Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Узел 9.0.

22 ноября 1944 г.

Приказания Верховного Главнокомандующего в военное время выполняются в срок и со всей душой. То же самое относится вообще ко всем приказам и на всех уровнях военной субординации. Если солдат отказывается исполнить приказ офицера, офицер имеет право пристрелить его на месте. Если он не отказывается, но исполнить приказ не может — значит, он должен умереть в процессе его исполнения. За три с лишним года войны в Советском Союзе было арестовано, разжаловано, смещено такое количество старших и высших офицеров, которого хватило бы на довоенную армию какой-нибудь уважаемой европейской страны. Те, которых это, благодаря таланту и фортуне, не коснулось, относились к вечно висящей угрозе как к дополнительному стимулу. Да и не только в страхе было дело. Дело было в ощущении себя равным другим людям. Получение приказа не унижает военного. Его унижает несоответствие между тем, что он обязуется делать, и тем, что он фактически делает, — что видно со стороны. Пытался и не смог — это одно. А взял на себя ответственность, мужественно отдал честь... и все, пошел иными делами заниматься — это совсем другое. Это значит, что ты — дешевка.

Генералов не расстреливали уже довольно давно, но начинать в пятьдесят-шестьдесят лет карьеру почти заново (если даже тебе дадут такую возможность) было немногим хуже смерти. Многих система естественного отбора уже коснулась тем или иным боком, остальным приходилось всегда чувствовать ее за своим плечом. В начале войны Гордей Левченко, к примеру, был арестован за поражение в Крымской оборонительной операции. Для него, к счастью, все закончилось благополучно, потому что Верховный в глубине души сам признал ошибочным решение назначить замнаркома ВМФ, человека, не имеющего понятия о сухопутной войне, командующим войсками в Крыму. Координировать флот с армией нужно было каким-то другим способом — но понимание этого пришло слишком поздно. Но, в общем, все нормально для него закончилось, в отличие от тысяч моряков и пехотинцев, осколки чьих костей до сих пор вымываются из песка крымских пляжей. Арест на неделю, разжалование и медленное возвращение к прежним званиям и уровням ответственности. Похожая судьба была у многих, включая даже пару командующих фронтами. Арест, унижения, крики «Вставай, падла!» по ночам, сопровождающиеся пинком в бок. Выпущенные расценивали свободу как временную и держались за нее зубами. Не посаженные пока относились к ней в значительной степени так же.

Все это служило одной цели. Невыполнение приказа было Не-Мыс-Ли-Мо. Именно так, с заглавной буквой для каждого отдельного слога. Если человеку отдавался приказ тем, кто имел на это право, то проигнорировать его, не исполнить по своим личным причинам было можно. Но только один раз — потому что следующий приказ бывшему генералу отдавал бы уже не командующий высшего звена, а начальник расстрельной команды. Наглядные примеры было найти настолько нетрудно, что каждый знал — он просто будет следующим. И делал то, что делать было надо.

На флоте ходила свежая, не успевшая еще обтереться легенда о том, как Жуков чуть было не расстрелял Сергея Горшкова, командующего Дунайской флотилией, за то, что тот сказал, что приказ о переброске за день танковой бригады выполнить просто невозможно, нечем. Нет, Жуков собирался его расстреливать вовсе не за то, что адмирал что-то там сказал. Просто за невыполнение приказа — о чем честно и предупредил, когда его отдавал. Горшков сначала не поверил — мол, не сорок первый год, но ему доходчиво объяснили знающие Георгия Константиновича люди: лучше делай. Расстреляет, а уже потом будет с Москвой разбираться, чтобы ему нового прислали. Тебя к этому времени уже закопают. Самое интересное, что бригаду перебросить успели — на наспех сколоченных плотах, на чем попало, лишь бы держалось на воде. Последний танк сошел с самодельной баржи за несколько минут до конца отведенного срока, когда командир прибывших ухорезов из личной охраны Жукова уже не отрываясь смотрел на часы.

Черт его знает, правдой была именно эта история или нет, но она, во всяком случае, была достаточно правдоподобной. Маршалы, которым дозволялось почти все, лишь бы цель была достигнута, не страдали тонкостью натуры. Задачей Оснабрюкской операции был разгром основных сил «союзников» на севере Германии, и ради этого Жуков гнал армии и корпуса в огонь, не обращая внимания на потери. За двое суток полторы тысячи квадратных километров Северной Вестфалии превратились в изодранное воронками всех форм и размеров кладбище техники и людей, через которое ломились, поливая огнем пространство перед собой, советские армии. Черняховский{140} все же сумел продавить сопротивление немецкого «Германа Геринга», а затем распер прорыв переданными ему с юга корпусами, перехлестнув горловину наступления немецких частей вторым узлом — на пятьдесят километров южнее армий Баграмяна.

Значительная часть американских войск осталась вне образовавшегося кольца, нависая над ним пока несконцентрированной массой, точно так же, как и 1-я Канадская армия и значительная часть английских дивизий. Жукову пришлось на ходу менять планы и расчеты, сузив сектора ударов своих фронтов, чтобы не подавиться слишком большим куском. Понятие окружения в маневренной войне было весьма условным: тридцать-пятьдесят километров, отделяющих окруженные части от остальных сил, не имели большого значения, если сразу оценить ситуацию и направить усилия на деблокаду войск. Черняховский и Говоров развернули свои фронты спиной к сужающемуся кольцу, изо всех сил цепляясь за километры, по которым их отжимали внутрь. Это была гонка времени. Тысячи самолетов день и ночь висели над железным месивом, в которое превратилась земля, штурмуя и охотясь на штурмующих. Приказ Сталина об усилении авиации на участке боев позволил хотя бы частично удерживать превосходство в воздухе, не давая Люфтваффе и американской 8-й воздушной армии активно поддерживать свои войска. Обе стороны теряли сотни самолетов и сотни летчиков в день — но советская сторона, как оказалось, переносила это значительно легче.

— Я всегда говорил, войну в воздухе выигрывают не асы!

Главмаршал Новиков, серый от недосыпания, мотался по штабам армий на своем Ли-2, с обязательным истребительным эскортом. Вечером двадцать второго он находился в штабе 6-й воздушной армии Ленинградского фронта, а к ночи должен был перелететь в 14-ю армию, угрожать, уговаривать, накручивать всех как только можно.

— Войну выигрывают не герои и не те летчики, которых аккуратно и долго готовят в мирное время. Только система подготовки пилотов-новобранцев определяет, кто победит в большой войне. На Халхин-Голе воевали профессионалы, их годами натаскивали. А здесь мы имеем что? Большинство тех, кто сейчас там дерется, — он показал рукой в сторону черной от дыма западной части горизонта, — это замена, военные выпуски. Выдающиеся асы сейчас дают пару процентов сбитых, все остальное делают рядовые летчики. Люфтваффе конец. Я знаю, мы много раз это уже говорили, но я не вижу шансов им оправиться от такого. Как обычно, уцелеют пара десятков «экспертов», будут нам кровь пускать... Американцы держат небо. Суки. Когда ж они сдадутся?

— Многие эскадрильи перестали появляться. Похоже, из-за больших потерь им дают передышку...

Армией командовал Кондратюк, которого Новиков искренне любил. Сейчас он, однако, поморщился.

— Самолетов у них хватает. Не хватает, похоже, людей, готовых на них летать. Нет, неправильно говорю. Не готовых, а — желающих летать. Там, внизу, им не немецкий плен с бейсболом и Красным Крестом, а те мужики, кого они бомбят. Я все жду, что они стратегическую авиацию на поле боя бросят, но сейчас не тот коленкор, слишком все плотно, все перемешались — что на земле рукопашные, что в небе...

Сравнение было удачным. Плотность авиации над только что образованным, с не устоявшимися еще границами котлом, куда попали 1-я и часть сил 9-й американской армий вместе со значительным количеством немецких войск, была огромной. Хорошая для севера Европы осенняя погода, контрастирующая с тем, что происходило сейчас на границе полушарий, позволяла сторонам бросить в бой на не слишком значительном участке фронта тысячи самолетов. Кубань сорок третьего, для тех кто ее видел, бледнела по сравнению с творящимся сейчас в небе Вестфалии и Ганновера.

— Загонят ребят, ох загонят.

Комэск авиаполка ПВО, расположившегося километрах в сорока от клокочущей и ухающей линии фронта, смотрел туда же, куда и все остальные — на запад, из-под руки. Усеченный полк, не ввязывающийся в общую мясорубку из-за своего привилегированного, отстраненного положения, был прикрыт от внезапного нападения настолько хорошо, насколько это было возможно.

— По пять таранов в день, такого и под Москвой не было... И который день уже. Что думаешь, долго так будет продолжаться?

Бывший ведомый пожал плечами, как обычно.

— Не просто же так это делается... Гонят полки в пекло, драка в полную силу и полными составами... Наверное, надо, раз делают.

— Чем потом воевать собираются?

— А тебе не приходила в голову, — он внимательно посмотрел на капитана, уже почти нормально выглядящего, после недели весьма умеренной активности, — такая, знаешь, про-о-стенькая мысль...

— Какая, интересно?

— Что потом воевать не собираются. Или собираются, но не так. Я имею в виду, что если беречь сейчас войска, которые, да, готовили и пестовали, как драгоценность, то потом они уже особо не пригодятся. Нужен результат. Нужно, чтобы в этом месте, в эту неделю стало ясно — кто здесь главный, мы или они. Не сумеем доказать свою правоту, согласимся на... гм, боевую ничью — все придется начинать заново. Планировать, готовиться, выгадывать момент...

— А ты, оказывается, стратег!

