серьезном деле. Но от этой опасности все время предостерегаю его и я.

— Тем не менее... — Гестаповец помолчал немного и спросил холодно: — Что за фирму вы представляете? Поподробнее, пожалуйста.

— Позвольте, господа! Я не вижу никакой необходимости делать вам отчет о делах нашей фирмы. Господин Фольксштайн видел мои документы, и это максимум, что ему следует знать о нашей фирме на уровне наших взаимоотношений, а этот, уровень в данный момент выглядит так: я хочу закупить здесь кожу, на худой конец мясо, а господин Фольксштайн сам предложил мне оказать в этом деле помощь. Однако, когда мне стали ясны возможные размеры закупок, решил, что игра эта не стоит свеч.

— Речь идет не о мясе! — резко произнес гестаповец.

— А о чем же? — искренне удивился Самарин.

— Кой о чем, что значительно дороже мяса.

— Мой бог! — взмолился Самарин. — То, что господину Фольксштайну свойственна торопливость, я заметил, но поразительную его безответственность обнаруживаю только сейчас.

Сидевший позади Фольксштайн сделал движение вперед, хотел что-то сказать, но гестаповец снова остановил его;

— Помолчи, ради бога,

— И при чем здесь реноме нашей фирмы? — продолжал Самарин со все большим возмущением. — Видя более чем ограниченные возможности дела, с которым я приехал от фирмы, я подумал, нельзя ли здесь сделать бизнес на чем-нибудь другом, Например, на покупке драгоценностей. Это моя сугубо личная инициатива. Отцу — главе нашей фирмы — я об этом и не заикался. И я только поинтересовался мнением на этот счет господина Фольксштайна, поскольку у меня нет пока других знакомых соотечественников, знающих здешнюю обстановку. И этого оказалось достаточно, чтобы от меня потребовали подробный отчет о фирме. При чем тут фирма? При чем?! — Самарин здорово распалился, рывком расстегнул пальто.

— Но вы предложили ему участие в этом деле, — сказал гестаповец.

— Абсолютная неправда! — Самарин повернулся к Фольксштайну: — Я же вам ничего не предлагал, только поделился с вами этой мыслью, а вот вы сразу насели на меня с предложением своего участия. А что вы услышали от меня в ответ? Только одно: подождите, не торопитесь. Это дело не простое, не безопасное. Разве не так, господин Фольксштайн?

— Фридрих все искажает, — пробормотал Фольксштайн.

— Зачем же вы это делаете? — повернулся к гестаповцу Самарин. — Какая цель у вас?

— Только одна — безопасность Отто... — не сразу ответил гестаповец. — Я хотел знать, насколько вам можно доверять... в деловом смысле.

— Значит, вы все-таки допускаете возможность его участия в этом деле? — усмехнулся Самарин и, помолчав немного, продолжал: — Тогда послушайте, что скажу я... Я хоть и молод, но в коммерческих делах толк знаю. Более того, я уже занимался операциями с драгоценностями в Бельгии, делал это в сотрудничестве с весьма авторитетными людьми, кстати и с вашими коллегами. Наши операции принесли им немалую выгоду, не говоря о выгоде и для нашей фирмы. Так что я прекрасно знаю, насколько серьезно подобное дело, чтобы с первого знакомства приглашать кого-то участвовать в нем. Моя ошибка только в том, что я одним предположением о возможности такого дела поделился с господином Фольксштайном, и в этом смысле я благодарен вам за урок. А теперь я хотел бы одного: прекратить этот разговор и вернуться в Ригу.

В машине наступило довольно долгое молчание. Гестаповец смотрел через переднее стекло на море, за спиной у Самарина сопел Фольксштайн.

— Да, действительно говорить больше не о чем! — сухо обронил гестаповец и завел машину.

До самой Риги они ехали молча. Уже в городе гестаповец спросил:

— Вам куда?

— Если можно, Вальдемарская, тридцать три.

У своего дома, уже открыв дверцу, Самарин сказал, обращаясь к гестаповцу:

— Прошу прощения за потерянное вами время. Спасибо за доставку домой. До свидания.

Гестаповец только кивнул. Машина взревела мотором и умчалась.

«Фольксштайну можно сейчас не завидовать», — подумал Самарин, входя в колоннадный вестибюль дома.

Уже смеркалось. Чувствуя свинцовую усталость, Самарин медленно поднимался по лестнице, и все сильнее его охватывало чувство тревоги — им явно допущена ошибка, Все, что сегодня произошло, фактически отбрасывало его на исходную позицию первого дня пребывания в Риге. И еще неизвестно, не займется ли этот гестаповец проверкой, кто он такой...

Хотелось лечь поскорее в постель, сосредоточиться и хорошенько обдумать все, что произошло.

Думая, Самарин постепенно успокаивался: в возникшей ситуации гестаповец ничего экстраординарного обнаружить не мог — всяческая спекуляция в районах оккупации была развита чрезвычайно, и то, что в нее пожелал включиться немецкий коммерсант, вызывать удивления не должно.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Только Самарин начал раздеваться, в дверях возникла коренастая фигура хозяина квартиры Леиньша. На нем был не сходившийся на груди, явно чужой шелковый халат, в руках он держал бутылку коньяка и два бокала. Большой его рот растягивала улыбка. Было видно, что он уже порядком хватил.

— Заждался я вас, господин Раух. Сегодня мне исполнилось сорок — и не с кем рюмочку поднять. Вы уж не серчайте, уважьте человека, хотя бы и дворника.

Не ожидая приглашения, он уселся за стол и налил в бокалы коньяк.

— Ну как же... как же... — вяло отозвался Самарин, садясь за стол. Это жилье для Самарина было слишком важной его удачей, чтобы сейчас грубо обойтись с хозяином.

Они чокнулись.

— Прозит! — громко произнес Леиньш и большими глотками осушил бокал.

Самарин сделал глоток и поставил бокал на стол.

— Н-е-е-е, так нельзя, господин Раух,

— Я вообще не пью, господин Леиньш, я больной человек. Мне нельзя.

— Ну нельзя так нельзя, это я понимаю... и все же с живым человеком посижу.

— Я страшно устал. — Самарин стал развязывать галстук, давая понять, что он хочет ложиться спать.

— Деловые вы, немцы, ох деловые! — покачал головой Леиньш и снова наполнил свой бокал. — Уважаю я вас, немцев, и учусь. Братьям своим говорю: глядите, что делают немцы, и мотайте на ус. И Гитлер ваш — большая голова. Вот за него я и выпью. А вы?

Самарин приподнял свой бокал и тихо произнес:

— Хайль Гитлер.

— Гляди! — засмеялся Леиньш. — Как за Гитлера, так пьете. Дисциплина! Это мне любо. А то вот у нас был Ульманис, тоже вождем назывался. Русские его в зад коленом вышибли из замка, и никто по всей Латвии даже не поперхнулся. Был вождь — нет вождя, и будто так все и надо. А немцы своего Гитлера — ого! — Леиньш поднял вверх толстый указательный палец и потряс им в воздухе. Он выпил еще бокал, вытянул босые ноги, с которых свалились тапочки, и принялся скрести свою бугристую грудь, задумчиво смотря в стену. — Вот и с евреями вы здорово придумали, — снова заговорил он. — Всех под корень, а их добро — себе. И правильно. Пожили господа хорошие в свое полное удовольствие — и хватит. Дайте пожить другим. Главное — чисто это делать надо, чтобы дыму не было! — Он посмеялся, вскидываясь всем телом, и продолжал: — Наши рижане опомниться не успели, как их в гетто. Там с боку на бок не перевернулись — их в Бикернек без разбора пола и звания. А как они жили! Как жили! Вся Марьинская улица — одни их магазины. Все богатые магазины — опять же ихние. Сунься что продать — опять в их руки попадешь, обдерут, как молодую липку. Нет, нет, это вы здорово провернули, с умом.

Самарина жгла непереносимая ненависть к этой развалившейся перед ним скотине. Ненавистен был и его густой голос, и его пухлые руки, и вылезшая из халата грудь, и его льдистые глаза. Самарин молчал.

— А только всего вы не сожрете! — вдруг сказал Леиньш со злостью. — Не-не, не сожрете! И вам надо знать, что жрать, а чего не трогать. Францию сожрали — хорошо. Россию жрете — спасибо. А вот нас не трожьте. А то что получается? Брат у меня вчера был, рассказывает: третьего дня явились на хутор ваши, забрали лошадь и корову, дали бумажку, вроде как расписку, а ею и подтереться нельзя — такая маленькая. — Он, навалясь грудью на стол, уперся в Самарина злыми глазками и добавил: — Ошибка это — нас трогать. Русские у вас перед носом, а мы сразу за вашей спиной. Соображаете? — Глаза у него потухли, он устало откинулся на спинку стула.

Самарина осенило. Он встал и сказал, отчеканивая каждое слово:

— Не могли бы вы объяснить, как понимать, что вы сразу за нашей спиной?

— А что тут объяснять? — ответил Леиньш и стал запахивать свой расхлыставшийся на стороны халат.

— Нет, господин Леиньш, вы высказали прямую нам угрозу, и я вас прекрасно понял. Мы для вас, оказывается, хороши, пока вы безнаказанно можете присваивать чужое имущество, по праву принадлежащее Германии. А когда наша победоносная армия обратилась к вам за минимальной помощью, вы нам угрожаете ударом в спину.

Загорелое лицо Леиньша стало серым. Он пытался встать и снова плюхнулся на стул, потом стал с него соскальзывать, точно собирался пасть на колени, но, ухватившись за стол, с трудом удержался и поднялся на ноги.

— Я так не думал... Я так не думал... — бормотал он.

— Мой вам совет — не пытаться обменивать на корову хорошее отношение к вам немецких властей. Это кончится для вас плохо. А сейчас убирайтесь!

— Господин Раух, умоляю вас... я докажу...

— Идите проспитесь, я буду считать, что вы были пьяны и не ведали, что болтал ваш язык.

Леиньш бросился к Самарину и стал хватать его руку, норовя ее поцеловать.

Самарин оттолкнул его:

— Убирайтесь!

Леиньш медленно повернулся и, волоча ноги, вышел из комнаты.

У Самарина кружилась голова. Он выключил свет, сдернул с окна штору и, распахнув его, глубокими глотками пил свежий воздух. Его начала трясти противная мелкая дрожь. На ощупь он прошел к кровати и упал на нее ничком. Подвернувшейся под грудь рукой он ощущал частые толчки сердца, не хватало воздуха.

И вдруг перед ним из темени возникло задумчивое лицо Ивана Николаевича, и он услышал его спокойный голос...

Рассказ Ивана Николаевича Урванцева

— Я скажу тебе теперь, что в работе разведчика самое трудное. Риск, опасность — все это само собой, сейчас — о другом...

Вот, скажем, возьмем мою ситуацию в Париже. Кто я такой? Поручик царской армии, один из громадного пестрого стада поручиков, полковников, генералов, великих князей и прочих их сиятельств, выброшенных из России революцией, большевиками. Но я среди немногих везучих. Имею в Париже собственную лавочку, которая спасает меня от нищей судьбы, от поиска хлеба насущного, и это предоставляет мне время для выполнения моих обязанностей разведчика. Но, чтобы успешно вести эту работу, я обязан быть в глазах окружения идейным белогвардейцем, беспредельно преданным своему знамени. А что это значит? Надо вести себя, как весь этот сброд, и будто их мысли — мои мысли. А это нелегко, можешь мне поверить, — быть точно таким же, как все они, и одновременно быть разведчиком, членом нашей славной Коммунистической партии, которая доверила тебе важнейшее государственное дело. Сверх всего, мне надо быть мужем горячо любимой жены и отцом маленького сына, которые остались дома, в России, и о которых я все время думаю, испытывая при этом расслабляющую душу нежность:

Значит, что же получается? Что я все время живу двумя жизнями одновременно. А имею для этого одно сердце, одни нервы, одну душу. И вот это — самое тяжелое, и оно длится день за днем, месяцы, годы. Поверь мне — это самое тяжелое, а не какой-то там минутный риск.

Но двойное расходование всех жизненных сил — это только физиология, твое физическое состояние. Но должен быть в тебе какой-то центр — он, наверное, в мозгу, — который ведает соединением этих двух жизней и делает это так тонко, что два электрических полюса при соединении не дают видимой другим искры. А этот центр тоже не из железа. Однажды у меня этот центр вдруг забуксовал. Страшно вспомнить...

В Марселе у меня была назначена встреча с одним мерзавцем — капитаном Ивлевым. У Врангеля он был в контрразведке и заслужил там кличку Беспощадный. Обожал лично пытать наших и придумал свою казнь под названием «семь — одному». Это означало: все семь пуль нагана — в одного человека. Но первые шесть выстрелов не со смертельным исходом — в ногу, в плечо, в живот, и только седьмая — в голову... Он и в эмиграции, находясь в Югославии, продолжал работать у того же Врангеля, в его контрразведке, и лично расстреливал офицеров, заподозренных в измене белому знамени барона. Потом он хапнул из запасов Врангеля какие-то драгоценности, иконы, чаши и кресты и бежал во Францию. Здесь он украденное реализовал и в припортовом квартале Марселя, населенном проститутками и уголовниками всех мастей, откупил подвальный кабак, превратив его в контрабандный центр. Сам Ивлев вел разгульную жизнь, и среди белого офицерства его знали многие, так что факт моего обращения к нему вызвать у него особого удивления не мог.

Но зачем он мне понадобился?

Наша разведка узнала, что головка РОВСа ведет с капитаном переговоры о засылке его в Советский Союз с террористическим заданием. Мне было приказано выяснить реальность этой ситуации. В РОВСе выяснить это мне не удалось — дело это там, естественно, очень крепко секретили. И тогда я решил поехать к самому Ивлеву и попытаться все выяснить, так сказать, из первых рук. Предлог для встречи придумал элементарный, но для того мира жизненный — хочу, мол. ликвидировать свой магазин и вложить капитал в какое-нибудь выгодное дело. И на правах офицерского братства обращаюсь к нему, так сказать, за советом. Рекомендацию к нему мне дал один белый полковник, с которым Ивлев был знаком еще по гражданской войне. Ну вот я и поехал.

Не так-то просто было добиться у Ивлева свидания. Он дьявольски осторожен и создал возле себя личную охрану из уголовников, пробиться через которую не только трудно, но и можно при этом голову потерять.

Чтобы пробиться к нему, пришлось пройти через цепочку его подручных, и каждый подвергал меня хитрой и опасной проверке и потом передавал другому. Но ничего, все шло удачно, и человек из последнего заслона, тщательно меня обыскав, глубокой ночью повел меня по Марселю к месту встречи. Наверно, целый час мы петляли по узким улочкам, и где состоялась встреча — потом я. установить не мог.

Мы вошли в ночной кабак близ порта, спустились в темный вонючий подвал — вроде какой-то склад. Мой проводник отодвинул ящики от стены — там оказалась дверь, которая в то же мгновение открылась.

Я вошел в небольшую комнату без окон. Стены метровой толщины сплошь завешаны коврами, даже под сводчатым потолком пологом висел ковер.

Капитан Ивлев сидел в кресле за ломберным столиком. Кивком головы он пригласил меня сесть на стул у стены. Довольно долго он молча рассматривал меня, на его тонком лице блуждала ухмылка.

— Чем обязан? — спросил он наконец тихим голосом.

Я изложил ему свою просьбу и прибавил, что, конечно, больше всего мне хотелось бы вложить свои деньги в какое-нибудь его дело. Выслушал он меня — и молчит. И вдруг говорит:

— Судя по тому, как ты упорно лез ко мне, можно предположить: или ты действительно хочешь заработать, или ты человек полиции. Или, что тоже вполне возможно, — из ГПУ.

Мгновение думаю, вскакиваю и наотмашь бью его по физиономии. Но, раньше чем моя рука достигла его лица, он наносит мне удар в предплечье, да такой, что я потом целую неделю не мог поднять руку.

А он смеется:

— Ты мне нравишься. С характером. Ладно, забудем. Сколько у тебя денег?

Я называю ему сумму, раз в десять больше, чем та, которой я в действительности располагал. Он сделал такой жест, будто смахнул со стола мои деньги, и говорит:

— Дорогой ты мой, я ежемесячно больше плачу полиции, чтобы она плохо видела и слышала. Так что твои деньги для меня — копейка с дыркой. Но ты мне нравишься, и поэтому я тебе помогу. На будущей неделе ко мне приедет из Италии один тип. Ему нужен надежный человек в Париже. И если ты ему понравишься, он возьмет тебя в компаньоны. А дело у него тоже золотое. Оставь мне свой адрес. О делах хватит. Как там наши, в Париже?

— В общем, бедствуют.

— Ты же не бедствуешь?

— Мне повезло — были деньги начать дело. Многие до сих пор верят, что понадобятся РОВСу, а тот подогревает их веру нищенскими подачками.

— Идиоты. В РОВСе собралась куча дерьма, а главное — все они ополоумели. Представляешь, является сюда ко мне один из них. Россия, говорит, знает вас как беспощадного врага большевиков. Поезжайте, говорит, в Москву и пристрелите парочку кремлевских воротил. Не одного, видишь, дай им парочку — и за это солидный куш. Видал полудурков? Я сказал: нет! И объяснил: на кой мне их деньги? Чтобы передать их ГПУ, когда чекисты меня сцапают? А он мне: трусите? Тогда я позвал своих ребят, и они его вышибли отсюда, как пробку из шампанского. Но каковы? А? Меня, Ивлева, обвинить в трусости! Сволочи в засаленных мундирах! Да для меня нет выше счастья, как прикончить красного! Сколько я их на тот свет отправил — не счесть! Мы даже туг зимой сцапали одного местного красного — он тут в порту воду мутил. Мои ребята притащили его сюда, вот в эту комнату, и я ему сделал «семь — одному». Так у меня потом целую неделю душа пела. А они — Ивлев трус...

Когда он это сказал, я сперва только отметил про себя: так вот, оказывается, кто убил французского коммуниста, о таинственном исчезновении которого писали газеты! А в следующее мгновение со мной начало твориться неладное. Забуксовал тот самый центр в мозгу. Чувствую: еще секунда — и я его задушу. Начали дрожать ноги, потом дрожь пошла выше по всему телу. В голове — гул, колокола. Я уже начал вставать, но какая-то сила швырнула меня назад на стул.

— Тебе что, плохо? — спрашивает Ивлев.

— Очень.

Он нажал кнопку — и мгновенно появились два архаровца.

— Доктора сюда, живо! — приказал Ивлев.

Явился доктор — пожилой человек, на Чехова, между прочим, похожий. Ивлев ему говорит:

— Что это с ним? Припадочный, что ли?

Они уложили меня на кушетку. Врач расстегнул на мне рубашку, послушал сердце, поднял веки, заглянул мне в глаза, согнул мне ноги. Я не сопротивлялся. В это время центр уже начал работать, и я понимал, что страшного срыва я уже избежал.

— Эпилепсией болели? — спросил врач.

— Да, — ответил я. — Но уже лет десять, как припадков не было.

— Дайте ему коньяку, — сказал врач и ушел,

Ивлев открыл сейф в стене, достал оттуда бутылку «Мартеля», налил полстакана и дал мне:

— Пей, горемыка, это от всего спасает.

Мелькнула мысль — не опасно ли пить? Но все же выпил. Странное дело, будто не коньяк по мне растекся, а сам покой. Я сел, застегнул рубашку.

— Извините, — говорю, — за беспокойство.

— Бывает, — обронил Ивлев и сказал своим архаровцам: — Проводите его.

Я его больше не интересовал. Впрочем, и он меня тоже, и я подумал, что о своем отношении к заданию РОВСа он сказал правду, а больше мне от него пока ничего не было нужно. Запомни эту историю. Я рассказал тебе о самом тяжелом в профессии разведчика — о необходимости жить двумя жизнями, расходуя на них силы, которые природа дала тебе на одну жизнь. И главное — четко управлять собой в обеих жизнях, А я вот тогда все-таки сорвался...

Ну а с этим негодяем Ивлевым вскоре рассчитались.

Недели через две читаю среди газетных происшествий: в Марсельском порту из воды извлечен труп русского офицера-эмигранта Ивлева...

Грозная сила — наше братство, помни всегда об этом. Нет на земле такого места, где не было бы коммунистов, готовых насмерть постоять друг за друга и за общее наше святое дело.

Самарин начал раздеваться. Все пришло в норму. Раскрыв постель, он забрался под одеяло и уже совершенно спокойно обдумал, как он себя вел перед тем, как началось «это». Хорошо получилось, что он поймал Леиньша на неосторожном слове и пуганул его, в эти секунды, как через клапан, вышла ярость, которая раздирала его душу и могла толкнуть бог знает на что.

«Вы правы, Иван Николаевич, это очень трудно — сразу жить двумя жизнями».

Незаметно для себя Самарин заснул.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Вокруг Самарина образовался какой-то тревожный вакуум, из которого вот уже третью неделю он не мог выйти. Было крайне важно выяснить: произошло это по его вине или так сложились чисто объективные, не зависящие от него обстоятельства? Отто Фольксштайн не давал о себе знать, и неизвестно: отошел ли он от дела вместе со своим родственником из гестапо или они выдерживают время? Между тем они были пока его единственной привязкой к здешнему миру немцев, и, если они отпадут, все надо начинать сначала.

Иван Николаевич не раз говорил ему, что движение разведчика вперед может происходить только через полезных делу конкретных людей. Даже когда разведчику удается прочно внедриться в самую гущу полезной ему среды, он и там сможет успешно действовать только благодаря связям с конкретными людьми этой среды. В этом смысле Фольксштайн для начала как самая первая зацепка оказался полезным уже тем, что он вывел Самарина на своего родственника из гестапо, но затем все застопорилось. Но не торопимся ли мы, дорогой товарищ Самарин?

А может, уже начать сближение с Осиповым? Самарин вспоминает, что? о нем говорил Иван Николаевич...

«О чем и как с ним говорить — дело неисповедимое. Очень мало мы о нем знаем. Осенью ему должно исполниться сорок один год. Его отец в семнадцатом году эмигрировал в Германию. До этого работал, в русском генеральном штабе. В Германии тоже служил по военной части. Сам он уже в Германии получил юридическое образование, а затем был взят на работу в абвер. В Риге он ведает русской агентурой и ведет работу против СССР. По показаниям абверовских агентов, схваченных нашей контрразведкой, установлено, что Осипов пользуется на своей службе большим авторитетом. Вот и все, что мы о нем знаем. Но если он, русский, дослужился у них до такого ответственного поста, значит, это человек умный и профессионал разведки и любая ловушка им уже продумана. С того дня, когда мы узнали о нем от пленного абверовца, много о нем думал и решил, что, может, самым верным будет сделать ставку именно на его ум. Всякий умный человек одним сегодняшним днем жить не может, значит, он неизбежно должен задумываться над всем ходом его жизни и ее перспективой. Он все-таки русский, а это значит, что в абвере, несмотря на все его положительные качества, он проходит вторым сортом. Он это знает, чувствует каждый день и не может об этом не думать. Дальше... Хорошо зная ход войны и что принципиальный ее замысел не состоялся, он не может не думать о вполне реальной возможности поражения Германии. А что это будет означать для него — русского, служащего врагам России, которая окажется победительницей? Он думает об этом! Думает, черт возьми!

Помнишь показания того пленного абверовца насчет конфликта Осипова с командованием абвера еще в сороковом году по поводу вербовки агентуры в нашей стране? Он высказывал тогда суждение, что при вербовке самой большой трудностью окажется коммунистическое настроение населения, и предлагал, по крайней мере для начала, пользоваться кадрами из русской эмиграции. Его позиция была резко раскритикована начальством, главным образом генералом Лахузеном, и тогда же в абвере был разработан известный тебе программный документ, в котором предлагалось при вербовке русской агентуры в России применять обычные методы: страх, подкуп, карьера и тому подобное. Теперь он мог убедиться, что был тогда прав — с вербовкой у нас надежной агентуры из русских абвер не справился. И вот здесь как раз и может оказаться начало ниточки, ведущей в запутанный клубок его судьбы. Но, прежде чем потянуть за эту ниточку, тебе нужно настолько приблизиться к нему, чтобы возникновение разговора на эти темы стало естественным. Сначала мы думали подбросить тебя к нему в качестве агента-добровольца из лагеря военнопленных. Отказались от этого — так ты мог проскочить мимо него. Надо сближаться с ним непосредственно».


Между тем информация о рижском адресе Осипова подтвердилась. В первом же разговоре с хозяином квартиры Леиньшем Самарин искусно подвел его к этой теме, и тот сказал:

— Живет такой... живет... — Он покачал головой: — Непонятный мне господин. Вроде он какая-то ваша большая шишка, а русский.

— Этого не может быть, — сказал Самарин.

— Я говорю вам с полным знанием. Ордер на квартиру ему был подписан главным интендантом города, каждое утро ему. подают к дому машину, а в опросном листке он своей рукой проставил: «Русский». Вот вам и не может быть.

Самарин уже установил, что Осипов каждый день уходит из дома на работу в восемь утра. Всегда точно в восемь. Уже несколько раз он наблюдал за ним из окна, располагая одной минутой, пока Осипов шел от своего подъезда до общего вестибюля дома. Рост выше среднего. Лицо русское, с широким вздернутым носом, белесые брови, округлый подбородок. А походка уже немецкая — фигура выпрямленная, шаг точно размеренный. В форме Самарин его ни разу не видел. Сейчас он носил светло-серый двубортный костюм, всегда хорошо отглаженный, и такую же светло-серую шляпу, чуть надвинутую на лоб.

И Самарин решил не откладывая осуществить «случайную» встречу с ним.

Ровно в восемь утра Самарин вышел из своего подъезда во двор и так рассчитал свой шаг, чтобы на главную каменную дорожку выйти одновременно с Осиновым. Это получилось. Самарин поклонился, и тот ответил кивком. Они пошли рядом.

— Помнится, философ какой-то назвал город скопищем разобщенных людей, — смеясь, сказал Самарин по-немецки. — Мы с вами, кажется, живем под одной крышей и только раз встретились...

Осипов посмотрел на него скошенным взглядом:

— Это сказал не философ, а знаменитый немецкий юрист Франц фон Лист. Кстати, он там же предостерегал от опасности спонтанных знакомств.

Этого разговора хватило, чтобы миновать двор, общий вестибюль и выйти на улицу, где Осипова ждал автомобиль. Уже открыв дверцу, он кивнул Самарину, а тот — ему. И все...

А теперь надо было подумать, почему он сказал об опасности спонтанных знакомств. Об опасности вообще или для него — Самарина? А может, он имел в виду себя? Так или иначе, знакомство вроде состоялось, а вроде и нет. А проводить другую такую же «случайную» встречу было уже неразумно.

Самарин бесцельно прошел по своей улице до центра и свернул на бульвар. Там сел на скамейку у канала — смотрел рассеянного сторонам, думал...


Во время подготовительных занятий там, в непостижимо далекой Москве, Рига представлялась ему плененным, раздавленным оккупантами городом, в котором всякая нормальная жизнь остановилась. На самом деле город внешне выглядел совсем не так. И город жил. Вот рядом с Самариным уселась на скамейку седенькая бабушка, с ней — маленький мальчик — наверно, внучонок. Визжа от восторга, мальчик показывал на плавающего возле берега черного лебедя. Бабушка строго говорит ему что-то по-латышски — наверно, чтобы не подходил близко к воде. А на мостике через канал стоят обнявшись парень и девушка, смотрят в воду и говорят о чем-то. А по ту сторону канала видна улица, по которой мчатся автомобили. Но это уже немцы, оккупанты. Их машины.

Над городом поднимается утреннее солнце. В небе летят легкие белые облака. Летят на восток. И их вскоре увидят наши бойцы на фронте. А кто-то увидит их, как Андрей Болконский, умирая на поле боя.

На дорожке вдали появились два немца. Оба в светлых, мышиного цвета, кителях и полугалифе, заправленных в высокие, блестящие на солнце сапоги, фуражки с высокой тульей. Они приближались, шагая медленно и совсем не по-немецки расслабленно. Во увидела их и бабушка, зовет внука:

— Артур... Артур...

Мальчик неохотно подходит, жмется к ее коленям. Она обнимает его, точно прикрыв собой.

Офицеры остановились как раз возле скамейки. Смотря на лебедя, перебросились фразами:

— Помнишь Версальский парк?

— Там — дворцы.

Они посмотрели на бабушку и мальчика. Один из них подмигнул мальчику, и тот ему улыбнулся.

— Мой поменьше, — сказал подмигнувший.

И они пошли дальше. Бабушка долго смотрела им вслед, потом повернулась и вполголоса, точно про себя, сказала что-то сердито по-латышски и отпустила внука, который снова побежал к лебедю.

Самарин подумал: «Знай я латышский язык получше, поговорил бы с этой бабушкой. Так интересно, что же она думает о сегодняшней своей жизни!» Но для этого знания языка было у него недостаточно. Он стал вспоминать известные ему слова. Нет, разговора не получится. Надо продолжать учить слова.

А жизнь вокруг текла бесшумно — спокойная и мирная.

Иван Николаевич говорил

— Разведчику крайне опасно подходить к чужой жизни с готовой схемой. Это может страшно усложнить работу. Вот ты будешь действовать в Латвии. Вроде наша советская республика. Но была-то она нашей республикой всего один год, и ты уже знаешь, как там все сложно. Помнишь, наш консультант, латыш, говорил тебе: даже не на каждого рабочего в Риге можно слепо положиться. Он назвал тогда завод ВЭФ, где в буржуазное время было немало рабочей аристократии, избалованной весьма приличными заработками, и где коммунисты в то время успеха не имели. А на заводе рядом — кажется, «Вайрогсе», — совсем иное дело. Не забудь об этом там...

Помню, как я в середине двадцатых годов попал во Францию и увидел веселый, прямо-таки беззаботный Париж, А где же классовая борьба? Где звери-полицейские? Понадобилось время, чтобы я добрался и до классовой борьбы и до зверей-полицейских. Но еще долго я не мог понять, почему подавляющее большинство парижан как ни в чем не бывало живут в своем капиталистическом мире. А все очень просто: для них эта жизнь образовалась не сегодня, и воспринимается ими как единственно возможная, и во всяком случае она им привычная.

А ведь моя юность — это революция. Железная уверенность, что мировая революция произойдет завтра. И Франция для меня — это баррикады Парижской коммуны, это революция, которая была здесь вчера. А там, как мне вначале показалось, этой революцией и не пахло, и жил народ неплохо, по секрету, как бы не получше, чем мы. Так на кого же мне тогда здесь опираться? И одно только ясно — Франции и французов я не знаю. А надо знать. Немало времени прошло, прежде чем я увидел и след революционных баррикад, и героев-коммунистов, их революционную борьбу и одновременно понял, что завтра мировой революции не будет и что пока нам надо защищать свою Октябрьскую от ее врагов во всем мире, в том числе и от обосновавшихся здесь, помня, однако, что наша Октябрьская — начало мировой, несмотря ни на что.

На то, чтобы все это понять, потребовалось время. А у тебя его будет в обрез, и на полный курс социальной алгебры тебе рассчитывать нечего. А при ускоренном курсе — только одно пособие; наблюдательность и точный анализ. Приучи себя анализировать, казалось бы, самые незначительные свои наблюдения. В отношении фрицев тебе все будет ясно, но и в подходе к ним нужна своя алгебра, мы с тобой об этом говорили. А в отношении латышей алгебра нужна к каждому.

Наверно, довольно долго ты будешь иметь только один явочный адрес и только одного нашего человека, хотя подполье там довольно активное. Но пока связывать тебя с ним нельзя. Только этот один. И хотя латышские коммунисты дали этому человеку железную характеристику, все же будь осторожен. Прежде чем войти в тот дом, изучи все вокруг внимательно и придирчиво. За прошедшее с начала войны время мало ли что могло с тем человеком случиться — вдруг его уже взяли, а дома у него засада? А может, пока не взяли, но держат под наблюдением. Мало ли что! А вдруг он потерял веру, пошатнулся? Но если все в порядке, то, когда ты с ним свяжешься, он поможет тебе разобраться и в обстановке.


Бабушка, сидевшая на скамейке рядом с Самариным, позвала внука, и они собрались уходить. Уже взяв мальчика за руку, она обернулась к Самарину, улыбнулась и сказала по-латышски какие-то — увы! — незнакомые слова. Самарин тоже улыбнулся ей, но свой, пока скудный, запас латышских слов не тронул.

Ну вот, анализируй, Самарин, кто и что эта бабушка в нынешней ее жизни? Она за немцев или против? Все-таки она не за них, — увидев офицеров, она позвала к себе внука и прикрывала его как от чего-то опасного, пока они не ушли. Но тут может быть и очень простое — они чужие, мало ей понятные люди. А почему же малопонятные? Она же должна помнить немцев восемнадцатого года. Тогда они здесь тоже не церемонились. Но она может помнить и карательные отряды графа Орлова в 1905 году — те зверствовали здесь беспощадно. И может быть, эта бабушка, если бы на дорожке появились не немецкие, а русские военные, точно так же позвала бы внука и держала его при себе. Но вполне возможно и совсем другое: отец внука, ее сын или зять, — коммунист и эвакуирован в Советский Союз, и тогда с этой бабушкой можно было бы поговорить и по-русски. Чертова алгебра с кучей неизвестных...

Самарин принял решение сейчас же сходить по тому заветному адресу латышского коммуниста. Нет, нет, сегодня он только посмотрит улицу, дом и всю обстановку вокруг,

Улица Мартас, 5, — это недалеко...

Вся улица метров четыреста, не больше, видна из конца в конец. Это — хорошо. А вот и дом 5. Здесь и живет Гунар Рудзит. Надо войти во двор — и там прямо перед тобой его подъезд. Но сегодня Самарин во двор не заглянет, разве только с улицы посмотрит через ворота, есть ли там, прямо перед ним, подъезд.

Да, есть. И все точно так, как ему описали. Но есть ли там Рудзит?..

Самарин вышел на перекресток довольно оживленной улицы и остановился у витрины, замалеванной белой краской. Где-то вдалеке взвыла резкая прерывистая сирена, ее рыкающий звук приближался. Мчались мотоциклы с колясками, передний — с воющей сиреной. Сидевшие в колясках немцы повелительным жестом останавливали встречное движение, и машины послушно жались к тротуару. Вслед за мотоциклами двигалась похоронная процессия. Впереди — военный автомобиль «амфибия» с приспущенным фашистским флагом, за ним — грузовик без бортов, на площадке которого стоял гроб, также покрытый флагом. Потом одна за другой двигались три легковые машины с офицерами и, наконец, еще один грузовик, в котором плотно сидели солдаты в касках, с автоматами на коленях. Необычность была в том, что похоронная процессия двигалась быстро.

Самарин наблюдал людей, стоявших рядом с ним на тротуаре. Хоронят немца — как они на это смотрят? Смотрели сурово или, пожалуй, угрюмо, как всегда смотрят люди на любые похороны. И только две девушки, стоявшие у него за спиной, переговаривались о чем-то и смеялись. Самарин оглянулся на них — они умолкли и медленно пошли по тротуару, не глядя на процессию.

Да, поди знай, что думают сейчас все эти люди! Алгебра, алгебра...

И вдруг Самарин слышит за спиной:

— Раух, вы ли?

Обернулся. Перед ним стоял молоденький гестаповец в новенькой необношенной форме.

— Не узнаете?! — смеялся гестаповец.

Самарин узнал. Это был его спутник по товарному вагону, когда он ехал из Литвы в Ригу — Ганс Вальрозе.

— Вальрозе?

— Ну конечно!

— Здравствуйте.

— А я тоже смотрю: вы или не вы? Но потом все же решил — вы. Куда направляетесь?

— Никуда. Смотрю город. Да увидел вот похороны, и что-то стало грустно.

— Да, да. Наш танкист, старший офицер. Три дня назад прибыл из Германии из отпуска, застрял на пару деньков в Риге, а вчера ночью его нашли в парке с ножом в спине. Все та же дерьмовая война красных из-за угла. Жалко, конечно, не смерть это для настоящего солдата.

Самарину вдруг стало так весело, что он с огромным усилием подавил улыбку.

— Уже приступили к своим партизанским делам? — спросил Самарин.

— Нет! — подмигнул Вальрозе. — Благодаря богу и отцу я из этой чертовой коляски выскочил. Оставлен здесь и зачислен в здешнее гестапо, пока без должности и потому гуляю. Где вы остановились?

— Снял комнату.

— А я в отеле. У моей службы здесь свой отель.

— Знаю! — рассмеялся Самарин. — Я с поезда явился в этот отель и вдруг вижу за стойкой портье офицера гестапо. Я так и обомлел.

— Боитесь нашего брата? А зря. Служба как служба. Между прочим, тоже можно получить нож в спину.

— Да не то что боюсь! — улыбнулся Самарин. — Я со всякой полицией стараюсь иметь дела пореже.

— Ну а как идет ваша коммерция?

— Плохо. Слишком близко война, чтобы здесь процветала коммерция. Пытаюсь, однако.

— Я так рад нашей встрече. Ну ни души знакомых! Те мои товарищи, с которыми я ехал, уже воюют с партизанами. Но с девчонкой одной из местных уже познакомился — билетерша в кинотеатре, но никак не могу приручить. — Он засмеялся: — Тоже боится нашей формы. Хотите пойти сегодня со мной в ресторан лучшего здесь отеля? Умоляю, пойдемте. Еда и питье там отменные, джаз из Германии.

— С удовольствием.

— Давайте ваш адрес, я заеду за вами в девять часов, по-военному в двадцать один ноль-ноль...

Остаток дня Самарин решил провести дома. Надо было продумать переход на новую схему внедрения, минуя Фольксштайна и используя Вальрозе. Подумать об этом как следует не удалось — хозяин квартиры позвал к телефону.

Звонил Отто Фольксштайн, настойчиво просил встретиться сегодня же вечером.

— К сожалению, не могу. Я сговорился провести вечер с моим другом из гестапо, — сухо ответил Самарин.

— Кто это такой? — тревожно спросил Фольксштайн.

— Я же такого странного любопытства к вашему другу или родственнику не проявлял! Могу заверить, вы его не знаете.

Долгая пауза.

— А вы не можете отложить это свидание? — почти жалобно спросил Фольксштайн.

— Нет. А что случилось?

— Нам надо увидеться... Очень важно...

— Я зайду к вам завтра на работу.

— Когда?

— Не знаю.

— Я буду ждать. Вы не пожалеете.

— Мне нечего жалеть, кроме уже потерянного зря времени. До завтра. — Самарин вернулся в свою комнату.

Итак, зашевелился Фольксштайн. Но что же он еще изобрел? Посмотрим...


Вальрозе заехал за ним на такси ровно в девять. Самарин ждал его на улице — решил свою квартиру пока ему не показывать.

— К сожалению, моя девочка украсить наш стол отказалась! — оживленно рассказывал Вальрозе. — Она сегодня работает. Но я уверен, что она просто испугалась. Но, может, это и к лучшему.

— Все, что ни делается, — к лучшему, — усмехнулся Самарин.

— Теория утешительная, но опасная.

— Ее исповедует мой отец. И он только раз усомнился в ней, когда на одной сделке потерял крупную сумму.

Вальрозе принялся хохотать:

— Вот-вот, я именно про это и думал.

Такси остановилось у оперного театра.

— К подъезду отеля нам нельзя, — пояснил таксист не оборачиваясь. Он и деньги взял не оборачиваясь — протянул руку через плечо.

Когда они вылезли из машины и она сорвалась с места, Вальрозе, глядя ей вслед, сказал:

— Негодяй, даже смотреть на нас не хочет. Жаль, номера его не запомнил. Ладно, пошли!

Ресторан находился при отеле, явно предназначенном для высшего начальства. У подъезда целое стадо больших легковых, машин. В вестибюле ковры, кожаные кресла. Пахло кофе и дорогим табаком. В ресторане, очевидно, не было свободных мест. У входа толпились военные. Но метрдотель, как, только увидел гестаповскую форму Вальрозе, заулыбался и громко объявил, обращаясь к нему:

— Заказанный ваш столик ждет!

