Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Эпилог.

Стоящие в строю

В конце августа 1944 года мотомехчасти Третьего Украинского фронта переправились западнее Измаила через Дунай и устремились к Констанце. Танки, бронетранспортеры, гвардейские минометные части стремительно продвигались по степным трактам. В то же время к Констанце подошли корабли Черноморского флота. Прямо в гавань ворвались торпедные катера, морские охотники, базовые тральщики с десантом. Двойным ударом с суши и с моря город был взят.

В ранний предутренний час на главной улице Карол, тянущейся из глубины суши к морю, появились высокие, скошенные назад машины под брезентовыми чехлами. На дверке каждой из них был изображен якорь.

Колонна шла мимо пепельно-серого здания с черной надписью над аркой входа: "Der feste Burg ist unser Gott!"

— Похоже — церковь, а что написано? — спросил один из шоферов сидевшего рядом офицера в морской фуражке.

Командир гвардейской батареи Сомин ответил:

— Это, Ваня, немецкая церковь, а написано: "Наш бог — неприступная крепость!"

— Не очень уж она оказалась неприступная, — засмеялся Ваня Гришин, — долбаем их и гоним. При чем тут бог, когда сами драпают, как сказал бы "преподобный".

— Не стоит о нем вспоминать, Ваня, в такой день. Чувствуешь? Мы пришли по суше в тот порт, перед которым три года назад развевался в бою Флаг миноносца. Флаг корабля Арсеньева!

На другой машине — открытой полуторке с пулеметом — рыжеватый главстаршина с гитарой в руках радостно воскликнул:

— Узнаю этот дом! Я его видел с моря. И вон те трубы!

Из кабины высунулся старший лейтенант Бодров:

— Травишь, Валерка! — он внимательно присмотрелся к высоким трубам, которые поднимались над черепичными крышами, как зубья вилки. — А может и не травишь. Что-то такое, помнится, и я видел.

По прямому, как стрела, проспекту, усаженному липами и кленами, колонна вышла на просторную площадь, в центре которой стоял на постаменте бронзовый римлянин в тоге. От площади веером расходились три улицы. Колонна двинулась по одной из них, между двумя рядами массивных мрачных зданий. Плавно изгибаясь, улица шла под уклон, и вдруг неожиданно открылось море — просторная гавань, огражденная волнорезом с толстым маяком на конце. У причалов стояли советские корабли — торпедные катера, тральщики, десантные баржи.

Повернув налево, колонна прошла мимо серого вычурного здания с броской надписью латинским шрифтом: "Casino". Этот дом командир дивизиона Николаев хорошо помнил. Он различил его раньше других построек с командно-дальномерного пункта, когда Арсеньев подвел свой корабль "на пистолетный выстрел" к вражеской базе.

Пройдя еще несколько сот метров вдоль разрушенной снарядами каменной баллюстрады, о которую разбивались волны, колонна остановилась.

У самой пенистой кромки прибоя вонзилась в расселину между замшелых камней легкая мачта. Двое матросов с автоматами на груди застыли около нее с обеих сторон. Через несколько минут весь полк выстроился на набережной. Моряки стояли лицом к гавани. За их спиной раскинулся освобожденный от фашистов город, а впереди лежало море.

Солнце еще не взошло, но небо на востоке, там, где за морем лежала родная земля, уже порозовело. С каждой секундой все ярче разливалось золотое зарево, и, наконец, край солнечного диска показался над горизонтом. Вспыхнули ордена и медали на фланелевках и кителях...

Солнце шло с востока, из-за моря. Несколько минут назад оно уже осветило якоря из снарядных гильз, оставленные полком на его пути — в степях и в лесах, на берегах рек и на горных перевалах. В этот час в сознании каждого из стоящих в строю незримые встали в строй матросы и офицеры, оставшиеся в пути и проложившие этот путь.

"Путь еще не окончен, — думал Яновский, — сейчас только короткая передышка. Кто из стоящих в строю дойдет до конца? Но разве есть конец? Победа близка, но в ее лучах встают уже другие победы. Где предел дерзаний народа, осуществляющего мечту человечества? Ведь ради этих будущих мирных побед творит советский солдат и матрос свое дело жизни, собственной смертью преодолевая смерть. Нет конца пути, нет предела! Поколения сменяются на земле, оставляя друг другу завоеванные рубежи. Значит — бессмертие. Бессмертие народа и бессмертие тех, кто отдал свою жизнь в пути. Арсеньев, Шацкий, Людмила... Тысячи и десятки тысяч других безвозвратных потерь. Каждый из этих людей в отдельности неповторим, каждый из них — незаменим для матерей, для друзей, для любимых, но есть великий символ в том, что рядовой матрос заменяет убитого командира орудия, командир взвода — командира батареи. Так шагнул вперед из полкового строя в час гибели Арсеньева человек, верность которого оказалась сильнее отчаяния и горя, сильнее смерти и страха смерти".

Командир полка гвардии майор Земсков, как и все, смотрел на море, откуда только что появился край солнечного диска. Может быть, в это ярчайшее утро Андрей снова видел, как уходила луна из окошка заброшенной мельницы. Он отвел глаза от горизонта и встретился взглядом с Соминым, стоявшим на фланге своей батареи. Глаза Сомина были такими же ясными, широко открытыми, как три года назад на формировочном пункте в затемненной Москве, но прежняя восторженность уступила место уверенному спокойствию. Теперь это были чуть усталые глаза человека посуровевшего и возмужавшего в ранней военной зрелости.

Земсков улыбнулся. Тень сбежала с его лица. Он окинул взглядом весь строй и подал команду:

— Полк... На Флаг — смирно!

Горнисты поднесли к губам свои трубы, и они разом вспыхнули в солнечных лучах. Моряки стояли сомкнутым строем. Ветер развевал за их плечами гвардейские ленты с надписью "Ростов".

— Флаг поднять!

Солнце взошло над синей водой. Опаленный залпами, пробитый осколками, освященный матросской кровью поднялся на грани суши и моря бело-голубой Флаг миноносца.

Москва
1955-1957.
Содержание
Место для рекламы