— Здесь стратегом быть не надо. Помнишь «Солдата Швейка», как он рассуждал перед войной о стратегии и его арестовали?

— Помню.

— Это логика, обыкновенная логика. Вот подумай еще, если бы Манштейн под Курском сумел проломить фас, что бы было?

— Ничего. Резервы бы подтянули и передавили бы. Просто наступления дальше бы такого не было и времени больше бы заняло. Я и представить не могу, чего там страшного могло произойти. Не сорок второй ведь...

— Правильно рассуждаешь. Потому что нам к этому месяцу было уже вполне ясно, что война кончится в Берлине, а не где-то еще. А немцы изо всех сил пытались эту точку зрения изменить, что у себя в мозгах, что у нас. А сейчас ситуация немножко другая, потому что новые факторы появились. И в эту неделю как раз и решается, какая будет у всех установка на ближайшее время: в Берлине, опять же, закончится война — или все-таки, скажем, в Брюсселе. Вот сейчас определимся и с чистым сердцем приведем ее к логическому завершению...

— Ну ты даешь. Ладно, поверю на слово. Как, готов к вечерней сессии, студент-недоучка?

— Готов. Ученье свет.

— А неученых тьма. Пошли.

Летчики эскадрильи, насчитывающей после потерь и пополнений одиннадцать человек, шаркая ногами по пыли, потянулись к штабному углу, где под маскировочной сеткой были расставлены козлы и столы. Температура была далеко не летняя, и сидеть на промерзающей за ночь земле было холодно даже в поддетом под брюки теплом летном белье.

— Вторая, пошевеливайте конечностями...

Командир полка подождал, пока все рассядутся, начал указывать на карте маршрут, высоты патрулирования, время. Прикрытие аэродромов, знакомое дело. Перед заходом солнца, когда сил и внимательности у летчиков уже не оставалось, группы американских и немецких истребителей-бомбардировщиков, используя преимущество над советскими истребителями в радиусе действия, любили проштурмовать аэродромы и станции, зайдя с неожиданной стороны, — и нередко уходили без или почти без потерь.

— Внимательность максимальная. В крупные схватки не ввязываться. Беречь себя и соседа как зеницу ока. Если жарко — уходить, не задумываясь. Мы здесь временно, и нам благодарны за то, что мы есть. Нашему корпусу поставлена задача не сбивать, а демонстрировать присутствие, чтобы они не слишком лезли вглубь. А спереди найдется кому ими заняться. Всем все ясно? Увижу или услышу, что кто-то лезет на рожон, пробует героически погибнуть — отправлю в Зблево недрогнувшей рукой, так и знайте. Там — сколько угодно. Николай, ты проникся?

— Проникся, чего там.

— Тогда по коням. Оконечный вылет на сегодня{141} , поаккуратнее. Кто знает, что на завтра будет.

Стандартные предполетные процедуры и проверки, занимающие больше времени, чем занимает, скажем, завтрак в продуваемой палатке на краю аэродрома, когда горизонт только начинает светлеть. Самолеты эскадрильи поднялись в воздух и, построившись, начали расширяющимися кругами набирать высоту над своим полем. На четырех тысячах метров капитан покачал крыльями и плавно развернулся к западу. На высоте было светлее, солнечные лучи просвечивали через просветы в облаках, как через оконные рамы.

— »Утюг», «Утюг»... — прохрипело в его наушниках. Скинув перчатку, комэск осторожно подкрутил регулятор громкости.

— »Утюг», внимание, к северу видели группу «фоккеров», но она куда-то делась. Будьте осторожны.

Он кивнул. «Фокке-вульфы» любили пошарить вечерком на небольшой высоте, особенно там, где не было постоянного прикрытия. С ЯКами они старались не связываться, и перехватить их удавалось весьма редко.

Полет продолжался без больших происшествий. Четко по графику обходя точки поворотов, эскадрилья на небольших оборотах моторов подтянула себя к четырем с половиной тысячам, где холод начал пробирать уже до костей. Капитан решил уже, что на этот раз обошлось спокойно, когда в ушах у него защелкало, как щелкает языком человек, когда изображает цокающую копытами лошадь. Этот знак ему был хорошо знаком: получив собственное звено, лейтенант не утратил привычек «щита с глазами» и первым обнаружил цель, которая могла их услышать. Сбросив газ, комэск, на машине которого белела крупная цифра «9», позволил бывшему ведомому поравняться с собой. Тот, по-прежнему не произнося не слова, показал ему пальцем вправо и вниз, потом растопырил ладонь два раза и сжал кулак. Покачав крыльями в воздухе, капитан плавно развернул свой истребитель влево, за ним мягкими, пластичными движениями перестроились все остальные. Шаря глазами по черно-желтой земле в указанном секторе, он только секунд через тридцать засек какое-то движение, и то потому, что машины были не камуфлированы. Тысячи на две-две с половиной ниже, и идут ровно. А его собственные истребители находятся между линией фронта и гостями, к тому же сейчас вечер и солнце уходит куда положено. Ага...

Оглянувшись, он провел глазами по тем, кого видел. Обзор у ЯКа был ничего — особенно у последних серий, с выпуклым фонарем. Продолжая последний разворот, «девятка» полого заскользила вниз, почти невидимо просачиваясь через воздух. Поменять немного высоты на лучшую тактическую позицию стоило, а спешить он не хотел, пытаясь поближе рассмотреть клиентов. Угу, очень мило: серебристого металлического цвета элегантные машинки с похожими на широкие вилки хвостами. «Лайтнинги». Двенадцать штук, и в хорошем строю. И на скорости хорошей. Черт, как же заходить на них... И стоит ли вообще это делать. Примерно равны по силам и предупреждены, чтоб без риска. А как можно без риска, если это истребители? Причем скоростные, маневренные и хорошо вооруженные. Но только в Европе им почему-то не очень везет, поэтому становится их все меньше и меньше.

Перед атакой положено было объявлять себя, но служба радиоперехвата у американцев была поставлена настолько хорошо, что если открыть рот, то эскадрилью могут поднять на шухер еще до того, как они на нее упадут. Такое уже случалось, хотя казалось почти невозможным, и проколоться на этом комэску не хотелось. Выйдя во вроде бы подходящую точку, капитан чуть задрал нос своей машины — «пристраивайся!», а затем перевел ее в пикирование, нацеливаясь справа-сверху на курс американских истребителей, который должен был пересечься в трехмерном пространстве с их собственным курсом почти под прямым углом. Скорость нарастала с каждым десятком метров потерянной высоты. Моторы ЯКов еще имели резерв мощности, а кончики крыльев уже начали подрагивать, намекая на то, что перегрузка на выходе будет неслабой. Подсветка прицела, оружие. Он откинул защитный крючок с кнопки. Серебристые, похожие на щук истребители вырастали в размерах с каждой секундой, и оглядываться на своих было уже некогда. Головная машина, которую он посадил в прицел, даже не попыталась уклониться, когда капитан открыл огонь.

Командир американской эскадрильи в этот момент разглядывал карту. Маневрирование перед выходом на курс, ведущий к их цели — немецкому аэродрому, который почти наверняка сейчас использовался русскими, было излишне сложным, и он пропустил поворот. Сейчас он старался восстановить ориентировку, чтобы выйти к цели без большой потери времени. Эскадрилью перебросили в этот район всего сутки назад, и после «вывозного» вылета им дали отдельную задачу, не тратя времени на введение в обстановку. Эскадрилья, которую они сменили, потеряла девять человек за три дня и, оставив им свои машины, отбыла в тыл на две недели — как положено.

Подняв глаза от планшета, майор оглянулся на своего ведомого, потом на второй элемент звена. В углу глаза что-то мелькнула, как мушка. Он вскинул голову и увидел просвечивающие сквозь солнечные лучи темные треугольники, скользящие слева, справа и прямо на него. Это оказалось последнее, что он увидел в жизни, и это было совершенно бесшумным. Звука разрывающихся в кабине и фюзеляжах 20-миллиметровых снарядов русских ШВАКов он уже не услышал.

Сбив ведущего, командир русских истребителей полого развернулся вправо, одновременно набирая высоту, чтобы сбросить скорость до рекомендованного инструкциями уровня и сделать машину максимально маневренной. Оглянувшись, он увидел держащегося за ним ведомого — молодого парня с порванной еще в сорок третьем щекой. Не салага и не ас — то, что надо. Они развернулись, все еще с набором высоты, и капитан снова пошел вниз, на ходу выбирая себе цель. В первом заходе эскадрилья обеспечила себе численное превосходство и теперь дралась со вкусом и умением. Эфир был уже переполнен звуками, его ребята орали и матерились, перекликаясь.

— »Утюг-один», ат-така! — скомандовал капитан сам себе, чуть доворачивая. Его внимание привлек американский истребитель, который стоял на крыле почти вертикально, на вираже пытаясь зайти в хвост точно так же кружащемуся ЯКу-одиночке. Они находились на противоположных сторонах окружности, но за то время, пока комэск, пикируя на полном газу, падал на «лайтнинг», тот сумел сократить разницу примерно на треть. Еще пара виражей, и двухмоторный истребитель зашел бы ЯКу в хвост, после чего исход был бы лишь вопросом времени.

Черт, умелый парень. Вовремя заметив заходящую на него пару, американец спикировал, набрал скорость — и тут же сделал свечу, заставив всех троих проскочить мимо себя. Ну ни хрена себе...

— Коля, Коля! Сзади!

Он успел очень вовремя шарахнуться в сторону, и жуткая, счетверенная или сшестеренная очередь прошла мимо. Еще один «лайтнинг» сумел подобраться сзади. Сам капитан использовал трассирующие пули только за «пятьдесят до конца», чтобы знать, когда боеприпасы пойдут на исход. Так, дело-то, оказывается, серьезнее, чем он думал. «Не рисковать», называется.