Когда они сели за стол, Вальрозе сказал:

— Я, между прочим, стола не заказывал.

— Метрдотель тоже боится вашего брата! — рассмеялся Самарин.

Заказывал еду и напитки Вальрозе.

— Сегодня мой день, — говорил он, жадно вглядываясь в пухлое меню. — Новая служба, новая форма, новая жизнь.

Размахнулся он солидно. Стол ломился от разнообразной дорогой еды. Коньяк французский, вино итальянское.

— Нигде так не видны наши победы, как за таким столом, верно?

— Не хватает только русской икры, — сказал Самарин.

— Ничего, мы закажем ее в Москве...

Они сидели уже второй час. Самарину приходилось всячески изворачиваться, чтобы не пить вровень с Вальрозе, и наконец он сказал, что больше ему просто нельзя, пришлось напомнить про порок сердца.

Вальрозе между тем нагрузился порядком, и ему уже было все равно, пьет или не пьет Самарин.

— Долго еще будешь в Риге? — опросил он, перейдя на «ты».

— Не знаю.

— Не уезжай, прошу тебя. Ты славный парень, с тобой интересно.

— Все зависит от того, как пойдут дела,

— Может, тебе помочь? Мы и моя служба везде имеем авторитет. Скажи мне, где нажать, кому вправить мозги, — и все будет сделано.

— Если понадобится — обращусь.

— Обязательно. И не уезжай, прошу тебя. Ты знаешь, я такой счастливый, что не попал туда... — Он неопределенно показал рукой в сторону и уточнил: — В русское пекло. Знаешь, я выиграл жизнь! Жизнь! — Он одним духом осушил бокал вина. — Не уезжай, мы с тобой хорошо проведем время, отлично погуляем.

— Тебе хорошо, у тебя дела в порядке, — отозвался Самарин. — А у меня все... мимо да мимо.

— Ты только скажи, кого надо пугануть. Раз, два — и дело сделано, скажи только.

Они ушли из ресторана около двух часов ночи. Вальрозе мотало из стороны в сторону, и Самарину приходилось его поддерживать. На улице он стал куражиться, приказывал каким-то шоферам везти его домой, а когда те отказывались, грозил им вызовом в гестапо.

Вспомнив, что до отеля гестаповцев совсем недалеко, Самарин потащил его домой. Они шли по совершенно безлюдной улице, и Вальрозе громко разглагольствовал о грозной мощи гестапо.

Возле отеля стояли двое гестаповцев. Самарин подумал, что Вальрозе может сейчас, нарваться на неприятность. Но нет! Как только он увидел своих коллег, в нем мгновенно проснулся немец — исконный раб дисциплины. Он высвободился из рук Самарина и, прямой, как палка, прошел мимо гестаповцев в отель, забыв даже попрощаться с Самариным.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Скоро Самарин должен был встретиться со своей радисткой. Ее звали Ирмгардей Саулескалне. Имя хоть и сложное, но красивое. А вот о ней самой этого не скажешь. До жалости некрасивая девушка. Худющая, нескладная какая-то, лицо оттянуто вниз крупным носом, тяжелый подбородок, а над ним — стиснутые тонкие губы, точно она навсегда на что-то обижена. Широко расставленные светло-серые глаза смотрят холодно, настороженно.

Их познакомили в Москве. Когда Самарин сказал Ивану Николаевичу о своем впечатлении о внешности радистки, тот как-то странно посмотрел на него и ответил:

— Мы тебе не невесту подбирали. — И рассказал, кто она, эта некрасивая девушка.

Она на пять лет моложе Самарина. Из батрацкой семьи. Сама работала с пятнадцати лет. И училась. В буржуазной Латвии работала в комсомольском подполье в городе Лиепая. Была арестована, брошена в тюрьму. Совершила дерзкий побег и вернулась в подполье. После июньского переворота сорокового года пошла работать на швейную фабрику. В первые же дни войны вступила в рабочий батальон и до осени была в нем пулеметчицей. После ранения осталась в военном госпитале медсестрой. Оттуда ее взяли на курсы радисток.

Первая их встреча была короткой — всего и дела у них было, что выучить для будущей их встречи в Риге два варианта парольного разговора. А спустя три дня Иван Николаевич сказал, что Ирмгардей уже переброшена в партизанский отряд, действующий в Белоруссии, вблизи латвийской границы. Оттуда она с радиостанцией в свой срок будет переправлена в Ригу.

Ровно в полдень они встретятся в заранее обусловленном месте — на углу улиц Ключевой и Марьинской. Их встреча — одна минута: пароль, она сообщает свой адрес, и все. И это будет означать, что с этого дня Самарин имеет связь с Москвой.

До встречи остается двадцать один день, и с каждым днем Самарин думает о ней со все большей тревогой и волнением — не для того ему с такими трудностями готовят связь, чтобы он сообщил в Центр о том, что толком еще ничего не сделал.

Но торопить события нельзя.

Самарин все-таки решил с Фольксштайном увидеться. Нужно было окончательно решить, действовать ли ему вместе с ним или решительно и немедля переходить на другой канал. Наконец, было просто опасно резко оборвать это знакомство: Фольксштайн знал его адрес, телефон, мог со злости и напакостить.

Но теперь у него появился Вальрозе. Он может получить должность, где окажется полезным Самарину, и тогда с ним можно начать совершенно новую игру.

К Фольксштайну Самарин зашел уже в конце дня. Тот встретил его, как старого друга, с которым долго не виделся.

— Ах, Раух! Нельзя же быть таким обидчивым! — суетился он, усаживая Самарина. — Хотите кофе? Сигарету?

— Мне бы хотелось не терять попусту время! — холодно обронил Самарин.

— Вы уже ведете дела? — обеспокоенно спросил Фольксштайн,

— Если я буду бездельничать, отец прикажет мне убраться отсюда. К счастью, не все в Риге вмешивают в коммерцию гестапо.

— Но ведь ничего особенного не произошло! — воскликнул Фольксштайн. — Просто Граве неправильно вел разговор с вами, он сам это признает и, по-моему, готов извиниться. Меня-то он поставил просто в дурацкое положение. Но я, хоть и постарше вас, на него не обиделся. Я знаю, у людей этой службы так уж устроены мозги. — И без паузы спросил: — Вы от той своей идеи отказались?

— Почему? — пожал плечами Самарин. — Я решил вести это дело кустарно: кто-то продал — я купил. — И добавил с усмешкой: — И никаких акционерных компаний.

— Напрасно, напрасно, Раух! Поддержка такого человека, как Граве, означала бы для вас очень много.

— Допустим. Но тогда какова ваша роль?

— У меня своя роль, — мгновенно ответил Фольксштайн. — Граве обеспечит нам безопасность, а мы с вами будем обделывать дела.

Так... Во-первых, выяснена фамилия гестаповца. Во-вторых, судя по всему, Фольксштайн с этим Граве уже обдумали даже построение дела.

Самарин помолчал и спросил:

— Но может ли ваш Граве действительно обеспечить безопасность?

— О-о! Существенный вопрос! — воскликнул Фольксштайн и непонятно рассмеялся: — Вы же не знаете, кто он, мой Граве. — Фольксштайн уже готов был похвастаться, кто же он, его Граве, но остановился. — Словом, если мы с вами хотим иметь поддержку и защиту в том деле, Граве для этого идеальная фигура, можете мне поверить. Но нам надо снова встретиться втроем.

Самарин молчал, думал... Совершенно ясно, что Граве клюет, и, если в гестапо у него действительно какой-то значительный пост, эту линию надо развивать. Но следовало потом отделаться от Фольксштайна. Этот болезненно жадный к деньгам и не очень умный господин может испортить все дело. Но пока он нужен...

— Вы должны мне сказать, какое положение у Граве в гестапо, — сказал Самарин. — От этого зависит наша с ним встреча.

В глазах у Фольксштайна смятение. Молчит. Очевидно, ему разрешено сказать о Граве только то, что он уже сказал. Но может, его можно заставить говорить?

Самарин встал:

— Господин Фольксштайн, у меня сегодня еще очень много всяких дел.

— Сядьте, прошу вас! — взмолился немец.

Самарин продолжал стоять.

— Граве работает у штурмбанфюрера доктора Ланге.

— В конечном счете, все гестаповцы работают у него, — усмехнулся Самарин.

— Он его личный адъютант по связи с рейхскомиссаром Лозе.

Самарин, продолжая стоять, долго молчал и наконец спросил:

— Где и когда мы можем встретиться?

— Сегодня в двадцать три часа.

— Где?

— Мы с вами будем ждать его возле вашего дома.

— Хорошо. — Самарин посмотрел на часы: — Я уже опаздываю. До свидания.

— Я приду за десять минут до встречи! — крикнул ему вслед Фольксштайн.

Самарин шел по улице энергичным шагом действительно опаздывающего куда-то и очень озабоченного человека. Одно из двух: или дело наконец тронулось вперед, или — ловушка. Но вряд ли ловушка. Тогда, пожалуй, иначе вел бы себя Фольксштайн. И наконец, Граве для этого незачем было пользоваться услугами Фольксштайна.

Вернувшись домой, Самарин, может быть, целый час маячил по комнате, обдумывая все возможные вариации разговора с Граве. Придумывал убедительные доводы для оттяжки сделки, если тот ринется напролом. На случай если Граве снова начнет интересоваться фирмой «Раух и сын», воскресил в памяти все детали легенды, касавшейся фирмы, которая, между прочим, существовала, на самом деле и давно была зарегистрирована в гамбургском кредитном банке. Понемногу он успокоился, собрался с мыслями. До встречи оставалось около четырех часов. Не раздеваясь прилег на постель. Иван Николаевич говорил, что сон для разведчика — это зарядка нервного аккумулятора.

И черт те что ему приснилось: будто он и его спутник по скитаниям в Белорусских лесах Карандов, взявшись за руки, идут по зеленому лугу. Но почему-то это выглядело элегически замедленно, даже красиво и совершенно безопасно, будто войны нет, а они с Карандовым просто гуляют по зеленому лугу, освещенному косыми лучами солнца. И вокруг поют птицы.

Даже смешно стало, когда проснулся.

До встречи оставалось чуть больше часа. Самарин побрился, принял душ, надел свежую рубашку. Иван Николаевич говорил, что аккуратность во внешнем облике помогает разведчику быть более собранным и аккуратным в поведении.

Без пяти минут одиннадцать Самарин вышел из дома. У подъезда уже стоял черный «мерседес» Граве. Он сидел за рулем, а возле машины с его стороны стоял Фольксштайн. Они о чем-то возбужденно разговаривали.

— Это нечестно!.. — донесся до Самарина повышенный голос

Они его увидели.

Граве распахнул переднюю дверцу со стороны тротуара:

— Прошу.

Самарин сел в машину, и она тут же тронулась. Фольксштайн остался на тротуаре.

— Я решил, что лучше нам поговорить вдвоем, — объяснил Граве, когда они немного отъехали.

Самарин промолчал — неужели все-таки ловушка? Спокойно... Спокойно...

— Вы только не думайте о нем плохо, — сказал Граве.

— О ком? — притворился непонимающим Самарин.

— О Фольксштайне. Он нам пригодится. Но, знаете... У него большая семья, и он так хочет заработать, что это лишает его рассудительности. А дело, которое вы предлагаете, немыслимо без трезвой деловитости. Не так ли?

Самарин посмотрел на Граве и сказал с улыбкой:

— Между прочим, я тоже чертовски хочу заработать.

Граве рассмеялся:

— И я тоже.

Он вел машину быстро, уверенно, видимо точно зная дорогу и куда она должна привести.

Вскоре Самарин понял, что они едут по направлению к Межа-парку.

И там, в Межа-парке, Граве так же уверенно сделал несколько поворотов и остановил машину перед маленькой виллой, белевшей сквозь заросли сирени. Выключив, мотор, он откинулся на спинку сиденья:

— Здесь я живу...

Ни одно окно виллы не светилось. Они поднялись на крыльцо, сложенное из бугристых камней. Граве отпер дверь и вошел первым. В передней вспыхнул свет.

Они прошли в большую комнату с полукруглым эркером. Граве опустил маскировочную штору и зажег люстру. Обстановка в комнате была простая. Стены голые. Заметив, что Самарин осматривает комнату, Граве сказал:

— Эту виллу занимал какой-то красный бонза, и, очевидно, он презирал роскошь. Но так как я здесь только ночую, и то не регулярно, меня это не волнует. Садитесь. — Граве показал Самарину на кресло возле низкого столика и, открыв стоявший тут же холодильник, достал из него какие-то бутылки и тарелку с нарезанным ломтиками лимоном.

— Пьянства, однако, не будет, — сказал он, — тем более что Фольксштайн говорил, у вас неважно с сердцем. Где это вы успели его надорвать?

— Врожденный порок от покойной матери, — ответил Самарин.

Граве тоже сел к столику и наполнил рюмки коньяком.

— Чисто символически, — сказал он и, не прикасаясь к рюмке, без паузы заговорил о деле. — Удалось вам найти здесь что-нибудь стоящее? — спросил он.

— Пока только сущую безделицу, — небрежно ответил Самарин.

— Юргенсон? — мгновенно спросил Граве.

Самарин удивленно уставился на него и молчал.

Граве рассмеялся:

— Маленькая шалость с моей стороны! Я знаю, что вы были дома у этого ювелира... Кстати, вас видели с одним нашим офицером. Это ваш знакомый? Вы вели его в отель, как верный и заботливый друг. — Граве снова рассмеялся: — Ну что вы так смотрите на меня? Я же все-таки из гестапо. И если я собираюсь вступить с вами в деловые отношения, я должен знать о вас хоть кое-что. Навел справки даже о вашей фирме. И все это естественно.

Самарин подумал: как хорошо, что он в последние дни изображал попытку связаться с местными коммерсантами.

— На какой вопрос вам отвечать? — спросил он сухо.

— Сначала о нашем офицере.

— Мы вместе с ним ехали сюда из Германии. Словом, случайный попутчик.

— Вы ему о своей идее сказали?

— Нет, конечно.

— Прекрасно. Теперь о том, что вы имеете от Юргенсона?

— Ничего. Он, наверно, до сих пор дрожит, думая, что я из вашего учреждения. С ним невозможно было разговаривать, я все время боялся, что у него выпадет вставная челюсть.

Граве сказал:

— По нашим сведениям, он собирается уехать в Швецию. Там у него брат. Значит, так ничего вы у него и не нашли?

Самарин усмехнулся:

— Раз вы все знаете, приходится сознаться — одну вещицу я у него купил.

Самарин достал из кармана портмоне и вынул из него завернутое в папиросную бумагу золотое колечко с маленьким бриллиантом. Оно было из его московских запасов, и он уже давно таскал его с собой на всякий случай.

Граве внимательно осмотрел колечко и даже поднял его к свету, чтобы увидеть игру камушка. Положив его на стол, оказал:

— Очень милая вещица. Ну и что же вы будете делать с ним?

— Это уже прерогативы отца..

— А он что будет делать? Ну что вы опять так на меня смотрите?

— Вы что же, хотите, чтобы я сделал донос на отца? — изумленно сказал Самарин.

— Послушайте, Раух, так мы не сможем нормально поговорить. Мои вопросы к моей службе не имеют никакого отношения. Не улыбайтесь, пожалуйста, я говорю правду.

Самарин видел, что он злился.

— Может, вы тогда объясните, чем вызваны эти ваши вопросы? Любопытно, какое оправдание вы придумаете?

— Хватит, Раух! — вдруг почти крикнул Граве и тоном пониже добавил: — В конце концов, мы можем...

— Можете, можете, и вот это уже правда, — прервал его Самарин.

Оба помолчали немного, и Граве рассмеялся:

— Отец говорил мне: не женись на баварке — умрешь от ее упрямства. Хорошо, подойдем к стене с другой стороны. Как бы вы реагировали, если бы купить ценности я предложил вам у меня?

Самарин видел, он не шутит.

— Я бы спросил, какие именно, и поинтересовался ценой, — спокойно ответил Самарин.

— Допустим, что вещи и их цена вас устроили?

— Это разговор абстрактный? — помолчав, спросил Самарин.

— Пока да. Но через минуту он может стать конкретным.

Самарин пальцами изобразил перед собой тюремную решетку:

— Вы имеете в виду это?

— Вы просто невыносимы, — вздохнул Граве.

— Отец всю жизнь учит меня осторожности... Но раз разговор пока абстрактный, отвечу: я бы у вас эти вещи купил. Но в случае необходимости оперировать большими суммами я съездил бы домой проконсультироваться с отцом.

— Да оставьте вы в покое вашего отца! Но вот какое обязательное условие — сделка только за иностранную валюту.

— Какую именно? — спокойно спросил Самарин.

— В мире остались две авторитетные валюты: доллар и фунт,

— Кроме нашей еще, конечно, — вскользь обронил Самарин.

— Естественно! — так же вскользь согласился Граве и добавил: — Ну вот, в данный момент мы находимся на рубеже абстракции и конкретности. От вашего ответа зависит, перейдем ли мы этот рубеж.

Помолчав немного, Самарин сказал:

— Извините, но тут уж без отца я ничего решить не могу... не имею права... И это, я надеюсь, вы понимаете.

— Как вы с ним снесетесь? — спросил Граве.

— Во всяком случае, не по телефону или телеграфу.

— Это понятно. Но как же?

— Это все еще абстракция? — улыбнулся Самарин.

— Нет, началось дело, — серьезно ответил Граве.

— У нас с отцом есть договоренность: если у меня здесь возникнет какое-нибудь крупное дело — мы встретимся с ним в Берлине. При необходимости он вместе со мной может приехать сюда.

— Сколько на это потребуется времени?

— А куда вы торопитесь? — спросил Самарин. — Если дело крупное, оно требует обстоятельности, а не спешки. Может, поскольку рубеж мы перешли, вы хотя бы приблизительно скажете о размерах сделки?

— Сделка не маленькая, — повел головой Граве.

— Хотя бы приблизительно!

— Не хочу возвращаться в абстрактность, — улыбнулся Граве, — и торопиться действительно не следует! Давайте завершим этот наш разговор таким образом: подобная сделка в принципе возможна. Да?

— Во всяком случае, в ней нет ничего невозможного, — ответил Самарин. — Нечто подобное наша фирма и в Брюсселе делала.

— Я нашим разговором доволен, — сказал Граве. — Вы что-нибудь сообщите отцу?

— Пока сообщать просто нечего, — пожал плечами Самарин. — Отца может интересовать прежде всего характер и размер сделки,

— Об этом мы будем говорить в следующий раз.

— Когда это будет? Хотя бы примерно! Дела у меня тут идут плохо, а бездельничать не в моем характере и тем более не в отцовском.

— Недели через две, — ответил Граве.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Гроза ворвалась в мучительный сон Самарина...

Он видел то, чего в жизни с ним никогда не было. Будто стоит он посреди необозримой горящей степи, а мимо него, с грохотом, обдавая жаром, проносятся черные танки с белыми крестами на башнях, из которых выглядывают высунувшиеся по пояс и хохочущие танкисты. И где-то поблизости духовой оркестр играет веселый марш. Танки шли лавина за лавиной. Каждая новая лавина, казалось, мчалась прямо на него, вот-вот вдавит его в землю, но в последнее мгновение лавина перед ним размыкалась, и танки мчались дальше. И это продолжалось долго-долго...

Он проснулся, точно вынырнул из-под воды — тяжело дышал открытым ртом.

Откуда эта чертовщина? И вспомнил: вчера он слышал радиорепортаж о немецком наступлении в России — они рвутся к Волге. Было слышно, как ревели и стреляли танки, репортер восторженно описывал горящую степь. И все это сопровождалось маршеобразной музыкой. Черт бы их побрал!

Около полуночи, когда ложился спать, он, погасив свет, раскрыл окно, и в комнату пахнуло предгрозовой духотой. Сейчас гроза буйствовала над городом. Комнату беспрестанно заливало голубым трепещущим светом, и с неба рушилось грозное громыхание, а дождя еще не было. Воздух точно спрессованный — дышать тяжело.

Часы показывали начало третьего.

Вряд ли он заснет еще. Ведь уже наступил день его встречи с радисткой Ирмгардей. Сегодня начнется его совершенно новое самоощущение. Все будет вроде так же, как было вчера, но где-то рядом уже будет радистка, будет связь с Центром, с Иваном Николаевичем, и это не может не изменить восприятие им всего происходящего.

Иван Николаевич рассказывал об этом

— Я начинал работать, когда радиосвязи у разведчиков не было. Радиотелеграф, передатчики появились позже, и это было поначалу очень сложное, громоздкое и тяжелое на вес хозяйство. Оно могло нормально работать, будучи прочно стационарным. Обычно такой центр связи оборудовался в какой-нибудь нейтральной стране, и через связных он обслуживал нескольких разведчиков. Обычно на связь в обоих направлениях уходило не меньше недели. Сейчас совсем другое дело. Но я хочу сказать тебе кое-что о психологическом аспекте этого вопроса.

Еще до войны руководитель фашистской военной разведки адмирал Канарис пустил в ход такую фразу: «Разведчик без регулярной связи похож на деньги, зарытые в землю. А как известно, деньги, которые не в обращении, ничего не стоят». Канарис любит крылатые фразы. Наверное, эта фраза была ему нужна, чтобы выколотить побольше средств на радиосвязь. И надо признать, их агентура сейчас радиосвязью вооружена хорошо. Первую половину адмиральской фразы можно принять. Да — зарытые в землю деньги. Однако вторая половина фразы абсолютно неверна. Зарытые деньги действительно не в обращении, но объективную ценность они все же имеют. Так же и о разведчике без связи нельзя сказать, что он ничего не стоит. Я бы разведчика без связи сравнил с миной, заложенной под объект и ждущей включения взрывного контакта. Причем мина эта обладает любопытным свойством, чем дольше она лежит под объектом, тем все больше нарастает ее взрывная сила. Но... есть предел, когда взрывная сила перестает нарастать и даже начинает уменьшаться. Предел этот зависит от характера задачи, стоящей перед разведчиком, и фактора времени. Может даже так случиться, что, когда пришла возможность включить взрывной контакт, в самом взрыве уже нет необходимости. Но возможность взрыва могла наступить и вовремя. И тогда разведчик, долгое время бывший, без связи, все равно свое задание выполнит.

Одна из твоих задач — фиксация преступлений оккупантов — как, раз такого характера, когда ты вообще можешь обойтись без радиосвязи. Знай собирай материал и храни его для будущего суда над мерзавцами. Но для работы по изучению обстановки радиосвязь тебе необходима, ибо разные детали обстановки мы должны получать от тебя оперативно. Мы предпримем все, чтобы ты получил связь в назначенный срок.

Но тут будет у тебя один очень, важный психологический нюанс. Проработав месяцы без связи, ты привыкнешь действовать самостоятельно. И вдруг получена связь. Остерегись, чтобы у тебя не возникло ощущение, будто с этого дня тебе станет легче. Это будет опасной ошибкой.

Что произошло для тебя с получением связи? Ты стал вдвойне опасней для врага, но и вдвойне повышается твоя ответственность за каждый шаг, за каждое решение. Не дай тебе бог занять позицию: теперь, мол, легче — Центр укажет, Центр посоветует. Радиосвязь тебе дается не для того, чтобы устраивать совещания с Центром.

Идеальная связь с разведчиком выглядит так: ты Центру — важнейшее сообщение, Центр тебе — «спасибо»; ты Центру — интересную идею, Центр тебе — «добро» и какое-то поручение. И оба молчим.

А в это время их посты подслушивания, пусть мучаются, ищут.

Конечно, у разведчика чуть не каждый день возникают вопросы, требующие безотлагательного ответа. Перебрасывать все эти вопросы нам — глупо. Мы тут не оракулы и не можем знать всех окружающих тебя обстоятельств. Надо на большинство вопросов искать ответы самому. А нам задавать те, когда ты уверен, что разрешить их можем только мы. И пусть никогда не придет тебе в голову воспользоваться связью с целью перестраховки себя на случай неудачи. А то у нас уже в этой войне был случай: забросили мы одного разведчика с радистом на Украину. И стал он слать нам депеши, которые начинались так: «Прошу санкционировать замысленную мной следующую операцию». Излагал план операции и в конце: «Жду санкции». А вся намеченная им операция сводилась, скажем, к тому, что у него возникла мысль выяснить настроения местного священника, чтобы в благоприятном случае привлечь его к работе. Ну сам подумай, что мы ему могли ответить? В общем, пришлось прибегнуть к помощи действовавшего там подпольного обкома, товарищи ему мозги вправили, и тогда он начал работать как надо. Помни всегда: связь дана тебе для того, чтобы пользоваться ею только тогда, когда без этого нельзя обойтись. Разведчик — это такой единоначальник, и у него столько прав и возможностей все самому решать, что никакой генерал с ним сравниться не может, И пусть у тебя никогда не будет опасения, что я думаю о тебе, как о бездельнике, если твоя рация работает не каждый день и я не знаю о каждом твоем шаге. Кроме всего прочего, чем чаще работает рация, тем врагу легче ее запеленговать.

И вместе с тем радиосвязь приближает тебя к нам, и это для дела безгранично важно.


Все это Самарин умом сейчас понимал, но все же мысль, что сегодня от него протянется ниточка к Центру, к Ивану Николаевичу, так его волновала, что больше заснуть он не мог. Лежал с открытыми глазами.

За окном продолжала громыхать гроза, но Самарин уже ничего не слышал. Он радостно думал о том, что сегодня в его жизнь входит новое самоощущение. Да, да, Иван Николаевич говорил дело, предостерегал его от плохого, от ошибок.

Самарин уже не раз тревожно ощущал здесь свое одиночество, особенно когда надо было принимать решение. Но он не уподобится тому товарищу, который просил санкцию на знакомство с попом, однако сознание того, что, когда это будет действительно необходимо, он сможет связаться с Москвой, придаст ему новые силы и большую уверенность в себе.

Самарин стал обдумывать текст своей первой шифровки в Центр.

«Связь прибыла» — так он хотел начать радиограмму и тут же эти слова мысленно вычеркнул — об этом скажет сам факт получения его радиограммы. А что же сообщить?

Если бы было можно, Самарин передал бы в Центр целое радиописьмо. Такое примерно:

«Дорогой Иван Николаевич!

Исходный тезис целиком подтверждается — они действительно хотят обогащаться. Я помню, как мы с вами разговаривали с пленным фашистским офицером. Помните того кающегося полковника? И как он сказал, что еще в ходе французской кампании в нравственности и психологии немецкого офицерства произошли какие-то, как он выразился, пугающие изменения. А в России он обнаружил у своих офицеров уже откровенно циничный меркантилизм. И тогда Вы спросили у него: это коснулось всех военных? И он ответил: если офицеров гестапо тоже считать военными, то, может быть, это не коснулось их. Вы спросили: почему? И он ответил, что эта служба в современной Германии совершенно особая, туда подобраны фанатики идеи. А когда полковника увели, Вы сказали: «Он ошибается. Дело в том, что, когда идея реализуется посредством самого вульгарного разбоя, неизбежно обратное действие, а так как фанатики, о которых он говорил, к этому разбою ближе всех, они должны раньше других пасть на колени перед золотым богом. Только у них больше возможностей это скрыть. Если рядовой солдат немецкой пехоты засовывает в свой вещмешок взятую в белорусском доме ничего не стоящую иконку, эти господа захотят засовывать в свои мешки нечто куда более ценное...»

Вы правы, Иван Николаевич. Из двух гестаповцев, которых я тут узнал, один уже лезет в мою коммерцию.

Но дальше начинаются неожиданности и сложности. Я их не боюсь; но самому разобраться в них трудно. Гестаповец, о котором идет речь, работает в аппарате начальника гестапо Остланда Ланге и осуществляет связь своего шефа с местным рейхскомиссариатом. Фигура не очень крупная, но для всего дальнейшего, возможно, перспективная. Он предложил операцию совершенно противоположного свойства — не он покупает у меня ценности, а я у него. Причем должен расплачиваться с ним долларами или английскими фунтами.

Такого хода я не ожидал, но удивления не выказал. Я думаю, что дело тут в следующем... Слушайте меня внимательно, Иван Николаевич, и поправьте, если будет нужно. Трудно мне обмозговать эту ситуацию в одиночку.

У него никаких других, кроме награбленных, ценностей быть не может. Он понимает, что это ясно всем, и поэтому не хочет в будущей своей жизни заниматься реализацией своего достояния. Но получать за них рейхсмарки он тоже не хочет. Почему? Марка-то не в упадке, цена ей с житейской точки зрения очень высокая! Тогда зачем ему доллары? Вы как-то говорили, что, когда их военные дела запахнут поражением, они все свои высокие идеи по дешевке продадут на любую иностранную валюту. Но ведь нет же еще никакого поражения. Наоборот, их газеты о нынешнем их летнем наступлении пишут так, что мороз по коже, когда читаешь. Не сегодня-завтра — победа. Сегодня я прочитал в «Фелькишер беобахтер», что Россия рассечена надвое, а после такой операции еще никто не выживал. А мой гестаповец хочет сбыть награбленные ценности и хочет получить за них доллары или фунты, Я даю этому объяснение такое: безотносительно к ходу войны он хочет сбыть награбленное, чтобы выглядеть потом человеком с чистыми руками. Но одновременно, и опять же, чтобы все выглядело чисто, он хочет иметь в своей кубышке валюту, пришедшую к нему как бы с другой стороны войны. Иного объяснения я найти не могу.

Такова неожиданность. А теперь — о сложностях. Гестаповец прервал переговоры со мной, когда мы подошли к определению масштаба сделки, и предложил вернуться к переговорам через две недели. Я предполагаю, что в сделку он вступает не один, а того, второго, в Риге сейчас нет. Я не знаю, какая другая причина могла заставить его так точно определить именно двухнедельные каникулы в наших переговорах. Предполагать, что их больше чем двое, я думаю, не следует. В такое дело могут вместе влезть не более как два безгранично верящих друг другу человека. Но не понадобились ли ему эти две недели, чтобы провести более тщательное, чем до сих пор, наблюдение за мной? Или, не дай бог, не решили ли они получше проверить мою фирму там, в Германии? Какая-то ее проверка уже сделана. Так или иначе, мне сейчас надо мистифицировать всякую другую коммерческую активность. Что же касается возможности проверки в Германии, тут я сделать ничего не могу и обязан положиться на точность и обоснованность этого эпизода моей легенды.

Но допустим, что через две недели он назовет мне размер сделки. Нужной ему валюты у меня, как Вы знаете, нет, и вряд ли я смогу ее здесь добыть. Для того чтобы получить ее от Вас, может пройти слишком много времени. Радистка должна прибыть сюда как раз через две недели. Пока я сообщу о валюте Вам, пока Вы сможете, прислать ее мне, могут пройти не недели, а месяцы. Я же понимаю, как все это сложно. Но как мне тогда быть? После того, как узнаю размер сделки, я, конечно, буду тянуть время сколько смогу. Может, придется даже мистифицировать мою поездку за советом и валютой к отцу в Германию. В общем, буду тянуть. Но излишняя затяжка может вызвать подозрения. Причем в лучшем случае они могут подумать о коммерческой несостоятельности фирмы. Или, учитывая мою посвященность хотя бы в одно их желание совершить такую сделку, они могут меня попросту убрать, тем более что сделать это им ничего не стоит.

Так что очень прошу Вас операцию с доставкой мне валюты провести как можно оперативнее, Беспокоюсь, можете мне поверить, не о жизни и смерти собственной персоны, а о деле, которое я должен сделать.

Трудно, Иван Николаевич, очень мне трудно. И хотя я во вторую жизнь вошел вроде прочно, но работой своей недоволен. Единственное конкретное, что я делаю, — собираю материал об обстановке в городе и о преступлениях фашистов в Латвии. Тут я кое-что уже знаю, Фашисты провели в Риге чудовищную акцию по ограблению и уничтожению местных евреев. Речь идет о массовых убийствах, хота точных данных я пока не имею. Выясняю. Побывал в районе еврейского гетто. Сейчас это совершенно мертвый район города, обнесенный высоким заграждением из колючки. Я почти час наблюдал издали и за это время за колючкой увидел только одного старика, который вышел из дома и рылся в земле. Хозяин квартиры, где я снял комнату, порядочная сволочь, он связан с полицией. Он сказал мне, что евреев несколько ночей возили на расстрел, и заключил завистливо: «Вот от кого добра осталось!» Продолжается охота на коммунистов и всех, кто служил Советской власти. Недавно в городе был обнаружен с ножом в спине их танкист-офицер, я видел похороны. А спустя три дня мой хозяин рассказал, что в полиции слышал: за того танкиста в местной центральной тюрьме расстреляны тридцать заложников. Есть и другие приметы, что подполье здесь действует.

Так вот обстоят дела, дорогой Иван Николаевич...»

Но такого радиописьма Самарин отправить в Центр не мог. Меж тем время уходило. Он сел к столу и стал работать над текстом первой шифровки. Он написал ее в нескольких вариантах, редактировал, сокращал, писал заново.

Уже удалилась, недовольно ворча, гроза, прошумел короткий щедрый ливень. За окном теплился мутный рассвет, когда он закончил шифровку своего донесения:

«Информация об адресе Хамелеона[1] подтвердилась, живу в том же доме, состоялось случайное шапочное знакомство соседей, дальнейшее продумываю. Установлен контакт с незначительным по званию молодым офицером гестапо, который был моим попутчиком по дороге из Литвы сюда, теперь он здесь ждет назначения. Он сын какого-то крупного, работающего в Берлине нацистского чиновника, точно его должность пока не знаю, но он спас своего сына от посылки в Белоруссию на борьбу с партизанами, хотя тот закончил специальные для этого курсы. Коммерция привела к знакомству с малоинтересным офицером из местного интендантского подразделения Фольксштайном, а через него — с его родственником гестаповцем Граве, работающим в аппарате Ланге адъютантом по связи с местным рейхскомиссариатом. Веду переговоры о покупке у него ценностей понятного происхождения, но он хочет получить только западную валюту. Размер сделки пока неизвестен, сообщит в ближайшие дни. Судя по всему, с ним будет еще один участник сделки, из-за отсутствия которого в Риге он и не сообщает размер сделки. Привет, Максим».

Перед словом «привет» он остановился. Не лишнее ли оно? Но все же написал его. Это — для Ивана Николаевича. Он поймет и простит.

(Максим — его кодовое имя. Предложил его Иван Николаевич, Во-первых, это было имя отца Самарина. «Во-вторых, — сказал улыбаясь Иван Николаевич, — будешь всегда вспоминать Максима из кинофильма, который не боялся никаких трудностей и с песней прошел через огни, воды и медные трубы».)

С момента, когда радиограмма была написана и зашифрована, время словно остановилось. Самарин прямо физически ощущал, как ползла каждая минута. Заняться каким-нибудь делом он не имел права. Мало ли что могло в это время случиться и что вдруг помешало бы ему прийти на встречу с радисткой. Он даже к телефону решил не подходить. Правда, по условию, радистка еще три дня в то же время будет приходить в условленное место и потом, через десять дней, снова придет туда еще два раза. Но эта предусмотрительность была совсем не на тот случай, если Самарин опоздает на первую встречу. Если говорить точно, схема повторных выходов радистки на место встречи была разработана только для того, чтобы иметь возможность окончательно убедиться, что его — Самарина — уже нет.

Он снова лег в постель — может, все-таки удастся заснуть. Куда там! Мозг прямо требовал работы. Ну что ж, займемся анализом — прогоним еще раз оба разговора с Граве, проделаем это замедленно, с остановками...

«Память разведчика, — говорил Иван Николаевич, — должна быть точной, как архив». Самарин никогда не мог пожаловаться на свою память. Она крепко помогала ему в юридическом, когда, бывало, из-за комсомольских дел он не успевал подготовиться к зачетам. Помогла и во время подготовки к операции. Кроме того, Иван Николаевич научил его памяти ассоциативной, когда что-то следует спрятать в тайник памяти, соединив это с каким-нибудь предметом, именем, строкой из песни, временем года или дня. Когда Иван Николаевич объяснял, как это надо делать, по радио запели песню «Прощание»: «Дан приказ: ему — на запад...» Иван Николаевич кивнул на поющую тарелку и сказал: «Спрячь в память наш разговор об ассоциативной памяти вместе с этой песней. И много времени спустя, как только ты услышишь эту песню, ты вспомнишь, о чем мы сейчас говорили...» Сейчас произошло по-другому: Самарин вспомнил разговор, и в ушах его зазвучала та знакомая мелодия...

Итак, как начался первый разговор с Граве там, на Рижском взморье? Первой его фразой было... да, точно: «Я уже думал, что гвалт у тебя». Не значит ли это, что он мог это допустить, так как считает своего родича на такое способным? Затем... затем... Да... «Зачем задыхаться в этом ящике с дымом?..» И последовало предложение прокатиться в его машине. Дым, конечно, предлог для поездки. Он не хотел вести деловой разговор в комнате. Осторожный тип...

Так, минуту за минутой, фразу за фразой, восстанавливал Самарин ту встречу, строго проверял свое поведение, каждое свое слово.

С первой встречей покончено. Там — все в порядке.

Теперь — вторая, на вилле Граве в Межа-парке. Внимание! Здесь все, буквально каждое слово и жест, невероятно важно. Тут начинается или дело, ради которого Самарин послан сюда, или... Но пора идти на встречу с радисткой.

11 часов. Самарин идет в ванную, бреется, принимает душ. Потом заварил себе кофе и выпил его неторопливыми маленькими глотками. Делал он все обстоятельно, подавляя этим снова возникшее волнение и расходуя ставшее вязким время.

В 11.15 он вышел из дома, проверил, нет ли за ним наблюдения, — все вокруг было чисто. Все же для полного контроля проделал маневр ухода, воспользовавшись давно примеченным поблизости проходным двором. Все чисто. К углу Марьинской и Ключевой он подошел за 10 минут до назначенного срока и занял такую позицию, откуда ему будет видно приближение радистки и он сможет даже проконтролировать, нет ли за ней хвоста.

Без пяти минут двенадцать он увидел Ирмгардей. Она шла по Ключевой к перекрестку с Марьинской и по той стороне, где он должен был оказаться ровно в двенадцать часов.

На ней был темно-серый летний плащ. Ее белые волосы были завиты по немецкой моде: надо лбом возвышался валик, а сзади волосы спускались кольцами к плечам и по нижнему краю были подвернуты внутрь. Высокая и, как показалось Самарину, стройная, она спокойно, неторопливо шла по улице, засунув руки в карманы плаща. Самарин смотрел на нее несколько удивленно — он видел ее красивой.

Но вот и она увидела его и улыбнулась чуть-чуть, одними сжатыми губами.

Они стояли рядом перед витриной магазина, их плечи соприкасались.

— Улица Мартас, 5, — сказала она тихо, не отворачиваясь от витрины.

— Ясно, — тихо отозвался Самарин. — С приездом...

Он тронул ее руку, она чуть повернулась к нему и, осмотревшись, взяла из его руки сжатую в комочек бумажку. И тотчас ушла. Самарин смотрел ей вслед. Она удалялась по Марьинской улице к центру и шла так же неторопливо, спокойно.

Вот и все. Радиосвязь есть!

И тут только Самарин услышал улицу, будто только что включили звук. По мостовой мчались, рыча моторами, автомобили, прогремел трамвай. Мимо Самарина, толкая его, шли люди, он слышал то немецкую, то латышскую речь. На руках у женщины, капризно сдирая с головы панамку, плакал ребенок. Поперек улицы мелькнула тень — и с неба обрушился рев низко пролетевшего самолета. Увидеть его Самарин не успел. И вдруг тоже откуда-то сверху — песня. Немецкая. Голоса пьяные. Самарин поднял голову — в доме напротив в распахнутом окне на третьем этаже стояли, обнявшись, два немца и орали песню. Самарин разобрал только одну многократно повторявшуюся фразу: «Эльза, Эльза, люби меня».