Сделав петлю на такой перегрузке, что глаза, казалось, выйдут из орбит и повиснут на стебельках, как у рака, комэск выдернул свой ЯК на спину двухмоторному истребителю, насевшему на его собственного ведомого, который изо всех сил пытался стряхнуть врага. Американец не успел переключиться на пропавший ЯК, занявшись другим, и капитан поднырнул под него, ведя огонь по правому двигателю. Куда делся второй «вилкохвостый», который гонял того, первого ЯКа? Комэск заложил крутой вираж, вертя головой. На его памяти какой-то политрук попытался сделать командиру полка выговор о потере политической бдительности, выражающейся в том, что летчики носят белые шелковые шарфы, вырезанные из списанных парашютов, как какие-то немцы или французы. Комполка пожаловался в корпус, и прилетевший генерал, радостно улыбаясь, предложил умнику прокатиться над аэродромом на УТИ{142} , причем сразу после взлета начал орать: «Воздух! "Мессеры" сзади! Справа пара! Держись! Слева! Где они?! Смотри по сторонам! Собьют нахрен! Вляпались! Еще двое справа!» В общем, когда обалдевший парень вылез из кабины, еще не веря в свое чудесное спасение, его шея была содрана воротом гимнастерки до плавящихся кровавых пузырей. «Что ж ты шарф не поддел, чудило?» — ласково спросил политрука генерал, и с тех пор шелк в полку официально разрешено было считать не буржуазной отрыжкой, а деталью обмундирования.

Второго истребителя он так и не нашел. Он пропал вместе с ЯКом третьего звена, которое было нечетным, и их следы к вечеру так и не отыскались. Значит — все. Так часто бывает. «Пропал без вести в районе города такой-то». И больше ничего. Ни могилы, ни салюта. Может, найдут потом, через много лет, а может, и не найдут совсем.

Выиграть бой все же удалось. Потери составили всего две машины, и один лейтенант пропал без вести, второй выпрыгнул. Николай записал на эскадрилью аж семерых сбитых, но пленки и наземный контроль подтвердили пять: один на него, один добитый ведомым (видели, как он рухнул) и еще трое на остальных. Не Бог весть сколько, по меркам тыловых крыс, — но те, кто понимает, чего стоит сбить истребитель, качали его и ребят до тех пор, пока не утомились.

— Рискнул, любитель? — поинтересовался командир, когда они отчитались. Настроение у него было вроде хорошее, и капитан предпочел лучше повиниться, чем все отрицать. — Я не понял только, почему «тридцать восьмой»{143} оказался маневреннее на горизонтали, чем мы, — сказал он под конец разговора. — Знал бы, так ушел бы после первого захода. Сколько бы сбили, столько сбили. И живучий. Один, по крайней мере, уполз дырявым.

— Хрен с ним. Своего потеряли, это плохо. А их одним больше, одним меньше... И так в плюсе остались. Ведомого представишь к «Отваге», мне рассказали, как он тебя спас.

— Спасибо.

— Не за что пока. Когда будешь письмо писать семье того?..

— Денька через три. Вдруг еще найдется... Всегда надеюсь, что вдруг. Каждый раз...

«Дорогая Мария Сергеевна, — написал он через три дня. — С глубокой скорбью извещаю Вас, что Ваш сын, лейтенант Кольчужный, пропал без вести при выполнении боевого задания в районе города Вюнсторф, Германия. Как его командир я прошу у Вас прощения, что не смог уберечь Вашего сына от вражеской пули. Мы продолжаем верить, что Леня еще найдется, даст о себе знать, но надежды почти нет. Мы дрались над своей территорией, и если бы он сумел сесть или выпрыгнуть, то мы бы уже знали о том, где он. Никаких следов его самолета мы также не нашли, но в районе боя было несколько озер и рек, и он мог упасть в одну из них. Мы будем продолжать поиски и, быть может, найдем хотя бы тело Леонида. Мы всегда будем помнить его как верного друга и надежного боевого товарища. Крепитесь, Мария Сергеевна, и будьте уверены, что Вы можете всегда рассчитывать на нас, когда кончится война. Ваш друг, командир истребительной эскадрильи, капитан Скребо Николай Ильич».

Сбитый ЯК-3 с останками летчика в кабине через многие годы нашли немецкие аквалангисты на дне озера Меер. Необычный для машины высотный мотор позволил определить номер части, к которой истребитель принадлежал, и имя лейтенанта Кольчужного наконец было переведено из графы «пропавшие без вести» в графу «убитые и умершие от ран». Это случилось в тот же год, когда нашли ЯК-7Б с сыном Никиты Хрущева, в последний год XX века, и их имена встали в списке рядом. К этому времени не осталось в живых почти никого, кто помнил лейтенантов в лицо.

Узел 9.1.

Ночь с 23 на 24 ноября 1944 г.

Эскадра проходила раскручивающийся над Северной Атлантикой шторм насквозь. Не ураган, слава Богу — просто шторм, из тех, которые определяют в зимние месяцы основу погоды над Европой и восточным побережьем Северной Америки. К трем часам ночи двадцать четвертого ноября скорость ветра на широте Нордкапа по десятому меридиану составила тридцать узлов, барометр продолжал падать, и метеобригада «Советского Союза» прогнозировала его дальнейшее усиление. На палубах все было закреплено по-штормовому, расчеты средней артиллерии и зенитных установок получили редкую возможность выспаться в тепле и сухости на своих койках — уже более суток погода полностью исключала действия авиации.

Линейный корабль и линейный крейсер раскачивало достаточно слабо, но «Чапаева» швыряло в разные стороны, ветер бил в левую скулу, и бывший легкий крейсер рыскал на курсе, при каждом порыве ворочая вправо. Палубу пока не захлестывало — авианосец легко всходил носом на волну, но брызги от разбивающихся о его борт волн и непрерывный дождь делали мучительным даже минутное пребывание на самых верхних площадках «острова». Самое печальное, что все прекрасно сознавали: погода, на редкость гадкая уже сейчас, это еще лишь начало того, что им предстоит в ближайшие дни. Пройти сквозь погоду было единственным шансом избежать неминуемого столкновения с превосходящими силами Флота Метрополии. В этом отношении адмирал очень сильно полагался на крепость постройки «Чапаева» — если шторм заставит их отойти к югу и подождать улучшения погоды, то авиация сможет засечь их задолго до Медвежьего, тогда всем конец. Будь «Чапаев» обычным легким авианосцем, расходным материалом в крупных флотах, он не колеблясь оставил бы его позади, рванувшись с тяжелыми кораблями к Медвежьему. Но ценность единственного пока авианосца Океанского флота с почти полным комплектом дважды Героев воздушных армий всей страны на борту была большей, чем у двух «Кронштадтов», и ни малейшего риска ему не простят.

Атмосфера была заполнена электрическими разрядами, делавшими полностью невозможной радиосвязь и забившими снегом помех экранчики радиолокаторов. В моменты, когда в низко нависших черного цвета тучах пробегали отсветы горизонтальных молний, все поля разверток локаторов становились абсолютно белыми, а затем на них снова появлялась мешанина хаотичных засветок. Видимость тоже была отвратительной, с левых курсовых углов регулярно налетали дождевые шквалы, сводившие ее в эти моменты практически до нуля. К утру дождь несколько поредел, а ветер поменял направление почти на тридцать градусов, еще более усилившись. Тогда-то командира линейного корабля и разбудил посыльный. Адмирал был уже на мостике и тепло поздоровался с кутающимся в китель командиром:

— Утро доброе, Алексей Игнатьевич. Погода-то какая, красота!

Но командир линкора был явно не в настроении шутить, и Левченко резко сменил тон:

— У нас гость. Совсем рядом.

Кап-раз проснулся мгновенно, наотмашь хлестнув себя по обеим щекам и помотав головой.

— Где?

— Точно на правом траверзе. Не видно ничего, даже и не смотрите. На радарах по-прежнему муть, я сам глядел, прошелся. Засекли «Вектором», минуты четыре назад доложили, до этого еще пять минут следили, ждали, что будет.

— Боевую тревогу?

— Ждали вас. Он с наветренной, и кто знает, на каком расстоянии. «Вектор» берет одиннадцать миль, но погода... Сами видите какая.

Иванов вдавил кнопку колоколов громкого боя, за секунду оборвав сон почти тысячи человек и заставив подпрыгнуть от мгновенного приступа ужаса еще столько же бодрствующих. Ратьером, с использованием синего фильтра, приказ об объявлении боевой тревоги был передан на «Кронштадт», рассекающий волны в двадцати кабельтовых впереди, и на «Чапаев», как пробка болтающийся в кильватере линкора.

«Вектор» был уникальным прибором для обнаружения надводных объектов в ночное время по сравнению интенсивности излучения в инфракрасном диапазоне от двух соседних или случайно выбранных секторов эллипса, в фокусе которого сам прибор находился. Его создали и довели до рабочего состояния раньше, чем появился первый работоспособный отечественный радиолокатор, пригодный к установке на кораблях, и теперь этот прибор находился на вспомогательных ролях. Сейчас же, когда вся радиотехника выбыла из строя, именно он сделал эскадру не окончательно слепой.

На двух других кораблях такого прибора не было, с «Кронштадта» его сняли за несколько месяцев до похода, и определить дистанцию до объекта с помощью триангуляции было, таким образом, невозможно. «Гость» мог оказаться кем угодно — от выбившегося из раскиданного штормом конвоя крупного транспорта до стада гренландских китов (впрочем, сейчас, кажется, им не сезон). Оба артиллерийских корабля были повреждены, оба были с почти пустыми погребами, но оставлять рядом с собой кого-то неизвестного было более рискованно, чем на этого неизвестного попробовать взглянуть.

Командир линейного корабля выжидающе смотрел на адмирала: решение предстояло принимать ему, и колебался адмирал недолго. В другое время для уточнения обстановки отрядили бы «Кронштадт», а сами отошли бы «от греха подальше» — но теперь «Советский Союз» оказался единственным кораблем, хоть что-то определяющим вокруг себя, и лишним оставался «Чапаев».

— Будем смотреть. Увидим что-то в этом кофе со сливками — утопим, если нет — уйдем. «Чапаеву» оттянуться назад на сорок кабельтовых, строй пеленга. Время пошло!

— Ход полный! Расчетом орудий главного, противоминного, универсального калибров к артиллерийскому бою изготовиться... Орудия зарядить, стеньговые флаги до половины. Боевым частям к бою изготовиться... Докладывать о готовности...

Огромный корабль лихорадочно готовил себя к бою, и с каждой тянущейся от одного доклада к другому минутой командир морщился все сильнее и сильнее. Старшие офицеры перешли в защищенный броней главный командный пункт, на который переключили все средства управления кораблем. Сигнальщики на мостиках запихивали себе в рот куски сахара с целью улучшить сумеречное зрение, башни и оптику командно-дальномерных постов развернули на правый борт, из погребов подняли фугасные снаряды для второго залпа. К 5.25 корабль был к бою готов. Ровно через одну минуту на правом траверзе появилась цель.

В темно-сером, с черными пятнами свешивающихся до самой воды грозовых туч горизонте, ограничивающем видимость сорока кабельтовыми, вдруг появился просвет, на дальнем конце которого как в туннеле спроецировался темный силуэт, почти мгновенно закрытый очередным шквалом.

— Вот он! Штурман! Когда рассветет до трети нормы?!

— Двенадцать минут.

— Самый полный! Право десять!.. Так держать! Прошу разрешения на самостоятельное открытие огня.

— Разрешаю. Кто это был?

— Не знаю. Флаг-офицер, что?

— Не могу еще сказать. Так, навскидку... Две трубы, четыре башни. Кто угодно может.

— Дистанцию взяли?

— Не успели... Вот он, тварь, снова!

— Цель поймана, данные для первого залпа выработаны.

— Огонь! Через десять минут мы его потеряем, если не попадем...

— Залп!

Линейный корабль содрогнулся от ужасной отдачи трехорудийного залпа, столбы пламени вырвались в сторону вновь появившегося силуэта, и снаряды ушли на цель.

— Да какая же дистанция?!

— Шестьдесят три...

— Это в упор. Да бейте же!

Вспышка по левому борту привлекла внимание сигнальщиков на корабле противника, а падение залпа близким недолетом рассеяло последние сомнения о том, что это такое может быть. В сумерках, пока солнце хотя бы теоретически не поднялось над линией горизонта, теневая сторона заметна лучше, чем обращенная к свету, но вырвавшийся из дождевого шквала в каких-то шести милях от них бронированный колосс с вздымающимися ярусами надстроек теперь невозможно было не заметить. «Боже, спаси нас... — выдохнул вахтенный офицер британца, ощутив холод внизу живота. — Как нам не повезло...»

Легкий крейсер начал маневрировать, пытаясь уклониться от следующих один за другим залпов неизвестно откуда взявшегося противника, но требовалось прежде всего время, чтобы довести ход до полного, чтобы развернуть башни влево и суметь открыть огонь. Второй залп лег прямо перед носом англичанина, и от тяжести рухнувших на палубу столбов воды бак ухнул вниз и черпнул воду. Крейсер не спасло бы ничего, люди только разбегались по боевым постам, и единственной попыткой сопротивления до неминуемой гибели стал трехторпедный залп влево — расчет аппарата этого борта как раз был дежурным. Торпедисты развернули аппарат вручную, не дожидаясь команды и выиграв полминуты, но очередная серия дождевых шквалов, пришедшая слева, закрыла все вокруг такой непроницаемой темнотой, что оба противника сразу потеряли друг друга из виду.

— Давай! Давай! Давай! — второй помощник командира, оказавшийся единственным старшим офицером на мостике в эту «собачью вахту», орал по принудительной трансляции непрерывно, не в силах выразить свой ужас иначе. Шквал дал им паузу, и за несколько минут корабль мучительно медленно развернулся вправо, постепенно набирая ход. Теперь их судьба зависела только от того, насколько продолжительной окажется полоса дождя. На мостик ворвались командир и остальные офицеры — задыхающиеся, с фуражками в руках.

— Он выскочил слева, в шести милях, и сразу начал бить, а на радарах ничего! Какого черта! У него все было уже готово — выскочил из тучи, и сразу залп, а как?! Последние четыре залпа легли по нашему прежнему курсу — бьет по счислению, если шквал пройдет — все.

— Принимаю командование. Радиограмму...

— Да нет связи! Я бы дал, но уже сутки нет! Все помехами забито, магнитные компасы с ума сошли, скоро мы огни святого Эльма увидим!

— Похоже, скоро... Сколько уже он нас не видит?

— Две минуты. Господи, это тот линкор, о котором нас предупреждали! Называется «установить контакт, в бой не вступать»... Я не сомневался, что такая крупная цель будет замечена радарной установкой. Только небо знает, как он нашел нас в таких условиях.

— А ведь он точно знал, что мы здесь, — если башни были развернуты и залп дали сразу, значит его радар...

— Боже мой!

— Если он лучше нашего, то сейчас...

— Машина, самый полный! Выжимайте все, наша судьба зависит от вас! — оторвавшись от раструба переговорной трубы, командир схватился за телефонную трубку. — Артиллерия, ваша готовность?

Ответа не последовало, командно-дальномерный пост еще не был развернут, и из центрального артиллерийского поста костерили задерживающих всех дальномерщиков на чем свет стоит.

— О'Нэлли, вы меня слышите?

— Слышу нормально, мастер, растолкуйте нам, что творится, мы тут все чуть не в пижамах сидим. — Мысль о том, что, как старший артиллерист «Мауритиуса», толстый громила, выслуживший, несмотря на происхождение, офицерство за счет таланта и усидчивости, подпрыгивает от нетерпения в своем ЦАПе с телефонной трубкой в руке и в пижаме на голое тело, в более подходящий момент вызвала бы истерику.

— Это у вас что творится? Нас поймал линкор, а дальномерщики не шевелятся. Старший, у нас в шести милях на семи часах «Советский Союз»!

— О, ш-ш-ш... Так, они включились, ничего не видят. Теперь мы в игре, артиллерия к бою готова.

«Советский Союз» дал один за другим пять бесцельных залпов и задробил стрельбу. Вокруг не было видно абсолютно ничего. Пропали из виду и «Кронштадт» и «Чапаев», и теперь Левченко с неудовольствием подумал о том, что даже собраться всем вместе уже будет проблемой. Линейный корабль шел полным ходом в том направлении, где за шквалом исчез его противник, но орудия молчали — дистанция «Вектором» в таких условиях не определялась даже приблизительно. Все имеющие возможность отвлечься от управления линкором передавали из рук в руки картонки с изображениями британских, канадских и американских кораблей, пытаясь установить тип крейсера, с которым они столкнулись и который так несчастливо потеряли несколько минут назад. Наконец в руках у флаг-офицера осталось лишь несколько карточек, и все сошлись на том, что это был либо британский легкий крейсер типа «Фиджи» или «Белфаст», либо американский тяжелый типа «Пенсакола» — хотя считалось, что все американские тяжелые крейсера задействованы сейчас на Тихом океане. Линкор отслеживал все маневры своего противника и продолжал двигаться за ним, но видимость не улучшалась, и что делать дальше, было непонятно. Солнце вроде бы встало где-то вдали за горизонтом, но это почти не прибавило света к темно-серой клубящейся мути вокруг. Еще несколько минут все молчали и по-прежнему ничего не происходило. Левченко уже приготовился дать сигнал к повороту, решив для себя, что пора возвращаться к «Чапаеву», оставленному в одиночку без прикрытия, и в этот момент в сыром воздухе раздались тяжелые звуки ударов, приходящие с востока.

— »Кронштадт!..» — выкрикнуло сразу несколько офицеров, до боли вперившись взглядом в непроницаемую облачную стену впереди. Залпы грохотали один за другим, сливаясь в бьющий по ушам непрерывный рев. «Советский Союз» довернул влево, реагируя на изменение положения желтого всплеска на развертке инфракрасного приемника и соответственно изменив ориентацию оптики командно-дальномерных постов и носовых башен главного калибра. Через две минуты впереди снова открылся просвет, и с линкора увидели горящий и накренившийся корабль с изуродованными надстройками, несущийся зигзагами среди поднимающихся вверх и опадающих всплесков по покрытым белыми шапками волнам цвета мокрого обсидиана.

Москаленко снова повезло. Получив светограмму от адмирала о наличии противника на правом траверзе и его курсе, он сразу приказал дать полный ход и готовиться к артиллерийскому бою — но в отличие от командира «Советского Союза», немедленно повернул вправо. Артиллерия «Кронштадта» была готова к бою через считанные минуты, но, когда загрохотали залпы орудий линкора, впереди никого не оказалось. Предположив, что момент открытия огня совпадает с моментом начала противником поворота, Москаленко снова изменил курс, теперь уже круче, по широкой дуге обходя предполагаемое направление движения корабля, за которым, несомненно, гнался «Союз».