Самарин рассмеялся, сам не зная чему. Нет, все-таки тому, что он сегодня получил связь. Это здорово, что есть связь. Все вокруг видится иначе, даже шагается как-то тверже, думается острее и хочется действовать, действовать.

Ирмгардей сказала: «улица Мартас, 5». Виталий знает этот адрес — там живет подпольщик Рудзит. Самарин уже просматривал и эту улицу, и этот дом.

Самарин знает о Рудзите только то, что это надежный человек, оставленный в Риге партией, и что его «крышей» является нищенство на рынке. Значит, связь будет через него.

Сегодня же Самарин к нему зайдет. В Москве ему дали этот адрес и сказали: после прибытия радистки в Ригу зайдешь, познакомишься с ним, и все. Но если радистка в срок на явку не придет, все равно спустя две недели зайди к нему, он скажет тебе, как будет со связью. Самарин предупрежден, что нужно приходить после семнадцати часов.

Времени до этого еще много, и Самарин решает зайти к Фольксштайну в интендантство. Вчера в очередной раз Фольксштайн звонил ему по телефону, Самарин с тревогой ждал, что немец скажет о готовности Граве продолжать переговоры. А сегодня, когда у него появилась связь, он мог даже сам поторопить их с переговорами.

Фольксштайна появление Самарина так обрадовало, что он даже забыл поздороваться:

— Как дела, дорогой Раух? Вы чудесно выглядите!

— Дела не радуют, — сухо ответил Самарин. — Отец ругает меня последними словами.

— Могу вас заверить, что Граве действует, — торопливо вполголоса заговорил Фольксштайн. — Как раз вчера из Берлина вернулся и... — Он запнулся и умолк, поздно сообразив, что выбалтывает лишнее.

— А при чем здесь кто-то еще? — уцепился за это Самарин.

— Совсем нет, совсем нет, — пробормотал Фольксштайн. — Просто Граве ждал этого сослуживца, чтобы высвободиться от некоторых своих дел. А пока его не было, Граве просто не мог урвать время для встречи с вами! — торопясь, сбивчиво объяснял Фольксштайн, и было видно, что он неумело врет.

— Объяснить все это отцу я не могу. Отец считает, что я устроил себе курортную поездку, и он прав.

— Но он должен понимать, что серьезное дело требует серьезной подготовки, — возразил Фольксштайн.

— Весь вопрос — серьезное ли дело? Не окончится ли оно мыльным пузырем?

— Я могу сказать одно: Граве все время говорит об этом деле, но, именно потому, что оно серьезное, он тоже не хочет остаться в дураках и продумывает условия сделки, а для этого необходимо время.

Самарин промолчал, думая, что фраза «не хочет остаться в дураках» тоже свидетельствует о том, что Граве, может быть, всего лишь посредник, а главное лицо — тот человек, возвращения которого из Берлина он действительно ждал. Ладно, Фольксштайн о сегодняшнем его визите наверняка расскажет Граве, и тот станет действовать быстрее. Хоть что-нибудь. Теперь еще одно дело.

— Не может ли господин Граве выдать мне ночной пропуск? — спросил Самарин.

— Граве для этого не нужен, — улыбнулся Фольксштайн и тут же по телефону отдал кому-то распоряжение немедленно выписать пропуск на имя Вальтера Рауха, коммерсанта.

Пока принесут пропуск, можно еще поговорить.

— Как идут дела? — небрежно спросил Самарин.

— Если откровенно — плохо, — вздохнул Фольксштайн. — Во всем страшная неразбериха. Я не раз думал, как хорошо, что мы с вами не затеяли то дело с мясом или кожей. Все так запуталось. Мы призваны проводить здесь плановые заготовки для армии, а армия сама берет все, что ей надо, и в лучшем случае выдает какие-то идиотские расписки. К нам с этими расписками приходят латыши, а мы им даже сказать ничего не можем. Реквизиция вызывает недовольство не только у отдельных людей, но даже у местных организаций. Они пишут жалобы в Берлин, а потом попадает мне и моим коллегам.

— Разве наша армия не была всегда образцом дисциплины?! — спросил Самарин удивленно и огорченно.

— Есть такое выражение: победители всегда правы, — ответил Фольксштайн. — И сейчас, когда наша армия ведет в России новое грандиозное наступление, не так-то просто требовать от солдат какой-то дисциплины в здешних тыловых зонах.

— Кстати, как там наши дела в России? Я тут совершенно оторвался от событий.

— Дела отличные, наши танкисты уже купаются в Дону, — ответил Фольксштайн.

— Что это еще за Дон?

— Ну, я вижу, вы действительно оторвались от событий. Дон — это великая русская река.

— А Волга? — наивно спросил Самарин.

— О, это тоже их великая река, и наши подойдут к ней в ближайшие дни. А там как раз город господина Сталина — Сталинград.

— А как с Москвой?

— Она упадет, как перезрелый плод, когда мы отрежем ее от юга Сибири. Она нам уже стоила крови в прошлом году. Сведущие люди говорят, что задержка с Москвой происходит только оттого, что за первый год войны мы потеряли цвет нашей армии, самые ее опытные и боевые силы. Это необходимо учитывать. Словом, у Москвы свой черед.

— Господи! Кто же там у русских воюет? — удивился Самарин. — Я же видел в кино многотысячные стада русских пленных. В газетах называли какие-то миллионные цифры.

— Этому удивляются не только вы, — задумчиво произнес Фольксштайн. — Граве считает, что в этом деле серьезно оскандалился наш абвер, он дал фюреру неточные данные о ресурсах России. Ну ничего, сейчас этим делом занялась и служба безопасности, и гестапо. Говорят, рейхсминистр Гиммлер берет все это дело в свои руки. Давно бы надо...

Так, совершенно неожиданно, сверх всякой программы, Самарин получил весьма ценную информацию.

Получив ночной пропуск, Самарин ушел, сказав на прощание, что его возможности ждать на пределе.

Зайдя домой, он составил и зашифровал краткое донесение о разговоре с Фольксштайном. Все-таки это важно, что немцы заговорили о своих больших потерях в России, об ошибках своей разведки. Пусть пока еще между собой, но заговорили же! Значит, почувствовал беду их проклятый рейх.

Это донесение Самарин рассчитывал сегодня же отдать Ирмгардей, он был уверен, что она базируется у Рудзита, на улице Мартас, она назвала именно этот адрес.

Но ее там не оказалось...

В полуподвальной комнатушке, в которой еле поместились кровать и стол, он увидел высокого мужчину с настолько заросшим лицом, что определить его возраст было невозможно. Он стоял, как-то странно держась одной рукой за стол. Отняв руку от стола, он быстрым движением схватил стоявший у стены костыль и подставил его под плечо. У него не было ноги ниже колена. Деревянная культяпка с ременными пристяжками лежала на полу возле кровати.

Самарин произнес парольную фразу. Рудзит на приличном русском языке сказал ответную и показал на кровать:

— Садись сюда.

Он нисколечко не был ни удивлен, ни взволнован, точно к нему каждый день приходили люди, которые вместо приветствия произносили малопонятные сочетания слов пароля.

Самарин сел на скрипучую кровать и спросил:

— А где радистка?

— На что она тебе?

— Как это на что? Мне с ней работать.

— Она живет на Лесном кладбище. Смотритель кладбища — ее родственник. Но ты свои дела должен приносить мне, а от радистки сюда будет бегать девочка, ее племянница. Она завтра как раз и прибежит. Ты должен сообщить радистке, в какие дни ей нужно присылать девочку. — Рудзит сказал все это ровным сипловатым голосом и с той простой деловитостью, с какой люди говорят о любой обычной работе. Он помолчал немного и сказал: — Да, вот что еще. С восьми утра до четырех я — на рынке, возле главного здания. Так что свои дела можешь приносить мне и туда. Особенно, когда срочно. Тогда я и сам могу съездить на кладбище.

Уже можно уходить, но Самарин медлил, всматривался в Рудзита. Кто он, этот латыш-инвалид, по воле партии, оставшийся в занятом врагом городе, чтобы помогать опасной тайной борьбе с фашистами? Но сегодня Самарин ничего об этом человеке не узнает. Это произойдет позже, зимой, когда они вместе в этой же комнатушке услышат по радио из Берлина траурное сообщение о гибели в Сталинграде 6-й армии Паулюса. И тогда Рудзит вдруг засмеется и скажет: «Из чужого горя себе радости не сделаешь! — и пояснит: — Это любил говорить мой товарищ по тюремной камере. Верные слова... верные...» Самарин спросит: «А вы когда в тюрьме сидели?» — «Я немного сидел, всего два года, с тридцать восьмого по сороковой. Глупо попался. Из-за нее вот...» Он покажет на обрубленную ногу.

Рассказ Гунара Рудзита

— Происхожу я из крестьян, из крестьянского пролетариата. Дед батрачил, отец батрачил, и я батрачил. Образование имею четыре класса и пять лет в пастухах. Хорошая работа — все время на природе и есть время подумать. Лежу, бывало, под кустиком и смотрю в небо. Плывут облака. Куда они плывут? А зачем живу я? И связалось это в моей голове накрепко: как гляну на облака, так о своей жизни думаю — зачем, значит, живу? И ответа у меня нет.

Но вот однажды к моему хозяину на сезон нанялся парень немного постарше меня, по имени Харис, веселый такой — все ему нипочем. Первую росу косой отмахнет, день — с граблями. Вечернюю росу — опять с косой, а потом еще с хозяйскими ребятами в мячик играет.

Как-то утром подходит он ко мне в поле, а я лежу — смотрю в небо. Сел возле меня и спрашивает:

— Бога там, случайно, не углядел?

А я спрашиваю у него:

— Куда плывут облака?

Он отвечает:

— Плывут, куда ветер гонит.

Я спрашиваю:

— Так они без толку и плавают?

— Почему без толку? — говорит Харис. — Плавают, пока не прольются на землю дождем, от которого, сам знаешь, вся природа оживает.

Тогда я и спрашиваю:

— А зачем живу я?

Харис рассмеялся и отвечает:

— Для того, чтобы однажды пролиться дождем, за что люди скажут тебе спасибо.

— Человек не облако, — сказал я.

И опять Харис рассмеялся.

— Это ты подметил правильно. Но каждый человек только тогда не зря живет, если он сделает хоть маленькое добро людям.

Я подумал и говорю:

— Какое от меня добро людям, разве что одному хозяину, что я его скот пасу!

— Вот, вот, — согласился Харис, — ему ты добро делаешь, а он из этого добра делает себе деньги. А ты бы сделал добро Юрису! — Это он про другого батрака нашего хозяина. Юрис болел туберкулезом, и не дальше как вчера хозяин объявил, что дает ему расчет.

Я подумал: какое же добро я могу сделать Юрису? Но, так ничего и не придумав, говорю:

— Я же не доктор.

Харис спрашивает:

— А ты понимаешь, что означает для Юриса расчет посреди сезона? Кто его возьмет, больного, да еще с двумя детьми? Расчет — это гибель для всей его семьи. Нет крыши над головой, и нечего есть.

— Что же я могу для него сделать? Я сам такой же.

Тогда Харис говорит:

— Я договорился с Лапиньшем и его женой, с Зигмундом и Лией, — это все наши батраки, — что сегодня вечером мы скажем хозяину так: если он Юриса выгонит, мы все от него уходим. Вот и идем ты с нами. Пролейся дождем.

— Да он всех нас выгонит вместе с Юрисом, — сказал я.

— Не может он всех выгнать в самый разгар сезона, — отвечает Харис.

В общем, вечером мы пошли к хозяину и все так и сказали. Он как заорет, грозить начал. Мы стоим, слушаем, молчим. Орал, орал, а потом и говорит:

— Ладно, негодяи, но я с вас удержу за все, что ваш Юрис сожрет, не работая.

— А это уж не по закону, — заявляет Харис — За это можно и в суд подать.

— Убирайтесь вон! — крикнул хозяин.

Мы ушли...

И вот с того дня началась моя пролетарская академия, где я постиг, зачем я живу. А Харис стал моим главным учителем. Оказалось, что он из рабочих, состоит в коммунистах в железнодорожном депо Даугавпилса, а в батраки на то лето он пошел только потому, что в городе полиция стала им сильно интересоваться.

Осенью я вместе с ним уехал в Лиепаю, и там мы стали работать грузчиками в порту. Боевой народ — портовики: языкастый, кулаки — что чугунные гири, а дружные, как родные братья. Там пошел я выше в своей академии — стал коммунистом. Помню нашу первомайскую стачку. Вот был праздник души! Все, что мы потребовали, получили.

А в тридцать седьмом весной — несчастье. Выгружали мы бочки с цементом. Тяжелые они, будто свинцом налитые. Но ничего, приноровились. Складывали их в пирамиды. Мимо проезжал грузовик, задел за пирамиду, бочки покатились, а я стоял снизу. Нога моя попала между двумя бочками — кости вдребезги. В тот же день мне ногу отрезали.

Думал, на том конец моей жизни. Но портовики — славный народ. Пошли все, как одни, к начальству, говорят: «Или вы назначите пособие Рудзиту, или забастовка». Трое суток не работали. Хозяева пароходов взвыли — разгар навигации, а их суда стоят. На четвертый день присудили мне пособие.

И стал я связным у портовых коммунистов. А чтобы иметь положение, подучили меня сапожному делу. Когда надо, закрываю свою будочку и еду в Ригу за листовками или еще за чем. Скажу полную правду — считал себя счастливым человеком, хотя и без ноги.

В тридцать восьмом, в марте, поехал я в Вентспилс. Там мне надо было встретиться с одним нашим человеком, который бежал из рижской тюрьмы, передать ему деньги и сделанные для него фальшивые документы. Явка была у тамошнего коммуниста, тоже грузчика. Приезжаю я к нему и узнаю, что того человека, которому мы хотели помочь, два дня назад взяла полиция, а предал его один тип, который работал в порту маркировщиком грузов и состоял в коммунистах. На самом деле был он провокатором, работал на полицию. Теперь он делал вид, будто горюет вместе со всеми по поводу ареста товарища. Но портовики точно установили — его работа.

Тогда я, как говорится, проявил инициативу — предложил вентспилсским товарищам ликвидировать провокатора. Они это обсудили и меня поддержали.

Зазвали мы его в пивнушку, затеяли ссору с дракой, и в удобный момент я всадил провокатору финку. И тут как тут полиция — наверное, почуяли недоброе, а может, кто сигнал им подал. Все товарищи имели по две ноги и успели убежать. А я остался. Схватили. Стали допрашивать, а я им говорю, что попал в ту компанию случайно, не на что было выпить, а они угощали, и вообще был я здорово пьян, ничего не видел, ничего не помню. Ну... стали они меня бить. Зверски били. Я твержу одно: ничего и никого не знаю. Они сделали проверку в Лиепае, но ничего нужного им там про меня не сказали: был грузчиком, а теперь инвалид-сапожник. И все же они переправили меня в Ригу, в Централ знаменитый. И пошло все сначала: допрашивают, бьют, опять допрашивают. Но я уже пообвыкся с таким положением, твержу все то же: никого и ничего не знаю. Сидел сперва в одиночке, потом перевели меня в общую — на двенадцать человек. А там — здравствуйте — Харис. Но мы вида не подали. Познакомились, будто впервые увиделись. Так что, если была в камере подсадка, она ничего не заметила. Допрашивать меня перестали, но ни суда, ни свободы. А Хариса таскали чуть не каждый день, даже увозили на допросы в главную охранку. И однажды он не вернулся. Исчез человек. Просто исчез, и все. Позже тюремщики сказали, будто была у него попытка к бегству, да не вышло. Но мы-то уже знали этот их способ: «при попытке к бегству». Словом, исчез мой дорогой друг и учитель Харис.

Так вот, бывало, мы с ним в камере беседовали о жизни — до какого же предела будет длиться торжество наших врагов? И Харис всегда говорил: «Недалек тот предел. На чужом горе радости себе не сделаешь. Захлебнутся они нашим горем, вот увидишь...»

Я-то увидел, а он — нет...

Когда в сороковом свергли фашиста Ульманиса, я вышел на свободу, стал искать Хариса. Думаю — вдруг жив? Но подтвердилось: убили его в охранке. Стал я искать его близких — он говорил, что в Риге у него живет мать. Из одного протокола его допроса в охранке видно, что мать таскали на очную ставку с сыном. Там был записан ее адрес. Поехал я туда и узнал: померла она за три месяца до новой нашей жизни. Решил снести на ее могилу цветы, но и этого не смог сделать — никто не мог мне сказать даже, на каком кладбище ее зарыли.

Ну что ж, думаю, теперь единственное, что я могу сделать для моего друга и учителя, — это отдать свою жизнь святому делу, к которому он меня привел. Пришел я в райком партии. Меня спрашивают: куда ты хочешь? Люди всюду нужны. Поговорили, куда бы мне пойти, и, учитывая мое сапожное мастерство, отправили меня на обувную фабрику. «Сперва, — сказали, — займешься там партийной работой, присмотришься, потом назначим тебя директором».

Ничего из этого не вышло. Не пошла у меня партийная работа. Выяснилось, что я не умею с людьми работать — так сказали мне в райкоме. Правду сказали. Сложное это, оказалось, для меня дело — работать с людьми. У меня в душе горит огонь великой радости от нашей победы, а у этих людей — у кого что. Один в воскресенье выпил — в понедельник прогулял. Другому вынь да положь квартиру, третьему дай место, где больше заработок, четвертый приходит — жалуется: при хозяине, говорит, на рождение нового ребенка пособие давали, а теперь не дают.

Ну я и сорвался. Начал на людей кричать от имени нашей революции. А оказывается, надо было воспитывать, учить, как учил меня в свое время мой друг Харис. Но разве мог я один всех учить и воспитывать, если на той обувной фабрике коммунистов в то время было семь человек вместе с начальством?!

В райкоме стали меня учить. Была там инструктором одна бабенка, боевая такая. Все про. все она знает и все куда-то торопится. И однажды вот так, второпях, вдруг говорит: «Тебе, Рудзит, надо забыть о методах партийной работы в период подполья...»

Ну я ее и послал. Между прочим, сейчас она в партизанах, имею сведения, воюет славно, даже орден уже имеет. Встретимся — придется прощение у нее просить.

В общем, в мае сорок первого года стал я попросту пенсионером, отказался от квартиры, что мне дали, и перебрался вот сюда. На партучет встал при райкоме, проходил там партучебу, как все. Но, думаю, такой бездельной жизни я вынес бы недолго. Пить, между прочим, начал.

Но тут эта война. На третий день ко мне приходит секретарь райкома и спрашивает, как я посмотрю на то, чтобы по поручению партии остаться в Риге, если придется нашим из города уходить.

Я, конечно, с радостью. Хотели меня сделать сапожником, но вспомнили, что я был в этой должности, когда меня брала охранка. И стал я нищим при Центральном рынке, деревянная нога стала мне как мандат на нищенство.

И вот я работаю как могу... с одной моей ногой...


Самарин смотрел на него, и комок подкатывал к горлу. Вот оно, великое братство коммунистов, о котором говорил ему Иван Николаевич! Самое благородное братство на земле, ибо нет благороднее идеи, которой служит это братство и за которую бойцы этого братства отдают свои жизни.

Вот перед ним коммунист Латвии. Скромный человек со своей нелегкой судьбой, в которой все отдано борьбе за счастье своего народа. А он — молодой коммунист из России, которого служба послала в этот захваченный врагом край. И они здесь нашли друг друга, чтобы бороться вместе. И Самарин знал: если потребуется, этот человек не раздумывая отдаст за него свою жизнь. А он — за него...

Самарина принимали в партию на последнем курсе юридического института. Он вышел к столу президиума и, не обращая внимания на выкрики из зала: «Да знаем мы его!», начал рассказывать свою биографию. Две минуты — и весь рассказ. Он стоял и молчал. Знал, надо сказать что-то еще, даже знал те простые и честные слова о партии и о себе, но почему-то ему неловко было их произнести. Не то что неловко, а вроде не к месту в этом почему-то весело настроенном зале. Но вдруг он обнаружил, что зал затих и ждет... И тогда он сказал негромко:

— Вступая в партию, я обещаю быть ее верным бойцом, и, если потребуется, я за дело партии отдам жизнь.

Он сказал это от сердца и тут же снова почувствовал неловкость, потому что ему стали хлопать.

Но, странное дело, потом он как-то ни разу не вспомнил ни об этом своем обещании, ни вообще о той святой минуте в его жизни. Даже во время скитаний по захваченной врагом земле. И даже здесь он вспомнил об этом сейчас впервые, и воспоминание отозвалось в его сердце волнением, с которым ему нелегко было справиться. Комок все подкатывал к горлу...

— Ничему, никому никогда не завидовал, — сказал в это время Рудзит, вглядываясь в Самарина. — А сейчас стал завидовать чужой молодости. Сколько еще сделать сможешь, сколько повидать доведется!..

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Граве объявил размер сделки — 10 тысяч долларов или, соответственно, в английских фунтах. И никакой другой валюты. Но показывать товар или хотя бы его образцы пока отказался.

— Сперва выясните в принципе, — сказал он, — способна ли ваша фирма на такую сделку. — А смотреть товар вообще не обязательно: вещи сами по себе цены не имеют, все это — золотой лом.

— Неужели вы не понимаете, что самый плохой коммерсант не купит товара, которого он не видел. Есть на этот счет даже анекдот, как в Америке одному еврею мошенник пытался продать собор Парижской богоматери, и сделка не состоялась потому, что еврей требовал показать товар, а узнав, что собор находится в Париже, потребовал оплатить его поездку во Францию. Ваш товар, говорил, вы и обязаны мне его показать. Но я не еврей, вы не мошенник и продаете мне не собор.

Граве натянуто посмеялся и ничего не сказал. Самарин подумал, что, наверно, он сам решить вопрос о показе товара не может.

На том они и расстались. Прощаясь, Граве сказал;

— И вообще, вы сначала должны выяснить у отца, способна ли ваша фирма на такое дело.

— Я отцу уже написал.

— Что вы ему написали? — вдруг насторожился Граве.

— Не волнуйтесь, у нас есть свой шифр, и я спросил его только о том, по силам ли нам покупать здесь ценности.

— Когда может быть ответ?

— Обычно его письма сюда идут неделю.

— Получите ответ — позвоните Фольксштайну.

В «пустые» дни Самарин занялся всякой другой коммерцией. Снова посетил осторожного ювелира Юргенсона. Предлог — получить консультацию о цене мелких камушков. Ювелир подчеркнуто неохотно впустил его в квартиру и в передней сухо спросил, что ему надо. А узнав, сказал раздраженно:

— Удивлен вашей наивностью! — и отвернулся, всем своим видом давая понять Самарину, что пора покинуть его квартиру. А Самарин все стоял. И тогда, наверно, чтобы избавиться от него, ювелир сказал раздраженно: — В доме шесть по бульвару Аспазии проживает местный коммерсант Магоне, он охотно за небольшую плату даст вам консультацию о всех ценах. Простите, мне очень некогда...

Спустя час Самарин этого Магоне нашел. Тот принял его весьма любезно, а когда узнал, что его гость коммерсант из Германии, проявил к нему откровенный интерес.

— Мне сказали, что вы опытный коммерсант и можете помочь мне советами. Признаться, без латышского языка я чувствую себя здесь как человек с завязанными глазами. Готов ваши советы оплатить...

Выслушав Самарина, коммерсант некоторое время пытливо всматривался в него голубыми цепкими глазами, затем спросил:

— Что же вас интересует?

— Я хотел бы купить золотые вещи.

— Но есть приказ ваших властей, запрещающий...

— Что нельзя вам, мне можно! — перебил его Самарин.

— До войны я сам имел дело с таким товаром, — вздохнул Магоне, — а теперь занимаюсь бог знает чем и, наверно, не смогу быть вам полезен. — И помолчав, добавил: — Вам бы раньше сюда приехать, когда евреи были еще в порядке. Вот у кого товара было много!

— Этот товар пошел в казну нашего рейха, а это значит, что я тем товаром не заинтересовался бы и тогда, — ответил Самарин. — Что Для великой Германии — то только для нее. А сейчас я хотел бы узнать у вас, можно ли что-нибудь ценное купить у ваших латышей?

— Вам, приезжему, да еще немцу, будет трудно, — сочувственно сказал Магоне, внимательно глядя в глаза Самарину.

— Не торопитесь, — раздраженно ответил Самарин. — Я могу предложить вам действовать вместе под моей немецкой вывеской, а это кой-чего стоит, как вы сами понимаете. Но есть ли что-нибудь у ваших латышей?

— Как не быть? А только... продадут ли?

— Им что, не нужны деньги?

— Видите ли, — осторожно начал Магоне, цепко и вместе с тем пугливо глядя в глаза Самарину, — у латыша крестьянская душа. Если ему предложить павлина или курицу, он купит курицу, потому что она будет нести яйца.

— Неплохо сказано, — улыбнулся Самарин. — И я вас понял. Под павлином вы имеете в виду рейхсмарки. Но что тогда курица?

Глаза у Магоне забегали, и на щеках проступили красные пятна. Он молчал.

— Да не бойтесь вы! — укоризненно сказал Самарин. — Разговор у нас открытый и на честность. И вообще, мадам Коммерция трусливых не любит. Я помогу вам: курица — это, наверное, доллары?

Магоне кивнул.

Все же разговорились, и Самарин узнал от него и то, что объяснило ему страсть возможных клиентов к иностранной валюте.

— У них уважение к доллару появилось не сегодня, — рассказывал Магоне. — Европу-то вы прибрали к рукам раньше, и там ваши коммерсанты сразу выяснили, что немецкой марке все предпочитают доллары и фунты, и тогда в охоту за этой валютой включились и оккупационные власти. Из Швейцарии в Европу ринулись валютные спекулянты, которые сразу взвинтили цены на прочную валюту. Там обделывались сделки грандиозные. Но у нас с этой валютой дело плохо...

Так начался их разговор, в результате которого Самарин получил обстоятельную консультацию по коммерческим делам и заручился согласием Магоне стать его компаньоном. Уже на другой день они начали действовать вместе.

Каждый день утром Самарин шел на рижский рынок к Рудзиту, соблюдая необходимые предосторожности, подходил к нему и, на мгновение остановившись, бросал монетку в его лежавшую на земле жестяную кружку.

Вот уже сколько дней сапожник в ответ вместо «спасибо» тихо произносил одно и то же: «Ничего нет».

Что же будет, если Центр отвергнет сделку? Во-первых, крайне опасным может стать разрыв с Граве. Но главное другое — столько времени прошло, а он, как та старуха из сказки, окажется у разбитого корыта! И надо будет все начинать сначала. Он сейчас совершенно не представляет себе, где то новое начало. Где гарантия, что и оно не приведет его однажды к разбитому корыту?..

Самарин с ужасом думал об этом, придя вечером домой и собираясь лечь спать. И в этот день Рудзит сказал все то же: «Ничего нет», и ему показалось, что Гунар посмотрел на него с усмешкой. «Неужели и он уже понял, что я топчусь на месте?»

В эти минуты Виталий вспомнил об отце...


Он помнил его смутно — вечно куда-то спешащий и больше молчащий. Ночью лягут с матерью в постель и все шепчутся. Виталий почему-то думал: ругаются. Сам он, росший не очень-то послушным, отца боялся. Но ему казалось, что и мать тоже его боится.

И потом отец умер. Виталий запомнил похороны на каком-то кладбище на окраине Москвы. Запомнился только один момент похорон, когда какой-то товарищ отца у могилы говорил речь. Он рассказал, как в революцию вместе с отцом громил засевших в Кремле юнкеров, как потом, на гражданской войне, в пух и в прах разбили они белые банды. И вдруг швырнул о землю свою кепку и начал за что-то ругать лежавшего в гробу отца, то и дело спрашивая его: «Что же это ты, дорогой мой, наделал?..»

Виталий дома спросил у матери, за что ругал отца тот усатый дядька.

— Наверное, водки хватил, поминок не дождавшись, — ответила мать, смотря в сторону.

Спустя пять лет, в день смерти отца, Виталий с матерью, как всегда, пошли на отцовскую могилу. И там под весенний пересвист птиц мать вдруг начала рассказывать об отце.

Рассказ матери

— Хороший, Виталька, замечательный человек был твой отец Максим Максимович. А для меня он был Максимка с Таганки. Здесь, где мы с тобой живем, на нашей Таганке, мы с ним и встретились однажды.

Было это весной пятнадцатого года. Шла война с немцами. Я в это время уже была круглой сиротой. Отца моего убило на войне, в первый год, а мама умерла еще за год до войны. И вот мамины родственники, чтобы я не умерла с голоду, пристроили меня нянечкой в военный лазарет. Помещался он, между прочим, в том здании, где сейчас твоя школа. Когда меня вызывают в школу по твоим «подвигам», я, как войду туда, по лестнице не могу подняться — все вспоминаю, вспоминаю...

Так вот, в пятнадцатом привезли в наш госпиталь парнишку-солдата. Мне было тогда восемнадцать, ему — девятнадцать, Рана у него была скверная — в горло. Не смертельная рана, а от нее с голосом у него стала беда. Как поговорит минутки две, так голос садится и пропадает.

В лазарете-то лежали больше пожилые дядьки, они меня дочкой звали. А тут появился сверстник. И сразу он меня насмешил — сделал из моего имени поговорку: «Оля без боли». Это за то, что, когда ему промывание раны делали, я его за голову держала и ему тогда вроде не было больно.

Долго его лечили. Два раза резали. За это время мы и полюбились. Из лазарета выписался подчистую. Устроился слесарем на Тормозной завод, и тут же мы поженились. А в шестнадцатом году, под самый Новый год, ты родился. Знаешь, что он сделал, когда ты появился на свет? Он со своими дружками с Тормозного пришел к родилке, и они весь день до вечера под окнами родилки играли на гармонике и пели песни. Которые уже могли вставать, в окна смотрели и мне сообщали: «Твой вприсядку на снегу пляшет».

Когда наступила революция, та, что с Керенским, отец твой прямо огнем горел. Дневал и ночевал в каких-то комитетах и Советах. И так он горевал, что не может речи говорить! А летом как-то приходит ночью, будит меня и сообщает: «Считай, что никакой революции не было, а был один обман. Но ничего, — говорит, — мы это дело поправим». Это он уже про Октябрьскую думал. И когда она пришла, он ей отдал всю свою жизнь. Вступил в рабочий батальон. Они штурмом брали главное здание полиции, вышибали юнкеров из Кремля, ходили облавами на разную контру. А когда началась гражданская война, он, конечно, одним из первых записался в Красную Армию. Их сам Ленин речью на фронт проводил.

Воевал против Деникина, потом против Врангеля. Перекоп брал. И счастье ему выпало великое — с этой войны он живой вернулся...

Ну вернулся он с войны, нам нынешнюю нашу комнату дали. Отец пошел обратно на свой Тормозной. Вскоре его там избрали главным в профсоюз. Его все на заводе очень любили. А потом его выдвинули. Было такое трудное время, повсюду не хватало руководителей, и стали выдвигать рабочих-партийцев. Твоего отца назначили директором швейной фабрики. Он этой работы не испугался, только, смеялся, что его бросили на подштанники. Два с половиной года директорствовал. Работал с утра и ночи прихватывал. И вдруг... умер. Ты, дурачок, не успел понять, какой славный человек был твой отец! Какой добрый! Как он нас с тобой любил!..

И тут мама заплакала. Виталий до этого никогда ее слез не видел. Даже тогда, на похоронах, она не плакала, только губы у нее были искусаны до крови. И вот эта минута на кладбище, когда плакала мама, а он не знал, что делать, что сказать, и стала переломной в его жизни. Он вдруг почувствовал свою ответственность за жизнь матери. Стал делать все, что мог, по дому, заставлял ее вместе с ним ходить в кино. Начал со старанием учиться в школе. Так они и жили дружно, очень нужные друг другу...


Когда шла подготовка к его забросу в Латвию, у них с Иваном Николаевичем вдруг возник разговор об отце.

Говорили до этого о понятии чести. И Иван Николаевич сказал неожиданное:

— Ты знаешь, я часто думаю о смерти твоего отца... — Он сказал это как-то затрудненно и посмотрел на него так, будто ждал вопроса.

И Самарин спросил:

— А что же тут думать? Умер человек, сгорел.

— Застрелился он, Виталий, — тихо произнес Иван Николаевич.

Виталий даже привстал.

— Что вы сказали? — задохнулся он.

— Сиди, сиди, — взял его за руку Иван Николаевич. — Я тебе сказал правду. Максим Максимович Самарин застрелился.

— Мать знает об этом? — с ужасом спросил Самарин.

— Конечно. Она не решалась тебе сказать. Мы с ней условились — скажу я. А знать это ты должен.

— Но этого не может быть! — почти крикнул Самарин. — Все, что я знаю о нем... — Он умолк, вдруг вспомнив, как на похоронах друг отца спрашивал у него, мертвого: «Что же ты наделал?»

— Но почему? Почему? — Казалось, само сердце его кричало, требовало ответа.

— Ситуация сложилась тогда для него очень трудная, — начал рассказывать Иван Николаевич. — Он был директором швейной фабрики. Бился, чтобы побольше пошить одежды для людей, видел в этом свою ответственность перед партией, которая его поставила директором. А под носом у него действовали засевшие на фабрике жулики. Они крали материал и готовые вещи, а потом составляли липовые документы. И это продолжалось все время, пока он был директором. Жуликов разоблачили, а твоего отца вызвали в райком партии и сказали ему об аресте группы работников его фабрики, и в их числе его зама.

Иван Николаевич достал из стола папку, вынул из нее бумажку:

— Вот выдержка из объяснительной записки секретаря райкома партии. Она написана уже после самоубийства твоего отца. Он писал: «В совершенно спокойных тонах я сообщил ему об аресте жуликов, собираясь поговорить с ним, как лучше организовать на фабрике строгий контроль за сырьем и готовой продукцией. Никакого разноса я ему не делал и не думал делать. Только сообщил факт и хотел начать разговор о контроле, а он прервал меня и сказал: «Они же у народа крали, как же это возможно!» Я ему ответил: «Жулику наплевать, у кого он ворует». А он закричал, что у народа могут красть только ироды и если такого ирода он считал своим заместителем... Тут у него сел голос, он еще что-то шептал, но я разобрать не мог. Тогда он повернулся и вышел из моего кабинета, а примерно через два часа мне сообщили, что он застрелился в своем кабинете на фабрике...»

Иван Николаевич вынул из папки другую бумагу.

— А вот что он написал перед самоубийством: «Прошу не считать меня больше партийцем. Билет в столе. Нечего зваться партийцем, когда не можешь разглядеть под носом банду иродов. Жить после этого не могу и не имею права. Смертью своей вины мне не искупить, и прошу только одного, чтобы сын мой не узнал моего позора».

Иван Николаевич протянул Виталию бумагу. Это был неаккуратно — очевидно, в спешке — вырванный из тетрадки лист бумаги в клеточку. Строчки бегут вкось. «Прошу не считать меня больше партийцем...» — прочитал Самарин и вдруг почувствовал, что по лицу его текут слезы. Их соленость он ощущал губами. Глянул с опаской на Ивана Николаевича — видит ли он его слезы, — но тот смотрел в стену, и глаза его, плотно прищуренные, были неуловимы.

— Поплакал — и хватит, — глухо произнес Иван Николаевич и резко повернулся к нему: — У нас тут один товарищ возражал против того, чтобы сообщать тебе это. Говорил, что накануне операции это нанесет тебе тяжелую душевную травму. Я думаю иначе.

Иван Николаевич встал и заходил по комнате из угла в угол. Заговорил не сразу:

— Понимаешь, Виталий... Мы самоубийство порицаем. Ведь нередко бывает, что самоубийство можно квалифицировать как самовольный уход с поля боя. С твоим отцом случилось другое, и я в его смерти вижу и высокое понимание им чести, и чистоту его души, и его мужество, — по существу, он казнил себя за то, что не сумел, не смог защитить порученное ему дело от прожженной сволочи, в конечном счете от врагов. В те давние времена гибель твоего отца была для нас поражением на одном, пусть маленьком, участке внутреннего фронта, но это поражение нас не остановило. Теперь нам с тобой предстоит очень важный бой, который мы проведем в самом расположении противника. Ты продолжишь борьбу отца, и твоим высшим счастьем будет наша победа...

На этом месте Самарин обрывает воспоминания и возвращает себя в сегодняшний день, на сегодняшний свой фронт. Только сейчас он уже вместе с отцом.

Спасибо тебе, отец, что ты сейчас пришел ко мне сюда и подарил мне свою честность, свое мужество. Я буду здесь воевать и за тебя, и за себя...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Рига, как и Самарин, тоже жила одновременно двумя жизнями. Одна жизнь — немцы, их определяющие жизненные устои учреждения, приказы, инструкции. В эту жизнь, так или иначе, втянута подавляющая часть населения, поскольку оно вынуждено подчиняться немецкой власти. Собственно, все принуждены жить по законам оккупации, определившим и нормы поведения, повседневный быт. Вторая жизнь находилась внутри первой, и границы ее были, казалось, неразличимы. Два человека могли вместе служить в каком-нибудь созданном немцами учреждении, а между ними мог проходить рубеж, разделяющий две жизни. Весь вопрос: принимал ли человек предложенную ему оккупантами жизнь как нечто должное и непререкаемое, ставшее, так сказать, его судьбой, или он эту жизнь отвергал, считал ее не более как временной необходимостью? Но это не больше как схема. Сама жизнь — это водоворот судеб, оказавшихся в таком сложном сплетении, когда люди часто сами не могли точно определить своего положения в жизни.

Самарин в этом сплетении двух жизней — немец. Это облегчало ему выяснение позиции любого человека. Наконец, ему могли одинаково оказаться полезными и те, кто преданно служит оккупантам, и те, кто их ненавидит. Именно здесь и начинались для него большие сложности...

Он появился в этой жизни оккупационного города не с первого ее дня, а год спустя. С одной стороны, это было лучше — за год отношение местных жителей к их жизни по законам оккупации в основном определилось, и выяснить, кто есть кто, было легче. Но с другой стороны, сам Самарин не был свидетелем целого года этой жизни, что затрудняло общение с местным человеком, — надо было точно знать, что он пережил за время оккупации.

Несколько знакомых из местных жителей у Самарина уже есть. Нищий Рудзит и хозяин квартиры Леиньш — они как два полюса в нынешней жизни города: мужественный коммунист, верный сын своего народа, и мародер, этакая гиена возле крупных хищников.

Он познакомился и с двумя местными коммерсантами: ювелиром Юргенсоном и спекулянтом Магоне, их отношение к сегодняшней жизни тоже весьма разное.

По рассказам Магоне, Юргенсон приходу немцев обрадовался, потому что Советская власть в сороковом году его торговое дело прикрыла. Юргенсон поверил гитлеровской пропаганде, которая в первые дни кричала о том, что армия великой Германии вернула латышам свободу, и он рассчитывал снова развернуть свое солидное торговое дело. Кроме того, он надеялся, что после победы немцев над русскими в Латвии восстановятся прежние досоветские порядки... Теперь он благодарил бога, что не развернул при немцах своего дела и не раскрыл им своих возможностей. Никакой свободы немцы Латвии не дали, повсеместно царил произвол оккупантов, и теперь Юргенсон ничего, кроме страха, перед новой этой жизнью не испытывал. Он пытался оформить свой выезд в Швецию, но никаких надежд на получение такового разрешения не было. В общем, ему ничего не оставалось, как ждать победы Германии, надеясь, что после этого немцы уберутся и тогда в Латвии образуется какая-то стабильная жизнь, в которой он, даст бог, найдет свое место.

Совсем иным был другой коммерсант, компаньон Самарина, — Магоне, этот совершенно иначе смотрел на свою жизнь при немцах.