Было произведено только семь залпов, и Москаленко не верил, что все уже кончилось. Каждые две минуты линейный крейсер доворачивал вправо на пять градусов, и когда все уже начали, расслабившись, полагать, что все закончилось совсем, их вдруг вынесло из дождевой стены прямо на контркурс крейсеру противника. После секундного остолбенения на мостиках оба корабля развили максимальную скорострельность, с пяти миль вгоняя друг в друга один снаряд за другим. В погребах «Кронштадта» фугасных снарядов оставалось на считанные залпы, но к моменту перехода на остатки бронебойных разошедшийся с британцем контркурсами линейный крейсер превратил его в пылающую развалину. Уцелевшая после боя с английскими крейсерами в Датском проливе шестидюймовая башня левого борта и обе установки «соток» за две минуты галса успели выпустить почти сотню снарядов среднего калибра, и, несмотря на качку, резко ухудшившую условия стрельбы, попадания с пяти миль следовали одно за другим. Крейсер, четко опознанный в профиль как тип «Фиджи», получил еще по крайней мере пять попаданий снарядами главного калибра, вызывавших огромные вспышки пламени на темном силуэте корпуса.

Качество ответной стрельбы британского легкого крейсера было безукоризненным, уже со второго залпа он добился накрытия, а через полминуты подключил и универсальный калибр. Снаряды рушились вокруг «Кронштадта» один за другим, взрываясь при ударе о воду, попавшие в корпус шестидюймовые «чемоданы» с чудовищным лязгом разрывали вокруг себя металл, вызывая долго не гаснущую вибрацию. Один из первых залпов «Фиджи» целиком лег в борт линейного крейсера, и громадный корабль качнуло от страшного удара, принятого поясной броней. Колпак кормовой дымовой трубы раскроило, и веер оборванных штагов грота заполоскался в воздухе, раскачиваясь из стороны в сторону.

Волнение сильно мешало англичанину, но он успел вогнать в корпус своего противника около десяти шести- и четырехдюймовых снарядов, прежде чем его огонь угас. Обе кормовые башни выбило прямыми попаданиями, центральная часть палубы превратилась в сплошное пожарище, крен на правый борт становился все более заметным, но крейсер все еще давал не менее двадцати пяти узлов и отчаянно маневрировал, пытаясь выгадать время до следующего спасительного шквала. «Кронштадт» развернулся за кормой британского крейсера и открыл огонь полными залпами, на этот раз правым бортом, нащупывая мечущийся корабль своим главным калибром.

«Мауритиус» не захотел умирать без пользы. Оставшиеся в живых после удара шестидюймового снаряда в крыло мостика офицеры перебрались в боевую рубку, хоть как-то защищенную броней. Выхода не было — с юга приближался второй загонщик, выходя на левый траверз, а русский быстроходный линейный корабль продолжал расстреливать их, кладя свои залпы все ближе и ближе и без особых проблем удерживая дистанцию. Пожав руки стоящим рядом офицерам, похожим бледностью лиц на привидения, командир отдал приказ о повороте. «Мауритиус», захлестываемый волнами, на полном ходу развернулся бортом к преследующему его кораблю, открыв огонь из носовых башен. Одновременно был дан торпедный залп и три торпеды ушли веером, бесследно растворившись в сталкивающихся волнах.

Уже второй после поворота залп русского дал накрытие. Двенадцатидюймовый бронебойный снаряд пронзил насквозь броневой пояс легкого крейсера, прошил одну за другой несколько палуб и переборок и взорвался вплотную к поясу левого борта, сорвав с фундаментов турбины и раскроив его на протяжении десятка метров. Хлынувшая в огромную пробоину вода мгновенно затопила машинные отделения, убив уцелевших машинистов. Затем один за другим в крейсер попали несколько снарядов среднего калибра, потом еще один двенадцатидюймовый залп лег у самого борта.

Наступала агония. При каждом попадании почти потерявший ход крейсер раскачивался, его развернуло лагом к волне и почти положило на борт, следующий залп снова дал накрытие, и из центральной части корабля поднялся высокий огненный столб, почти сразу же опавший. Послышалось что-то похожее на тяжелый вздох, но все заглушил воющий ветер. Люди начали бросаться за борт, хотя шансов выжить в ледяной воде у них не было. Палуба осела почти до уровня воды, и выбегавших из огня закрывающих лица руками моряков смывало захлестывающими палубу волнами. Мягко и бесшумно положенный на борт очередным валом крейсер ушел под воду, и волны сразу же сомкнулись над утягивающейся вниз воронкой.

Аварийные партии на «Кронштадте» еще продолжали бороться с пожарами, когда подошедший малым ходом «Советский Союз» прошел над местом гибели британского крейсера. Свешенными с бортов сетками полуобморочных людей выхватывали из ледяной воды, всего удалось поднять около десятка человек, удержавшихся на поверхности благодаря пробковым нагрудникам, — но многие из них были уже мертвы, а один умер буквально через минуту после того, как его приняли на борт. Спасенных немедленно отволокли в лазарет, где растерли спиртом и еще силой влили по стакану внутрь. Закутанные в одеяла моряки сидели скорчившись, прижав колени к груди и не мигая глядя в одну точку. На них приходили посмотреть матросы и офицеры разных боевых частей, но врачи всем давали от ворот поворот, поджидая делегацию с мостика.

Та не заставила себя ждать: адмирал, командир корабля и несколько старших офицеров, в сопровождении волнующегося капитан-лейтенанта, прикомандированного к штабу в качестве военного переводчика с английского и немецкого, вошли в изолятор, где расположили спасенных, заставив врачей и вооруженных ППШ часовых вытянуться в струнку. Англичане равнодушно скользнули взглядами по лицам вошедших, никак не прореагировав на их появление. «Смирно!» — подал команду комиссар корабля, но переводчик не успел открыть рот, как Левченко остановил его, подняв ладонь.

— Господа моряки...

Капитан-лейтенант, встав к адмиралу вполоборота и непрерывно вытирая руки о брючины, начал синхронно переводить, и несколько англичан подняли головы, прислушиваясь к его словам.

— Я, как командир советской эскадры и полномочный представитель Советской власти, выражаю глубокое восхищение вашим мужеством и высоким профессионализмом военных моряков. Вы находитесь в полной безопасности, вам ничто не угрожает, если у вас есть какие-либо требования, вы можете немедленно о них заявить.

Моряки продолжали так же равнодушно смотреть прямо в лицо адмиралу, и Левченко несколько растерялся.

— Я гарантирую, что немедленно после захода в первый же советский порт ваши имена будут переданы в Международный Красный Крест и далее вашим родным... Могу я попросить вас назвать имена и звания, чтобы знать, как к вам обращаться?..

Один из матросов, худой белобрысый парень, на вид лет семнадцати, медленно поднялся, выговорив севшим и прерывающимся голосом: «Матрос второго класса Слоухит, сэр... Торпедист». Переглянувшись, трое остальных нехотя назвали свои имена — офицеров среди них не было. Двое, включая Слоухита, были торпедистами, третий — зенитчиком, еще один, что наиболее важно, сигнальщиком. Сигнальщика немедленно отделили от остальных и начали допрашивать в жесткой форме. В течение часа трясущийся от не проходящего озноба юноша раз за разом повторял свое имя и звание, однако потом разрыдался и, сбрасывая с койки и тумбочек все, до чего мог дотянуться, вперемешку со слезами начал выдавать что-то полезное. Еще через полчаса он заснул, по-прежнему всхлипывая, и переводчик с комиссаром поднялись в адмиральский салон под мостиком. Их встретили нетерпеливыми расспросами, и комиссар линейного корабля, улыбаясь, очень четко и толково доложил все, что сумел понять из слов англичанина.

— Крейсер назывался «Мауритиус». — Сразу несколько офицеров протянули руки к справочнику корабельных составов, с радостью убедившись, что им повезло покончить с одним из больших крейсеров типа «колоний». — Вышел из Галифакса четыре дня назад в ближнем охранении крупного конвоя. Конвой состоял из примерно сорока судов, в охранении два эскортных авианосца и еще один легкий крейсер — «Ройялист»...

— Это «новый "Дидо"» с четырьмя башнями!

— Два дня назад, то есть двадцать второго, их вывели из состава конвоя и направили на север. Слышал, что в Датском проливе был крупный бой, линкоры Метрополии вроде бы кого-то потопили...

— Как же! — остальные рассмеялись, но не слишком-то весело.

— Точно ничего не знает, плачет. Говорит, все нас ищут, еще сильнее чем за «Бисмарком» охота. Вот в основном и все.

— Ему известно, какие еще корабли находятся в море?

— Завеса крейсеров к северо-востоку от Исландии, завтра должны заправляться с танкеров — но когда и где, опять же не знает. Уверен, что нас всех поймают и утопят.

— Ладно, пусть спит пока. «Кронштадт» видно?

— Так точно, на левой раковине в тридцати кабельтовых, все еще горит.

— Семафором. Поздравляю с потоплением британского легкого крейсера «Мауритиус», благодарю за службу. Доложите повреждения. Вице-адмирал Левченко. Это пока все. Теперь начинаем думать. Что мы имеем?

— Завесу крейсеров к северо-востоку от Исландии.

— Которую мы только что успешно прошли. Как по вашему, он сумел как-то известить о нашем появлении?

— Вряд ли, условия связи по-прежнему никакие. В принципе, он должен был, пользуясь преимуществом в скорости, преследовать нас, наводя авиацию и линкоры.

Комиссар провел пальцем по карте от севера Шотландии к точке, где они находились, выходило немного.

— Вот именно, линкоры, — адмирал внимательно оглядел сидящих вокруг забросанного картами и таблицами стола офицеров штаба и командиров боевых частей.