В буржуазной Латвии Магоне был темной лошадкой, на которую серьезные люди не ставили. Однако свои спекулятивные аферы он вел успешно. Среди коммерсантов у него было прозвище Могильщик. Это за то, что любимым его занятием было проведение афер с наследством умерших состоятельных людей. Сам же Магоне называл себя другом вдов и вдовцов, которым он помогает справляться с алчными родственниками и избежать обнищания. Словом, Магоне умел делать деньги и умел, кстати, их проматывать. В буржуазное время у него были самые модные автомобили и дорогие любовницы. То и дело всплывали разнообразные, связанные с ним скандальные происшествия, которые, впрочем, делали ему рекламу, не принося особых неприятностей. И ему было наплевать, что происходит в Латвии, лишь бы не мешали ему делать деньги. Когда Латвия присоединилась к Советскому Союзу, друзья советовали ему, пока была возможность, перебраться куда-нибудь в Европу. Магоне этого не сделал, зная, что в Европе таких дельцов, как он, хоть пруд пруди и там его, не знающего языка и местных условий, съедят с потрохами в два счета. Во время Советской власти он старался приспособиться и к новой жизни. Провел неплохие дела с репатриированными из Латвии немцами. Потом прилично заработал возле богатых людей, которые стали спешно превращать вещи в деньги.

Пришли в Латвию немцы — пусть будут немцы. Магоне быстро сообразил, каково положение местных евреев, решил на этом нажиться. Но не успел...

— Времени оказалось мало, — сокрушался он, рассказывая об этом Самарину. — За моих клиентов взялись немцы — очистили их, а потом и ликвидировали.

— Небось среди этих евреев были и ваши хорошие знакомые? — спросил Самарин, пытаясь понять психологию этого монстра.

— Конечно были, — беспечно ответил Магоне. — Но жизнь, как вы сами понимаете, — это лотерея. Что кому выпало, тот то и получает. Мне недавно один знакомый гестаповец сказал, что видел мою фамилию в составленных русскими списках для выселения в Сибирь. А мне бог помог — как раз когда шла высылка, я уехал в Литву к своему приятелю. А потом про меня, видно, забыли.

Самарин про себя назвал Магоне клопом, которому все равно, кого он кусает.

Соответственно непохожим было и отношение этих двух коммерсантов к Самарину. Если Юргенсон проявил к нему сверхосторожность, то Магоне буквально вцепился в него, особенно когда за интересом Самарина к золоту почуял запах жареного.

Итак, два этих коммерсанта... Но были еще и похороны гитлеровского офицера-танкиста, получившего нож в спину. Кто совершил это далеко не простое убийство, а акт возмездия? Где он сейчас? Что еще замышляет? Но вот он-то тоже та вторая жизнь города. Однако для Самарина связь с той жизнью пока замыкается на одном человеке — на Рудзите.


И вот еще один человек — полковник Индрикис Янсон...

Когда Иван Николаевич однажды учил Самарина алгебре в подходе к каждому человеку, он привел в пример полковника латышской армии, который по арифметике выглядел абсолютно бесперспективной фигурой, а по алгебре оказался весьма интересной личностью. Этого полковника Иван Николаевич не выдумал, он существовал на самом деле и давно интересовал нашу разведку.

Полковник Янсон был заметной фигурой в латвийской армии и пользовался авторитетом в военных кругах. Кроме того, он вел светскую жизнь и обладал широким кругом знакомых в высшем слое общества, каким-то образом он был близок к семье министра иностранных дел Мунтерса, и его можно было видеть на самых высоких дипломатических раутах. Советский военный атташе в Латвии также приглашал его на приемы в советском посольстве, и, собственно, от него-то и была получена первая информация о полковнике. В буржуазное время он не раз высказывал прогрессивные взгляды и, в частности, критически относился к иностранной политике латвийского буржуазного правительства и однажды курс на сближение с гитлеровской Германией назвал гибельным для Латвии. Однако это сходило ему с рук, очевидно, благодаря его связи с Мунтерсом. Но тогда возникал очень важный вопрос: не придерживается ли таких взглядов и сам Мунтерс? После установления в Латвии Советской власти полковник подал в отставку и жил в деревне у своих родственников. Его жена была дочерью состоятельного фабриканта, предприятия которого были национализированы, и это давало основание предполагать, что полковник по отношению к Советской власти должен занимать позицию негативную. Однако никаких подтверждений этого не было.

Война всю ситуацию с полковником резко изменила. Когда Латвия была оккупирована гитлеровскими войсками, стало известно, что полковник продолжает жить там же, в деревне у своих родственников. Нашей разведкой была сделана попытка выяснить, каково настроение у полковника, но он оказался недосягаем — вел замкнутый образ жизни и не виделся ни с кем даже из круга своих прежних друзей. Позже стало известно, что гитлеровцы, очевидно, пытались установить с ним контакт, но, судя по всему, успеха не имели, и поэтому в местной, издаваемой оккупантами газете появилась статья под заголовком «Третьего не дано», в которой полковник подвергался резкой критике за попытку уклониться от помощи «новому порядку»...

«Неужели он не понимает, — говорилось в статье, — что сейчас любой наш латыш в отношении «нового порядка» должен сказать или «да», или «нет», третьего не дано. А попытка укрыться в башне из слоновой кости чревата для него большой опасностью...»

Словом, нет ничего удивительного, что полковник Янсон стал одной из целей Самарина. Все говорило о том, что этот человек после года оккупации Латвии мог занять антигитлеровскую позицию и оказаться весьма полезным.

Прожив уже несколько месяцев в Риге, Самарин не раз пытался узнать что-нибудь о полковнике, но тщетно...

Этим утром Самарин, как было условлено, зашел к Магоне и застал у него даму, которую его появление очень смутило, и она заторопилась уходить, хотя Магоне предупредил ее, что пришел его компаньон и разговор можно продолжать.

— В другой раз, мне сейчас очень некогда, — сказала она и торопливо ушла.

Самарин успел только заметить, что ей лет сорок и что она красивая женщина.

Проводив ее, Магоне вернулся к Самарину и сказал:

— Вы спугнули жирную дичь! — и добавил, потирая руки: — Но ничего, никуда она не денется, и тут мы с вами будем иметь весьма ценные приобретения. В этом доме всегда жили на широкую ногу и, надо думать, плохих вещей не покупали. Но придется порядком поработать, прежде чем эта дама свыкнется с мыслью продать нам свои вещи. Сегодня она пришла только выяснить, возможно ли это в наши дни. И плела мне сказку о какой-то своей подруге, по просьбе которой она это выясняет. Господи, сколько я за свою жизнь выслушал таких сказок!.. — И вдруг Самарин слышит невероятное: — Полковник Янсон... — Это имя Магоне произнес уважительно, даже подобострастно. — Прижало и его...

Самарин затаил дыхание, ждал продолжения, но Магоне молчал, мечтательно глядя в пространство.

— Кто бы мог подумать, что вещи из этого дома понесут ко мне!..

— Она кто? — спросил Самарин.

— Как это кто? Супруга полковника Янсона и дочь крупного фабриканта. В свое время от ее приданого полковник сразу стал богатым человеком. Ах какая это была красивая пара! Как сейчас помню в журнале «Атпут» их свадебную фотографию на целую страницу. Оба красивы как боги и сияют от счастья. И потом не раз в газетах мелькали их фотографии. Как они красиво жили! Мог ли я тогда подумать, что однажды мадам Янсон придет ко мне и будет меня уверять, что какая-то ее подруга хочет избавиться от лишних вещей, но стесняется ко мне обратиться. Милая моя, кого она хотела обмануть своим наивным враньем?! Я ей так прямо и сказал: зачем нам подруга? Не лучше ли будет без нее? Она, бедняжка, стала пунцовой.

— Как же вы с ней условились? — спросил Самарин.

— На той неделе она придет со списком вещей. Никуда не денется, придет, вот увидите.

— Вы с ней не скупитесь, — сказал Самарин. — Эта сделка очень важна для престижа нашего дела, я даже готов взять на себя некоторые убытки.

— Вы правы, — неожиданно согласился обычно прижимистый Магоне. — Тут что еще важно — у них куча знакомых, и все это люди, у которых должен быть знатный товар.

— Когда вы будете знать день свидания с ней?

— Она позвонит мне в воскресенье.

— Сразу же позвоните мне, я хочу присутствовать.

— А не испугает ее, что вы немец?

— Я не дам для этого оснований. Кроме всего прочего, я боюсь, что вы начнете, как всегда, жаться и испортите все дело.

— А вы хотите быть щедрым за мой счет?

— Я же сказал, все, что вы сочтете за мою неоправданную щедрость, я вручу вам наличными.

Магоне прищурился на Самарина, рассмеялся:

— Раух, Раух, вы, я вижу, заметили, что она красотка. Но это пустой номер, Раух, вам не по силам соперничать с полковником Янсоном, и у них известная всей Латвии любовь.

— Не болтайте глупости, Магоне! — строго произнес Самарин. — В отличие от вас, я думаю о престиже и перспективе нашего с вами дела.

...Их переговоры с женой полковника происходили в среду днем. Она назначила встречу на квартире своей портнихи на Церковной улице, предупредив, что больше там никого не будет.

Магоне эту портниху знал, это была самая дорогая законодательница мод в высшем свете, знал он и то, что она еще в прошлом году уехала к своей сестре в Кенигсберг.

— На этот раз, кажется, все без вранья, — сказал он.

Самарину почему-то казалось, что на переговоры она придет не одна, и он тешил себя надеждой, что там окажется и ее муж.

Однако никого больше там, на Церковной улице, не оказалось. Было видно, что квартира пустует, мебель стояла как попало, все было покрыто слоем пыли.

Они сели в кресла, и жена полковника сразу вручила Магоне список, который предложил Самарину смотреть его вместе. Пока они этим занимались, она нервничала и не сумела этого скрыть. Магоне был беспощаден, ему подобные эмоции были не в новинку.

— Простите, мадам, требуется пояснение, — обратился он к ней. — Тут вы пишете: безделушка в виде рака, отделанная жемчугом. Как это понимать?

Красивое лицо ее стало пунцовым, и она отвернулась.

— Это мой шуточный подарок мужу, — не сразу ответила она. — Он обожает пиво, ему регулярно привозили раков из Цесиса. И однажды я в шутку подарила ему этого рака.

— Пожалуйста, мадам, размер рака, из чело он сделан, размер жемчужин и их количество... — продолжал терзать ее Магоне.

— Боже мой... Две жемчужины крупные, это глаза рака, ну, по горошине размерам... а мелкий жемчуг... изображает рачью икру... но сколько там жемчужин... Ради бога, избавьте от подобных подсчетов!

— Я думаю, — вмешался Самарин, — что эта вещь ценна вам не количеством жемчужин, а сама по себе как дорогая память, и мы не можем это не учитывать.

Она смотрела на него испуганно расширенными глазами, Самарин понимал — почему, но сделал вид, будто не видит ее удивления, и спокойно попросил Магоне перевести то, что он сказал, на латышский язык.

— Я знаю немецкий, — произнесла она еле слышно. — А вы немец?

— Да, мадам, я немецкий коммерсант из Гамбурга и не вижу в том ничего удивительного и тем более предосудительного. — И, улыбнувшись, добавил: — Немцы, мадам, бывают разные, и не всех их породил дьявол. И разрешите нам смотреть список дальше...

— Да, да, пожалуйста, — прошептала она.

А у Магоне новый вопрос:

— Вот тут указан золотой портсигар, а какая у него проба?

— Я точно не знаю... Это подарок мужу от моего отца, и я думаю, что отец плохую вещь купить не мог. Да, я должна вас предупредить, что на портсигаре была накладная из золота надпись, муж ее удалил, но след на портсигаре остался.

— Естественно, это снижает цену вещи, — заметил Магоне, делая пометку на списке.

Самарин положил, руку на список и обратился к жене полковника:

— Мадам Янсон, я чувствую себя крайне неудобно и понимаю, как трудно и вам заниматься этим печальным делом. Я хотел бы эту процедуру сократить. Не думали ли вы с мужем, какую сумму аккордно вы хотели бы получить за все эти вещи?

Мадам Янсон вдруг встала:

— Одну минуточку...

Она прошла в глубь квартиры и тут же вернулась в сопровождении высокого мужчины в темном, тщательно отглаженном костюме. Он остановился посередине комнаты и смотрел на коммерсантов с брезгливой злостью.

Магоне вскочил, как пружиной подброшенный, и встал почти по-военному — руки по швам:

— Рад видеть вас, господин Янсон, в добром здоровье!

Полковник ему не ответил, даже не глянул в его сторону.

— Простите меня, господа, ради бога простите! — заторопилась мадам Янсон. — Но муж категорически не разрешил мне идти сюда одной. Мы решили...

— Надеюсь, ваши переговоры окончены? — перебил ее муж.

Магоне молчал, растерянно смотря на компаньона.

— Так или иначе, — спокойно сказал Самарин, — ваше присутствие может их решительно ускорить.

Теперь и полковник удивленно уставился на Самарина.

— Это коммерсант из Германии, из Гамбурга, — объяснила полковнику жена.

— Могу добавить, — подхватил Самарин — то, что я уже сказал вашей жене: да, я немецкий коммерсант, фирма «Раух и сын», в этом я не вижу ничего удивительного, тем более предосудительного. И немцы бывают разные, и не все порождены дьяволом, — добавил он с улыбкой. — Лично я происхожу из чистой коммерции, если допустить, что коммерция может быть чистой, но это вопрос уже теоретический. А то, что я здесь, не должно удивлять, так как маркитанты всегда движутся с армией. Но может, вы присядете? — Самарин отодвинул кресло рядом с собой.

Полковник медленно, точно еще не зная, стоит ли ему это делать, подошел к креслу и нехотя в него опустился. С другой стороны сидела его жена, и Самарин видел как он успокоительно погладил ее руку.

— Мы с моим компаньоном... — начал Самарин. — Да, я забыл объяснить, что, плохо зная местные условия, я пригласил себе в помощь на паях местного коммерсанта господина Магоне.

— Я о нем наслышан. — Полковник чуть заметно кивнул, не глядя на Магоне.

— Тем лучше, — подхватил Самарин. — Мы с ним сейчас знакомились со списком, и вдруг я почувствовал страшную неловкость. Я понял, как трудно вашей жене заниматься этим делом, и мне захотелось сократить эти не симпатичные вам и мне переговоры. Я спросил у вашей жены, не думали ли вы о том, какую сумму вы хотели бы получить за эти вещи? Аккордно, так сказать. Кроме всего, мне сразу станет ясно, по силам ли это дело нашей фирме.

Полковник помолчал и сказал тихо:

— Вы же можете купить какие-то отдельные вещи... не все... С иными вещами мы и сами не хотели бы расставаться.

— Но давайте все же начнем с аккордной суммы. Скажу откровенно, я хотел бы приобрести все эти вещи.

— Мы такого подсчета не делали, — ответил полковник с заметным раздражением.

— Но может, сделаете? Посоветуйтесь с опытными людьми... — не отступал Самарин.

Наступила долгая, тягостная пауза. Полковник переглядывался с женой.

— Нет, — произнес он наконец. — Я твердо решил. Покупайте у нас две-три вещи, с которыми нам легче расстаться, а там, может быть, улучшатся наши обстоятельства — и вообще отпадет необходимость продавать все эти вещи.

— Хорошо, — немного подумав, сказал Самарин. — Назовите эти вещи.

Полковник взял список, внимательно его просмотрел и назвал три вещи. Самарин отметил — наименее интересные.

— Сколько вы за них хотите? — настырно влез Магоне.

Полковник ему не ответил, продолжал смотреть в одну точку перед собой. Потом сказал с усмешкой:

— Вы, господа, имеете дело с никудышными клиентами, которым вдобавок срочно нужны деньги. Одно из двух: или вы этим воспользуетесь, или, исходя из элементарной порядочности, сами назначите справедливую сумму.

Самарин посмотрел на Магоне — его лицо отражало напряженный мысленный подсчет, и он тут же назвал сумму, которая говорила о том, что он все-таки решил наивыгоднейше воспользоваться неопытностью клиентов.

— Фирме «Раух и сын» кажется, — улыбнулся полковнику Самарин, что ее латышский коллега поторопился и назначил цену заниженную. Чтобы не допустить сейчас унизительного торга, моя фирма готова взять переговоры на себя.

— Я был бы рад, — кивнул полковник.

— Но я же, как и вы, не видел этих вещей! — обиженно воскликнул Магоне.

— От того, что вы их увидите, они объективно не станут ни дороже, ни дешевле. Однако, чтобы быть более точным в определении цены, я, конечно, тоже не возражал бы взглянуть на эти вещи хотя бы одним глазком. Можно это сделать?

Янсоны переглянулись, и полковник, ответил согласием.

— Только, если можно, завтра же, — подхватил Самарин. — Это связано с моей поездкой домой, в Гамбург. Я мог бы, скажем, завтра около полудня заехать к вам...

— А где живете вы? — спросил полковник.

— Вальдемарская, 33, десять минут отсюда...

— Знаю, знаю... Вам удобно будет меня принять?

— Кроме того, что я должен заранее извиниться за неприглядность моего жилья.

— Но вы назвали дом, где во все времена жили всяческие нувориши.

Самарин рассмеялся:

— Увы... Но ваше замечание, господин полковник, подтвердило правильность моего расчета, когда я ради престижа фирмы снял помещение именно в этом доме.

Условились, что полковник заедет к Самарину вечером, он очевидно, не хотел, чтобы его увидел кто-нибудь из знакомых. Пояснил:

— Я теперь живу вне общества и не хочу никого видеть.

Немалых трудов стоило Самарину успокоить Магоне.

— Вы сорвали отличное дело! — ярился он, когда они возвращались домой. — Кто вас просил поднимать разговор об аккордной цене? Без полковника мы могли его любимую супругу красиво причесать на каждой вещи. Ну а теперь извольте лезть в собственный капкан, я в него не полезу.

— Мы же условились — все, что вы назовете как вашу потерю в этой сделке, я выплачиваю вам наличными.

— Но как я могу высчитать свои потери? Я не буду знать даже истинной цены, какую вы заплатите!

Самарин остановился и спросил с угрозой:

— Вы что, подозреваете меня в нечестности? Ну? Скажите прямо... и мы разойдемся в разные стороны.

— Почему вы не приглашаете меня на переговоры с полковником? — уже более мирно спросил Магоне, и они пошли дальше.

— Потому что вы с такими людьми не умеете разговаривать. Привыкнув иметь дело со всякой спекулянтской братией, вы попросту не знаете, что своим поведением раздражаете их, вызываете у них враждебное к себе отношение, а тогда о коммерции лучше молчать. Наконец, вы, очевидно, не понимаете, какое значений эта сделка будет иметь для престижа нашего дела и какие перспективы она может нам открыть, если помнить о друзьях Янсонов. А за это, господин Магоне, полагается платить. И я заплачу, а вам вручу ваш убыток. И вообще, чтобы не нервничать, не лучше ли вам вести дела самостоятельно?

Постепенно Магоне утихомирился, сказал примирительно:

— Все-таки не соглашайтесь на бешеную цену.

— Вот и пойми вас! — рассмеялся Самарин. — Ведь чем больше я заплачу полковнику, тем больше будет ваша убыточная доля, а вы...

— С вами спорить — надо пуд соли съесть, — угрюмо проворчал Магоне.

— Учитесь. А когда я буду с вами расплачиваться, поучитесь заодно и честности.

— Посмотрим...

Слава богу, это улажено.

На другой день около девяти часов вечера полковник Янсон пришел к Самарину домой. Бегло оглядев комнату с ее разномастной обстановкой, включая кровать в виде раковины, он улыбнулся:

— Да... От нувориша здесь разве только кровать...

— Совершенно точно, — подтвердил Самарин. — А если вы хотите увидеть самого нувориша, я его сейчас позову, он хозяин этой квартиры.

— Ради всех святых, не надо! — поднял руки полковник.

Они сели к столу.

— Напрасно не хотите посмотреть... — Самарин наклонился к полковнику через стол и продолжал вполголоса: — Потрясающая личность! Помесь карманного вора с шакалом! Знаете, кто он? Всего-навсего дворник. Когда наши войска пришли сюда, он захватил эту роскошную квартиру с обстановкой и еще несколько квартир ограбил. Но как же он мог поступить иначе, если видел, что пришла армия, которая тоже грабит и называет это новым порядком?

Полковник посмотрел на Самарина пристально и удивленно.

Перехватив его взгляд, Самарин сказал:

— Чем вы удивлены? Я же говорил и вам и вашей жене, что не все немцы порождены дьяволом. Но это еще не вся его одиссея... — продолжал Самарин. — Два его брата захватили чужой хутор со всем его добром и живностью и теперь возят в Ригу на черный рынок продукты и гребут деньги лопатой. Вот тот случай, когда Германия дала людям все. Закавыка, однако, в том, что эти люди сволочи, хотя, извините, и латыши. — И без паузы: — Это верно, что вы, когда мы заняли Латвию, ушли в отставку?

— Откуда вам это известно? — поднял брови полковник.

— От моего жадного компаньона. Вот тоже любопытный экземплярчик. Знаете, какое у него горе на этой войне? Что он не успел поживиться возле местных евреев, когда наши их убрали. Вот уж поистине, мне, как юристу по образованию, есть сейчас о чем подумать по поводу права и нравственности во время войны.

— Войны бывают разные, — тихо обронил Янсон. — И, помолчав, добавил: — Да, я ушел из своей армии, а вы что, считаете, что я должен был поступить в вашу?

— А что? С таким прекрасным немецким языком, как у вас...

— О, нет! — перебил его полковник. — Кстати, а почему вы сами занимаетесь коммерцией не дома, а у нас?

— Дома тоже можно, — ответил Самарин. — Но очень трудно. Если не входить в какой-нибудь альянс с военными и не пользоваться их поддержкой, кредитные банки не дают ссуды, а оборачиваться только своими средствами означало бы топтаться на месте или даже идти вспять. Вот отец и придумал послать меня сюда, он почему-то был уверен, что кожа — главный предмет коммерции нашей фирмы — здесь есть. А ее нет и здесь. И поэтому я ринулся во всяческую коммерцию, и это привело меня к вам. Я покупаю хорошие вещи и продаю их своим военным, у которых, слава богу, есть деньги. Ну вот, я сказал вам все, как священнику на исповеди.

— Сколько людей, столько и трудностей в жизни, — философски заметил полковник.

— Ну, положим, ваши трудности, судя по всему, тяжелее моих, — улыбнулся Самарин. — Я до продажи своих вещей еще не дошел.

Полковник долго смотрел на Самарина и вдруг сказал:

— Вы совершенно не похожи на коммерсанта.

— О, да! — мгновенно согласился Самарин. — Увы, я деградировал до положения спекулянта. И чтобы доказать, что я действительно плохой делец, хочу предложить вам идею, которая облегчит ваше и мое положение. Я куплю у вас какую-то одну вещицу, на это у меня хватит наличных денег, а вам их хватит на какое-то время, а потом мы подумаем о какой-то вещице другой. А может, к тому времени и у вас наступит то улучшение, о котором вы говорили. Вам что, предлагают работу наши?

— Нет. Я все-таки латыш и могу служить только Латвии.

Самарин решил больше ничего не спрашивать — слишком настойчивое его любопытство могло вызвать у полковника подозрение.

— Ну так как вы относитесь к моей идее?

— Меня это вполне устраивает... — Полковник вынул из портфеля и положил на стол того самого рака с жемчужными глазами.

Самарин небрежно осмотрел вещицу и назвал сумму, явно завышенную. Полковник кивнул. Самарин отсчитал ему деньги в немецких рейхсмарках. Условились, что, когда у полковника возникнет необходимость продать еще какую-нибудь вещь, он позвонит Самарину по телефону.


Полковник Янсон позвонил спустя четыре дня. На этот раз Самарин купил у него золотой портсигар, с которого была удалена дарственная надпись.

Расчет произведен, и полковнику можно уходить, но Самарин видел, что он медлит, продолжает сидеть за столом. И вдруг он спросил:

— Вы давно были дома?

— Месяц назад, — ответил Самарин. — И на днях поеду снова. Надо отчитываться о коммерции перед отцом.

— Ну и как у вас там, дома?

— Фирма наша чахнет, отец нервничает и даже хочет закрыть дело.

— Но почему же так все плохо? — спросил полковник. — У Германии такие успехи, ваша армия...

— Какие успехи вы имеете в виду? — перебил его Самарин.

— Военные, конечно.

Самарин покачал головой:

— Так как вы человек военный, я ваше утверждение должен воспринимать как иронию? А мне тошно и без вашей иронии.

— Боже мой! А Франция? А Бельгия? А Балканы? А Европа? А Норвегия? А пол-России, наконец?

— Я человек штатский, и нелепо, что я должен вам разъяснять то, что уже понял любой, немного думающий немец: Германия влезла в войну, которой не видно конца, а ее ресурсы, напротив, — не бесконечны. Я не верю, что вы, господин полковник, не понимаете этого. Извините.

Полковник долго молчал, поглядывая исподволь на Самарина, потом сказал:

— Согласен, войну Германия получила тяжелую. Но мне кажется, что до истощения ее ресурсов еще далеко.

— Хотелось бы в это поверить, — тихо обронил Самарин и, помолчав, спросил осторожно: — Вы думаете, мы еще можем эту войну выиграть?

— О, я не оракул! — улыбнулся полковник. — И мне неведомо истинное положение с вашими ресурсами. Мне только думается иногда, что против Германии сильно действует политическая сущность, какую она сообщила этой войне. Точнее сказать, идея.

— Я это не понимаю... — робко сознался Самарин.

— Ну, возьмем в качестве примера русский фронт. Вы там решаете идею уничтожения этой страны и разгрома всех идеалов русских. А что вы им предлагаете взамен? Колониальный режим? Вот почему русские дерутся с вами так отчаянно. И для них проблема ресурсов предельно проста: драться до последнего патрона, до последнего солдата. Вы это понимаете?

Самарин молча кивал головой, на лице у него было тревожное раздумье:

— Мне не хотелось бы... прямо скажу, мне как-то страшно вдруг подвергнуть сомнению ту идею, которая принесла нам великие победы и сознание величия нашей страны и нации.

Полковника эти его слова поначалу насторожили, но потом он, видимо, все-таки решился все сказать до конца:

— Война, господин Раух, сложнейший конфликт, в который втянуты несколько наций и государств, но, если одна из этих наций ведет войну, исповедуя принцип, что все остальные нации, которые позволяют себе не исповедовать ее идею, должны быть лишены всех национальных прав и интересов, эта нация войну проигрывает.

Самарин делал вид, как тяжело ему все это понять, и молчал. А полковник уже не мог остановиться, очевидно, он обо всем этом много думал, и ему не перед кем было высказаться. И очень может быть, что высказаться именно перед немцем было ему особенно важно и интересно.

— Для упрощения, — продолжал он, — возьмем локально только то, что произошло у нас в Латвии. В сороковом году сюда пришли русские. Меня их появление не устраивало. Но я просто обязан сказать, что это не была оккупация Латвии. Мы, военные, отлично понимали стратегическую подоплеку создания Москвой военных баз в Прибалтике — они уже готовились к войне с вами и поступали разумно и предусмотрительно. Но русские решали у нас свои военно-стратегические дела, но нас, латышей, они мусором не объявляли, наоборот, всячески старались нам показать, что наш народ они уважают и желают ему процветания, они даже пытались сохранить нашу государственность... Но вот пришли к нам вы и все латышское перечеркнули. Буквально все, и мы, латыши, только путаемся у вас под ногами и мешаем вам воевать. И в этом, господин Раух, я вижу роковой просчет вашей Германии и вашей идеи. Фашизм показал себя враждебным всем незнакомцам. Да и немцам тоже, если разобраться. Неужели вы, юрист, никогда об этом не думали?

Самарин молчал, изображая подавленность. Он думал в это время, что спорить с полковником неразумно:

— Я ничего возразить вам не могу... но вот мой компаньон говорил мне, что многие латыши с нами сотрудничают.

Полковник усмехнулся:

— Пользуясь вашей же терминологией в отношении себя, скажу, что мы, латыши, тоже люди разные, и среди нас тоже бывают порожденные дьяволом, и, извините меня, свинье все равно, из какого корыта жрать; они не нация, господин Раух. Наконец, вы слышали о том, что в вашем тылу, здесь, появились латышские партизаны?

— И даже в Риге? — испуганно спросил Самарин.

— Может быть, и в Риге. Разве вы не помните, как был убит ваш танкист в рижском парке? А что за взрыв был на площади в Старой Риге? Извините, по-моему, я вас расстроил своей неумеренной болтовней! — Полковник встал.

— Извиняться не за что. Вы помогли мне задуматься над многим. Спасибо... — бормотал Самарин, провожая полковника к дверям.


Не откладывая, Самарин сел писать шифровку о настроениях полковника Янсона.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Этот день Самарин запомнит надолго...

Утром на рынке Рудзит со словами «Смотри на дне» передал ему хозяйственную сумку с картошкой.

У вокзала Самарин нанял такси. До дома было совсем близко, но он решил посмотреть, нет ли хвоста. Назвал шоферу адрес в Задвинье, а там, не отпуская такси, постоял в подъезде дома и, вернувшись, назвал таксисту новый адрес недалеко от своего дома.

Взлетел на свой этаж, шагая через ступеньки. И только уже в комнате опомнился, что вел себя по меньшей мере неразумно — на улице хорошо одетый человек, почти бегущий с хозяйственной сумкой, мог обратить на себя внимание. Сердце стучало часто, дышать трудно. Он подошел к окну и стоял минут десять, приводил себя в порядок. Куда высыпать картошку? И снова неуправляемость собой — высыпал ее на кровать.

На дне сумки лежал пакет, завернутый в компрессную бумагу. Там была туго перевязанная шпагатом пачка долларов. Пересчитал — ровно пять тысяч. Между купюрами был маленький листок бумаги. На нем сверху написано: «По прочтении уничтожить».

«Центр — Максиму.

Действовать по следующей схеме: отец сделку решительно поддержал, прислал с доверенным лицом половину суммы, но требует до ее вручения посмотреть товар, убедиться, что это действительно золото. Вторую половину суммы привезет сам или вызовет за ней тебя. Но он настроен значительно расширить сделку, вплоть до суммы пятьдесят тысяч этой же валюты. Не прекращай другую коммерцию. Разведка полковника проведена хорошо, но оставаться возле него, столь популярного, опасно. Отходи от него под убедительным предлогом. На него выйдет другой человек. Центр».

Впервые Самарин почувствовал себя включенным в какой-то оперативный план, и, хотя он не знал ни сути, ни цели этого плана, одно ощущение причастности к нему стоило дорого.

Продумав, как себя вести с Граве, Самарин позвонил Фольксштайну:

— Мне нужно как можно скорее встретиться с Граве.

Интендант явно находился на стреме — не стал ничего спрашивать, сказал, что он позвонит Самарину через десять минут. Позвонил чуть позже, попросил к двум часам подойти к его интендантству.

На своей малолитражке Фольксштайн отвез Самарина в Межа-парк, на известную Самарину виллу Граве. Возле ее подъезда стоял большой черный «мерседес», на котором, очевидно, примчался сюда хозяин виллы. Но один ли он здесь?

Граве провел Самарина в ту же комнату с эркером и, еще не садясь, спросил:

— Что-нибудь новое?

— Много нового, — улыбнулся Самарин. — Но нужно поговорить.

— Я вижу, у вас коммерция — это одни разговоры, — усмехнулся Граве и демонстративно посмотрел на часы.

— Отец нашу сделку одобрил, — начал Самарин. — Остается только одно: он непременно хочет, чтобы я увидел хотя бы образцы товара.

Граве долго молчал, потом рассерженно встал и вышел из комнаты. Спустя несколько минут он вернулся в сопровождении пухлого господина в штатском светло-сером костюме, в галстук у него был воткнут золотой значок в виде свастики. Редкие белесые волосы зачесаны на прямой пробор, такие же белесые глаза прячутся в густых и тоже белесых ресницах. Приплюснутый, как у боксера, нос. Все верхние зубы золотые. Ему было, пожалуй, под пятьдесят...

Он никак не был представлен Самарину, сам даже не поздоровался и довольно долго бесцеремонно рассматривал его. Самарин понял, что это и есть тот самый второй соучастник сделки, о существовании которого он догадывался.

Самарин уже собрался повторить свое сообщение об одобрении сделки главой фирмы, как Пухлый неожиданно спросил:

— Почему вы не на военной службе?

— К великому огорчению моему и всей нашей семьи, у меня врожденный порок сердца.

— Да, медицина против этого пока бессильна, — мимолетно вздохнул Пухлый. И новый вопрос: — Вы в партии?

— Порок сердца этому не преграда, хотя, сознание неполноценной работы и для партии меня тоже немало огорчает.

— А сколько мелких людишек прячутся за болезни, чтобы уклониться от обязанностей перед партией! — вроде бы безотносительно к Самарину огорченно произнес Пухлый. — И вот, между, прочим, еще то новое, что создал фюрер, — коммерсант, принадлежащий не своему текущему счету, а партии. Но не мешает это вам как коммерсанту? Откровенно?

— Наоборот! — удивился вопросу Самарин. — И отец, и я принадлежность к партии считаем нашим огромным преимуществом перед коммерсантами, которые вне партии.

— Отлично сказано, отлично, — как-то механически произнес Пухлый, глядя при этом на Граве. И продолжал: — И ваша фирма не промахнется, если всегда с пониманием будет относиться к тому, что делает наша партия во имя великой Германии и в интересах истинных немцев.

— Мы стараемся, — скромно обронил Самарин.

— А сколько вашего брата сломали себе шею, когда мы начали освобождать германскую экономику от еврейского гнета! Ведь как было. Каждый второй магазин — еврейский. Каждая третья торговая фирма — еврейская. А некоторые немецкие горе-коммерсанты, которым евреи повязали руки и ноги, завопили, что наша партия и фюрер делают неправое дело. Пришлось этим идиотам вправлять мозги.

— Наша фирма истинно немецкая, — подхватил Самарин. — А те события, о которых вы говорите, кроме всего прочего, устранили нашего опасного конкурента, из-за которого отец ночей не спал.

— Ну видите, видите! — воскликнул Пухлый, глядя на Граве. — Значит, вы убедились, что, решая еврейскую проблему, фюрер хотел одного — чтобы лучше стало немцам. Вы знали, Граве, с какой фирмой мы имеем дело?

— Он начал с выяснения нашей кредитоспособности, — усмехнулся Самарин.

— А для меня важнее, что мы имеем дело с коммерсантами, которые являются нашими товарищами по партии. Ну-ка, Граве, ставьте, что у вас там есть, на стол.

Пока Граве доставал из холодильника коньяк, наполнял рюмки, Пухлый сказал со скорбным лицом:

— Теперь все понимают, что решение еврейского вопроса — благо для Германии. Но для нас решение этого вопроса — наша ежедневная работа. Кошмарная работа! Уверяю вас, потяжелее, чем на фронте.

— Догадываюсь, — тихо и сочувственно отозвался Самарин.

— Нужны железные нервы и железные силы, — продолжал Пухлый. — И наши люди доказали великую свою преданность фюреру и партии. Выпьем за них с благодарностью,

Самарин только пригубил рюмку. Пухлый посмотрел на него удивленно, потом, видимо, вспомнил:

— Ах, да-да!.. С вашей болезнью шутить нельзя. А мы так просто кровно заинтересованы в вашем здоровье! — рассмеялся он, выпил коньяк единым махом и, поставив рюмку, сказал: — И вот мы решили сделать нашим героям небольшие подарки. Но не за счет Германии. И для этого — наша сделка с вами, Раух...

Вот, оказывается, какое объяснение придумали они своей афере.

— Я рад оказаться полезным вам в этом хорошем деле. И с тем большей радостью я приехал сюда, имея возможность сообщить, что отец сделку решительно одобрил и у него наладилось дело с валютой.

— Вот это уже дело! — воскликнул Пухлый. — За его успех! — Он поднял свою рюмку, за ним — Граве, Самарин к своей только притронулся.

— Более того, — продолжал Самарин. — Отец спрашивает, нельзя ли сделку расширить, причем значительно, до суммы 50 тысяч?

Гестаповцы переглянулись.

— Это следует обдумать, — помолчав, сказал Пухлый. — Но не пора ли завершить то, о чем мы договорились?

— Конечно можно! — с готовностью ответил Самарин. — Остается только одно: отец по-прежнему требует, чтобы я увидел хотя бы образцы товара и убедился, что это действительно золото.

— Граве, покажите образцы! — распорядился Пухлый.

Граве сходил в другую комнату и принес небольшой сверток. Он положил его на стол перед Самариным и развернул. Там было несколько сломанных обручальных колец, два сплющенных корпуса от карманных часов и какая-то коробочка вроде пудреницы, тоже сплющенная, какие-то комочки золота — не зубы ли?..

Самарин стал внимательно рассматривать куски колец.

— Видите? Это проба 96, — сдавленным голосом говорил он. — А на этом... пробы не разобрать.

— В коробочке лежат камни, посмотрите! — несколько нервно сказал Пухлый, все это время не сводящий глаз с Самарина.

Самарин неторопливо раскрыл коробочку — в ней лежали несколько маленьких бриллиантов.

— Это так называемые орнаментальные камни, — сказал Самарин. — Ими украшают броши, браслеты, это фактически не граненые алмазы. — Самарин замолчал, смотря на рассыпанные по столу обломки вещей. На него нахлынуло опасное ощущение, будто он смотрит на останки людей, которых убили эти сидящие рядом с ним палачи. Самарину казалось, что он видит руки, с которых сорваны эти кольца. Та первая его жизнь, которую он оставил за порогом этой виллы, сейчас ворвалась сюда, металась за его спиной, возмущалась, требовала.

— Я не очень компетентен, разница в цене золота той или другой пробы большая? — спросил Пухлый.

— Не очень, — ответил Самарин осевшим голосом. — Кроме того, отец сказал мне, что есть цена на золото европейская, которую выплачивают швейцарские банки, но есть еще и другая цена — американская.

— Разница большая? — поинтересовался Граве.

— Нет.

— Мы согласны на меньшую, — сказал Пухлый.

— Это хорошо, — кивнул Самарин.

— Еще бы! — усмехнулся Пухлый. — Ну а камни по какой цене?

— Тут я просто не знаю, как быть. — Самарин задумался. — Может быть, мне придется воспользоваться консультацией какого-нибудь местного ювелира.

— Нежелательно! — отрезал Пухлый. — Может быть, мы поступим так: вы на каждый камень скажете свою цену, а мы посмотрим.

— Но я-то себя не обижу, — улыбнулся Самарин.

— А тут вам будет самое время вспомнить, что мы с вами товарищи по партии и, обижая нас, вы обидите тех наших товарищей, ради которых мы устраиваем эту сделку.

— Это надо обдумать, — помолчав, сказал Самарин.

— Но недолго, Раух... И давайте наконец закончим нашу первую сделку. И после этого мы начнем переговоры о сделке новой. Договорились? Когда расчет по этой?

— Возможно, даже завтра...

Самарин видел как напряжены оба гестаповца. Сам старался держаться свободно, раскованно, как надлежало коммерсанту, у которого успешно проходит выгодная сделка.

— Вы должны отметить, господа, что я испытывал ваше терпение не так уж долго. Завтра, я думаю, мы все покончим к обоюдному удовольствию. Но как все-таки с расширением нашей сделки? Теперь ведь все будет просто: вы кладете на стол товар определенного веса, я кладу валюту — и мы прощаемся.

Пухлый глянул на Граве и сказал:

— Идею мы одобряем, но теперь время необходимо нам.

— Много?

— Не думаю... не думаю...

— Вам позвонит. Фольксштайн, — добавил Граве.

— Я жду, господа...


В передней квартиры Самарина встретил хозяин Леиньш. После того разговора, когда Самарин припугнул его, он при встречах почтительно здоровался, но уже никогда не затевал никаких разговоров. А тут вдруг спросил:

— Можно к вам на минуточку?

— Заходите. Что у вас? — спросил Самарин, снимая плащ.