— Итак, одна эскадра у нас на хвосте, и состоит она из трех линкоров типа «Кинг Джордж V», не уступающих нам в скорости, но наверняка испытывающих нужду в боеприпасах.

— Нас тормозит «Чапаев», и нам надо экономить топливо, а им нет.

— Почему нет? Они заправились, вероятно, на сутки позже нас и отличаются не слишком большой дальностью!

— Одного из них мы повредили. Возможно, он отстанет, так что у нас есть некоторые шансы.

Все подумали об одном и том же — о принципе «все или ничего» и «картонных» оконечностях английских линкоров. Если хотя бы одно попадание пришлось в нос, то в штормовую погоду англичанину будет не до продолжения погони. А в бою с двумя линейными кораблями даже один «Советский Союз» способен постоять за себя. Есть ли вторая эскадра, и если да, то где она? В ней могут быть три-четыре устаревших и тихоходных линейных корабля, но если они сумеют навязать артиллерийский бой, тяжелых повреждений трудно будет избежать. А драться уже нечем и некогда. Как минимум трое суток хода требовалось советскому соединению, чтобы войти в район, где его смогут прикрыть подводные лодки и авиация Северного флота, а затем и эсминцы. И в течение каждого часа их могут перехватить.

С «Кронштадта» доложили о полученных повреждениях — более десятка попавших в него шестидюймовых снарядов «Мауритиуса» окончательно превратили палубу линейного крейсера в мешанину перекрученного железа. Бронирование «охотника за крейсерами» полностью сыграло свою роль, защитив жизненно важные помещения внутри корпуса — машинно-котельную установку, погреба, узловые центры управления кораблем, но третий артиллерийский бой за десять дней, с единственным почти чудесным пополнением со снабженца, полностью исчерпал его погреба. Снарядов к двенадцатидюймовым орудиям главного калибра оставалось на считанные залпы, с боеприпасами к орудиям вспомогательного и универсального калибров было получше — но только потому, что почти половина башен была выбита, так же как и почти вся зенитная артиллерия и приборы управления ее огнем. По существу, громадный корабль превратился в плавучую мишень для всякого, кто сумеет его найти. Очередной перерасчет запасов топлива не дал поводов для пессимизма, их вполне хватало до Мурманска, но теперь задачей было избежать любых боев, даже с номинально слабейшим противником — кроме таранного удара «Кронштадт» сейчас мало чем мог себя защитить.

После часового совещания флагманских специалистов и штаба соединения был уточнен маршрут дальнейшего движения. Он пролегал в пятидесяти милях от южного побережья Медвежьего и далее полого спускался к югу. Экономический ход в четырнадцать с половиной узлов, а фактически из-за погодных условий и того меньше, не позволял эскадре надеяться на отрыв от британских линкоров — но все сошлись на том, что второго линейного сражения не будет. В случае столкновения со старыми английскими линкорами предполагалось пожертвовать топливом и воспользоваться своим преимуществом в скорости, чтобы избежать боя. Оставалась еще вероятность столкновения с крейсерами-разведчиками — вроде того, какое они только что пережили, — но здесь можно было рассчитывать уже только на «Советский Союз». Главной опасностью оставались подводные лодки — как английские, так и немецкие, а также авиация — но риск их атак напрямую зависел от погоды, и его с большей или меньшей степенью вероятности можно было прогнозировать.

Сейчас погода исключала как одно, так и другое — шторм усиливался с каждым часом, от горизонта до горизонта все было затянуто низкими тучами, и произвести атаку в таких условиях было нереально. Еще по крайней мере двенадцать часов можно было рассчитывать на полную безопасность сверху и снизу, но как только небо хотя бы немного прояснится, их начнут искать десятки разведывательных самолетов с исландского, ирландского, норвежского побережий. Некоторое время обсуждалась идея отослать от себя «Кронштадт», чтобы дезориентировать и распылить силы преследования, — но от нее пришлось отказаться все по той же причине: линейный крейсер был полностью небоеспособен и сам нуждался в защите.

Еще более двух часов на верхних палубах «Кронштадта» тушили последние очаги пожаров, хотя гореть, кажется, было уже нечему. Матросы тщательно прочесывали надстройки в поисках 37-миллиметровых патронов, вышвырнутых из зенитных гнезд. Попаданиями снарядов их раскидало по всему кораблю, и исковерканные гильзы с высыпающимся из рубленых дыр порохом валялись вперемешку с тысячами крупных и мелких осколков. Из стамиллиметровых башен левого борта уцелела одна, вторую установку этого же борта вмяло внутрь себя, и орудийные стволы нелепо торчали в разные стороны из выгоревшего остова.

Убедившись, что все возможное уже сделано, командир линейного крейсера оставил боевую рубку и направился в медицинский блок. Расположенный в центральной части корабля, он был хорошо защищен как с бортов, так и сверху, прикрытый 90-миллиметровой броневой палубой, и не пострадал, хотя все подходы к нему были загромождены искореженным железом. Оба лазарета и изолятор были забиты тяжелоранеными, в зубоврачебном кабинете, превращенном в операционную, врачи в который уже раз за последние две недели производили одну операцию за другой. Ампутаций почти не было — британские снаряды давали крупные осколки, убивавшие человека на месте или отрубавшие конечность, больше было ожогов и переломов. Постояв за спиной ни разу не обернувшихся к двери хирургов, командир тихонько вышел. Ему самому как никогда был нужен врач — но требовавшийся разговор был делом не одной минуты, и для него явно было не время.

Узел 9.2.

24 ноября 1944 г.

«Кронштадт» плавно и не спеша раскачивался в кильватере у линейного корабля, идя в сторону Шпицбергена. Ветер по-прежнему исключал всякую возможность применения авиации, море было покрыто белыми валами, среди которых было нереально углядеть перископ, но тут уж ничего не поделаешь. Оставив за себя на мостике одного из немногих уцелевших после двадцать второго ноября строевых старших офицеров, способных управлять крейсером, Иван Москаленко спустился в командный пост связи и выслушал по телефонам доклады командиров боевых частей — все как обычно. Из бронированной ямы он прямым ходом направился к себе в каюту, запер дверь, которую тут же закрыл спиной часовой, и набрал еще один телефонный номер. Прошло уже шесть часов после боя, и держать все накопившееся в себе командир уже не мог, это сводило его с ума. Первый раз в жизни ему требовалось с кем-то поговорить. Голова раскалывалась от боли, и Москаленко высыпал себе на язык вынутый из нижнего ящика стола порошок пирамидона в вощеной бумажке, запив его остатками холодного чая. Коммутатор соединил его с медблоком.

— Дежурный санитар матрос Кузякин, — незнакомый голос не отличался особым почтением в интонациях, и каперанг с трудом подавил в себе вспышку раздражения.

— Вот что, матрос Кузякин, говорит командир. Старший врач сейчас свободен?

«Только позволь себе фамильярность, — подумал он. — На губе насидишься».

— Виноват, товарищ командир, сейчас сбегаю, узнаю.

Матрос положил трубку, и в мембране действительно послышался топот ног и хлопок двери. Москаленко усмехнулся и отвел от уха черную пластмассовую трубку, проведя зачем-то пальцем по узору дырочек. «Бегом, — подумалось. — Вот так-то лучше».

— Старший врач, майор медслужбы Раговской...

Голос принадлежал уверенному в себе человеку средних лет, и от него сразу становилось спокойнее. По тембру нельзя было точно угадать возраст, слишком большая усталость маскировала интонации. Москаленко представил себе знакомого усталого доктора с трубкой в руке, и сердце сбавило темп, уже не так выплясывая по грудной клетке.

— Вадим Петрович, можно к вам подойти?..

— Иван Степанович? Подходите, конечно, прямо сейчас.

Старший врач посмотрел на часы и вздохнул. Последние несколько операций его добили и спать хотелось смертельно. Через десять минут он встретил капитана первого ранга у входа в медблок. Тон был выбран безошибочно, командир пришел к нему на этот раз не как к подчиненному, а как к врачу, уж это он мог определить сразу. Тихо пройдя через заставленную койками амбулаторию и сделав знак дежурившему врачу садиться, Москаленко задержался на секунду, встретившись взглядом с молодым матросом, до подбородка укрытым одеялом. Тот лежал совершенно неподвижно, бледный, с темными кругами вокруг глаз.

— Что с ним? — не повышая голоса и не оборачиваясь, спросил командир. Этого матроса он не узнавал, да, впрочем, это было и невозможно — запомнить лица тысячи с лишним человек.

Ответ врача был таким же тихим:

— Старшина, артиллерист, по-моему. Проникающее ранение нижней части груди справа. Большая потеря крови, травматический шок. Прооперирован пять часов назад, с резекцией нижней доли... Впрочем, это не так важно. Печень не повреждена, перелили много крови. Сейчас давление почти в норме, в сознании. Оперировали Ляхин и Ивашутин, надеемся, что все кончится удачно.

Молча командир похлопал старшину по плечу, тот вымученно попытался улыбнуться. Доктор понял и шепнул:

— Пройдемте лучше в рентгенкабинет, это левая дверь. Там пусто.

В рентгенкабинете было тихо и темно, громоздкий аппарат поблескивал за полукруглым барьером металлическими трубками и накладками. Войдя, Москаленко огляделся вокруг: со дня укомплектования крейсера он был здесь только один раз.

— Вас что-то беспокоит, Иван Степанович, я вижу.

Под пристальным взглядом врача каперанг несколько смутился.

— Да вы садитесь, пожалуйста, вот кушетка. Здесь нас никто не потревожит, рассказывайте, пожалуйста, что с вами.

— Да не то чтобы я заболел... Голова вот разве что. И сплю плохо. Трое суток уже — не сплю, а так, мучаюсь. Худо мне...

— Знаете что, — Раговской взял командира за подбородок, повернув к себе его голову, и внимательно посмотрел в зрачки. — Ложитесь-ка вы лучше вот так, ноги выпрямите, китель можете расстегнуть.

Он принял фуражку и, откинувшись на низкой табуретке, положил ее на столик с негатоскопом, усыпанный ворохом рентгенограмм. Включив клиническое мышление на максимальные обороты, все в этой жизни повидавший врач уже прокручивал в голове десятки возможных ходов, выбирая единственно подходящую тактику ведения беседы. Мягким, внушительным голосом он начал задавать малозначащие вопросы о ритме болей, их характере и возникновении, измерил пульс и давление, послушал сердце. Проведя пять минут в спокойной и тихой обстановке, Москаленко начал дышать глубже и спокойнее, мышцы его расслабились, и он без эмоций воспринимал все проводимые исследования. Постепенно он начал отвечать на наводящие вопросы. Да, груз ответственности давит так, как не бывало никогда, боится, что не выдержит. Начал опасаться за свой разум, все время напряжен, мышцы сводит. Сердце колотится, раньше такого не было. Бой провел жестко, каждую секунду отвечал за свои поступки, а кончилось — и затрясло, пот холодный.

— Я не понимаю... Эти люди... Вот любой человек — обычный, он целует жену, ребенка на коленке качает, пьет пиво после работы. Он нормальный! Но его призывают, проходят два месяца, и он с хэканьем рубит такого же, как и он, человека саперной лопаткой! Штыковой бой — это до чего же нужно дойти, чтобы колоть человека штыком, рвать его горло... Да и мы не лучше, мы поворачиваем рубильник, и на сорок километров летят три тонны легированной стали. Это даже не мы делаем, автомат замыкает цепь стрельбы под командой гироскопа! Мы как бы ни при чем! За пять минут мы прикончили этого британца, а на нем была почти тысяча человек!

Командир в возбуждении приподнялся на локте, но врач спокойно положил свою руку ему на плечо.

— Успокойтесь, Иван Степанович. Не волнуйтесь так, я вас совершенно понимаю.

«Это совершенно нормально, — подумал про себя Раговской. — Но не думал, что это свойственно таким хищникам. Вот это новость».

Москаленко постарался взять себя в руки и снова вытянулся на кушетке, глядя в подволок.

— Я профессиональный моряк, мы все здесь моряки, нас готовили для войны, но это оказалось совсем другое... Мы потеряли почти восемьдесят человек... Вы лучше меня знаете, что такое человеческое страдание. Когда я увидел этих матросов и как выносят ведро с человеческими ногами, меня не то чтобы затошнило как барышню — мне просто стало очень тяжело...

— Вы выиграли этот бой и все, что были до этого. Это то, ради чего строят корабли, и здесь ничего не поделаешь.

— Я не могу уснуть. Меня беспокоит даже не само то, как мы убивали их. Меня больше тревожит, что нам за это будет. Я не верю, что нам удастся уцелеть после всего, что мы натворили. Я не боюсь смерти! Ожидание, что вот сейчас, сию минуту из-за горизонта вылезут линкоры и всех нас убьют, — вот что страшнее.

— Я вам дам успокоительное... — доктор потянулся к ящику стола, выкрашенного в белый цвет, но Москаленко схватил его за рукав.

— Не надо, Вадим Петрович. Мне нельзя сейчас, вы же понимаете. Мне просто надо было поговорить — а больше не с кем. Мне уже лучше. Скажите мне, как люди? — Сам он уже знал ответ, но очень хотел, чтобы его успокоил кто-то, кому можно доверять.

— Все устали, устали очень, — врач не стал говорить о том, как дико устал он сам, это не было сейчас главным. — Но людей держит то, что мы идем домой, даже победа не имеет здесь такого значения. Домой — это отдых...

— Нам надо выиграть еще три дня! Три дня, и нас прикроет своя авиация. Если бы они у нас были, если бы я был уверен, что они у нас есть...

Командир корабля встал с койки и привел себя в порядок, застегнув все пуговицы и заправив складки темно-синего френча за пояс. Взгляд его стал четким и жестоким, лицо приобрело непроницаемость, практически полностью лишившись мимики.

— Вадим Петрович, я крайне благодарен вам за помощь и за все, что вы делаете. Нет смысла говорить, как важно попытаться сохранить каждого. В Мурманске их примут на берег и, может быть, спасут... Спасибо.

Он взял за козырек форменную фуражку и машинальным движением поставленной вертикально ладони выровнял ее. Пожав на прощанье руку врачу, Москаленко вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь. Майор медслужбы еще несколько секунд стоял, глядя на стену, затем присел и, выбросив все из сознания, закрыл голову руками. До начала его официального дежурства оставалось два с половиной часа, а не спал он уже более суток.

На обратном пути командир снова дотронулся до плеча того же раненого, протиснулся между коек, на которых неподвижно лежали пропитанные кровью люди, и вышел. За его спиной широкоплечий старшина-артиллерист повернулся лицом к проходу.

— Земеля, видел его?

— Угу.

Алексей не спал уже несколько часов, мучаясь болью. Оглушенность от морфина еще оставалась где-то на задворках сознания, в голове будто покалывало легкими пузырьками, но лицевые кости под деревянными шинами болели страшной, дергающей болью, от которой не помогало ничего. Он не мог говорить, не мог встать на ноги, потому что переборки начинали вращаться вокруг него. Больше всего ему хотелось изо всех сил прижать ненавистные горячие деревяшки к распоротой осколком щеке, впечатать их в разбитые кости, чтобы боль стала если не притупленной, то хотя бы ноющей. «Урод, теперь навсегда урод», — думал он каждую минуту, в ужасе прогонял эту мысль, но она возвращалась с постоянством голодного комара в темной каюте.

— Земеля, эй. Совсем тебе плохо?

Старшина с перебитыми голенями и парой сломанных ребер тоже мучался болью, но его нехилый организм пока держался и держал на поверхности Алексея, которому хотелось закричать из-под бинтов каждый раз, когда артиллерист замолкал дольше чем на минуту.

— Держись, а? Тебя первый раз? Ты кивни просто, не мычи. Первый всегда тяжело, меня первый раз тоже осколком, только в мягкое. Доктор выковырял ножом, прямо без ничего — облил только спиртом. И зажило нормально. И две пули в бедро из пулемета... Так что я уже привык почти. Черт, больно-то как...

Старшина уставился в потолок остекленевшими на секунду глазами, но вскоре задышал, сглатывая слюну. Алексей смотрел на него одним открытым глазом, мучаясь от желания прижать руки к лицу.

— Учу-ум... А, Учу-ум... — протянул кто-то из-за спины. — Это ты там, я слышу, да? Что такое было? Где все наши?

— О, проснулся. Не прошло и двух дней...

Матрос задавал эти вопросы не в первый раз, но почти всегда терял сознание до того, как с ним успевали заговорить. Он был, по-видимому, единственным покалеченным из той же башни, что и старшина. Пару часов назад приходил невысокий лейтенант оттуда же — целый, но с жутко ободранным лицом. Сказал, что парню не выжить. Алексей попытался мычанием подозвать к себе лейтенанта, Учум объяснил тому, кто он такой, и артиллерист рассказал про утреннюю драку. Сквозь оглушенность ему слышался тогда звон и грохот, освещение мигало и качалось, но Алексею казалось, что это все тот же самый ночной бой со стрельбой на свет, только он лежит где-то не там, где надо.

— С «Союза» Бородулин передал по БЧ, для сведений, — сказал лейтенант. — В них четыре по 356 мэ-мэ попало за ночь на дуэли. Два в левый борт между верхней и главной броневой палубами, недалеко друг от друга. Проткнули 25 миллиметров и дошли аж до барбетов на правом борту, где полноценно рванули. Пламя было до неба, это ты видел, наверное. Заклинило все, что можно, как и у нас этим утром. Может, уже обрезали, правда... Больше суток ведь уже прошло.

Времени этого Алексей не помнил — то ли из-за наркотика, то ли просто мозг выключил память после удара.

— ...Еще один пробил двести двадцать миллиметров в носу, на самой ватерлинии, а последний прошел через кормовой КДП — уже в конце, не разорвавшись. Смешно, право слово, столько вбухали в пояс, половину металлургов лес валить отправили, пока пять толщин не прокатили: триста семьдесят пять, триста восемьдесят, триста девяносто... А ни одного попадания в пояс так и не было. Смешно...

Офицер ушел, пообещав зайти еще, как сможет. С тех пор в лазареты перестали кого-либо пускать, вот только командир зачем-то приходил. Вроде не раненый, а с врачом разговаривал. Может, про него спрашивал? Алексей вспомнил, что было за четверть часа до того, как его ранило, и мысленно застонал. Он уже слышал краем уха, что Чурило погиб в рубке. Теперь он один, если что, и никто теперь не поможет.

Дежурный врач подошел к койке, на которой раненый лейтенант, раскачивая головой, стонал, крепко зажмурив глаза. Парня явно лихорадило. Справа коротко стукнуло, врач повернулся и увидел поломанного старшину, который, указывая на лейтенанта пальцем, делал бесшумные чмокающие движения ртом. Врач покачал головой: дышал лейтенант и так плохо, кровь из разбитых костей успела затечь ему в пазухи и, пока валялся без сознания, в легкие, поэтому слишком много морфина давать было просто опасно. Да и не было его много. Шесть штатных, положенных по нормам комплектов медикаментов и перевязочных материалов ушли за пару дней. Морфий стоил теперь дороже золота: без него, пока дойдут до базы, умрет еще несколько человек, это точно. И с линкора не взять — у них своих раненых выше головы. Разве что с «Чапаева»? Поговорить, скажем, с Вадимом, пусть запросит командира, не зря же тот к нему приходил.