Войдя в комнату, Леиньш прикрыл за собой дверь и сказал тихо:

— Услуга за услугу. Вами интересовалось гестапо.

— Во-первых, я вам никаких услуг не оказывал. Во-вторых, гестапо обязано интересоваться всеми, это его обязанность.

— Ну да, ну да, — мелко закивал Леиньш. — Я это хорошо знаю. Но тут они особо интересовались.

— Что значит особо?

— Специально приходил сюда один и спрашивал только о вас, потребовал открыть вашу комнату.

— Ну и что?

— Но я-то о вас сведений в полицию не давал! Почему же он сразу называет вашу фамилию и говорит, что вы живете именно здесь?

— Объясните-ка лучше, почему вас так испугала нормальная работа гестапо? — Самарин в упор, прищурясь, смотрел в глаза Леиньша и видел, как в них отражалась напряженная работа его тупого мозга.

— Я думал... я думал...

— Мне неинтересно, что вы думаете, господин Леиньш. — Самарин отвернулся от него: — Оставьте меня, пожалуйста,

Леиньш попятился из комнаты.

«Все ясно: проверяли Пухлый и Граве. Никто, кроме них, не знал, что я живу в этом доме».


С ночи зарядил сильный обложной дождь. Просыпаясь ночью, Самарин слышал его ровный шум и думал, авось к утру стихнет. Снова засыпал, и ему снилось детство — палатки пионерского лагеря, по которым барабанит дождь.

Не утих дождь и утром.

Когда Самарин вышел на улицу, он увидел стоявшего под деревом Осипова. Он, как всегда, был в штатском, только дождевик на нем был черный, с пелериной на спине, какие носили военные.

— Вам куда? Подвезти? — предложил Осипов.

Как раз в это время подкатила его машина.

Мгновенное раздумье — и ответ:

— Спасибо. Я пойду, помня завет гитлерюгенда, что погода немцу не помеха.

— Вождь вашего гитлерюгенда Ширах в дождь вряд ли ходит! — рассмеялся Осипов, садясь в машину.

Самарин кивнул ему и, подняв воротник плаща, шагнул под дождь, думая, что, отказавшись от приглашения, он поступил правильно: лезть к Осипову напролом нельзя. И без того эта их вторая и уже действительно случайная встреча свое сделала — еще чуть приблизила его к Осипову. Лиха беда — начало.

Самарин шел к Фольксштайну, который его ждал, чтобы снова отвезти к Граве.

Фольксштайн уже ждал в своем «оппеле» у подъезда интендантства. Но на этот раз он отвез Самарина на улицу Рупницибас и высадил у подъезда на вид очень скромного дома.

— Второй этаж, квартира шесть, — сказал Фольксштайн и умчался.

Здесь, по-видимому, жил Пухлый. Самарин до сих пор не знал, кто он. Квартира была громадной и роскошной. Фарфоровая люстра свисала в гостиной над круглым дубовым столом. В другой комнате — стильная мебель из карельской березы. Стеклянные горки с художественным фарфором и дорогим хрусталем. Но было видно, что все это не свезено сюда из разных мест, а давно и со вкусом подбиралось, очевидно, бывшим хозяином квартиры.

Пухлый и Граве провели Самарина в комнату, стены которой были закрыты книжными шкафами и увешаны картинами. Все уселись в кресла. Граве был в форме и, опустившись в низкое кресло, вытянул вперед лакированные сапоги. На Пухлом сегодня была охотничья, что ли, темно-зеленая куртка, бриджи, гетры и ботинки на толстой подошве.

— Что нужно делать? Давайте не затягивать, — холодно попросил Пухлый и, взяв со стола сигару, начал ее неторопливо приготавливать к курению.

Самарин достал из портфеля и положил на стол пачку долларов.

— Здесь пять тысяч, — сказал он спокойно. — Вторую половину я вручу вам максимум через две недели. Ее привезет мне отец, или мне придется съездить за ней в Гамбург. — И не давая им опомниться, продолжал: — Товар по вашему усмотрению: или вы сейчас, отдаете мне половину, или все, когда я вручу вам остальную сумму. Фирма не имеет права не доверять вам. Тем более мы верим, что наша сделка этим не ограничится. Как вы решаете?

Наступило долгое молчание.

— Я думаю, — заговорил наконец Пухлый, — лучше полный обмен произвести, когда у вас будет вторая половина суммы.

— Как хотите, — легко отозвался Самарин и, кивнув на доллары, сказал: — Это я могу оставить у вас, дайте только расписку — это элементарно.

Снова долгое молчание. Затем Пухлый подвинул к себе лежавший на столе большой блокнот, вырвал из него лист и размашисто написал расписку, сказав:

— Пишу, не пересчитывая деньги.

Самарин прочитал расписку, обратил внимание, что подпись неразборчивая, но спокойно сложил ее вчетверо и спрятал в бумажник.

— Я оставляю вам солидный задаток, — сказал Самарин с улыбкой, — и делаю это во имя расширения нашего дела. Не так ли?

Пухлый чуть шевельнулся в кресле:

— Так или иначе, за эти деньги вы можете быть спокойны.

— Еще бы... — Самарин уже совсем по-дружески простился с обоими, крепко пожав им руки: — Но все-таки, одна просьба — не можете вы дать мне те образцы, что я смотрел. Право же, я должен показать их отцу.

Снова продолжительное молчание, и потом Пухлый обернулся к Граве:

— Дайте... У нас остается хороший залог.

По руслу коммерции иногда приходила очень ценная информация.

В буржуазное время в Латвии действовала строительная фирма немца Фрелиха. В ее конторе тогда работал некто Лев Рар — русский по происхождению, сын эмигрировавшего в Латвию офицера царской армии. Перед войной семья Фрелиха, прихватив с собой и Рара, уехала в Германию, а когда гитлеровцы заняли Ригу, вернулась, и фирма продолжала действовать. Только Рар в ней был уже вице-директором.

И вот однажды в доме у Магоне Самарин встречается с главой фирмы Фрелихом. Они с Магоне знакомы давно. Немец пришел смотреть товар. Магоне поставил коньяк. Фрелих оказался большим любителем спиртного и за разговором один осушил почти полную бутылку. Разгорячившись, он начал хвастаться успехами своей фирмы и всячески старался показать Самарину, что, в отличие от него, он занимается делами настоящими. И вдруг заявляет:

— Если хотите знать, моя фирма напрямую связана с самим оберфюрером СС Ланге, и это открывает мне огромные возможности для получения любого строительного материала.

— Не понимаю, — усомнился Самарин, — как можно с трудным делом коммерции совместить какую-либо другую работу?

— Почему? У меня на этом деле сидит мой заместитель, Рар, Магоне его знает — весьма энергичный человек, хоть и русский, А то, что он русский, да еще из местных, людям Ланге и ценно. Но так как он еще и мой заместитель, он все, что надо, делает через эсэсовцев и для нашей фирмы. Вот как надо устраиваться, дорогой мой коллега и конкурент господин Раух! — хохотал Фрелих, победно смотря на Самарина.

Так был открыт один из тайных агентов гестапо по разработке оставшихся в Риге русских, и это многих из них впоследствии спасло...

Самарин немедленно сообщил о Раре Гунару Рудзиту, а тот — местным подпольщикам. Было решено провокатора и доносчика ликвидировать. Но сделать это им не удалось, однако провокатор был раскрыт. (Уже после войны Лев Рар объявился на Западе в качестве агента английской разведки и активного деятеля антисоветских организаций, в частности пресловутого НТС. На Западе такой «товар» не пропадает.)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Как и предлагал Центр, Самарин активизировал свою коммерческую деятельность — он понимал, что это укрепляло достоверность его жизни в этом городе.

Надо сказать, что компаньон Магоне не дремал — покупателей становилось все больше, среди немцев пошла молва, что у некоего Рауха можно за бесценок приобрести красивые вещи. О том, по какой цене он сам продает товар, Самарин своему компаньону не говорил, ему он называл наивыгоднейшие цены и с них исправно вручал ему его долю прибыли. Вот когда пригодился служебный запас рейхсмарок. Магоне старался изо всех сил.

Почти каждый день Самарин попадал в новые квартиры, узнавал новых людей и как они живут в оккупированном врагом городе. А покупатели, которые обращались к нему с рекомендациями Фольксштайна и Вальрозе, были немецкими военнослужащими, гестаповцами, штабными работниками, и общение с ними тоже было весьма ценным.

Радистка Ирмгардей уже не раз передавала его донесения Центру с ценной информацией, полученной от покупателей.


В гремучем трамвае Самарин и Магоне ехали к дирижеру Парубу.

— У него должна быть богатая коллекция картин, — говорил Магоне. — И сейчас он наверняка нуждается в деньгах — он из тех, кто любит жить широко и весело. Я уверен, он торговаться не станет...

Дирижер жил на главной улице города, но довольно далеко от центра. Утренний поток пассажиров уже схлынул, и в трамвае ехало человек десять, не больше. Кто были эти люди? По каким делам ехали? Поди узнай! Каждый сидит сам по себе, никаких разговоров — немцы уже научили их молчать. Тем более что в трамвае ехал и один из учителей — долговязый солдат явно штабной службы: сверкающие сапоги, шинель по фигуре и из сукна получше солдатского, в руках портфель. Он не отрываясь смотрел в окно. Пока он не вошел в вагон, Магоне переговаривался с Самариным, теперь замолчал.

— С появлением нашего солдата вы, я заметил, сразу онемели! — нарочито громко сказал Самарин.

— Просто задумался... — еле слышно ответил Магоне и стал смотреть в окно на безлюдную, уже приснеженную улицу.

— Они все онемели, — вдруг отозвался солдат и рассмеялся.

На ближайшей остановке пассажиры подозрительно дружно вышли из вагона.

— Эй, зайцы! Куда вы? — вслед им весело крикнул солдат.


В доме, где жил дирижер Паруб, Самарин и Магоне поднялись на третий этаж и долго нажимали на кнопку звонка. Но вот за дверью послышался надсадный кашель, и наконец лязгнули запоры.

Дверь открылась. Перед ними стоял, поеживаясь от холода, плотный мужчина выше среднего роста в накинутом на плечи халате, полы которого он пытался стянуть на круглом животе.

— Что изволите? — хрипло спросил он и снова зашелся в кашле.

Подождав, пока он откашлялся, Магоне сказал:

— Господин Паруб, я коммерсант Магоне. Может, знаете?

— Ну как же... как же, — пробормотал Паруб. — Проходите.

Они вошли в темную переднюю и затем, вслед за Парубом, в комнату, в которой было темно и густо пахло табачным дымом. Хозяин раздернул гардины на одном окне. Комната была беспорядочно заставлена мебелью, половину ее площади занимал рояль, на котором лежали стопки нот, стояли пустые бутылки, грязные тарелки. В дальнем углу, на диване, белела разворошенная постель, около нее на полу валялись смятые газеты. Единственный стол тоже был заставлен грязной посудой.

— Садитесь, господа, садитесь, — пригласил Паруб, срывая со стульев висевшую на них одежду. — Угостить, извините, нечем, вчера друзья все прикончили, даже опохмелиться не оставили, а голова трещит, как турецкий барабан.

— Господин Паруб, мы к вам по делу, — начал Магоне. — Я и мой немецкий коллега господин Раух.

— Какой, вы сказали, коллега? — перебил его Паруб.

— Господин Раух... извините, я не успел его представить.

Самарин встал и поклонился.

— Он представляет немецкую торговую фирму «Раух и сын». Не хотите ли вы продать картины?

Паруб долго молчал, смотря то на Магоне, то на Самарина. Потом спросил:

— Вам или ему? — кивнул он на Самарина.

— Мы покупаем вместе.

Снова Паруб надолго замолчал, продолжая бесцеремонно рассматривать своих гостей. Самарин заметил в его глазах смешливую искорку. И вдруг дирижер спросил:

— А не можете ли вы мне помочь достать хорошего коньяку или спирта... водки, может быть?

— Сколько вам надо? — деловито спросил Магоне,

— Бутылок сто... для начала, — совершенно серьезно ответил Паруб.

— Да вы что, ей-богу, смеетесь над нами? — возмутился Магоне. — Кто вам может сейчас достать столько?

— Но ваш же компаньон, вы сказали, немец, а это значит, что он может все, — с наивной убежденностью сказал Паруб, и глаза его уже откровенно смеялись.

— Ну хорошо! А если мы достанем, будет разговор о картинах? — спросил Магоне.

— Нет! — мгновенно ответил Паруб. — Я расплачусь в марках, какими мне платят жалованье на радио. У меня их до черта.

Магоне выразительно посмотрел на Самарина — нарвались на пустой номер.

— Не можете ли вы сказать, на что вам столько спирта? — спросил Самарин.

— Странный вопрос, — пожал плечами Паруб, — Чтобы всегда иметь под рукой чего выпить.

— И все же размер заготовок вызывает по меньшей мере удивление.

— Вы можете связаться с вашим интендантом, который ведает нашим радио, и он вам скажет, что Паруб способен выпить и больше. Я просто очень веселый человек, и у меня масса друзей, любящих выпить. Вам этого не понять, вы, немцы, — нация добропорядочная и строгих жизненных правил, а мы, латыши, как установил один, кажется, немецкий историк, — нация странная: живем на деревьях, питаемся грибами и вот еще выпить любим...

Самарин видел, что он попросту издевается над ними, но дирижер все больше ему нравился, а вот как-то показать это сейчас он не мог. Адрес его он на всякий случай запомнит... А пока еще один вопрос:

— Я не из полиции нравственности, я коммерсант, но мне не очень понятна ваша столь безграничная веселость... в столь тяжкое для всех время!

— С горя и пьем. Но пьем-то мы как раз за то, чтобы всем стало лучше. Впрочем, я не зевал и в другие времена. Ваш компаньон наверняка знает давно, что Паруб всегда любил загуливать... — Паруб сказал это, глядя прямо в глаза Самарину, затем обернулся к Магоне: — Я правду сказал?

— Наслышаны... наслышаны... — раздраженно ответил Магоне и встал: — Извините за беспокойство.

— Ну что вы, право? Это я должен извиниться, что не угощаю вас, но правда все выпито подчистую. А насчет картин... они мне очень дороги как память о других временах...

Когда вышли на улицу, Магоне сказал:

— Он действительно пьяница.

— Ехидный дядька, — усмехнулся Самарин. Нет, нет, в плененной Риге жило немало хороших людей.

— Нарвется на ваших, в черных мундирах, сразу поумнеет, — злобно обронил Магоне.

В этот день они все же кое-что купили. Каминные часы с бронзовыми жирными амурчиками, обнимающими циферблат. Продал их знакомый Магоне жокей с ипподрома. На тыльной стороне часов была дарственная надпись на латышском языке, из которой было ясно, что эти часы принадлежали какому-то артисту. Никакой особой ценности вещь не представляла, и купили они ее за бесценок — жокей был сейчас без дела и без денег.

Купили еще старинную люстру, несколько бронзовых статуэток, старинный барометр, вмонтированный в модель пароходного рулевого колеса, и, чем особенно гордился Магоне, инкрустированными перламутром трельяж с набором хрустальной посуды для дамской парфюмерии.

Осенними вечерами, когда темнело, Самарин заходил к Рудзиту. В последнее время старик болел — застудился на своем нищенском посту. Укрывшись всем, что было у него, лежал в постели и лечился каким-то народным снадобьем, от которого в комнате стоял густой аромат ромашки. Самарин предлагал ему достать лекарства, но он и слышать об этом не хотел, говорил:

— Я себя знаю лучше всех. Не бойся, встану.

В этот вечер ему было уже лучше — от него уже не дышало жаром. Засунув руку под матрац, он вытащил оттуда свернутую бумажку:

— Аня сама приходила, сказала еще, чтобы ты бывал у меня каждый день... — Прокашлялся и добавил: — Послезавтра я буду уже на рынке.

Самарин шел домой и впервые чувствовал легкий морозец, под ногами похрустывал ледок, падал редкий медленный снег. Скорей домой — узнать, что прислала Москва...

«Центр — Максиму

Вторую половину суммы тебе привезет отец. Сверх того привезет и валюту на расширение сделки, делайте все, чтобы они на это пошли. Однако помните, что на подготовку расширения сделки фирме надо не меньше месяца. Сделайте клиентам хорошие подарки от фирмы, лучше их приобретите, в крайнем случае разрешаем воспользоваться своим фондом. Отмечаем активное поступление полезной информации по разделу «Картина»[2]. Как с Хамелеоном? Поздравляю».

Это поздравление в единственном числе подсказало, что шифровку отправил Иван Николаевич. Но с чем он поздравляет?

Бог ты мой! Самарина даже в жар бросило — он забыл, что сегодня Октябрьская дата! Как можно было забыть! Эта чертова коммерция увела его в свои потемки. А может, жизнь по легенде, где не было места таким праздникам?

В окно хлестала быстро разыгравшаяся метель, от этого порывистого шороха было неуютно и знобко. Шевелилась маскировочная бумажная штора.

Нужно было немедля сжечь шифровку, а Самарин все держал ее перед собой и смотрел на нее отрешенными глазами...

Воспоминание

Дежурный по специальному корпусу спецшколы разбудил его в пять часов утра. Он еще видел какой-то сон и ощущал толчки в спину, и слышал писклявый голос дежурившего в ту ночь курсанта Кости Охрименко:

— Вставай, Самарин! Вставай! На одной ноге к начальнику!

— Что случилось? — Он,окончательно вынырнул из своего сна, в котором он почему-то пел перед курсантами школы, а те ржали, как лошади.

— Передаю приказ, и все дело, — пропищал Охрименко, его курносое и без того широкое лицо расплылось в улыбке: — Между прочим, когда я к тебе подошел, ты кричал заячьим голосом на весь корпус. Забыл, что во сне надо молчать?

Самарин быстро оделся и, не умываясь, побежал на «маршальскую дачу» — так курсанты называли домик, где размещалось школьное начальство. Дачный сад был сплошь белый, а снег все сыпал и сыпал. Поеживаясь от холода, Самарин на крыльце дачи оббил снег с сапог, стряхнул с ушанки и вошел в жарко натопленную комнату.

Начальник школы сидел за столом в кителе, наброшенном на плечи, лицо у него было заспанное. Самарин представился как положено и ждал, что скажет начальник. Полковник посмотрел на него и рассмеялся:

— Лицо у вас, курсант Самарин, как спущенная футбольная камера. Давайте-ка выйдем на улицу и проснемся.

Они вышли из домика. Полковник сбросил китель на перильца крыльца, сорвал с себя нижнюю рубаху и повесил на ветку, черпанул пригоршней снега и начал тереть им лицо, грудь.

— Раздевайся! Делай со мной! — прокричал он, фыркая и отплевываясь от снега.

Самарин быстро снял цигейковую куртку, гимнастерку, рубаху и тоже черпанул снега.

Вот так началось у Самарина утро 7 ноября 1941 года, и он еще не знал, почему его разбудили, зачем вызвали к начальству. Он гадал об этом, крякая и ухая от холода вместе с полковником.

Потом они вернулись в дом, оделись. Самарину было жарко — будто из парной выскочил. Застегивая пуговицы на кителе, полковник сказал:

— Сейчас поедем в Москву... — Он тщательно причесал свои взмокшие густые волосы и добавил: — На парад поедем.

— На какой парад?

— Вот тебе и на! Какие у нас бывают парады седьмого ноября?

Скажи ему это тот же Костя Охрименко, он бы послал его куда подальше за идиотскую шутку. Какой еще парад, если не дальше как вчера им докладывали обстановку под Москвой и было сказано, что на днях вражеский танк прорывался к Химкам? Да за такие шутки!..

— Сейчас за нами придет машина, — продолжал полковник. — Я и сам, признаться, не поверил, что будет парад. А вот же будет! — Он стукнул по столу ребром ладони. — Из Москвы позвонили мне ночью, сказали взять с собой одного курсанта. Тебя назвали. Так что увидим мы с тобой небывалый парад. Небывалый, Самарин!

И действительно, пришла эмка, и они поехали. Тащились медленно — с замаскированными фарами машина, как слепая, на ощупь двигалась сквозь снегопад.

В Москву приехали, когда только чуть-чуть просветлилась чернота вверху, откуда сыпал и сыпал снег. Машину оставили в переулке за ГУМом и пошли на Красную площадь.

Стали у центра ГУМа, напротив Мавзолея Ленина. И вдруг густой снегопад прекратился, и теперь сыпался редкий снежок. С площади точно сдернули маскировочное покрывало, и Самарин увидел ее из края в край — белую-белую, резко очерченную черной Кремлевской стеной, справа — остробашенным силуэтом Исторического музея и слева — округлой глыбой храма Василия Блаженного. Мавзолей смотрелся как на гравюре — на фоне стены его контуры были отбелены снегом.

Становилось все светлее, и Самарин увидел войска, выстроившиеся по краю площади. Увидел флаг, летуче развернутый ветром над Кремлевским дворцом, его красный цвет был едва различим.

Они не разговаривали — оба смотрели, смотрели, смотрели... Каждый думал свое... Самарин никогда не бывал на праздничной Красной площади. Других ребят водили, и он потом, смотря кинохронику, всегда тем ребятам завидовал. Обычно они вместе с мамой слушали рассказ о празднике по радио.

И вдруг он здесь, на Красной площади, и увидит парад. А война — рядом. Как сказал полковник, небывалый парад!

Теперь Самарин уже видел людей, стоявших у входа в Мавзолей. Все там — военные.

— Погода как по заказу, — тихо сказал полковник. — С воздуха площадь не видна.

Самарина даже ознобом прохватило — это ему и в голову не приходило, и он подумал, что сегодняшний парад это совсем не привычный праздник, а событие войны и действительно же небывалое событие. Бывали ли когда-нибудь где-нибудь подобные парады?

Вчера курсанты вместе слушали по радио торжественное заседание, посвященное Октябрьской годовщине. Слушали Сталина. Почему-то смысл того, что он говорил, не доходил, Самарин просто слышал знакомый спокойный голос, и словно одного этого ему было достаточно, а смысл рождался в нем самом и скорее даже не смысл, а ощущение, что как бы ни было нам сейчас тяжело, враг будет разбит.

Вот и сейчас на Красной площади им владело это же ощущение...

На трибуну Мавзолея поднялись какие-то люди, кто там был — сквозь снежную сетку не разглядеть. И тотчас начался парад.

Он прошел так быстро, а Самарин в эти минуты так волновался, что потом не мог точно вспомнить, как все это было. Медленно, ревя моторами, прошли, вздымая снежный вихрь, танки. Как-то торопливо и не очень стройно прошла пехота, плечи и шапки у бойцов были побелены снегом. Быстро прогарцевали конники в белых полушубках. Потом все вроде остановилось, и от Мавзолея донесся мужской голос, но слов разобрать было нельзя.

— Сталин говорит! — толкнул Самарина полковник.

Да, это был его голос...

Люди, стоявшие на трибуне Мавзолея, стали спускаться на площадь, которая уже опустела.

— Здравствуйте. Чего ждете? Все кончилось, — услышал Самарин за спиной знакомый голос. Это был Иван Николаевич.

Вместе они пошли к машине.

— Все вот думаю: что такое этот парад? — говорил Иван Николаевич. — Никто, кроме товарища Сталина, назначить его не мог. И парад этот для того, чтобы сказать народу, армии, всему миру, что наш Октябрь семнадцатого бессмертен. И что война сейчас идет за нашу Октябрьскую революцию — начало всех наших начал. За Ленина. За все, что стало новой историей человечества. Пусть об этом подумают и все наши друзья, где бы они ни жили на земле. Но и врагу тоже сказано многое... Блицкриг, блицкриг... А у нас на Красной площади парад. Как всегда! Так будет вечно! Хотел бы я одним глазком увидеть, что будет там, в кабинете Гитлера, когда ему доложат об этом параде! — Иван Николаевич рассмеялся: — Вот затопает он ногами: как допустили?! — Помолчав, он вдруг произнес мечтательно: — Ах как же все красиво было!..

У переулка стали прощаться — Ивану Николаевичу нужно было идти к себе на Лубянку.

— Как учеба? — спросил он у Самарина.

Самарин молчал. За него ответил полковник:

— Он у нас первым номером идет.

— Расскажи ребятам в школе про парад, — пожимая Самарину руку, сказал Иван Николаевич. — Подробно расскажи, пусть хорошенько подумают. Ведь всем вам однажды придется в этот священный для нас день быть далеко от своих и среди врагов. Так выходите, черт побери, там на парад! В одиночку! Но чтоб парад состоялся!


Самарин сжег наконец бумажку с расшифрованной радиограммой. Когда она вспыхнула, свернувшись краями, почему-то сердце отозвалось на это больным уколом. Ему было невероятно стыдно перед самим собой, перед Иваном Николаевичем, перед всем, что было главной его жизнью... Как он мог забыть? Наверное, он никогда не признается в этом Ивану Николаевичу! Никому не признается...

Был девятый час вечера. Самарин быстро оделся и вышел на улицу. Темный спящий город. Тишина. Только подвывает метель. Так же как тогда, в сорок первом...

Самарин броским шагом шел по Вальдемарской улице, шел выпрямясь, не пряча лица от секущего метельного ветра, под ногами у него скрипел нетронутый снег.

На перекрестке его остановил ночной патруль, внезапно вышедший из темных ворот. Два солдата и ефрейтор. Видно, порядком промерзли, один солдат все вытирал варежкой сопли. У ефрейтора уши закрыты шерстяными клапанами, но они у него крупные и вылезали наружу побелевшими краями. Самарин предъявил им ночной пропуск. Ефрейтор осветил его фонариком и вернул:

— Аллес орднунг...

«Да-да, аллес орднунг — все в порядке...» — повторил про себя Самарин, шагая дальше. Его парадный марш по занятому врагом городу продолжался.

Он вышел на улицу имени Гитлера...

Вернулся домой в одиннадцатом часу разгоряченный, как в то утро, год назад, после умывания, снегом у крыльца «маршальской дачи».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Утром Самарин позвонил Фольксштайну:

— Мне нужно срочно вас повидать.

— Что-нибудь случилось? — тревожно опросил интендант, он все еще чего-то боялся.

— Ничего, кроме приятного.

— Можете заехать ко мне?

— С удовольствием...

Самарин нес празднично упакованные, перевязанные цветными шнурками подарки фирмы своим клиентам: Пухлому, Граве и Фольксштайну.

И снова наперерез — воспоминание: бывало, в октябрьские дни он приносил матери с невероятными трудностями добытые живые цветы. Однажды он с демонстрации принес ей цветы бумажные, а она сказала: «Живым людям такие цветы не дарят». С тех пор он разбивался в лепешку, но доставал живые... А сейчас он несет подарки сволочам и должен вести себя так, будто для него нет занятия более приятного.

Узнав, зачем пожаловал Самарин, Фольксштайн совершенно расплавился, предложил кофе, без конца брался за свертки:

— Значит, мне вот этот?

— Да-да! И пожалуйста, не перепутайте, и никаких обид — фирма готовила подарки и по заслугам, и по чинам.

— Я понимаю, понимаю... — бормотал интендант, поглаживая свой сверток и, наверно, приятно ощущая его тяжесть — там были каминные часы с пузатыми амурчиками.

Самарин заторопился уходить:

— Зовут дела, господин Фольксштайн. Скоро сюда приезжает отец, я должен порадовать его своими коммерческими успехами. Вот бы к его приезду завершить наше дело!

Фольксштайн только пожал плечами...

Самарин вернулся домой и еще с лестницы услышал звонки телефона.

Звонил полковник Янсон:

— Я вблизи вашего дома. Можно зайти?

— Пожалуйста, но хочу предупредить — у меня очень мало времени.

— Я буду в пределах десяти минут...

Самарин еле успел еще раз продумать свой разговор с полковником, и он уже явился.

— Доброе утро, господин Раух, извините меня, но очень понадобились деньги. Я принес вам... — Он уже начал расстегивать портфель.

Но Самарин остановил его:

— Подождите, господин полковник. Я больше ничего не могу у вас купить.

— Почему? — Полковник смотрел на него растерянно и настороженно.

Самарин долго молчал, потом сказал тихо:

— Я рассказал отцу о вас, и он категорически приказал мне больше никаких дел с вами не иметь. Он сказал, что не хочет вместе со мной угодить в концентрационный лагерь.

— Но боже мой, в нашей с вами ситуации, будучи откровенным с вами, рисковал только я! — воскликнул полковник возмущенно.

— Вы, господин полковник, недооцениваете нашей службы безопасности. В общем, не послушаться отца я не могу. В отношении себя вы можете быть совершенно спокойны, за откровенность я вам благодарен, и никакой подлости по отношению к вам я не совершу. А моего отца вы должны понять. В Германии сегодня страх витает в самом воздухе. Всего месяц назад хороший приятель отца угодил в концентрационный лагерь только за то, что, находясь в бомбоубежище, сказал, что хотел бы сидеть здесь вместе с Герингом. Донесла сидевшая рядом его соседка по дому. Но и вам я от всего сердца советую быть как можно осторожнее. Идея, которую исповедует ныне Германия и о которой мы с вами говорили, безжалостна. А теперь давайте расстанемся, не имея зла друг на друга.

Полковник долго стоял неподвижно, пристально смотря на Самарина, потом отрывисто пожал ему руку и сказал:

— Я буду вас помнить, странный коммерсант Раух... — Он чуть приметно улыбнулся и ушел.

Самарин был почему-то уверен, что полковник непременно найдет свое место в борьбе с фашизмом и ему в этом помогут наши.

Пройдет немало времени, прежде чем Самарин узнает, что тогда с полковником связались местные подпольщики, они помогли ему перебраться к границе Белоруссии, где он действовал в партизанском отряде. Затем он был переправлен в Москву и там стал консультантом по Латвии в Центральном партизанском штабе.

А теперь — снова коммерция.

Самарин шел по улице, любуясь светлым и звонким, совсем уже зимним днем.

Вообще-то зиму он не любил. Это еще с детства, когда он в декабрьские морозы бегал в школу в парусиновых полуботинках, в курточке, перешитой из отцовской шинели, и дома мерз, потому что мать топила печку только вечером, вернувшись с работы. А сейчас он любовался очень ранней рижской зимой, которая к тому же была и не очень холодной. Белые улицы выглядели чистыми. Покрытые густым инеем, деревья роняли снежинки, искрившиеся на солнце. И была удивительная летучесть у каждого звука: крахмального скрипа шагов, стукнувшей двери, человеческого голоса, далеких паровозных гудков.

В прекрасном настроении Виталий шел по главной улице города и ему почему-то было смешно, что улица эта носит имя Гитлера. Но не от зимы он был в приподнятых чувствах. Дело пошло! Тьфу! Тьфу! Кажется, пошло! Оттого и нелюбимая зима виделась, ему красивой.

И снова он думает о шифровке из Центра. Зачем Москва явно хочет поглубже затащить в коммерцию этих отъявленных гестаповцев? Чтобы потом их шантажировать? Но разве могут они испугаться любого шантажа? Они в первую же минуту пристрелят его и могут сказать потом, что они поймали советского разведчика, но он оказал сопротивление.

Но что замыслил Центр? Терпение, товарищ Самарин...

Сейчас он шел к немецкому профессору Килингеру. Обнаружил он его с помощью Фольксштайна. Профессор по каким-то своим житейским делам был у него в интендантстве, они заговорили о том, что?, стоящее внимания, можно купить в Риге, и Фольксштайн вспомнил о Раухе.

Самарин посетил его дома, чтобы уточнить, что он хочет приобрести. А разговор у них получился совсем не деловой. По-видимому, доктор Килингер чувствовал себя здесь одиноким и, кроме того, ему было интересней и легче поговорить с немцем штатским, да еще коммерсантом, и, значит, не принадлежащим к официальным службам рейха. В этом первом же разговоре он не побоялся признаться даже в том, что война его не столько интересует, как тревожит... И хотя по возрасту он мог быть Виталию отцом, между ними как-то сразу установились доверительные отношения.

Вскоре Магоне нашел для профессора две хорошие вещи: картину немецкого художника прошлого века и фарфоровую декоративную вазу итальянской работы.

Доктор Килингер был очень доволен покупкой и ее дешевизной. Дело дошло до того, что за картину он цену повысил сам. Он явно знал толк в таких вещах, и, надо думать, картина стоила еще дороже.

Так или иначе, знакомство закрепилось, и Самарин узнал о своем покупателе нечто очень важное, — оказывается, он, как врач, обслуживал в Риге несколько немецких служб.

...Килингер попросил найти ему старинную русскую икону, и сейчас Самарин шел к нему показать добытую Магоне отделанную бирюзой и эмалью маленькую иконку-трилистник. Православный священник просил за нее очень дорого, Магоне сказал: «Безбожно дорого», но Самарин о цене не думал, важно, чтобы вещица понравилась Килингеру.

На Церковной улице, за спиной остроголового храма, в деревянном одноэтажном доме, помещалась небольшая немецкая амбулатория, и при ней была квартира Килингера. Он занимал две большие комнаты. Обстановка — сборная. Когда Самарин был здесь первый раз, Килингер сказал улыбаясь:

— Здесь все по вкусу наших интендантов, а они обожают лакированное.

И впрямь вся мебель сейчас сияла от бившего, в окна солнца.

— Петер! — негромко позвал доктор, и тотчас в дверях появился длинный неуклюжий солдат.

— Да, доктор, — произнес он совсем по-штатски.

— Приготовьте нам холодной закуски и пива, — тоже не приказал, а попросил Килингер.

— А что у нас там есть? — пожал плечами солдат и лениво скрылся за дверью.

— Горе, а не ординарец, — вздохнул Килингер. — Наверняка спекулирует моими продуктами, никогда до срока не дотягиваем.

— Что же вы его не приструните? — спросил Самарин.

Килингер рассмеялся:

— Не умею... Какой я военный! Форма на мне — как на огородном пугале, строевики морщатся. Я же глубоко штатская личность. Моя специальность — психиатрия.

— Как же вы попали на фронт? — удивился Самарин.

— Слава богу, не совсем на фронт, — ответил Килингер и, помолчав, продолжал: — Получилось, в общем, нелепо. Мне захотелось провести исследование психических заболеваний в армии в условиях войны. Я обратился за содействием в высшую военную инстанцию. И вдруг в печати поднимается шум: профессор Килингер хочет быть рядом с солдатами! Истинный немецкий ученый показывает пример кабинетным теоретикам! Фотографии в газетах! Генералы жмут мне руку! А одновременно со мной перестают здороваться некоторые мои уважаемые коллеги. Но остановить уже ничего нельзя... А потом, видимо, возникла неловкость, — куда же меня послать? И тут адмирал Канарис — я когда-то лечил его родственницу — предложил взять меня в его ведомство — абвер, и так я очутился здесь. Поначалу мыслилось, что я буду консультантом по психике при решении каких-то их служебных задач, а выяснилось, что я им фактически не нужен, и тогда меня пристегнули еще к трем службам, и я превратился в заурядного и притом универсального врача, лечащего даже от геморроя. А повернуть колесо обратно невозможно. — Он помолчал и затем вдруг спросил: — А интересно, между прочим, как вам удалось избежать, шинели?

Самарин рассказал о своем врожденном игроке сердца. Профессор посмотрел на него внимательно и сказал:

— Я вижу вас уже не первый раз и должен сказать — внешне ваша болезнь незаметна.

Самарин даже дыхание остановил — вот где он совершенно неожиданно получает удар по своей легенде. И виноват в этом он сам. Раньше он неукоснительно выполнял рекомендации медицинского консультанта — была у него и замедленность движений, и одышка от ходьбы, и пугливость перед всякой физической нагрузкой. Он показывал все это и перед Вальрозе, и перед гестаповцами, но потом стал относиться к этому все небрежнее, а последнее время о своем пороке сердца частенько стал забывать. Недопустимая, непростительная ошибка!

— Нет ли у вас повышенного кровяного давления? — спросил Килингер, с докторской внимательностью всматриваясь в Самарина. — При врожденном пороке это редко, но бывает. Меня смущает розовость вашего лица. Проверьте-ка давление. Хотите, сделаем это в моей амбулатории?

— Спасибо, профессор. Я пользуюсь здесь услугами хорошего местного врача, неудобно будет перед ним. Проверюсь завтра же.

— Скажите мне результат. Если что тревожное, я достану вам такое лекарство, какого здесь нет. Сделайте заодно и анализ крови,

— Спасибо, профессор, за заботу.

В том, что и как говорил Килингер, заподозрить ловушку было нельзя. Хоть он и обслуживал абвер, в их службу явно не был вовлечен, иначе не стал бы он так подробно рассказывать, как он сюда попал. Но разве не мог быть ловушкой и этот его рассказ? Не думать об этом нельзя.

— Ну показывайте, что вы принесли, — попросил Килингер.

Самарин вынул из кармана иконку-трилистник и положил ее на стол перед профессором.

Килингер раскрыл ее и долго молча рассматривал. Сходил в другую комнату за лупой и снова тщательно разглядывал иконку.

— Очень хорошая работа, — заговорил он наконец. — Но вещь эта не старая. Это наш с вами век. В крайнем случае самый конец прошлого. Я видел такую в мюнхенском музее. Ее время выдает вот эта отделка эмалью и инкрустация камушками бирюзы. Старинная русская икона лишена всяких украшательств, она — классическое произведение живописи, только живописи, удивительно скупой на броские краски, даже умышленно затемненной... под голландцев, что ли... — говоря это, профессор продолжал рассматривать иконку. — Но я бы взял и это... если недорого...

Самарин назвал половину цены, назначенной священником. Профессор, ничего не сказав, снова стал смотреть на иконку через лупу и потом спросил смущенно:

— А нельзя дешевле?

— Для этого я должен поговорить с хозяином иконки.

— Понимаете, ваша цена не очень высокая, но я для жены не миссионер и не могу посылать ей отсюда вместо денег иконки,

— А если мы договоримся о рассрочке?

— Все-таки лучше уменьшить цену. А вот за настоящую старинную русскую икону я бы денег не пожалел. Жена, как и я, очень любит подлинную старину. Кстати, она написала мне по поводу картины, что я купил у вас, и поражена низкой ее ценой и подозревает, что я назвал ей, так сказать, утешительную цифру.

— То был случай, когда и мне вещь была продана дешево, — улыбнулся Самарин.

Солдат принес наконец и поставил на стол тарелку с тонко нарезанной колбасой и две кружки пива.

— Больше ничего нет, — категорически сказал он и вышел,

— Как вам нравится такое обращение? — добродушно рассмеялся профессор. — Я-то ведь числюсь полковником...

Самарин пиво только пригубил и поставил тяжелую кружку на стол. Профессор понимающе кивнул и вдруг спросил:

— Сколько вам лет?

— Много... тридцатый пошел, — немного прибавил Самарин.

— Тогда я, по-вашему, уже глубокий старик, а я-то старше вас всего на пятнадцать лет. Какое у вас образование?

— Юридическое. Отец настоял. Он считал, что в наш век коммерсант должен знать сначала законы, а потом цены.

— Не лишено мудрости, — кивнул профессор. — Кроме того, юридическая наука, по-моему, интереснейшая область мышления.

— Я учился с огромной заинтересованностью, — подхватил Самарин. — Но должен признать, что пока мне в моих коммерческих делах эта наука не понадобилась. Скупка и продажа вещей примитивна, как таблица умножения. Если бы я не знал, что этим доставляю какие-то маленькие радости своим соотечественникам, я бы давно это занятие бросил. Сидеть же без дела, когда вся Германия в таком напряжении, недопустимо и свыше моих сил.

— Положим, ваша болезнь дает вам на это полное право, — мягко возразил Килингер.

— Нет, профессор. Все же Германия превыше всего.

Они надолго замолчали. Профессор откинулся на спинку стула и, держа кружку двумя руками, отрешенно смотрел в пространство.

— Да... Нашему поколению выпало, может быть, самое трудное время, — задумчиво проговорил он и добавил с улыбкой: — Впрочем, наверно, так же говорили наши отцы, которым выпала та мировая война. Интересно, какие-нибудь юристы пробовали когда-нибудь разобраться в правомерности войн как формы межгосударственных отношений?

— Этим занимается так называемое международное право. Но все, что об этом написано, похоже на состязание правовиков, задачей которых было оправдать каждому свою войну.

— И выходит, все войны были необходимы и оправданы? — с наивным удивлением опросил профессор.

Самарин рассмеялся:

— Правовед-адвокат победившей страны свою войну, как правило, считает благом. Но у русских, например, есть какая-то своя теория — они войны делят на справедливые и наоборот, но я слышал, что это определение не юридическое, а чисто политическое.

— Почему? — возразил Килингер. — Справедливая — значит законная, правомерная...

— Я плохо осведомлен об этой их теории. — Самарин поспешил покончить с этой темой.

— Меня эти вопросы иногда мучают, когда бессонница, — сказал Килингер. — Почему я должен жить в этом чужом городе, в котором люди говорят на непонятном мне языке? Зачем вообще все это?

— Что — «все это»? — намеренно жестко спросил Самарин.

— Ну... вся эта моя жизнь здесь? — неуклюже вывернулся профессор, и на этом их разговор иссяк.

Самарин ушел, оставив иконку у профессора на случай, если ему удастся уговорить ее хозяина снизить цену.

Спустя три дня он снова пришел к Килингеру с радостной вестью, что цена на иконку значительно уменьшилась. Профессор очень обрадовался, он, наверно, уже привык к этой вещице, она стояла у него на письменном столе.

— Будет вам, профессор, и старинная икона. Причем совсем недорого, — сообщил Самарин.

— Прекрасно, прекрасно! — продолжал радоваться профессор и вдруг спросил: — Вы играете в шахматы?

— Очень слабо.

— Давайте попробуем, я тоже самоучка. — Килингер достал из стола шахматы и принялся торопливо расставлять фигуры: — Подсаживайтесь... Я просто изнываю от одиночества и безделья. Все-таки ужасно все у меня сложилось. Попробовал было взяться за научную работу, из-за которой я оказался здесь, ничего не вышло, больные моего профиля сразу отсылаются с фронта в Германию. А на фронт меня не пускают, да и сам я туда особенно не рвусь. Там не до науки и не до меня. Как гостю, вам — белые. Начинайте...

Вскоре Самарину стало ясно, что профессор играет в шахматы еще хуже, чем он, но решил этим не пользоваться, чтобы продлить партию.

— Хоть пациентов у вас здесь достаточно? — спросил Самарин.

— Да что вы! Они тут все здоровы, как быки! — рассмеялся профессор. — Так что, зачем я сижу здесь, действительно никому непонятно. Получается что-то вроде ссылки за проявленную мною в Берлине патриотическую инициативу. Когда я сказал это на днях одному своему пациенту, он рассмеялся и задал мне довольно опасный вопрос: а кому надо, чтобы ваша наука обращала внимание на то, что в действующей немецкой армии кто-то сходит с ума?

— А ведь сходят, наверное? Там-то сущий ад... — сказал Самарин.

— Даже в ту, прошлую, войну психические заболевания на фронте были весьма распространены, и об этом есть интересные научные работы. Вот я и хотел развить эту тему, основываясь на данных нынешней войны.

— Эта война, как я понимаю, гораздо страшнее, — заметил Самарин. — Побывавшие на фронте рассказывают, что русские, кроме всего, воюют не по правилам, применяют какие-то дикие методы.

— Русские... русские... — рассеянно произнес Килингер, переставляя фигуру на доске. Сделав ход, он откинулся на спинку кресла: — Все-таки русские — таинственная нация.

— В каком смысле? — спросил Самарин, сосредоточенно глядя на доску.

— По-моему, у них отсутствует национальное самосознание.

— А что же тогда движет ими на войне? — вяло поинтересовался Самарин.

— Не знаю... не знаю... Война вообще нечто стадное... У меня есть один пациент — по национальности русский. А работает здесь, у нас в абвере. То есть против русских работает.

Самарин затаил дыхание — неужели он об Осипове? Но выдать свой интерес нельзя.

— Беру вашу пешку, профессор.

— Как это берете? — встрепенулся Килингер.

— Очень просто. Вы же лишили ее защиты.

— Ах, черт побери! — огорчился профессор и задумался над доской. И вдруг победоносно посмотрел на Самарина и сделал ход ферзем: — А вам — шах!

— От этого шаха до мата — сто километров, — ответил Самарин и закрыл короля конем. — Ну и что же этот ваш русский, который против русских?

— Понимаете, будь он неграмотный крестьянин, не знающий самого себя, — это одно. Но он-то европейски образованный человек. Между прочим, ваш коллега по образованию. Юрист. Умный, остро думающий человек.

«Стоп! Это Осипов?..» Самарин делает ход, а сам весь — внимание к тому, что говорит Килингер.

— Меня заинтересовала его психология. Только психология, И я не удержался, спросил у него: он думает о том, что он, русский, воюет против русских? Он ответил: «Я вырос в Германии, и она — моя родина». Но я видел, что он сильно рассердился, и меня, психолога, не проведешь — я уверен, что он ответил чисто формально, а рассерженность выдавала, что здесь у него больное место, к которому он прикасаться не желает.

— Ваш ход, профессор...

Килингер склонился над доской и, явно не думая, сделал ход.

Их шахматная партия развивалась судорожно, как всегда, когда играют самоучки, не державшие в руках книги об этой сложной игре. А тут еще разговор, мешавший им обоим.

— Этот ваш русский пациент серьезно болен? — небрежно спросил Самарин.

— Дела у него неважные, он, может быть, единственный мой серьезный пациент — запущенная до безобразия хроническая пневмония легких, а ложиться в больницу не хочет.

— Почему? Что же он — сам себе враг?

— Говорит, что не может на месяц оторваться от дел. Они там все сумасшедшие: работают днем и ночью и, как медаль, за это получают геморрой — популярную болезнь среди усидчивых! — рассмеялся Килингер.

— Такая уж у них служба, — уважительно произнес Самарин и в это время увидел созданную ему Килингером матовую угрозу. Уйти от нее было легче легкого, но Самарин решил сделать вид, что ничего не заметил — первый же выигрыш мог отнять у него партнера, а проигрывать не любит никто. А теперь любая привязка к Килингеру была бесценной. Немного подумав, Самарин сделал «роковой ход».

— Шах и мат! — обрадованно воскликнул Килингер, делая ход ферзем.

— Ах ты черт, проглядел! — страшно огорчился Самарин, — Ну видите, как я играю?!

— Вы просто зевнули, а это бывает даже с чемпионами. — Профессор снова расставил фигуры. Теперь он играл белыми и сделал первый ход.

Ну что ж, можно сыграть еще одну партию, рассеивающую память Килингера о недавнем, очень важном для Самарина разговоре.

— Где вы живете в Берлине? — спросил Самарин.

— О! Райский уголок Грюнау. Вокруг моего дома не серый камень, а зелень лугов, блеск воды и запах не бензина, а хвои. Там я хотел начать строить и свою клинику, но война эту затею перечеркнула.

— Война перечеркнула многое... — тяжело вздохнул Самарин.

Когда Самарин уходил, Килингер настойчиво приглашал заглядывать к нему и без икон.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Все зимнее утро Самарин сидел дома, подсчитывал свои расходы и доходы по коммерческим делам. Сплошь замороженное окно плохо пропускало свет — пришлось зажечь настольную лампу. От цифр рябило в глазах — никогда он не занимался подобной арифметикой. Однако нужно было иметь точное представление, как расходуются марки, которыми он был снабжен в Москве. Самарин помнил, как вручавший ему эти деньги седенький майор из финчасти говорил, нравоучительно подняв указательный палец: «Какие ни деньги, а казенные, что означает народные. Такие деньги счет любят строгий...»

Закончив подсчет, Самарин невольно улыбнулся: нет-нет, он не ввел в наклад народную казну, а коммерция даже дала некоторый доход! Однако в ближайшие дни могла случиться, наверное, порядочная трата. Магоне сообщил, что есть возможность купить какие-то старинные итальянские гравюры на религиозные темы. Это для доктора Килингера — там чуть наметилась ниточка к Осипову, и упускать ее нельзя. А эти гравюры — предлог зайти к доктору.


Килингер встретил его не так радушно, как обычно. Войдя в его кабинет, Самарин понял, что помешал ему работать. Весь стол был завален бумагами, они были разложены даже на диване, на креслах, на подоконниках.

— От безделья и тоски взялся за одну свою старую работу, — сказал Килингер.

— О сумасшедших на войне?

— О, нет. Намек моего пациента я принял к руководству и дразнить гусей не намерен. Еще до войны я начал работать над учебником лечебной психиатрии. Жена прислала все мои материалы, и я пытаюсь работать. Кроме всего, — улыбнулся он, — эта работа — весьма необходимая психотерапия для меня самого. В работе я забываю обо всем на свете и об этой проклятой войне.

Самарин рассмеялся:

— Как бы ваш пациент не дал вам совет выбирать другие эпитеты для нашей войны.

Килингер не сразу понял и удивленно смотрел на Самарина, ожидая объяснения, но вот до него дошло наконец, и он безнадежно махнул рукой:

— Этот пациент сам же и вогнал меня в уныние. Да вы садитесь.

Самарин сел в кресло у стола, доктор, отодвинув бумаги, сел на диван. Спросил тревожно:

— Вы днем радио не слушали? Что там, на Волге?

— Я абсолютно ничего не знаю, — ответил Самарин. — А что там?

Килингер долго молчал, может быть, думал, стоит ли говорить.

— Будто бы мы залезли там в безнадежный мешок, — тихо сказал он.

— В последнее время столько разных разговоров! Я стараюсь не вслушиваться, и без того на душе горько, — сказал Самарин.

— Да нет, — повел головой Килингер, — это говорил человек сведущий, весьма сведущий.

— Ваш русский,пациент? — спросил Самарин и, не дожидаясь ответа, сказал: — Этот действительно в курсе событий. Так что же там, на Волге, произошло?

— Подробности он мне не рассказывал... — не сразу начал Килингер, не опровергая предположения Самарина. — Но что-то очень трагическое с нашей 6-й армией. Однако утром сегодня я слушал Берлин, и об этом даже намека не было. Наша 6-я армия доблестно ведет ожесточенные сражения. — Доктор помолчал и добавил: — Но я помню, как долго Берлин молчал и о нашем поражении под Москвой. Боже, как тревожно все это!

— Ну, профессор, проигранное сражение это еще не итог всей войны, — назидательно проговорил Самарин, подавляя в себе радость.

— Я понимаю, что тут что-то очень серьезное... очень. Я же все-таки психолог, я видел, как он был расстроен, даже подавлен.

— Кто? — наивно, спросил Самарин.

— Да этот мой пациент. Поймите меня, Раух, правильно. Я не сомневаюсь в нашей победе, но я так верил в быструю войну и скорую победу!.. Когда меня вместо фронта отправляли сюда и один генерал пошутил, что война будет такой короткой, что никто не успеет сойти с ума, я принял эту шутку как самый логический и самый веский довод. — Килингер встал и начал ходить по комнате. — Кровь, кровь нации — это ее жизнеспособность. Не считаться с этим не имеет права никто, никто, понимаете? А кровь льется редкой. Жена пишет мне, что мой коллега потерял брата и сына. Еще раньше я узнал о гибели под английскими бомбами семьи моего ученика. Это только то, что так или иначе коснулось меня одного, но не много ли? Нации было дано гордое право осознать свое арийское превосходство, а теперь, Раух, эту нацию истребляют.

— Но что такое особенно ужасное сказал ваш пациент? — спросил Самарин. — В конце концов, война — это война.

Килингер остановился перед ним:

— Что я должен думать, Раух, если такой человек, как он, вдобавок не немец по крови, потрясенно говорит, что на Волге происходит великая трагедия? — Килингер, видимо, решил, что сказал лишнее и заторопился: — Поймите меня, я не подвергаю критике или даже сомнению наши идеалы, я смотрю на происходящее глазами человека науки, призванной охранять жизнь человека, здоровье нации.

— Я понимаю вас, — тихо ответил Самарин.

И вдруг Килингер нагнулся к нему и стиснул его руку:

— Спасибо.

— За что?! — удивился Самарин.

— Невозможно, непосильно быть наедине с этими мыслями, а как их высказать? Кому высказать?

— Тому же вашему пациенту, который вас встревожил, — глядя в глаза доктору, ответил Самарин. — Он же встревожен, как и вы.

Килингер подумал и сказал:

— Нет, его тревога... какая-то другая, наверное, потому, что он не немец.

— Но, если он русский, у него тревоги вообще не должно быть. Наоборот.

— Но он же теперь против русских, — устало возразил Килингер.

— Давайте, доктор, отвлечемся от всего этого. Есть возможность приобрести старинные итальянские гравюры. — Самарин решил, что он уже получил достаточно информации и углубляться в этот разговор не следует.

Килингер интереса к его предложению не проявил. Не захотел он и играть в шахматы. Видимо, он целиком был во власти своей тревоги.

Вскоре Самарин от него ушел.

В течение дня он пытался хоть что-нибудь услышать о том, что происходит на Волге, но тщетно. Нужно было дождаться вечера — Вальрозе пригласил его сходить с ним в ресторан. Этот наверняка все знает.

Когда чуть стемнело, Самарин зашел к Рудзиту. Он нес для передачи радистке короткое донесение о том, что здесь среди осведомленных немцев идут разговоры о какой-то тяжелой драме, происходящей с их 6-й армией на Волге.

Рудзит только что вернулся с рынка и заканчивал свой нехитрый обед.

— Не раздевайся, — сказал Рудзит, — собачий холод. Таких морозов в Риге не припомню. — Он положил на горящую керосинку поднос — так он обогревал свою комнату. Опустившись на кровать, стал отстегивать деревянную ногу. — Когда такой холод, нога ноет, как живая, — морщась от боли, говорил он. — Еле дотерпел на рынке.

Отставив протез, он вытащил из-под кровати маленький радиоприемник и подключил к нему батарею. Послышалась музыка. Играл симфонический оркестр. Слышно было плохо.

— Батарея села, черт бы ее взял! Вот только Ригу и берет.

Трубы, трубы, трубы... рокот литавр. И вдруг Самарина бросило в жар — он узнал мелодию. Это была симфония Вагнера, которую он слушал в Москве в день его знакомства с Люсей, когда она позвала его в консерваторию. Да, это была та самая, тревожащая душу музыка. Он вспомнил, как, слушая тогда перекличку труб, посматривал на сидящую рядом Люсю, которая слушала музыку, закрыв глаза.

— Немцы играют, — пояснил Рудзит. — В это время Рига транслирует Берлин.

Воспоминание мгновенно оборвалось. Симфония заканчивалась густым мрачным басовым аккордом, перемешавшимся со всплесками скрипок, и завершилась нарастающим рокотом литавр, похожим на раскаты грома. А потом тишина. И вдруг напряженный мужской голос произнес:

— Внимание, слушайте чрезвычайное сообщение.

Рудзит выключил приемник.

— Что вы делаете?

— По-латышски будет потом, батарейки жалко...

— Включите! — крикнул Самарин.

Берлин передавал сообщение о героической гибели в Сталинграде 6-й армии. Потом — о присвоении командующему армии Паулюсу звания фельдмаршала. И снова полилась тяжелая, траурная музыка.

Самарин перевел Рудзиту берлинское сообщение. Тот как-то неуклюже подпрыгнул на кровати и громко рассмеялся:

— Есть бог! Есть! Получили, гады! Есть бог, и есть праздники! Ну-ка, откройте вон тот шкафчик. Там, в уголке за коробками, — моя заветная бутылочка.

Самарин достал из шкафчика бутылку и тоже рассмеялся — это была «Московская» водка.

— С довоенного времени хранил! — весело говорил Рудзит. — Вон там, на окне, в газете, кусок сала, а в сумке — хлеб. Выпьем, черт побери, за их немецкое горе!


Было уже совсем темно, когда Самарин шагал по скрипучему снегу на свидание с Вальрозе. Город был темным и точно прижался к земле, услышав берлинское сообщение. А у Самарина пела душа от радости. Шагалось легко, морозный воздух он глотал, как вино. Вдруг вспомнил о приготовленном и теперь уже не нужном донесении. Достав его из кармана, он порвал на мелкие клочки и подбросил вверх, — подхваченные ветром, они упорхнули в темень.

С Вальрозе они условились встретиться у оперного театра. Уже войдя на бульвар Аспазии, Самарин подумал, что в таком радостном настроении он встретиться с Вальрозе не имеет права. А вот так сразу отрешиться от него был не в силах.

Самарин остановился, потом повернул обратно. Лучше он опоздает. Нужно было вернуть себя во вторую жизнь, в которой то берлинское сообщение для него — и горе, и тревога. Может, только артисты, труд которых связан с необходимостью перевоплощений, поймут, как нелегко ему было сейчас расстаться с самим собой и стать немцем...

Он подошел к театру с получасовым опозданием. Вальрозе там не было. Но был ли он раньше? Может быть, он, сраженный горестным известием, отказался от мысли идти в ресторан?

Подождав немного, Самарин решил позвонить Вальрозе на службу и вести себя так, будто он ничего не знает — пришел, мол, к театру, как условились, а его нет.

Услышав голос Вальрозе, Самарин, не здороваясь, не называясь, спросил весело:

— Ты что, решил меня заморозить?

— Откуда ты говоришь? — строго спросил Вальрозе.

— «Откуда», «откуда»! Из автомата у оперного театра. Разве так друзья поступают?

— Зайди ко мне, — тихо сказал Вальрозе.

— Зачем? Я, кроме всего, проголодался.

— Ты что, ничего не знаешь?

— А что мне надо знать?

— Зайди сейчас же ко мне. — Вальрозе положил трубку.

Вокзал был рядом, и спустя несколько минут Самарин вошел в кабинет Вальрозе:

— Ну я пришел. Дальше что?

Вальрозе сделал ему знак рукой и продолжал, склонившись к приемнику, слушать немецкую передачу. Самарин тоже стал слушать.

Передавали еще раз все то же сообщение, и после него снова заиграл оркестр. Самарин изобразил на лице потрясение и потерянно опустился на стул. Вальрозе выключил приемник, повернулся к нему и тихо спросил:

— Ты понял, что произошло?

Самарин потрясенно молчал.

— Катастрофа... катастрофа... катастрофа... — повторял, раскачиваясь, Вальрозе.

— Но это же... локальное несчастье. На других фронтах... — осторожно заговорил Самарин, как бы утешая Вальрозе.

Но тот перебил его:

— Помолчи! Что ты в этом понимаешь?! Это — катастрофа исторического замысла фюрера. — Вальрозе выкрикивал это шепотом, глядя на Самарина округлившимися глазами. — Час назад здесь у меня был полковник, бывалый фронтовик. Он из Берлина возвращается под Ленинград, забежал ко мне узнать, о каком несчастье болтают на вокзале. Когда я сказал ему, что случилось, он заплакал. Ты видел когда-нибудь, как плачут полковники с Железным крестом на груди? Несчастье, Вальтер... Великое кровавое несчастье...

Самарин скорбно молчал, решительно подавляя в себе опасное раздвоение души.

Иван Николаевич рассказывал

— 1924 год застал меня в Париже. Я забыл тебе сказать, как я вообще оказался за границей. Я действительно офицерил в царской армии, а во время гражданской войны — у Врангеля. Был всего лишь подпоручиком, но побег из Крыма я испил полной чашей, наравне с полковниками. Но думал я тогда совсем не так, как полковники. Дело в том, что еще на фронте я подружился с двумя молодыми эсерами. Парни были политически образованными и царя-батюшку с его монархией не жаловали. Революцию семнадцатого года они приняли как благо для России и подбивали меня бросить фронт и разъехаться по домам. Но сами же в последний момент засомневались — все-таки действовала военная дисциплина. Кончилось тем, что мы оказались у Врангеля, а потом удрали в Турцию, а оттуда — в Югославию. Но тут они совсем с цепи сорвались, начали вести открытую агитацию за возвращение в Советскую Россию. Одного из них тут же прибрала к рукам врангелевская контрразведка, и он исчез. А другой уехал в Польшу. Звал ехать туда и меня, говорил, что там обосновался их эсеровский вождь Савинков, который скликает единомышленников, чтобы начать борьбу за какую-то новую демократическую Россию. Я не поехал — мне к тому времени осточертело всяческое политическое прожектерство. Я нашел себе хорошую работу в Белграде. Но не прошло и года, как мой приятель вернулся из Варшавы, и он сильно меня удивил своими новыми рассуждениями. С Советской Россией, говорит, честный человек воевать не должен, там истинно народная власть, и другой власти русские не хотят.

— Ты что, стал большевиком? — спросил я.

Он засмеялся:

— Большевиком не большевиком, а правду жизни стал понимать лучше.

Оказывается, он в Варшаве познакомился с каким-то человеком, который и вправил ему мозги. Надо заметить, что, чем больше я его слушал, тем тверже становился на его сторону. И мы начали вместе вести тайную агитацию среди русских. А в 1923 году в моей судьбе происходит крутой поворот. Началось с того, что из Варшавы в Белград приехал знакомый моего приятеля. И он оказался советским разведчиком. Узнали мы это не сразу, а когда узнали, не задумываясь начали вместе с ним работать. Общение с ним стало для меня открытием мира и главной в нем мудрой силы — Ленина. Я буквально проглотил все написанное Лениным, что можно было достать в Белграде. А работа для советской разведки стала для меня радостным и гордым делом. В том же году я был переброшен во Францию и стал действовать там. Работы было все больше, задания одно интереснее другого. Усталости не знал. Жизнь была наполнена до краев высоким смыслом, сознанием своей полезности новой Родине — Советской России.

И на полном разбеге такой жизни и работы — страшное незабываемое утро. Я купил в киоске «Юманите» и на первой странице газеты увидел портрет Владимира Ильича Ленина в траурной рамке. Известие о смерти Ленина я воспринял как свою личную катастрофу. И как раз в этот же день у меня встреча с одной сволочью из русского общевоинского союза. Отменить нельзя. Как было условлено, я встретился с ним в ресторане «Трокадеро». Он прямо сиял от счастья. И только сел за столик, говорит:

— Надеюсь, уже знаете? Их Ленин отбросил копыта.

Это было страшное для меня мгновение — я был на волосок от того, чтобы выхватить браунинг и всадить в него всю обойму. Описать все, что я тогда пережил, я не в силах... — Иван Николаевич замолчал и так сжал зубы, что у висков у него вздулись белые желваки, наверно, он еще раз переживал ту минуту. — В общем, я тот экзамен не выдержал. Мы заговорили о деле, а я не могу слова вымолвить, будто кто мне горло стиснул. И сволочь спрашивает:

— Что это с вами? Вам плохо?

Я молчу. Он кричит кельнеру:

— Быстро рюмку коньяку!

Глоток коньяка мне помог, натянутые, как струны, нервы отпустило, появилось дыхание. Но разговаривать о деле я не смог, извинился и ушел. И это было не что иное, как бегство, которое сволочь могла разгадать... В чем была моя ошибка? Ведь сообщения о тяжелой болезни Ленина уже печатались в газетах, я их читал, но логически домыслить эту драматическую ситуацию не сумел. А был обязан суметь. Внезапные ситуации для разведчика могут возникать в исключительном случае, иначе он слабый разведчик, плохой анализатор фактов.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

После Сталинграда Ганс Вальрозе в состоянии депрессии находился недолго. Она у него прошла, как только он убедился, что на нем лично это событие никак не отразилось. В те траурные дни он не раз с тревогой говорил Самарину, будто всех офицеров, работающих в тылу, собираются отправить на фронт, а их места займут старики, призванные по тотальной мобилизации. Но этого с ним не случилось. Более того, он был повышен в звании. Старики, однако, появились, но они заменили только солдат, которые были прикомандированы к комендатуре гестапо на Рижском вокзале, и теперь Вальрозе ими распоряжался. Но то, что он как бы вместе с Самариным пережил те тяжкие дни национального траура, еще больше их сблизило. Теперь Вальрозе бывал у Самарина дома, держался с ним откровенно во всем, называл его единственным настоящим другом, с которым ему легко и спокойно. В день его рождения Самарин подарил ему картину латышского художника Калнрозе, обыграв в дарственной надписи схожесть их фамилий...

А спустя неделю Вальрозе рано утром пришел к Самарину домой, поднял его с постели.

— Вставай, Вальтер! — закричал он с порога. — Немедленно вставай! У меня новость! Потрясающая новость! Я получил отпуск. Пять суток без дороги.

Самарин опустил ноги на пол и сидел, прикрывшись одеялом, а Вальрозе метался перед ним радостный, возбужденный.

— Слушай меня, я делаю тебе предложение. Если скажешь «нет», ты мне не друг. Ты поедешь вместе со мной и будешь моим гостем в Берлине. Ты же свободный человек, и ты ни копейки на поездку не потратишь: дорога бесплатная — я выпишу служебные билеты туда и обратно. Отъезд сегодня в семь вечера. Ну?

Самарин согласился. Днем он снесет Рудзиту на рынок сообщение об этой внезапно возникшей у него возможности съездить в Берлин, и он уверен, что Иван Николаевич его решение одобрит. Разве он сам не учил, его умению и смелости не упускать ни единой благоприятной возможности для дела?! А тут возникла возможность побывать в самом логове врага...

Соответствующее донесение было послано, в нем он сообщал, и о том, что о поездке информирует своих клиентов, и это должно укрепить достоверность действия по предложенной Центром схеме.


Семья гауптштурмфюрера Вилли Вальрозе жила в собственном доме на окраине Берлина. Здесь был целый поселок таких домов, укрывшихся под кронами вековых сосен. Покрашенные в зеленый цвет низкие заборы из толстой проволоки, аккуратные калиточки со звонками и почтовыми ящиками сбоку. От калитки к дому — дорожка, вымощенная красным кирпичом. Перед входом в каждый дом непременно — высоченный флагшток. Никакого движения на улице поселка не было, и стояла такая тишина, что слышен был ровный шум ветра в зеленых вершинах сосен.

Семья Вальрозе приняла Самарина с искренним радушием. Ему отвели на втором этаже комнату с громадным окном, за которым стоял молчаливый лес. Они прибыли в полдень, когда отца Ганса не было, но вскоре он приехал и за обедом возглавил стол. Это был коренастый, еще моложавый мужчина с приятным улыбчивым лицом, внимательными серыми глазами. Он пытливо слушал других, сам говорил мало, мягко и негромко. Его речь была интеллигентной, даже образной. Он часто прибегал к юмору и, видимо, хорошо его чувствовал сам. Словом, он совсем не совпадал с представлением Самарина о фашистском бонзе, занимающем какой-то высокий пост в военном интендантстве (Ганс сказал, что партия направила отца в интендантство, чтобы пресечь там разнузданную коррупцию и бестолковость). Мать Ганса — худощавая, белокурая и, видно, строго следящая за собой женщина тоже выглядела молодо. За столом она больше молчала и все смотрела на Ганса — нежно и тревожно. (Ганс сказал, что мать все еще не оправилась после гибели старшего сына, а раньше она была очень веселой.) О погибшем сыне напоминал его портрет, висевший здесь, в столовой. На противоположной стене висел портрет Гитлера, и они как бы смотрели друг на друга. Заметив, что Самарин посмотрел на оба портрета, Вальрозе-старший сказал тихо:

— Да, да, им есть о чем поговорить, когда никто не мешает...

Услышав это, Самарин даже вздрогнул и смущенно опустил глаза — он в ту минуту подумал именно об этом. Но какой смысл придавал своим словам старый Вальрозе, было непонятно.

— На войне потери и приобретения неразделимы, как стороны одной медали, выпущенной в честь победы, — задумчиво сказал Вальрозе-отец.

Разговор за столом оборвался. Самарин решил, что ему следует заявить о своей позиции. Выждав немного, он сказал:

— Я завидую Гансу. Он может мстить, может прямо содействовать победе.

— У Вальтера врожденный порок сердца, он не может быть солдатом, — поспешил объяснить Ганс. — И поэтому он вынужден заниматься коммерцией.

— И к тому же мышиной коммерцией, — добавил Самарин.

— У вас коммерческое образование? — спросил Вальрозе-отец.

— Нет, юридическое. Такова была воля отца.

После обеда мужчины поднялись на второй этаж, в охотничью комнату. Тут был целый музей. На стенах висели ружья разных систем, охотничьи рога, патронташи и множество фотографий, сделанных на охоте. На одной Вальрозе-отец стоял рядом с Герингом, а перед ними лежал огромный кабан.

— Это в Польше... Беловежская пуща, — пояснил Вальрозе и, рассмеявшись, добавил: — оказался рядом с Герингом из-за его жадности к славе. Он примазался к кабану, которого убил я. — И вдруг спросил у Самарина: — Вы состоите в партии?

— Да, но слишком мало для нее делаю, — ответил он.

Вальрозе внимательно посмотрел на него и больше ничего не спрашивал. Чуть позже сказал:

— Давайте все послушаем известия.

Они закурили и уселись в кресла возле большого радиоприемника. Из динамика полилась музыка, Вальрозе-отец глянул на часы и приглушил радио.

— Известия через пять минут. Я что-то перестал любить музыку, причем любую, — сказал он тихо. — Душа заполнена до отказа другим, совсем другим. А всякая музыка норовит залезть в душу.

— А говорят, фюрер любит слушать Вагнера, — сказал Самарин.

— Вряд ли у него есть теперь для этого время, — ответил Вальрозе.

— А я люблю джаз, — сказал Ганс. — Эта музыка для меня как бодрящий душ.

— А зачем заменять душ? — улыбнулся сыну Вальрозе. — Душ по крайней мере еще и гигиена.

— Кстати, папа, мы с Вальтером хотим вечером сходить в «Адлон», можно?

— Сегодняшний вечер я просил бы тебя побыть с матерью, — с укоризной ответил Вальрозе.

— Конечно, конечно. Вальтер, ты когда-нибудь бывал в «Адлоне»?

— Не доводилось. Мы-то ведь жили в Гамбурге, — ответил Самарин.

Вместо известий радио начало передавать речь Геббельса перед какой-то невероятно экзальтированной аудиторией.

— Дорогие, верные мои товарищи по партии, я — снова с вами. Начиная речь, Геббельс произнес одну эту фразу, а зал ответил на нее грозным воинственным ревом.

Самарин с интересом ждал, что Геббельс скажет еще, но Вальрозе-отец резким движением руки погасил приемник, проворчав:

— Лучше дали бы известия с фронтов.

— Но может, он скажет и о войне? — сказал Ганс.

— О войне из третьих рук — всегда неинтересно, — ответил ему отец.

Вскоре Вальрозе уехал на работу, а вечером Самарин его не увидел. Сославшись на усталость, он нарочно пораньше лег спать. Пусть семейство Вальрозе проведет этот вечер без посторонних.

На другой день отец прислал Гансу машину, и они вдвоем поехали смотреть Берлин.

Война коснулась и немецкой столицы, но только коснулась. Самарин увидел несколько домов, порушенных во время воздушных налетов. Каждый разбитый дом был обнесен высоким дощатым забором, покрашенным в серо-зеленый цвет. Война была в наклеенных на стенах домов плакатах и приказах, в висящих у входа в магазины объявлениях о рационе выдачи продуктов, товаров по карточкам и, наконец, — в глазах женщин. Главным образом, женщин. В их глазах можно было прочесть и горе, и тревогу, и злость. Да, именно злость Самарин видел в глазах одной смотревшей на него женщины. И подумал: наверно, она уже потеряла кого-то и вдруг видит явно фланирующего молодого человека в штатской одежде. Похоже поглядывали на него и некоторые военные — наверное, фронтовики. А Ганс не умолкая говорил, говорил, показывая достопримечательности столицы, вспоминал какие-то свои веселые истории мирных времен. И все, что он говорил, еще более усиливало и обостряло ощущение Самариным современного Берлина, уже несшего на себе свинцовую печать войны. И вдруг ему вспомнилась зимняя Москва, какой он увидел ее, приехав из школы. Он шел пешком с вокзала в НКВД. Воспоминание было опасным, и Самарин мгновенно его отсек. И в этот момент услышал приглушенный голос Ганса:

— Посмотри... посмотри...

Он показывал на ковылявшего им навстречу солдата-инвалида. Нет, он не ковылял, а прыгал судорожными рывками. Шинель подвернута за ремень, одной ноги нет. Может быть, он только что вышел из госпиталя и еще не научился ходить на костылях. Сперва он их резко выставлял вперед, а потом подтаскивал свое сильное и бессильное тело. Покачиваясь, он устанавливал равновесие и снова выбрасывал вперед костыли. На груди у него болтался Железный крест. Лицо у солдата было напряженным, в капельках пота. Глаза невидящие, злобно устремлены вперед. Уличная толпа обходила его с двух сторон, и никто на него не оглядывался, но, пройдя его, люди переглядывались между собой, переглядывались как-то украдкой, мимолетно, точно боясь своим взглядом сказать слишком много.

— Страшно на него смотреть, — сказал Ганс, когда они разминулись с инвалидом. — Зачем их пускают в Берлин?

— А если он берлинец и вернулся домой? — предположил Самарин.

— Все равно не надо! — разозленно произнес Ганс. — Понимаешь, война от Берлина далеко. Идет она для нас нелегко, и незачем нервировать Берлин подобными сценами. Берлин — город фюрера, а не инвалидов.

Самарин молчал. Он думал о том, что хваленый боевой дух немецкой нации — один из мифов, созданных нацистской пропагандой. Москвы и Сталинграда оказалось достаточно, чтобы он сразу увял.

— Русские заплатят за все... И за это...

Самарин услышал эти слова и резко повернулся к своему спутнику. Мгновенное усилие — и он говорит:

— Дорого заплатят, дорого.

Ганс клятвенно сжал ему руку — от мгновенно подавленного желания вырвать руку у Самарина холод по спине. Он явно расслабился и позволил двум своим жизням опасно сблизиться.

— Поедем домой, мне что-то нехорошо, — сказал он.

— Сердце? — тревожно спросил Ганс.

— На душе что-то.

— Тогда я сейчас тебя вылечу. Мы пройдем к рейхсканцелярии фюрера, это недалеко. — Ганс подхватил его под руку и потащил через площадь. — Когда я с друзьями уезжал на фронт, у нас тоже на душе кошки скребли. И мы перед отъездом пошли сюда и точно ключевой воды глотнули! — оживленно говорил Ганс. — Там охватывает тебя непередаваемое ощущение твоей близости к фюреру. Помню, как мой товарищ Альфред Веттер, глядя на рейхсканцелярию, сказал: «Мой фюрер, моя жизнь принадлежит тебе и великой Германии». И он сдержал свое слово — в бою с партизанами погиб как герой. Помолчим и пойдем медленнее, — предложил Ганс.

Самарин невольно посмотрел на Вальрозе — ведь эти слова сказал немец, который сам постарался увернуться от смертной судьбы своего друга. Но он сказал эти слова совершенно серьезно и искренне, значит, веря в них. А сам?..

Почему вчера Вальрозе-старший не захотел слушать Геббельса?

Мгновенно подумав, Самарин спросил об этом Ганса. Тот испуганно посмотрел на него и рассмеялся:

— Он вообще не любит слушать речи, особенно длинные, а доктор Геббельс меньше часа никогда не говорит. А если по секрету, отец его не терпит и, как многие, считает выскочкой.

Вон даже как... И все это не просто...

— Смотри! — подтолкнул его Ганс.

Здание рейхсканцелярии было похоже на громадный серый каменный ящик.

— Скромность и величие, — прошептал Ганс.

Но что-то берлинцы не стремились пережить ощущение своей близости к фюреру — на всем пространстве перед зданием было не больше десятка спешивших по своим делам прохожих. Пожалуй, побольше было людей, несших охрану дома. По бокам входа в него, над которым свисал огромный стяг, в напряженных позах, прижимая к груди автоматы, широко раздвинув ноги, стояли солдаты в касках. Два рослых офицера в длинных черных кожаных пальто, заложив, руки за спину, стояли у кромки тротуара. И еще шесть таких же фигур располагались вдоль всего здания и у глухих ворот. Кроме того, две пары солдат с автоматами медленно вышагивали вдоль здания. Они то шли навстречу друг другу, то, лихо повернувшись, расходились в разные стороны. Наверняка к охране относились и штатские фигуры, разбросанные по всему пространству перед рейхсканцелярией.

— Здесь живет и действует гений фюрера, — сказал Ганс от волнения каким-то не своим голосом, не сводя глаз с серого приземистого здания. — Мы можем и прокиснуть, и испугаться, а он — никогда. Мы живем сегодняшним днем, а он знает все наше будущее и потому уверенно ведет нас вперед через все трудности и неудачи. — Ганс помолчал и вдруг довольно громко произнес: — Хайль Гитлер! — и поднял руку в сторону здания.

Самарин молчал... Только, когда они уже прошли рейхсканцелярию, Самарин сжал локоть Ганса и сказал взволнованно:

— Спасибо, что сводил меня на это святое место...

Они уезжали в Ригу в понедельник, а в воскресенье родители Ганса устроили прощальный вечер, на который пришли их родственники и девушка по имени Анни, о которой Ганс сказал, что она его «почти невеста».

— Что значит «почти»? — спросил, Самарин.

Ганс рассмеялся и не ответил.

Самарину была представлена племянница Вальрозе — пухленькая смазливая блондиночка, хохотушка и, как выяснилось, удивительно глупая. У нее было странное имя — Ромми. Познакомила их мать Ганса.

— Ты, конечно, как все немки, боготворишь военных, — сказала она девушке. — А Вальтер — коммерсант. Но помни, когда кончится война, коммерсанты будут самыми необходимыми для Германии людьми.

Весь вечер Самарину пришлось играть роль кавалера Ромми и терпеть ее непроходимую дурь и настырное кокетство. Во время танцев она закатывала глаза и опрашивала томным шепотом: «Тебе со мной хорошо?» «Очень», — отвечал Самарин. И тогда она терлась щекой о его подбородок. После одного танца, запыхавшаяся, красная, она утащила его в пустую комнату, упала там на диван, увлекая за собой и шепча: «Целуй меня, целуй». А потом удивленно и горестно: «Боже, ты же не умеешь целоваться!» И вдруг: «Ты очень богат?» — «А зачем тебе это знать?» — «Только за очень большие деньги я могла бы примириться, что ты не военный». — «Я совсем не богат». В ответ визгливый хохот: «Ты хитрец, ты говоришь неправду!»

И вот так весь вечер, пока гости не уехали.

Ганс и Самарин проводили своих девушек до машины. Когда они уехали, Ганс хлопнул Самарина по спине и рассмеялся:

— А ты, несмотря на болезнь сердца, большой специалист. Два раза уединялся со своей булочкой.

— Извини, она тебе какая-то родня, но она непроходимая дура! — сказал со злостью Самарин.

— А на что ум, когда есть все остальное?

— До остального я не добрался, всякий раз она в первую же минуту убивала меня своей глупостью.

Ганс хохотал во весь голос.

Когда они вернулись в дом, Вальрозе-отец, как и в первый день, позвал их в свою охотничью комнату. Служанка принесла туда коньяк и кофе.

— Расстегнем мундиры и галстуки, — предложил Вальрозе-отец.

Самарин еще за столом заметил, что хозяин порядком опьянел. Его расширенные глаза неестественно блестели.

— Прежде всего мы выпьем за здоровье нашего фюрера и за нашу победу, — какой-то равнодушной скороговоркой предложил он и, наливая коньяк в рюмки, добавил: — Это будет нам как стальной фундамент под все остальное.

Выпили, как положено, стоя.

Ганс что-то стал грустным, опустив голову, думал о чем-то своем, и отец все время посматривал на него.

— Ты сейчас очень похож на своего брата! — почему-то раздраженно сказал он сыну. — Чем ты огорчен? Невестой? Войной? Чем?

— Мне грустно уезжать из дома, — не поднимая глаз, тихо ответил Ганс.

— Мне от этого тоже невесело, — сказал отец. — Но надо верить во все лучшее.

— Папа, мы с Вальтером видели на улице безногого солдата с Железным крестом. Он на костылях. Это так страшно. Зачем их пускают в Берлин?

Вальрозе внимательно посмотрел на сына и сказал:

— А я бы тому безногому позавидовал. Он уже наверняка живым вышел из войны и будет жить.

— Ты помнишь моего друга Альфреда Веттера? Тебе еще понравилось, как он пел у нас на прощальном вечере,

— А-а, рыжий, как лиса? — вспомнил отец,

— Он убит. И я мог погибнуть вместе с ним, если бы ты не спас меня переводом в гестапо.

Вальрозе-отец снова наполнил рюмки и сказал:

— Выпьем за вечную память о твоем брате Пауле, о твоих друзьях и... — Он не договорил, его лицо залило багровостью. Одним глотком он осушил рюмку и швырнул ее в стену.

Может быть, целую минуту они молчали. Нарушил тяжкую тишину Самарин:

— Мне так горько, что я не могу быть солдатом, так горько, я не могу это выразить словами!

И снова продолжалась тяжкая тишина. И вдруг Вальрозе-отец хлопнул ладонями по своим коленкам и заговорил энергично и совсем трезво:

— Вот что, мальчики, судьба, говорят, фатальна! Я сторонник иного взгляда — человек делает свою судьбу сам. Конечно, когда такая война, человек из венца природы превращается в мишень и ему трудно, даже невозможно всегда поступать по желанию. Но есть все же один закон: чем человек дальше от войны, тем он больше может чувствовать себя человеком. Это, наверное, вы и сами уже узнали. Не так ли? И еще: чем у человека больше власти, тем он автоматически сам становится меньше мишенью. И есть, наконец, еще и такая формула: чем скорее кончится война, тем больше мишеней останутся непораженными. За эти дни я продумал все эти аспекты. Начну с последнего. Война, в общем, может кончиться скоро, все решится в России. Туда фюрер перебрасывает войска с европейского фронта, направляет новейшую грозную технику — наши новые сверхмощные танки, артиллерию. Это будет решающий удар в сердце России. Так что последняя формула для вас благоприятна. Но я решил сделать шаги, так сказать, встречного порядка. В отношении тебя, Ганс, я уже в принципе договорился — через месяц ты будешь работать в Берлине. Это будет подальше от войны. Я подумал и о вас, Вальтер, вы мне понравились. Вы не военнослужащий, и мне устроить вас в Берлине на хорошую работу труднее. Так что вам придется подождать. Но я это сделаю. Обещаю.

Ганс бросился к отцу, обнял его, бормоча радостно и благодарно:

— Папа, папа, какой ты!..

Самарин встал:

— Я благодарю вас, гауптштурмфюрер.

— Да перестаньте вы! — притворно рассердился Вальрозе. — Давайте лучше выпьем за вашу удачливую судьбу.

Они выпили, и Вальрозе-отец встал:

— А теперь спать. До свидания, Вальтер. Провожать вас с Гансом я не могу. В связи с предстоящей переброской войск у меня чудовищная работа. Ганс, пройдем к маме.

Самарин остался один. Он еле сдерживал внутреннюю дрожь. Скорее, скорее в Ригу, к Рудзиту. Только об этом он и думал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

С Вальрозе Самарин расстался на Рижском вокзале. Гестаповец пошел прямо к себе на службу, а Самарин, сделав крюк, вышел к рынку.

Рудзит был на месте.

— Будь через час у меня дома, — буркнул он, глянув на Самарина.

Самарин зашел домой и приготовил шифровку.

«В Центр — от Максима.

Пять дней был в Берлине гостем Вальрозе. Его отец, занимающий высокий пост в военном интендантстве, в семейном разговоре дома сказал о происходящей сейчас переброске войск с европейского фронта, о создании новых сверхмощных танков и артиллерии и что все это будет брошено для удара, как он выразился, в сердце России и высказал надежду на скорое окончание войны. При этом он, однако, пообещал сыну перевести его подальше от войны — в Берлин. Пообещал и мне как другу его сына тоже подыскать хорошую работу в Берлине.

Максим».

В Ригу пришла на редкость ранняя весна. Солнце уже исправно выходило на работу и рушило все, созданное зимой. Снег почернел, стал ноздреватым и, тяжело вздыхая, оседал, проваливался. Дребезжала весенняя капель. На неубранных тротуарах чавкала серая слякоть. В воздухе пахло близким морем.

Самарин шел по весенней Риге, подставив лицо солнцу и упругому ветру с моря. Настроение отличное. Он нес важное донесение в Центр, связанное с его поездкой в Берлин. Ему все-таки здорово повезло...

Впрочем, что такое у разведчика везение?

Иван Николаевич рассказывал

— В Париже, как ты знаешь, я занимался русским общевоинским союзом. Это еще недавно очень опасное объединение белогвардейцев в то время начало испытывать материальные да и моральные затруднения. Объединение было чисто военным, и для поддержания его боевой силы, конечно, нужны были немалые средства. До конца двадцатых годов РОВС финансировали все, кто еще верил в возможность скорого крестового похода против большевистской России. Но к началу тридцатых годов поступление средств резко сократилась, а добро, вывезенное из России, разграбили чины из верхушки РОВСа. Этот перелом в положении РОВСа мне легко было наблюдать из своей лавочки. У недавних моих покупателей, которые были связаны с РОВСом, исчезли деньги. Пришлось завести специальную бухгалтерскую книгу для записи моих должников. Сигареты и те они брали в кредит. И все они на чем свет стоит кляли ровсовских генералов. Стало случаться, что даже полковники приходили ко мне и, смущаясь, просили в долг десять — двадцать франков. Им просто не на что было жить. Я давал и таким способом привязывал к себе все новых и новых ровсовцев. И вдруг уже где-то в начале 1935 года приходят ко мне несколько моих должников и возвращают мне деньги. И настроение у них уже совсем не то, что было недавно. Один из них — полковник зовет меня отобедать с ним в дорогой ресторан «Максим». Гляжу — заказывает устрицы, вино, шампанское и еще черт знает что. Сидим — пируем. Я у полковника, ни о чем не спрашиваю, хотя пошел я с ним в ресторан неспроста — надеялся узнать, откуда у них появились деньги?

И вдруг он сам спрашивает у меня:

— Что вы имеете в месяц на своей торговле?

Называю ему более чем скромную сумму. Следует новый вопрос:

— Немецкий язык знаете?

— Нет.

— Жаль.

— Но можно выучить?

— Нет, его надо знать сейчас. Железо куют, пока оно горячо. — И молчит. Ничего больше не объясняет.

Ну ничего, думаю, подождем. Выпьем еще.

Под конец обеда полковник нагрузился порядочно, потерял контроль над собой и заговорил. И тут я узнал, что РОВС получил деньги из Германии, где у власти уже был Гитлер. И туда, для работы в генштабе рейхсвера и в его частях, едет большая группа русских офицеров старших званий, владеющих немецким языком. Оплата очень хорошая.

Эта новость была очень важная.

А когда я ее передавал приехавшему во Францию товарищу из Центра, он, поблагодарив меня, вдруг сказал: «Повезло тебе здорово».

Я промолчал, но очень обиделся. Какое, к чертям, везение! Работа, добросовестная работа с расчетом — вот что это было. А он — повезло. Наша работа — не игра в тотализатор на скачках. Да и там чаще выигрывает тот, кто хорошо знает лошадей и наездников. У разведчика так не бывает, что идет он по дороге и вдруг видит: лежит на дороге военная тайна. А если уж так даже и случилась, значит, он, этот разведчик, знал, когда и по какой дороге надо идти.


Рудзит варил на керосинке какую-то еду, комнатушку заполнял вкусный запах разваренной картошки.

— Живы-здоровы? — как всегда, спросил Самарин.

— Тут тебя ждут, — ответил Рудзит.

Из темного угла комнаты на тусклый свет керосиновой лампы вышел хорошо одетый мужчина лет пятидесяти — один его вид в этой комнатушке вызывал недоумение.

— Здравствуйте, — тихо сказал незнакомец, протягивая руку.

— Здравствуйте, — настороженно отозвался Самарин, не подавая руки.

Незнакомец рассмеялся:

— Как своевольничать со всякими непредусмотренными поездками — вы смелый, а тут вдруг заосторожничали? Привет вам от Ивана Николаевича и заодно выговор за самовольную поездку в Берлин.

— Но я же... — замялся Самарин, но незнакомец остановил его, подняв руку:

— Мне ничего объяснять не надо. Раздевайтесь, нам нужно поговорить.

Рудзит погасил керосинку и сказал:

— Пойду посмотрю улицу, — Подхватив костыль, он неуклюже шагнул через порог.

— Я уже третий день жду вас, — начал незнакомец. — И одно это ожидание, вызванное вашей поездкой, недопустимо. Что-нибудь важное из Берлина привезли?

— У меня с собой готовая шифровка,

— Что там? В двух словах!

Самарин рассказал.

— Да, это надо отправить — отдадите Рудзиту. А теперь нам с вами предстоит очень серьезное дело. Как ваши клиенты?

— Очевидно, ждут развития сделки.

— Очевидно — не ответ. Сегодня же надо узнать точно.

— Сегодня я могу позвонить только Фольксштайну.

— Это тот интендант, который свел вас с Граве?

— Да.

— Позвоните ему, скажите, что сюда едет ваш отец, чтобы завершить сделку. И хорошо бы уже сегодня мне знать, как там дела. Придете сюда часам к девяти вечера. Дальнейший наш разговор о деле будет зависеть от положения с клиентами.

Самарин вернулся домой и, не откладывая, позвонил Фольксштайну.

— Раух, куда вы пропали? — строго спросил интендант.

— Я все объясню Граве... — сухо ответил Самарин, ставя Фольксштайна на место. — Судя по тому, что вы заметили мою пропажу, вы меня разыскивали. Зачем?

— Был такой приказ Граве, — простодушно ответил интендант.

— Значит, я могу надеяться на завершение нашего дела?

— По-моему, да... вполне. Но я должен сообщить о вашем появлении.

— Да, сделайте это, пожалуйста, и сообщите, что сюда едет мой отец специально для завершения дела. Вы поняли меня?

— Отлично понял! — весело ответил интендант.

— Можете вы это сделать сейчас?

— Конечно. Куда вам позвонить?

— Сейчас я буду дома.

— Я обязательно позвоню.

Ждать его звонка пришлось недолго.

— Все в полном порядке и в намеченном вами масштабе.

— Когда мы можем увидеться?

— Мне приказано сказать вам только это.

— Хорошо...

И на этот раз, как только Самарин пришел, Рудзит отправился смотреть улицу. Самарин и незнакомец сели за самодельный столик, на котором стояла лампа. Только сейчас Самарин разглядел лицо незнакомца — иссеченный морщинами высокий лоб, редкие седые волосы зачесаны назад, крупные голубые глаза, приспущенные уголки рта придавали его лицу несколько брезгливое выражение.

— Подхожу я вам в качестве отца? — вдруг с улыбкой спросил он, и эта улыбка сразу оживила его лицо, сделала красивым. Видя недоумение Самарина, он сказал, продолжая улыбаться: — Так или иначе, придется примириться — я ваш отец, Раух-старший. Сделку мы будем завершать вместе. Масштаб сделки заставил меня приехать сюда. Против моего немецкого языка можете что-нибудь сказать?

— Вы говорите, как немец.

— Почему «как»? Я и есть немец, причем, в отличие от вас, подлинный житель Гамбурга, где я действовал вместе с Тельманом. А с тридцать пятого года я живу и работаю в Советском Союзе, в той же конторе, что и Иван Николаевич и вы. Но давайте все же о деле. Что выяснили с клиентами?

— Все в полном порядке — ждут. И согласны на предложенное нами расширение сделки.

— Как они приняли ваши подарки?

— По-моему, с радостью и благодарностью, во всяком случае, тут же раздался звонок, что они хотят развития сделки.

— Чем кончилась ваша последняя встреча с ними?

— Я оставил им половину суммы как бы в залог и в знак доверия, получил, однако, расписку, и договорились ждать отца, который привезет вторую половину суммы, и с ним обговорить расширение сделки.

— Покажите расписку.

Взяв ее у Самарина, Незнакомец долго и тщательно ее рассматривал, придвинув к себе лампу.

— Поразительная наглость, — тихо произнес он, возвращая расписку. — Он писал ее при вас?

— Да. И вручил в обмен на ту половину валюты.

— Но почему все-таки он не побоялся ее дать?

— Я думал об этом. Мне кажется, они безоговорочно в меня поверили, особенно после того как узнали, что я и отец являемся национал-социалистами. Даже при разговоре о ценах на товар они напоминали мне, что мы — товарищи по партии.

— А как же они вам, товарищу по партии, объясняли саму сделку?

— Сочинили наивную сказочку, будто у них решено, учитывая каторжный труд работников гестапо, особо отличившимся выдать что-то вроде премии. Даже уточняли, что эти их сотрудники особо проявили себя при решении тяжелейшей проблемы с евреями, мол, и товар этот — их трофеи.

— Ну публика... Еще тогда наш Тельман пророчил, что Гитлер в своих фашистских инкубаторах вырастит племя людоедов, умеющих носить фраки! — Незнакомец протяжно вздохнул и тихо, точно про себя, сказал с яростью: — Мы сдерем с них фраки... сдерем! — Помолчал и спросил: — Значит, вы, Самарин, думаете, что они безоговорочно в вас поверили.

— Да.

— Не переоцениваете себя? — строго спросил Незнакомец.

— Во всяком случае, они имели возможность убрать меня, но этого не сделали.

— А что, если они тянут вас в петлю, а вы думаете, что все происходит наоборот?

Самарин молчал, ощущая, как кровь отхлынула от его лица.

— Дорогой товарищ Самарин! — уже мягче продолжал Незнакомец. — И Иван Николаевич, и я очень хотели бы разделить вашу уверенность, но здесь ошибка может стоить слишком дорого, и речь идет не о долларах, тем более что эти доллары их собственного великолепного производства. Я послан сюда, чтобы вместе с вами завершить эту операцию. Решено ваших клиентов взять по возможности вместе с товаром или ликвидировать при помощи подарков, в которые будут заложены мины. Что предпочли бы вы?

— Мины! — твердо ответил Самарин.

— Почему?

— Вдвоем мы их не возьмем.

— А если для этого местные товарищи выделят боевую группу? Конечно, в центре города это делать безрассудно, там, например, где живет один из ваших клиентов, весь дом набит нацистскими чинами, а вот в Межа-парке у Граве это сделать удобно.

— Я за мины еще и потому, что здесь будут совершенно исключены наши потери и эффект от мин будет более громким — о взрывах узнает вся их братия. А какой толк брать их живьем, возиться с ними, чтобы потом все равно расстрелять! А мины — казнь, что называется, публичная. О ней узнает город, наше подполье, о ней можно будет широко сообщить по Московскому радио, в печати.

Незнакомец, вглядываясь в Самарина, сказал:

— Иван Николаевич тоже за мины, но все-таки окончательно мы это решим после нашего свидания или даже во время свидания. — Незнакомец улыбнулся уголками рта: — Очень мне хочется на них посмотреть.

— Что решено в любом случае в отношении меня? — спросил Самарин.

— Все так продумано, что вы должны остаться и продолжать свою работу. Ведь о вашем существовании знают только ваши клиенты, а их, так или иначе, не станет.

— А Фольксштайн?

— Его местные товарищи берут на себя, они уже за ним наблюдают и уверяют, что убрать его проще простого.

— А если, скажем, одна мина не сработает?

Незнакомец недовольно свел брови к переносице:

— Если... Если... В нашей работе под этими «если» можно похоронить все. Сработают, Самарин! Наши техники дают полную гарантию. Полную, а у них тоже и головы на плечах, и своя честь. В общем, я сейчас пошлю в Центр шифровку с одним словом «мины», и мы с вами приступим к разработке плана наших действий. Как у вас с Осиповым?

— Пока ничего существенного. Буду выходить на него непосредственно и через профессора Килингера, но второй путь может оказаться не коротким.

— Но вы же с ним познакомились?

— Еще не то знакомство.

— Ну что ж, тут вам все виднее. Советовать не имею права. Но дело это надо двигать... Меня особо интересуют немцы. Я читал все ваши донесения, и мне нравится, как вы ведете работу с ними. Очень интересен Килингер. Вот вам конкретность, подтверждающая, что любой мало-мальски мыслящий немец не может не прийти к мысли о роковом исходе войны для Германии, для немецкой нации. Он, конечно, этой мыслью напуган, но это поможет ему домыслить все до конца. Выход через него на Осипова мне кажется вполне естественным. Интересно ваше донесение о поездке в Берлин. Каков папаша вашего дружка Вальрозе?

— Не прост. С одной стороны, рядом портреты Гитлера и погибшего на фронте их сына, а с другой — не терпит Геббельса, выключил приемник при первых же словах его речи. Объяснил, что ему сейчас трудно слушать длинные речи. Ироничен и к Герингу. Однако он послан партией в главное интендантство, чтобы искоренить там коррупцию и бестолковость... Весьма не глуп, немного сентиментален, хороший семьянин, оставшегося сына всеми способами спасает от войны, у него на этот счет есть своя теория — где человек во время войны становится в меньшей степени мишенью. Он даже меня пообещал устроить где-нибудь в тылу.

— Любопытно... любопытно... — кивал головой Незнакомец. — Если б вы знали, как мне хотелось бы сейчас находиться в Германии и наблюдать весь процесс национальной катастрофы! Последний раз я был там в течение года вплоть до начала войны. Между прочим, мой заброс туда был осуществлен отсюда — я уехал из Лиепаи вместе с немцами, репатриировавшимися в Германию, на родину. А там я осел во Франкфурте-на-Одере, так что через меня шел весь поток войск, направлявшийся к нашей границе. Так вот тогда таких немцев, как ваш Килингер, в Германии я не нашел бы днем с огнем. Все поголовно были в тяжелом угаре от побед в Европе. Обедая с французским вином, поднимали тост «за Францию на немецком столе».

А уже зимой стали появляться прозревшие. Никогда не забуду, как летом сорок второго года в одну франкфуртскую пивнушку забрел инвалид — слепой солдат и стал всем рассказывать, как он ослеп в тот день, когда увидел Москву. Все от него шарахаются, а он — свое. И главное — непонятно, шутит он или издевается... Они же все помнили газеты с заголовками На всю страницу «Солдаты фюрера видят Москву». Даже песню об этом сочинили. Только Россия стала для немцев тиглем, где переплавляются все их идеалы и надежды. И даже этот твой молодой крысенок-гестаповец Вальрозе и его папаша жар тигля уже почувствовали...

— Раз уж вы о нем вспомнили, какое мне указание насчет контактов с ними?

Неизвестный рассмеялся:

— Иван Николаевич просил сказать вам так: несмотря на выговор за Берлин, контакты с Вальрозе поддерживать. Узнай у своего крысенка — только точно, — какая должность у его папаши.

Так они разговаривали до позднего вечера. Рудзит уже давно вернулся с улицы, поворчав, что «даже кошки спят», не отцепляя протеза, неловко улегся на постели и вскоре мирно захрапел. Самарин не уставал удивляться умению Незнакомца отрешиться от того, что ему предстояло, возможно, уже завтра, и спокойно разговаривать о совершенно другом. А его мозг цепко держал то завтрашнее. Вот и сейчас у него возник вопрос:

— А что, если они уже сейчас обнаружили, что доллары фальшивые?

— Это им не по силам и не в их здешних возможностях, когда они просто не могут обратиться к специалистам. Кроме того, эти доллары, изготовленные в Берлине — кстати заметить, великолепно — с целью подрыва американской валюты, распространены по всему миру и, вполне естественно, могли попасть в руки немецких коммерсантов. — Неизвестный помолчал, глядя на спящего Рудзита, затем сказал тихо: — Слабо? гестапо иметь такие кадры. А? Но спать надо и нам. Я ночую здесь. Пошли, я провожу вас до улицы. Узнавайте, когда они нас примут, но встретите вы меня на вокзале послезавтра в десять тридцать пять утра, я приеду с кенигсбергским поездом. Хорошо бы, если бы вместе с вами меня встречал и ваш крысенок. Понимаете? Но так как я приезжаю всего на один день, встречу с клиентами надо назначить на послезавтра же вечером.

Не выходя из-под арки ворот, они остановились, и Незнакомец оказал:

— Забыл вам представиться — Павел Владимирович. Пока... — Он крепко пожал Самарину руку.

Павел Владимирович всей правды о цели своего приезда в Ригу Самарину не сказал. Дело в том, что с момента, когда стало ясно, какой товар продают гестаповцы, в Центре занялись тщательным обдумыванием этой ситуации и пришли к выводу, что после сделки гестаповцы, так или иначе, Самарина должны устранить. Они могли это сделать и в момент завершения сделки. Самарин об этой грозящей ему опасности не сообщал, но не боялся ли он, что Центр расценит это как его трусость. И было принято решение вывести Самарина из-под удара, и сделать это так, чтобы он мог продолжать свою работу в Риге. И заодно отправить на тот свет двух матерых гестаповских бандитов. Это было поручено Павлу Владимировичу, никто другой, как он — настоящий немец, не мог достоверно сыграть роль отца Самарина.

Буквально на другой же день он самолетом был доставлен к границе Латвии, а оттуда партизаны перебросили его в Ригу. Об истинной своей задаче Павел Владимирович не должен был говорить Самарину, чтобы не вызвать у него мысль, что у Центра сложилось впечатление, будто сам он в обстановке разобраться не смог, — ведь ему предстояло продолжать работу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Поезд из Кенигсберга опаздывал, и Вальрозе, охотно согласившийся вместе с Самариным встречать его отца, начал нервничать — ему нужно было ехать на какое-то совещание,

— А где твой отец останавливается? — вдруг спросил он. — Вези его ко мне. Пустая квартира. Вот тебе ключ.

Самарин подумал и согласился:

— Спасибо. Но он особенно тебя не затруднит — он приезжает всего на один день.

Они уже около часа прогуливались по пустынному перрону, и Вальрозе все чаще поглядывал на вокзальные часы.

— Ганс, поезжай куда тебе надо, служба есть служба.

— А-а! — досадливо махнул рукой Вальрозе. — Третий день сидим на этом совещании. Созвал нас сам Лозе со всей Прибалтики, и все вместе жуем солому. Вдруг новый лозунг: бдительный контакт с местным населением. Можешь ты понять, что это такое? Один мой коллега расшифровал это так: здравствуйте, господин латыш, и предъявите документы. — Вальрозе посмеялся этой шутке и продолжал серьезно: — Один наш гауптман из Каунаса не побоялся спросить у самого Лозе — мол, как же так? Год назад вы на таком же совещании втолковывали нам, что местное население для нас не больше как досадная помеха и мы обязаны дать ему понять, что здесь наш протекторат, рядом фронт и церемониться с ними мы не будем. А теперь — контакты?

Лозе багровый стал, мы подумали: ну, гробанет он сейчас нашего гауптмана. Но этого не произошло. Лозе сказал сердито, дескать, надо понимать, что на разных этапах войны неизбежна разная тактика нашей работы. Какая тактика? По-моему, не только Лозе, никто не знает, что нам делать с этими лимитрофами!

В это время вдали из-за поворота показался поезд.

Из мягкого вагона на перрон сошел Павел Владимирович. Он был в темно-сером драповом пальто с меховым воротником и суконной пруссацкой короткополой шляпе. В руках у него добротный кожаный чемодан. Поставив его на землю, он всматривался в толпу встречающих.

Самарин бросился к нему:

— Отец, здравствуй! Здравствуй! — Они обнялись. — Отец, а это мой друг Ганс.

Павел Владимирович протянул ему руку:

— Здравствуйте! Я хочу поблагодарить вас за поездку, которую вы подарили моему сыну. Он в каждом письме описывал, как там все было. Спасибо.

— Ну что вы!.. — засмущался Вальрозе. — Если бы Вальтер не поехал со мной, вся поездка для меня стала бы тусклой. Где вы остановитесь? Я Вальтеру предложил, чтобы вы остановились в моей пустой квартире. Ведь у вашего Вальтера одна комната и даже нет второй кровати.

— Это хорошо, — засмеялся Павел Владимирович. — Теперь надо жить экономно. Да я и приехал всего на один день.

— Я за это время, может, даже не загляну домой. Ключ уже у Вальтера. Я сейчас распоряжусь, чтобы вас туда отвезли.

— Как ты считаешь, Вальтер? — С этой минуты Павел Владимирович обращался к Самарину на «ты». — Это не будет с нашей стороны нахальством? То ты стесняешь его родителей, то я его самого.

— Перестаньте об этом говорить. Выходите на площадь, сейчас я подошлю машину.

Квартира Вальрозе состояла из четырех комнат, но обстановка была только в спальне и столовой. Когда солдат-шофер, принесший чемодан, ушел, Павел Владимирович вместе с Самариным осмотрели квартиру.

— Типичный временный квартирант, — усмехнулся Павел Владимирович. — А вышло совсем не плохо. Еще одна достоверность... Как дела с клиентами?

— Сегодня в семь вечера Граве заедет за нами.

— Сюда?

— Нет. Ко мне домой.

— Так лучше. К этому времени я буду у тебя.

— А может, лучше пусть он сначала заедет за мной, а потом сюда за тобой?

— А что ты ему скажешь?

— Скажу как есть, что ты остановился на квартире моего друга, о котором они знают.

— Они знают о твоей поездке с ним в Берлин?

— Знают. Я однажды сказал об этом к слову...

— Вопросы были?

— Нет.

— Все-таки решаем так — я буду у тебя. Клиентам не следует лишний раз напоминать, что возле нас есть еще какой-то их коллега. В шесть тридцать я буду у тебя...


Граве на своем «мерседесе» подъехал к дому Самарина без десяти семь. Самарин и Павел, Владимирович уже ждали его. Граве вышел из машины, и Самарин представил ему отца.

— Здравствуйте, господин Раух, — протянул ему руку гестаповец. — Здравствуйте, сверхосторожный отец осторожного сына.

— В наши дни отсутствие осторожности опасно. Разве я не прав?! — весело отозвался Павел Владимирович. — Вальтер, возьми чемодан, мне он уже достаточно оттянул руки.

Чемодан положили на заднее сиденье, и там сел Самарин. Павел Владимирович сел рядом с Граве, который вел машину.

Они помчались по Вальдемарской улице, и вскоре Самарину стало ясно, что они едут в Межа-парк. Павел Владимирович вертел головой, как турист:

— Как рано темнеет, я так хотел хоть одним глазком посмотреть эту Ригу! Доведется ли еще когда побывать здесь!..

— Ничего интересного, — угрюмо отозвался Граве, не отрывая взгляда от дороги.

— Ого! Лес какой-то! — воскликнул Павел Владимирович, прильнув к боковому стеклу.

— Это парк, папа, — пояснил Самарин. — Здесь раньше жила местная аристократия.

— А теперь?

— Теперь, естественно, мы! — рассмеялся Граве.

— Мы, немцы, теперь всемирные аристократы, — серьезно сказал Павел Владимирович,

Окна виллы Граве были плотно занавешены, но видно было, что свет там горит.

Сразу прошли в гостиную с эркером. Там был накрытый скатертью, но пустой стол. В камине, потрескивая, горели дрова. Пухлый сидел в кресле перед камином, но теперь встал, чтобы приветствовать гостей. Держался приветливо, но улыбка на его лице то и дело точно замирала. Самарин заметил, что Граве, знакомя отца с Пухлым, имени его не назвал — все-таки они еще оберегали себя.

А Павел Владимирович вел себя так, будто знал этих гестаповцев давно и достаточно хорошо или, во всяком случае, лучше Самарина.

— Господи! Камин, и притом горящий! — воскликнул он, протягивая руки к огню. — До чего же приятно. Мы у себя уже начали забывать об этой роскоши...

Пухлый предложил ему сигару. Он не взял, быстро вышел в переднюю и вернулся, держа в поднятой руке коробку советских папирос «Герцеговина Флор».

— Я угощу вас чем-то редкостным! Смотрите! «Герцеговина Флор»! А меж тем это советские папиросы. Вот тут указано: «Москва, табачная фабрика «Ява». — Гестаповцы взяли у него коробку, рассматривали ее со всех сторон. — А теперь я сообщу вам нечто весьма пикантное — это любимые папиросы господина Сталина. Честное слово! Я купил целый короб этого добра у одного нашего интенданта, ведающего трофеями. Могу поделиться. Но давайте закурим — это действительно нечто необыкновенное!

Все взяли по папиросе и закурили, дегустаторски принюхиваясь к аромату. Но Пухлый при этом почему-то смотрел на Павла Владимировича с иронической улыбкой.

— Что-то сладковато, — заметил Граве.

— Это вам так кажется после ваших убийственных сигар! — засмеялся Павел Владимирович.

— Насчет Сталина — это, конечно, реклама? — спросил Пухлый.

— Абсолютно точно. Это даже показано в одном русском кинофильме, как мне говорили. Только он курит их так: берет папиросу, разламывает и табак из них набивает в трубку.

Пухлый сказал:

— А я только собрался раскрыть вашу рекламную ложь — известно, что Сталин курит только трубку, у меня даже есть его фотография с трубкой в зубах.

Давясь от смеха, Павел Владимирович ответил:

— Теперь он фотографируется уже не с трубкой, а с трубой, в которую он вылетает! — Он загоготал, а за ним — и Граве с Пухлым.

— Можно мне, отец? — протянул руку к коробке Самарин.

— Обойдешься! — рыкнул на него Павел Владимирович и отдал коробку Пухлому: — Примите сей маленький презент. А теперь разрешите рассказать один анекдот, уж больно он к месту.

Пухлый благосклонно кивнул.

— Один еврей, из Америки конечно, приходит к нашему самому главному интенданту. Я, говорит, скупщик недвижимого имущества и хочу купить у вас Московский Кремль. К сожалению, не получится, отвечает ему интендант. Вы, говорит, скупаете имущество недвижимое, а мы этот Кремль так сдвинем, что от него ничего не останется! — Павел Владимирович первый засмеялся, но Граве и Пухлый даже не улыбнулись. Оборвав смех, Павел Владимирович спросил тревожно: — Неужели не смешно? А в нашей среде коммерсантов от этого анекдота смеются до слез. Впрочем, в гестапо, кажется, вообще не смеются. В Бельгии я имел дело с одним вашим коллегой. Железная тайна сделки не позволяет мне назвать наверняка известную вам фамилию. Так он за все время, что я имел с ним дело, а это тянулось почти год, улыбнулся только раз. Он так провел меня за нос по одной сделке, что я, уходя от него, забыл на вешалке плащ. Он кричит: вы плащ забыли! А я ему в ответ: какой плащ, там, на вешалке, висит шкура, которую вы с меня содрали! И вот только в этот момент он и улыбнулся.

Граве эта история рассмешила, а Пухлый промолчал. И тогда Павел Владимирович сказал серьезно:

— Но однажды содранная с меня шкура напомнила мне о деле. Не займемся ли им? Вальтер, расскажи коротко о состоянии сделки.

— Вы же, отец, все знаете... — попытался возразить Самарин, но отец так глянул на него, что он мгновенно вынул из кармана блокнот и приготовился рассказывать.

— Так положено, господа, — обратился Павел Владимирович к гестаповцам, — когда идет крупная сделка, время от времени мы должны окидывать взором всю картину сделки.

— Первый этап сделки на сумму десять тысяч... — начал Самарин, нарочно не назвав валюту.

— Десять тысяч чего? — тотчас последовал сердитый вопрос Павла Владимировича.

— Долларов.

— Так и надо было сказать. Господа, извините меня, но я прерву изложение нашей сделки: нам, я вижу, следует объясниться. Господин Граве назвал меня сегодня сверхосторожным отцом осторожного сына. Я ответил, что отсутствие осторожности опасно всегда и во всем. Но как я это понимаю? Вот только что мой сын не назвал валюту. Небось из осторожности? Да? — Самарин кивнул.

— А эта осторожность уже глупость. А вот вы, — Павел Владимирович обратился к Пухлому, — когда нас знакомили, не назвали своего имени — вот это осторожность необходимая, и я ее оценил. Зачем мне знать ваши фамилии? Мне в нашей ситуации важно испытывать к вам полное доверие. А что касается тайны нашей сделки, то я хочу заверить вас, господа, что в ней, в этой тайне, я заинтересован гораздо больше вас и вы должны это понимать. Поэтому давайте проведем наше дело на основе взаимного доверия, а не подозрительности. Согласны?

Пухлый кивнул. За ним — и Граве.

— Значит, общая сумма первой нашей сделки десять тысяч долларов. Продолжай, Вальтер.

— Половина суммы уже вручена клиентам. Сегодня фирма вручает вторую половину и соответственно возвращает расписку за первую. Соответственно клиенты сегодня вручают фирме товар.

— Кстати, товар упакован? — деловито спросил Павел Владимирович.

— Да. Так просил ваш сын, — немного тревожно ответил Граве, он, наверно, подумал, что глава фирмы снова захочет смотреть товар.

— Покажите, пожалуйста, как это сделано, — попросил Павел Владимирович.

Граве принес из другой комнаты аккуратный ящичек, окантованный железными лентами и перехваченный чемоданными ремнями с ручкой.

Павел Владимирович встал, подошел к ящику и приподнял его.

— Не так уж тяжело, — усмехнулся он. — Вдвоем дотащим.

— Вес точный, как было обусловлено.

Павел Владимирович снова сел за стол:

— Продолжим нашу работу. Итак, мы обязаны вручить вам вторую половину суммы. Вальтер, возьми в чемодане, в кармане крышки.

Самарин принес и положил на стол завернутую в бумагу пачку долларов.

— Упаковка наша, — смеялся Павел Владимирович. — Будете считать или поверите, как я, что вес правильный?

— Верим, — тихо произнес Пухлый и повернулся к Граве: — Уберите.

Граве унес деньги в другую комнату.

— Таким образом, — серьезно сказал Павел Владимирович, — с первым этапом нашего дела покончено, и мы со свободными руками беремся за дело новое. Наша фирма предлагает новый этап на общую сумму пятьдесят тысяч долларов. В случае успешной договоренности и по второму этапу, наша фирма оставляет за собой право предложить и дальнейшее развитие дела. Но принимается ли вами первая предельная сумма? — Павел Владимирович, как продавец на торгах, поднял над столом карандаш и ждал, смотря то на Пухлого, то на Граве.

— Мы уже сообщили вашему сыну — принимается. Но у нас возникло сомнение в справедливости нынешней цены... — Граве посмотрел на Пухлого и продолжал: — Поэтому вес товара в расширенном варианте не будет больше нынешнего в пять раз. Понимаете?

— А во сколько же раз будет больше? — настороженно спросил Павел Владимирович.

Пухлый молчал.

— Может, вы тоже решили содрать с меня шкуру и предлагаете вес меньше нынешнего?! — со злой усмешкой спросил Павел Владимирович.

— Вам известно, на что идут эти средства? — опросил Пухлый,

— О да, сын мне говорил, и дело это, конечно, благородное, но почему, господа, вы хотите быть благородными за мой счет?

— По новой сделке мы дадим товара по весу в три раза больше нынешнего! — решительно заявил Пухлый.

— В четыре, — мгновенно парировал Павел Владимирович и снова поднял карандаш.

— Здесь все-таки не базарный торг, — поморщился Пухлый.

— Извините меня, господа, но всюду, где действует коммерсант, торг неизбежен, и я не вижу в этом ничего предосудительного. Вы отстаиваете интересы свои, а мы — свои. Итак, в четыре раза. Да?

— Нет, — еле слышно, точно устав от происходящего, ответил Пухлый и даже сделал движение, будто хочет встать. — В три, и ни грамма больше. Вам все равно это выгодно, и вы это прекрасно знаете.

— Договоримся, господа, — холодно ответил Павел Владимирович. — Каждый свои выгоды подсчитывает сам. Три с половиной... и кончаем этот утомительный спор. — Павел Владимирович вынул из кармана платок и вытер вспотевший лоб.

— Нет... — Пухлый стал подниматься из кресла.

— Подождите! — почти крикнул ему Павел Владимирович. — Дайте мне подумать... — Он взял у Самарина блокнот и начал делать на нем какие-то подсчеты, бормоча: — Ну орешек попался!.. Ну орешек!..

Но вот, еще раз взглянув на свои записи, он швырнул блокнот на стол.

— К сожалению, у меня нет времени торговаться, — тяжело вздохнул он и добавил: — Во второй раз я убеждаюсь, что в гестапо работают железные коммерсанты. Но разрешите два вопроса. Первый — если наша фирма идет на ваши условия, могу ли я рассчитывать на продолжение нашего дела?

— Ну видите?! — рассмеялся Пухлый. — Вы себя выдали! Вам конечно же наши условия выгодны, иначе зачем вам продолжать дело?

— Коммерсант, не добивающийся для себя выгоды, идиот! — отрезал Павел Владимирович. — Но должен заметить, что я принадлежу к той же партии, что и вы, не идти на какие-то уступки попросту не могу, тем более зная, на что у вас идут эти деньги. Но все-таки ответьте на мой вопрос

— Продолжение нашего дела вполне возможно, — твердо ответил Пухлый.

— Второй вопрос — не можете ли вы взять на себя деформацию товара до полной видимости лома? Я не хочу подводить ни себя, ни вас.

Пухлый кивнул на ящик:

— В этой партии все так и сделано.

— Последнее — вы хотите получить аванс под будущие наши дела?

— Договоримся позже, — ответил Пухлый, — когда выясним наши возможности.

— Но когда? Когда? Вы учтите, что для этого я должен оставлять здесь сына, а мне его жизнь тут уже стоит многих денег.

— Почему? Он же здесь бойко торгует.

— Только я могу знать, как он тут торгует, — ответил Павел Владимирович, строго глянув на Самарина. — Ну хорошо, первый этап нашего дела завершен. Есть ли у хозяев этого дома поставить что-нибудь на стол? Я бы не возражал после такой нервотрепки...

Пухлый кивком головы приказал Граве действовать, и тут же на столе появилась бутылка коньяку, сыр и крекеры. Граве наполнил все рюмки, но Павел Владимирович рюмку Самарина переставил к себе:

— Это его не касается. Кстати, он тут с вами не пил?

— Никогда! — ответил Граве. — Ссылался на больное сердце.

— Молодец! — Павел Владимирович одобрительно хлопнул Самарина по спине. — Разрешите, господа? — Павел Владимирович поднял рюмку: — Вальтер, неси сюда подарки...

— Они разве в чемодане? — испуганно спросил Самарин.

— Сверток! Сверток в синей бумаге! — досадливо пояснил Павел Владимирович.

— Отец, мы его не взяли, — потерянно ответил Самарин.

— Кретин, я же тебе говорил — взять.

— Я нес чемодан.

Павел Владимирович со злым пристуком поставил рюмку на стол:

— Господа, испорчено наше торжество. Ах, балбес, балбес... Господин Граве, ваша машина здесь? Умоляю, съездите с моим балбесом за подарками, это займет каких-нибудь пятнадцать минут. Заодно свезите туда ящик.

Граве посмотрел на Пухлого, тот кивнул. Граве с Самариным тут же уехали.

Павел Владимирович делал вид, что страшно расстроен, и молчал.

Пухлый, помолчав немного, спросил:

— А вы, коммерсанты, я вижу, не унываете?!

— А чего унывать? Дела наши, так или иначе, идут. А война? В чем-то она мешает, а в чем-то и помогает. А кое-кто из наших так попросту преуспевает. Вы, может, слышали о такой немецкой ювелирной фирме Занингера?

— Не доводилось, — усмехнулся Пухлый.

— Так вот, неделю назад я у этого Занингера покупал подарки для вас. Он упаковывает мои покупки и спрашивает: кому такие дорогие подарки в наше смутное время? Это не секрет фирмы? Я ему в ответ: никаких секретов нет, в такое время такие подарки можно делать только близким людям. Тогда он поднял свои знаменитые косматые брови, посмотрел на меня удивленно и говорит: очевидно, у вас очень хорошо идут дела, ведь за такие подарки вы от армии могли бы получить гигантский гешефт. Он, наверно, не знал, что я наци. А я ему заявил, что для меня армия фюрера — святое место. Видели бы вы, как затряслись у него руки. А я еще добавляю: в Мюнхене недавно за такой гешефт девять человек поставили к стенке. И ушел. Ручаюсь, он до сих пор спит плохо. — Павел Владимирович тихо посмеялся и сказал: — Другой раз невольно думаешь, что ваше ведомство работает не в полную силу. Сколько еще всякого дерьма живут без забот, словно в мирное время!

— А как же добыли доллары вы? — вдруг спросил Пухлый.

— Есть у меня канальчик в нейтральную Швейцарию.

— И товар пойдет туда же? — быстро спросил Пухлый.

— О, нет. Разве у вас есть основание считать меня простаком? Этот товар полежит у меня в надежном месте до нашей победы, а тогда рынком станет весь мир. Что, я не прав? А пока, можете мне поверить, я с вами откровенен до конца, я на нашем с вами деле большой прибыли не имею. А если учесть, что я еще сделаю подарочный взнос в партию, мне вообще останется только на жизнь. Но зато тогда... тогда я наверстаю все.

— Ну а что там, в ваших кругах, думают о войне? — осторожно спросил Пухлый.

— Тоже откровенно?

— Да, конечно, — кивнул Пухлый.

— Впрочем, вам я сказать даже обязан. Когда англосаксы начали сбрасывать на нас авиабомбы, настроение резко ухудшилось. Я сам чуть не каждую ночь бегаю в бомбоубежище, а там всякого наслушаешься. Одного такого паникера я сам стащил в полицию. И знаете, кем он оказался?..

Но Пухлый так и не узнал, кем оказался тот паникер, — вернулись Граве с Самариным, который с виноватым видом нес сверток, красиво упакованный в синюю бумагу.

Все снова сели за стол.

— Ну вот, господа, — торжественно начал Павел Владимирович, — чтобы вы не думали, что наша фирма не уважает своих клиентов, разрешите вручить вам подарки, в которых кроме их цены содержится и наша благодарность вам за конечно же не убыточное дело и наша надежда, что мы его продолжим. Господа, обратился он к Пухлому и Граве, — в свертке два подарка, ценность их, в общем, равная, но мы не хотели решать — какой кому. Решите это сами. Я не очень понял роль господина Фольксштайна, но сын уверяет, что подарок нужно сделать и ему.

— Не мешает, — по-родственному поддержал Граве.

— Тогда это сделает уже мой сын. Слышишь, Вальтер? Ту вещицу, которую ты мне показывал...

— Хорошо, отец, я сделаю это завтра же.

— В общем, спасибо вам, — уже выходя из-за стола, сказал Павел Владимирович.

— Спасибо и вам, — улыбался Пухлый.

— Спасибо, — как эхо повторил Граве басом.

— А теперь разрешите с вами проститься. — Павел Владимирович пожал им руки и приказал Самарину подать ему пальто.

Когда они вышли на улицу, Павел Владимирович решительно ускорил шаг.

— Быстро-быстро! — оглядываясь, торопил он Самарина. — Нам надо скорее уйти отсюда.

Уже в трамвае он вдруг рассмеялся:

— Я все боялся, что Граве предложит отвезти нас сейчас на машине, но потом понял: не предложит, не решится оторваться от подарков. Не решился, миленький...

Они поехали не домой, а к Рудзиту. Заспанный, громко кряхтя, он открыл им дверь.

— Носит вас, полуночников! Я уж думал, не случилось ли что, — ворчал он добродушно.

— Случилось, дорогой Рудзит, точнее, должно случиться... Как, товарищ Самарин, должно?

— Должно! — твердо ответил Самарин, подавляя в себе возбуждение, от которого его познабливало.

— Теперь поступаем так: я остаюсь ночевать здесь, а вы идите к Вальрозе. Скажите ему, что я уехал, и, по-возможности, продержитесь возле него подольше. В общем, выдержка, товарищ Самарин, и затем все как прежде и прежние цели. Ты, сынок, держался молодцом. — Было видно, что и сам Павел Владимирович взволнован.

— Мне было у кого учиться, — улыбнулся Самарин.

— Подхалим, — пробурчал Павел Владимирович. — Сюжет с гибелью отца запускайте дней через пять. Будьте здоровы...

И они расстались. Может на всю жизнь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Вальрозе был еще на службе. Он в эту ночь дежурил. Неожиданному появлению Самарина он обрадовался, потащил с собой на перрон встречать берлинский поезд. Самарин шел за ним, подавляя неслабеющее возбуждение, от которого его все еще прохватывал озноб. Однако, когда они вышли на перрон, его мгновенно отрезвила опасность. С поездом прибывали какие-то военные тузы, и их встречали подобающие тузы местные, одетые в длинные шинели с меховыми воротниками. Самарин огляделся по сторонам — на перроне он был единственный штатский. Вальрозе, как ему было положено, вытянув руки по швам, стоял у входа в здание вокзала, Самарин стал за его спиной — пусть думают, что он агент в штатском той же службы. Приехавшие и встречающие довольно быстро покинули перрон. Появились солдаты из службы Вальрозе, которые по его приказу начали осмотр вагонов. Зажженные к приходу поезда фонари погасли.

— Потерпи еще немножко, — сказал Вальрозе. — Сейчас мне доложат результат осмотра, и мы пройдем ко мне, заварим кофе и посидим спокойно.

Служебную комнату Вальрозе заполнял густой аромат кофе, который уже приготовил ординарец. Ночная группа солдат ушла на свои посты.

— Как отец? — спросил Вальрозе, когда они сели за стол.

— Просил сердечно тебя поблагодарить. Он уже уехал — нашел какую-то оказию до Кенигсберга, какой-то знакомый отца взял его в военную автомашину.

— Нелегкое путешествие в такой холод, — покачал головой Вальрозе. — Но он у тебя старик деловой.

— Я сам удивляюсь, — улыбнулся Самарин.

Их обступала густая тишина, только отдаленно слышались посапывание и хриплые отрывистые свистки маневрового паровоза.

— Завидую твоему старику, он скоро будет дома, — тихо произнес Вальрозе и, помолчав, добавил: — Дикая тоска, Вальтер. Если бы я не знал, что служить здесь надо, я бы, наверно, запил. Когда наступает ночь, такая тоска наваливается, хоть головой об стенку бейся. А начальники наши точно взбесились — одну брань от них слышу.

— Отец ничего сделать для тебя не смог? — сочувственно спросил Самарин.

— По-моему, у него тоже какие-то нелады по службе — мама прислала письмо, явно на это намекает и просит меня терпеливо нести свою службу. Если уж она это просит... — Вальрозе безнадежно махнул рукой. — И на фронте что-то непонятное — все говорили, что зима даст нам передышку, а мы в день пропускаем по два-три эшелона с ранеными... К этим поездам лучше не выходить — такого наслушаешься!..

Вальрозе позвал телефонный звонок:

— Слушаю... Да, Петер... Спасибо...

Он положил трубку и вернулся к Самарину:

— Дружок предупредил меня, что через час ко мне нагрянет проверка. Знаешь, Вальтер, иди сейчас ко мне домой и ложись спать. — Он торопливо убирал со стола посуду. — А я к утру приду, и давай весь день проведем вместе. Согласен?

— С удовольствием, я тоже вою от одиночества.

Он уже надевал пальто, когда снова зазвонил телефон. Вальрозе нервно схватил трубку:

— Здесь Вальрозе! Ясно! Исполняю! — Он распахнул дверь в соседнюю комнату и крикнул: — Боевая тревога!

Там послышался грохот сапог, звяканье оружия.

— Быстрее! Быстрее! — кричал Вальрозе, пока грохот сапог не затих в конце коридора. — Не беспокойся, Вальтер. Это, наверно, проверочная тревога. Не обращай внимания, иди ко мне. Иди... Самарин шел по темной тихой Риге, слыша только хруст снега под ногами. Подумал: как хорошо спланировал Павел Владимирович и вот этот отход от операции — через Вальрозе. Но эту мысль тут же смела другая — главная и тревожная — как прошла операция? Но тут, думай не думай, ничего не прояснишь... И вдруг обжигающая мысль — если бы то случилось, Вальрозе об этом уже знал бы. Неужели все сорвалось? Но что же тогда делать? Имеет ли он право ждать еще? От этих вопросов хотелось бежать, он невольно ускорил шаг и даже не заметил, что пришел в дом Вальрозе.

В квартире гестаповца было холодно, как на улице, уходя, он забыл закрыть окно. Самарин, не зажигая света, не раздеваясь, повалился на постель хозяина. Мозг его точно выключился, а нервы сами потребовали полного покоя — Самарин заснул, будто в бездну провалился.


Когда, его разбудил Вальрозе, уже светало. И он не сразу сообразил, где он находится.

— Вставай, дружище, хватит! — тряс его за плечо Вальрозе. Самарин сразу подняться не мог, и тогда Вальрозе подтолкнул его к стене: — Тогда хоть подвинься...

Присев на край постели, Вальрозе стал стягивать сапоги. Один стащил, а на другой сил не хватило — он повалился на бок за спиной у Самарина, бормоча:

— Ох как хорошо... как хорошо... — И мерно засопел.

Самарин больше спать не мог. Встал, прошел в другую комнату, придвинул стул к окну и стал смотреть на улицу. Прослеживал каждый трамвай, пока он не скрывался за поворотом, каждую автомашину, редких прохожих. Улица на его вопросы не отвечала и казалась загадочной. Надо думать, искать ответы самому... Если мины не сработали, но обнаружены и оба гестаповца живы, тогда розыск коммерсанта Рауха уже идет полным ходом. Показываться дома нельзя... Надо дождаться темноты и пробраться к Рудзиту — он наверняка найдет способ помочь ему уйти из города. Но куда уйти? И все-таки в этом решении уже проглядывала какая-то определенность, да и было это единственным просветом в полной темени неизвестности.

В половине второго зазвонил телефон. Начальственный голос требовал к аппарату Вальрозе.

— Он спит, — осторожно ответил Самарин.

— Разбудить!

Вальрозе долго вставать не хотел, смотрел на Самарина слепыми глазами и бормотал что-то нечленораздельное. Но наконец до него дошло, и тогда он вскочил как ошпаренный и в одном сапоге бегом заковылял к телефону.

С первых же его слов по телефону Самарин буквально замер.

— Вокзал перекрыт сразу после вашего звонка, в двадцать три сорок! — рапортовал кому-то Вальрозе. — Нет, это исключено — посты стоят на всех выходных путях. Я сдал дежурство лейтенанту Шредеру в восемь утра — ничего подозрительного не было замечено. Слушаюсь! Я буду дома.

Он вернулся в спальню и, чертыхаясь, опустился в кресло:

— Ну и дела, Вальтер... как в кино...

— Что-нибудь случилось? — спросил Самарин.

— Не дай бог таких случаев. Вчера вечером красные уничтожили двух ответственных сотрудников гестапо — это все та же их подлая война из-за угла.

Самарин молчал, у него учащенно стучало сердце, и ему слышалась музыка.

— Еще ночью моя группа была вызвана на место происшествия, — продолжал Вальрозе. — От каменной виллы остался только фундамент и среди обломков клочья тел убитых. От одного осталась верхняя часть туловища, и в кармане нашли удостоверение. Я его не знал, но слышал о нем много — он тут решал еврейский вопрос. Наверное, красные евреи и совершили это злодеяние. А от другого только рука осталась и сплющенная голова. Весь город прочесывают. Паника дикая. А сейчас позвонили, чтобы я был готов поступить в распоряжение городского штаба. — Вальрозе долго молчал, потом сказал тихо: — Господи, если бы отец знал, что тут происходит, он бы не медлил со мной!

— Ты все-таки не преувеличивай значение этого, — как только мог спокойно и даже назидательно сказал Самарин. — Война есть война, ты сам мне это говорил.

— Ты же, Вальтер, ни черта не знаешь! — вдруг взорвался Вальрозе. — Мы здесь сидим на раскаленной сковороде! Ты знаешь, что нам запрещено с наступлением темноты ходить по городу в одиночку? Вот до чего дошло! Не далее как третьего дня я, делая ночной обход вокзала, решил подойти к маневровому паровозу, посмотреть, что он там толкает. Только поравнялся с ним, а из паровоза как шарахнет горячим паром, еле успел лицо рукой заслонить. Видишь? — Он показал руку, на которой вздулся ожоговый волдырь. — Я этого машиниста-мерзавца чуть не пристрелил.

— Он же мог тебя в темноте не заметить, — осторожно вставил Самарин.

— Вот и он так оправдывался. А позвольте спросить, почему он спустил пар именно в ту минуту? Ничего, мои ребята его хорошо обработали, будет помнить. Им займутся и в городском штабе.

Так они проговорили, сидя на кровати, до наступления сумерек. И был этот разговор для Самарина невероятно тяжелым: ведь он был обязан разделять и тревогу, и ярость гестаповца, а в это время душа его пела от радости, и его поднимало как на крыльях чувство гордости исполненным долгом. Было ему так трудно, что он избрал за лучшее изображать молчаливое понимание всего, что говорил гестаповец.


Уже по ночной Риге Самарин шел к себе домой. Мороз пощипывал щеки, по ногам хлестала снежная поземка. И вдруг у него возникло ощущение, будто он идет в ту свою, такую далекую, главную жизнь. Он даже огляделся по сторонам — да-да, в его жизни уже была эта снежная поземка в морозную ночь... Вспышка воспоминания еще ярче, и он увидел себя в Москве, на Таганке, — в трепаных своих парусиновых башмаках он мечется по пустым улицам, боится идти домой. Там его ждет мать, а он не знает, как ей посмотреть в глаза. О, то была страшная для него ночь, от которой он начал новый отсчет своей жизни!

Воспоминание Самарина

За всю жизнь мать ударила его один раз. О как ясно и больно вспомнился ему сейчас тот далекий зимний день! Он учился тогда в пятом классе, учился кое-как. С первых классов все ему давалось легко, и у него выработалось твердое, вернее, упрямое ребячье убеждение, что школа — это совсем не такое серьезное и трудное дело, как твердят взрослые. И все более властно его влекла улица, с ее непрерывным, бередящим его душу движением. В четвертом классе пятерок не стало, двоек прибавилось. Но он уже не мог заставить себя серьезно заниматься уроками дома. Теперь ему мешало самолюбие. В пятый класс он кое-как перешел, но дела его пошли еще хуже, он стал дерзить учителям. Мать его в это время работала медицинской сестрой — в дневной смене, в школе это знали, и поэтому первое время вызовы ее в школу оставались только угрозой, однако страшной для него угрозой, так как он все-таки старался оберегать мать от неприятностей из-за него. Ради этого он шел на ложь, говорил ей, что в школе у него все в порядке. Ради этого он, наконец, совершал подчистку в табеле и не говорил матери о приглашениях ее в школу.

Все раскрылось. Классная руководительница однажды вечером пришла к ним домой. Мать, недавно вернувшаяся с работы, сидела на стуле усталая, сгорбившаяся и слушала учительницу. А потом сказала еле слышно:

— Я не знаю, что делать... Он меня убил.

— Может быть, он сам что-нибудь, скажет? — обратилась к нему учительница.

Он молчал и при этом нагло улыбался. О, если бы они знали, что он старался спрятаться тогда за этой дурацкой улыбкой, за которой была буря, хаос, конец света! И сейчас Самарин не может дать себе отчета о тех минутах. Он помнит только тихо сказанные матерью слова: «Он меня убил» — и как эти слова грохотали в ушах, а он с наглой улыбочкой, которую не мог сам сорвать со своего лица, смотрел на мать и видел, что он ее действительно же убил...

Он не заметил, как ушла учительница, а мать, не меняя позы, уронив руки, сгорбившись, сидела на стуле и смотрела в пол, где стояла только что притащенная ею тяжелая сумка с продуктами. И вдруг она встала и ударила его неумело, неловко и небольно. В это мгновение из глаз ее хлынули слезы. Хватаясь за него, она упала на колени и, прижимаясь к его ногам, бормотала:

— Не убивай меня, Витик, не убивай!..

Ему хотелось вырваться, убежать, но он пересилил это желание и, склонясь, обнял голову матери, прижался лицом к ее уже тогда седым волосам и заплакал

— Мама... Мамочка...

А когда она уснула, он тихо вышел из дому и всю ночь шастал по зимним улицам Таганки и только на рассвете, окоченевший, вернулся.

Вскоре после этого мать рассказала ему на кладбище об отце, и эти два события слились в его памяти вместе, как отметка на самом сердце, с которой он начал понимать себя и свою ответственность перед матерью. Больше он никогда и ничем ее не огорчал. Воспоминание точно шло рядом с ним...

Мама... Как же она живет там, в неведомом ему Белорецке? «Милая моя... Ты за меня не бойся... У меня все идет хорошо... Ты береги себя, ты должна жить долго-долго, и всю твою жизнь я буду чувствовать себя твоим неоплатным должником...»


Дверь ему открыл Леиньш.

— Жду не дождусь вас, господин Раух. Мне к девяти утра надо сдать в полицию карточки на всех жильцов. Один вы остались. Вот ваша карточка, посмотрите, правильно я записал?

Самарин посмотрел карточку и вернул ее Леиньшу:

— Все правильно.

— Извините, пожалуйста, но с этими карточками подняли такую горячку. Представляете? На всех жильцов за один день сделать такие карточки!

— Представляю, представляю, надо когда-нибудь и поработать, господин Леиньш!

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Уезжая с Вальрозе в Берлин, Самарин согласился выполнить просьбу доктора Килингера и отвез его жене письмо и сверток с продуктами. От нее он привез ему связку книг, которые он просил прислать. Господи, сколько же пролежал этот сверток у него дома! Но он не мог, не имел времени на это.

Зима меж тем уже уходила. Ранняя весна разметала снег в грязные клочья, и весело журчащие ручьи смывали его в решетки. В водосточных трубах с грохотом рушился лед, и горловины труб выплевывали его на тротуары. И над всем этим победно смеялось солнце.

Самарин шел к профессору Килингеру и невольно замедлял шаг — не знал, как объяснить ему задержку книг.

Дверь открыл Килингер. Увидев Самарина, он всплеснул руками:

— Вы вернулись? Я уж думал, с вами что-то случилось! Заходите, заходите. — Он перехватил у Самарина сверток с книгами: — Раздевайтесь. Впрочем, я был уверен, что вы захотите побыть в столице подольше. Проходите, проходите. — Килингер взял Самарина под руку и повел в кабинет.

В первое же мгновение Самарин увидел там склонившегося над шахматной партией Осипова.

Осипов поднял на него удивленный взгляд:

— О, спонтанный знакомый? Теснота мира просто возмутительна!

— Вы знакомы? — обеспокоенно удивился Килингер.

— Спонтанно! — смеялся Осипов. — Мы живем в одном доме.

— Тогда поговорите, пожалуйста, а я прочитаю письмо жены. — Килингер отошел к окну и распечатал, письмо.

Самарин сел к шахматам и стал рассматривать прерванную его приходом партию. Но Осипов тут же свалил фигуры с доски.

— Позор без свидетелей легче, — сказал он. — Я уже дошел до того, что в качестве форы брал у доктора ферзя. Почему-то я никогда не стремился постичь эту игру. А вы?

— Не больше как затуманенные временем познания школьной поры, — улыбнулся Самарин.

— А доктор прямо маньяк с этими шахматами, — тихо сказал Осипов.

— Наверное, от одиночества, — так же тихо ответил Самарин.

Эти первые минуты были для Самарина самыми трудными. Нужно найти точный ключ разговора, а главное — хотя бы в самом его начале ничем не вызвать к себе интереса и не оказаться в положении изучаемого объекта и дающего материал для размышлений, а тем самым для недоумений, а может, и подозрений.

— Вы у доктора лечитесь? — спросил Осипов.

— Я коммерсант-комиссионер, продаю ему антикварные вещи.

— Вот как? — удивленно воскликнул Осипов и, мгновенно погасив пристальный взгляд, сказал: — Мне доктор показывал иконку, приобретенную, очевидно, у вас? Прелестная вещица. И такого товара у вас много?

— Увы!..

— Я тоже подумал, что здесь вам не развернуться. У меня такое впечатление, что здесь попрятались и люди, и вещи. Почему вы избрали Ригу?

— Отец почему-то решил, что здесь все сохранилось, и послал меня сюда. Но знаете, если искать, можно найти. Вас что-нибудь интересует?

Осипов рассмеялся:

— Во-первых, на хорошие вещи у меня нет денег; во-вторых... впрочем, «во-первых» исчерпывает все остальное.

В это время прочитавший письмо Килингер подсел к ним, и по нему было видно, что письмо ему ничего радостного не принесло.

— Расскажите, как выглядит моя жена? — попросил он.

— Ну как я могу ответить на такой вопрос... — замялся Самарин. — Я же не знаю, как она выглядела раньше. Угостила меня хорошим кофе, оставляла обедать, но я не имел времени. — Самарин рассмеялся: — Расспрашивала меня, как выглядите вы. Я сказал, что вполне прилично. Сказал, что вы пишете какой-то научный труд.

Самарин мог бы рассказать нечто еще: что у них в берлинском доме холодина. Жена его была в шубе и не разрешала раздеться ему. Жаловалась, что целую неделю не могла получить уголь. Что эрзац-кофе был невкусный, пах пережженной хлебной коркой. И еще о том, как она тревожно расспрашивала: далеко ли война от Риги? Подвергается ли ее муж опасности? И как она рассказывала, что в Берлине уже не осталось ни одной знакомой семьи, не понесшей потери. И наконец, как у нее вырвалась фраза: «Все-таки Гитлеру надо было остановиться на Франции...»

Может быть, если бы здесь не было Осипова, Самарин рассказал доктору и это, а при нем — нельзя.

Доктор задумчиво смотрел прямо перед собой и молчал.

— Как Берлин? — спросил Осипов.

— Мне, неберлинцу, все было очень интересно и многое впервые. Огромное впечатление произвело на меня здание рейхсканцелярии фюрера.

— А что в нем особенного? — удивился Осипов. — Мрачная глыба. Я не поклонник этого истинно немецкого стиля.

— Не скажите! — энергично возразил Самарин. — Строгость, скромность и вместе с тем величие.

— Вы идете от содержания здания, а мы говорим о его внешнем виде, — мягко улыбнулся Осипов и, помолчав, спросил: — Что же дает вам ваша здешняя коммерция?

— Возможность жить, принося хоть какую-нибудь пользу соотечественникам, — серьезно ответил Самарин. — И вообще, как могу я думать о каких-то доходах? — Он чуть рассерженно смотрел в серые внимательные глаза Осипова. — Меня это и не интересует. Зачем мне сейчас деньги? Когда кончится война, пойду работать по своей специальности юриста.

— Вы с юридическим образованием? — удивился Осипов.

— Представьте себе. В свое время настоял отец, словно знал, как все сложится, и позаботился обо мне.

— Когда кончится война... — задумчиво произнес Килингер. — Я эту фразу произношу с первых ее дней, и, чем дальше, тем мои мысли о том далеком времени становятся все более абстрактными.

— Но вам-то что? — возразил Осипов. — После такой войны работы у психиатров будет непочатый край. Гораздо сложнее мне. Впрочем, как и вы, я по образованию юрист и тоже обязан этим отцу. Один мой сокурсник, потерявший глаз на дуэли, сидит сейчас в тылу и пишет мне, что зарабатывает огромные деньги на наследственных делах. Видите, война позаботилась не только о психиатрах, но и о юристах. Но, как все русские, я не думаю устраиваться.

— Вы русский? — У Самарина глаза округлились от «удивления».

— Представьте себе, по отцу — русский, а матери у меня две: русская и немка.

— Не понимаю.

— Все очень просто. В девятнадцатом году я — гимназист. Мы с матерью оказались в Крыму. Нас привез туда отец, он хотел перебраться вместе с нами в Турцию, но в порту была такая паника и неразбериха, что на корабль попали мы с отцом без матери... А затем в Германии отец, служа уже в немецкой армии, женился на немке. Все очень просто. Се ля ви — как говорят в таких случаях французы.

— Никогда бы не сказал, что вы — русский. — Самарин все еще «удивлялся» этому открытию.

— Это почему же? — прищурился Осипов.

— Ну... в моем представлении русский... это... — Самарин умолк, поняв, что не может сказать ничего убедительного.

Осипов рассмеялся:

— Половина немцев убеждены, что русские — это казаки в меховых папахах. Едят только ржаной хлеб и моются только в престольные праздники.

— Ну теперь-то немцы узнали еще, что русские умеют воевать, — врезался в разговор Килингер.

— По крайней мере защищаться! — холодно и раздраженно обронил Осипов.

Самарин заметил, как Килингер испуганно глянул на Осипова и вдруг засуетился:

— Господа, у меня припасена бутылочка «Кьянти», не распить ли нам? — и, не дожидаясь согласия, стал звать своего ординарца.

В дверях лениво объявился долговязый солдат.

— Бутылочку нам и рюмки, бутылочку ту, что я привез вчера из офицерского клуба.

— Я эту кислятину, доктор, не пью, — сказал Осипов. — У вас нет водки?

— Должна быть, должна. — Килингер сам отправился за водкой, видно, он всерьез перепугался за свои слова об умении русских воевать.

— Ну а каков в Берлине быт? — спросил Осипов. И, видя, что Самарин не понял его вопроса, сделал неожиданное уточнение: — Тень Сталинграда видна?

— Какая там может быть тень от далекого, как небо, Сталинграда? — полемически спросил Самарин.

Осипов резко повернулся к нему.

— Вы, очевидно, не понимаете, что далекий, как небо, Сталинград — это проигрыш, из каких складывается поражение в войне! — резко проговорил Осипов и вдруг без паузы перевел разговор в совсем иные измерения: — Очереди в магазинах есть?

— Не видел. Для меня берлинским бытом была жизнь в доме отца моего приятеля, с которым я ездил в Берлин, а его отец занимает какой-то высокий пост, у них я никаких ограничений быта не чувствовал.

— А ваш приятель служит здесь?

— Да, в гестапо.

Осипов чуть приподнял брови:

— Полезное знакомство и для коммерсанта.

— Он хороший парень.

— А почему вы решили, что я думаю, будто там работают плохие парни?

— Мы познакомились с ним еще в прошлом году, ехали в одном поезде сюда из Германии, в пути и подружились. И в конце концов, это он подарил мне поездку в Берлин. — Самарин сказал это, чтобы уже сейчас прояснить для Осипова всю ситуацию.

— Как это — «подарил»?

— Он получил отпуск на пять дней и пригласил меня поехать с ним.

Вернулся Килингер с почти пустой бутылкой водки:

— Прошу прощения, на две рюмки не хватит. Оказывается, над этой бутылкой поработал мой ординарец.

— Зачем вы терпите у себя пьяницу? — рассерженно спросил Осипов. Почему-то он раздраженно воспринимал все. Почему?..

В это время с подносом, на котором стояли бутылка «Кьянти» и бокалы, вошел ординарец. Осипов выждал, пока он поставил поднос на стол, и спросил у него:

— Парень, ты что хозяйничаешь в запасах доктора? Захотел на фронт?

Ординарец вытянулся, выпученно смотрел на Осипова.

— У тебя что, плохо со слухом? На фронте будешь получать водку каждый день.

— Ну зачем вы так? — вмешался Килингер. — Он больше не будет, он дал мне слово.

— Нет, доктор! — повел головой Осипов. — Хамов надо учить. Пристроился здесь в теплом местечке — и ноги на стол. Кто тебя сюда устроил?

— Я... направлен из группы комендатуры, — трясущимися губами еле слышно произнес ординарец.

— И ты решил, что в этом окопе воевать лучше, попивая чужую водку?

Ординарец молчал, на его лице проступили крупные капли пота.

— Ты, я вижу, не только хам, но и трус. Убирайся отсюда, тобой займутся.

Ординарец, пятясь, вышел из комнаты.

— Ну зачем вы так? — огорченно повторил Килингер. — Он объяснил мне, у него был день рождения, он угостил товарищей.

— Нет, доктор! — энергично возразил Осипов. — Он солдат и не может быть освобожден от элементарной дисциплины только потому, что ему посчастливилось попасть к вам. Я уже давно заметил, что он ходит тут, как дохлая муха, ремень спущен на ляжки, а у вашего подъезда в гололед можно было шею сломать. — Осипов повернулся к Самарину: — Разве я не прав?

— Мне его жалко, — тихо ответил Самарин.

— Вам следует жалеть Германию, а не этого бездельника! — злобно произнес Осипов, и на лице у него выступили красные пятна. — Думая о моей непохожести на русского, вы, вероятно, постеснялись сказать об извечной славянской разболтанности, неопрятности в характере и тому подобное. В ответ я могу сказать вам: если немцы сейчас воюют плохо, то только потому, что немец великолепный солдат на короткой дистанции. А когда длительные трудности, этот солдат подчиняется весьма опасным комплексам. Один из них — потеря чувства дисциплины. И такой образец сейчас был перед нами.

Самарин помолчал немного и сказал жестко:

— Все-таки мне, штатскому человеку, думается, что от этого ординарца до... плохой войны — дистанция невообразимого размера. В юридической науке, если помните, такое называется соразмерность вины и наказания.

Осипов молчал, посматривая исподлобья то на Самарина, то на доктора. Губы его шевельнулись в улыбке.

— Насчет соразмерности я, конечно, перехватил, — сказал он уже совсем спокойно и добавил: — Но сам я раб дисциплины. Сознательный раб. И когда я вижу подобное, буквально теряю равновесие.

— Признаться, вы меня прямо напугали, — без улыбки сказал Самарин.

— И от страха вы преподали мне урок оптимизма! — рассмеялся Осипов. — Но давайте все-таки выпьем, что оставил нам бравый ординарец.

— Я не пью, — сказал Самарин и, увидев, как раздраженно глянул на него Осипов, добавил: — Мне нельзя, сердце.

— Немножечко «Кьянти» можно, я разрешаю, — снова засуетился Килингер, который все это время, испуганный и подавленный, сидел у стола. Он налил Осипову водки, себе и Самарину вина и поднял бокал: — Знаете, за что мне хочется выпить? За оптимизм, да-да, за оптимизм! — Он и Самарин сделали по глотку вина.

Самарин сморщился:

— Действительно, кислятина.

— В этом я разбираюсь, — обронил Осипов и единым глотком выпил водку. И снова рассмеялся: — Любовь к водке — вот истинная черта русских, и теперь вы уже в составе моей крови не сомневаетесь.

Самарин помолчал, шутки его не принял. И снова заметил недобрый взгляд Осипова.

Нет-нет, он явно тревожился по поводу высказанных им откровений о войне и о немцах!

— Но вы так и не рассказали нам о Берлине, — с искусственной непринужденностью заговорил Килингер.

— Как-нибудь в другой раз... нет настроения, — сказал Самарин, и снова Осипов метнул на него настороженный взгляд. — К тому же мне надо идти, дела. — Самарин встал и обратился к Килингеру: — А те итальянские картинки, от которых вы отказались, пошли по хорошей цене. Сейчас иду как раз по этому делу. До свидания, доктор.

— Спасибо вам за доставку книг, за все. — Килингер обернулся к Осипову: — Извините, я провожу Рауха.

— Я тоже ухожу. — Осипов встал.

Пока одевались в передней, Самарин думал о том, что Осипов настолько встревожен, что уходит только для того, чтобы иметь возможность наедине проанализировать происшедшее.

Самарин хотел выйти на улицу Гитлера, а Осипов предложил пойти по параллельной — более тихой и безлюдной. Некоторое время они шли молча, и вдруг Осипов спросил:

— Как вы проводите свободное время?

— В тоске.

— Я от тоски прячусь за книги. Но у вас же есть приятель в гестапо, а эти парни умеют веселиться.

— Я для такого веселья не приспособлен, — сказал Самарин, с удовлетворением отмечая, что Осипов не забыл о его приятеле и, очевидно, именно это усиливает его тревогу.

— Удивительно приятный этот доктор Килингер. Бывая у него, я вспоминаю свой отчий дом. Он еще и похож на моего отца, характером похож... — сказал Самарин.

— И он так далек и так чужд войне, что, бывая у него, я чувствую, как размягчается моя душа, — сказал Осипов.

— Что-то я этого не заметил. Набросились на этого несчастного ординарца. Вы что, серьезно отправите его на фронт?

— Черт с ним, пусть отсиживается! — Осипов рассмеялся. — Но после этого он хоть ремень станет затягивать. — И снова серьезно: — Но я действительно раб дисциплины.

— И этого я не заметил, — обронил Самарин. — Вы так раскричались, что доктор прямо перепугался.

— Неужели я кричал? — покачал головой Осипов. — Подумает еще, что я должен лечить у него не легкие, а нервы. Но я заметил, что и вы тоже были фраппированы моим взрывом.

— Мне было жалко и доктора, и его ординарца.

— Я извинюсь перед доктором. И вину перед вами я тоже могу искупить. У меня есть потрясающе интересные книги по нашей с вами специальности. Тут, в Риге, я случайно напоролся на одну частную библиотеку и не растерялся. Хотите, угощу?

— Не откажусь. По вечерам от тоски завыть можно.

Осипов Остановился и вынул из портмоне визитную карточку:

— Тут мои телефоны. Позвоните, когда захочется.

Ответно Самарин своих координат не дал.

В центре города они расстались.

Виталий шел по мокрой, раскисшей улице, ступал в лужи и ничего этого не замечал. Сердце у него билось часто-часто. Да-да, Иван Николаевич, я вышел на Осипова, вышел, черт побери! Самарин прекрасно сознавал, что это его большой успех, но тут же начиналось самоедство: ну вышел, а главное-то все остальное — что даст этот выход? А ты знаешь, что делать дальше? Но ничего, о том, что делать дальше с Осиповым, у него будет время подумать вечером, ночью. Но вот вышел же на него, вышел! Сердце стучало часто, и унять его он был не в силах.

Размышления ночью

Как дальше работать с Осиновым? Пока он знал о нем очень мало. Однако то, что произошло сейчас у доктора Килингера, кое-что для размышления давало.

Ключевыми моментами Самарин считал три. Первый: фраза Осипова о том, что сталинградская трагедия 6-й армии — это проигрыш, из каких складывается поражение в войне. Заявление серьезное. Но, с другой стороны, так это и есть. Важно тут, пожалуй, одно — что он допускает возможность поражения Германии в войне. Он даже говорил, кому будет хорошо, когда кончится война, — психиатрам, которые будут обеспечены пациентами, и юристам, которые будут зарабатывать на наследственных делах погибших на войне. Тут явно есть за что зацепиться. Второй момент, и он связан с первым: его фраза о том, что немцы — великолепные солдаты на короткой дистанции. А так как короткой дистанции явно не получилось, что? следует думать о дальнейшем ходе войны?.. Кроме, главного смысла его фразы в ней очень важно подчеркнутое «немцы» — здесь просматривается отделение себя от немцев или намек, мол, он, Осипов, к неудачам немцев непричастен и смотрит на войну как бы со стороны. Третий момент: его злобная истерика по поводу ординарца Килингера. Наверняка в ней выплеснулись, слившись воедино, первых два ключевых момента. Истерика подтверждала и неслучайность, и важность для Осипова высказанных им мыслей, идущих не только от рассудка, но и от сердца...

Но что же могло определить такую позицию? Возможно, то, что он по крови русский и все время помнит об этом. Особенно сейчас, когда Германию преследуют военные неудачи. Но разве раньше это помешало его карьере? Ему же оказано большое доверие — поручено руководить отделом русской агентуры в здешнем подразделении абвера. У него достаточно высокое служебное положение. На большее он просто не мог и не может претендовать. Почему? Да потому, что он русский. Стоп! А если претендовал и претендует на большее? Тогда это и может быть причиной его раздражения и истерики в разговоре. Надо постараться все прояснить. Это — сверхважно...

А еще? Не задумывается ли он сейчас о своей судьбе в случае поражения Германии? Он вырос с отцом — русским, который в эмиграции пошел служить к немцам. Как военный царской, а потом белой армии, его отец в первые годы, даже в первые десятилетия, эмиграции мог мечтать о мести красным, об участии в крестовом походе против большевистской России. Но позже он даже по немецким источникам не мог не составить себе представления об успехах новой власти в России. Почему, кстати, он не захотел, чтобы сын стал военным, и послал его учиться на юриста? Надо осторожно выяснить у него побольше об отце...

Конечно, ему как русскому вдвойне горько будет поражение немцев именно от русских. Он должен думать и о возмездии, которое постигнет его за дела на этой войне. И возмездие это тоже будет от русских. А если в нем хотя бы теплится русское начало, принять удар возмездия от России будет для него вдвойне страшнее. Значит, необходимо прощупать в нем это русское начало, узнать, насколько оно сильно в нем сейчас.

А может, все гораздо проще?.. Он вполне, так сказать, идейно пошел служить Гитлеру, разделяя все его планы в отношении России, и видел в этом возможность отмщения большевикам за все. И работал в высшей степени добросовестно. А когда запахло гарью возможного поражения Германии, его охватил страх, который и заставляет нервничать и даже впадать в истерику. Причем его страх и его истерика такая же, какая была в дни сталинградской драмы у того же Вальрозе. Если это так, то подступать к нему надо с иным ключом. Но и в том и в другом случае прежде всего надо как можно больше узнать о его жизни и о том, как сложилась его судьба. Да-да, начинать надо с этого!

Еще один важный момент: есть ли у него своя семья — жена, дети, может быть, любимая женщина? Особенно важно знать это в связи с тем, как он понимает возмездие — усложненно или в одном простейшем аспекте: остаться живым или умереть. Если только последнее — подход к нему сильно упрощается. Если же понимание возмездия неоднозначно, могут возникнуть самые различные варианты подхода к нему, включая сюда и предложение в какой-то мере искупить свою вину перед Россией помощью ей сейчас.

Очень важный вопрос — как он относится к деньгам? Вдруг он захочет скрыться от возмездия в каких-нибудь далеких странах? Тогда могут очень пригодиться ценности, которыми Самарин был снабжен в Москве и которые лежали у него нетронутые...

В общем, нужно узнавать о нем как можно больше.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

«Центр — Максиму

Поздравляем окончанием хорошего коммерческого дела. По нашим данным, вы можете быть абсолютно спокойны. Сосредоточьтесь на Осипове, но будьте предельно осторожны, помня, что он в своем деле профессионал. Немедля оформляйте смерть отца. Ненастойчиво поддерживайте контакт с вашим другом Гансом, имея в виду и возможность воспользоваться заботами его отца в отношении вас. Привет».

Эту шифровку Самарин раскодировал ночью, а утром уже обработал заранее подготовленный конверт с извещением о гибели отца во время воздушной бомбардировки.

Убитый горем, он отправился к Вальрозе.

Прочитав скорбное извещение, Вальрозе долго молчал, стиснув зубы, он, очевидно, искренне сочувствовал приятелю. Потом он встал из-за стола, сел рядом с Самариным и обнял его за плечи.

— Вальтер... Вальтер... Бедный Вальтер, — тихо говорил он, прикасаясь щекой к его щеке. — Кто верит в бога, тем, наверно, легче, они говорят: все от бога... Но мы с тобой знаем: все от войны. Ее главный след — могилы, могилы, могилы... Сыновья теряют отцов, отцы — сыновей...

Самарин слушал его и думал: этот новоиспеченный гестаповец не прошел черную школу своей службы и еще может быть человеком. Вальрозе будто подслушал его мысли — резко встал и произнес каким-то чужим, злым голосом:

— Месть, Вальтер!.. Только месть — «наше успокоение! Только месть!

— За меня придется мстить тебе, я — безоружный...

— Ничего, Вальтер. Делай свое дело, ведь оно для немцев...

— Разве что...

В соседней комнате послышались возбужденные голоса, топот ног, и в кабинет Вальрозе вошел мужчина в штатском. Ещ