Ляхин достал из кармана узкий пенал, который не доверял даже аптечному шкафу. Золотой запас. Улирон, тибатин, ультрасептил — немецкие сульфаниламидные препараты, из новейших. То ли диверсанты их вытащили откуда-то, то ли купили, то ли захватили где-нибудь в Венгрии — но сейчас это была самая ценная вещь на корабле. Если у лейтенанта начнется воспаление легких от затекшей в альвеолы крови, то в его состоянии надежды, кроме как на них, мало. Взяв с привинченного к полу столика мерный стаканчик с водой, врач аккуратно смочил пальцем губы лейтенанту, всунул между ними таблетку, по капле влил воду из стаканчика. Раненый посмотрел мутным взглядом, и старшина сбоку тяжело вздохнул, сочувствуя парню.

Люди вокруг стонали, скрипели зубами от боли, про себя, чтобы не беспокоить соседей. Большинство были без сознания или спали, как спали вповалку и врачи, кроме него самого. Сколько это еще будет продолжаться... Сколько человек еще будет убито или умрет, пока они не смогут перенести раненых в нормальный госпиталь — с полной аптекой, с морфином, с медсестрами. Ляхин уже говорил с Вадимом про свою идею: всех генералов, всех командиров, каждого, кому хочется воевать, заставить смотреть на роды. А лучше приставить к женщине, месяца с третьего беременности, чтобы ухаживал за ней. И потом чтобы не отворачивался, когда она будет орать, рожая, в муках, залитая своей кровью, исходя на крик. Смотри, сука, чего стоит выносить ребенка, чего стоит его родить. Смотри, гад! И родит она крохотного, ни на что не способного человечка, которого нужно растить восемнадцать лет, пропитывать своей мукой, только для того, чтобы какой-то идиот ударил его штыком в грудь и бросил умирать на промерзшей равнине или оставил, пропоротого осколком, в раскачивающемся стальном гробу посреди океана, в тысяче миль от родных людей. Ненавижу.

Во все времена людям, которые ненавидят убийства — пусть и узаконенные политикой, конституциями, чем угодно, — приходится скрывать свое мнение от многих, кто привык к другим принципам. Нет, в здравом уме никто не будет орать: «Я маньяк! Я люблю расстреливать! Я люблю, чтобы по моему приказу люди умирали тысячами!» Это, в конце концов, просто неприлично. Поэтому возникли понятия политической и экономической необходимости, обострения классовой борьбы, «Lebensraum»{144} , «высшей расы», «Untermenshen», «врагов народа» и черт знает чего еще. Все это служит оправданием убийству. И каждый, кто стремится укрепить свою власть, стремится, в первую очередь, повязать кровью окружающих — потому что нормальные люди, убивая подобных себе, не могут не испытывать отвращения. А теми, у кого есть совесть, очень легко управлять. Легко управлять также сопливыми пацанами, ничего еще не соображающими и наслаждающимися настоящим боевым оружием. Еще легче, когда эти две категории людей смешаны между собой. Такую часть можно бросить в любую бойню, и восемнадцатилетние пойдут туда лишь потому, что еще не осознают простого факта: смерть — это навсегда, и твоя собственная гибель не имеет никакого значения для хода истории. А осознавшие себя пойдут на смерть, даже не нужную никому, просто из чувства долга, ответственности перед восемнадцатилетними.

К середине дня 24 ноября на фронтах наступило относительное затишье — конечно, по масштабам предшествовавших дней. Накрывшие север Европы тучи не давали подняться в воздух самолетам, дав небольшую передышку как истерзанным боями эскадрильям, так и тем, кого они штурмовали и бомбили эти дни. На земле перемешанные друг с другом армии и корпуса пытались подтянуть резервы, топливо, боеприпасы. Такая возможность была не у всех. Попавшие в окружение американские и немецкие части, пытаясь вкопаться в промерзшую землю, медленно вымирали под атаками русских подвижных конно-механизированных групп. Наспех сформированные из еще боеспособных частей, такие группы двигались без дорог, выжигая очаги сопротивления. Начинающаяся зима обещала быть на редкость суровой, что в значительной степени было неожиданным для советских солдат, привыкших считать европейцев изнеженными теплолюбивыми созданиями. Устойчивость немцев в обороне не была новостью, и за взятие каждого защищаемого ими опорного пункта приходилось платить жизнями — но оказалось, что когда американских солдат загоняют в угол, они могут драться не хуже.

В те годы, когда Красная Армия сражалась с Рейхом в одиночку, отдаленная от не имеющих для нее значения театров военных действий, типа Сингапура или Туниса, и в последние полгода после открытия Второго фронта, в ней сформировался устойчивый стереотип американского солдата, как любящего воевать издалека, техникой, боящегося ближнего боя. А раз не хотят «честно драться» — значит понимают, что мы их сильнее. Да и вообще, пуля — дура, штык — молодец, и вот когда мы их технику побьем, вот тогда ужо...

В значительной степени это было правдой. Какой смысл гнать вперед пехоту с примкнутыми штыками, когда можно сначала неделю бомбить и штурмовать позиции противника, затем провести артподготовку, а уже потом пустить танки с пехотой. Несмотря на то что к сорок четвертому году советская армия приняла почти такой же стиль ведения войны, стереотип остался. Советские солдаты считали себя примерно равными немцам и, пожалуй, британцам, но явно лучше американцев. Лучшими считались и наши танки, хотя «шерманы», когда им везло, жгли «тридцатьчетверки» не хуже, чем «тридцатьчетверки» жгли их. Лучше считались пушки, хотя солдату, чью шинель пробил остро ограненный осколок, все равно, из какой пушки он выпущен, — истекая кровью, человек думает совсем о другом. Воюющие быстро понимали, что к чему, но жизнь фронтовика в бойне такой интенсивности не слишком длинна, и в строй каждый раз становились новые и новые люди со стереотипами «американцы — слабаки» или «все русские мечтают сдаться в плен и уехать в Америку».

От полка СУ-85, и так вступившего в сражение в усеченном на четверть составе, к пяти часам дня 24 ноября осталось пять машин, в том числе «222» и «224». Командирскую поджег закопанный в землю почти по башню «тигр» — такие в последние дни попадались все чаще и чаще, топливо у попавшего в котел супостата явно было уже на исходе. Батя выскочил, с наводчиком, а остальные погибли. Теперь командир отнял одну из самоходок у экипажа первой батареи — фактически единственную целую. Из-за своего состояния полку повезло не попасть в гуляющие по равнинам группы, и он до сегодняшнего дня методично работал на узком участке, поддерживая дивизию, в которой, по мнению Бориса, чуть не половина были казахи. Дети степей, плохо говорящие по-русски, воевали очень спокойно, много улыбались, были хорошо обмундированы — и вообще дивизия производила впечатление хоть и потрепанной в боях, но хорошо обученной и боеспособной части, получше многих. Среди десантников, которых посадили на броню «восемьдесят пятых», казахов, однако, не было. Был один косоглазый, но он сказал, что татарин.

— Муса завут, — произнес крепко сбитый младший сержант, когда его отделение представляли самоходчикам. — В ваше распоряжение прибыл.

Наводчик посмотрел на Бориса вопросительно, как он отреагирует на такое обращение, не совсем по уставу, но тот выпендриваться не стал, плевал он на формальности. Его другое интересовало.

— Тебя где порезали, Муса?

На щеке командира отделения багровел широкий уродливый шрам, месяца два-три по свежести.

— Не помню где. То есть, не знаю, как называется. Река какая-то.

— На переправе?

— Нет, в рукопашной. Просто река рядом была, но как называется, я не знаю.

— Объяснил. Ребята твои тоже обстрелянные?

— Тоже. Харошие ребята.

— Ну тогда совсем хорошо. В десанты кто ходил уже?

Человек шесть из отделения махнули руками.

— Ладно, тогда остальным показываю.

Борис объяснил, как, поджимая ноги, нужно держаться за приваренные к броне самоходки скобы, как нужно спрыгивать на ходу.

— Башни, как у танков, на самоходках нет, поэтому вас не стряхнет. Ходим мы рывками и на скорости останавливаемся резко, разворачиваемся круто, поэтому держитесь, как за женину сиську. Все держались?

Пехотинцы засмеялись — ребята действительно оказались умелые и рады были попасть к обстрелянному, опытному экипажу.

— Если попадем под пулемет с большой дистанции, но прицельно, то прыгайте кубарем и ждите, пока задавим. Если с ближней — тоже прыгайте и стреляйте что есть мочи. Гранатометчиков бейте чем попало, и если увидите кого-нибудь вот с такой, — он показал размер, — трубой на плече, то патронов не жалеть. Теперь залезайте.

Водитель завел самоходку, она выползла из капонира и сделала пару кругов с десантом на броне — чтобы убедиться, что пехотинцы осознали вышесказанное и держатся нормально. Большой нужды в такой тщательности, возможно, и не было, но Борис в последнее время стал очень осторожным. Он явственно чувствовал, что смерть ходит где-то рядом, и просто так, по глупости или невнимательности, погибать не хотел. Не забыть еще Леньку проверить... Интересно вообще-то, из пяти целых машин две комбатские, Ленькина и две совсем зеленых месяц назад младших лейтенантов. Вот и думай, что такое судьба.

Полк (пожалуй, это слово уже можно было писать только в кавычках) двинулся с места в шесть вечера, когда было уже почти совсем темно. Вдалеке как обычно ухало и бумкало — то ли добивали окопавшиеся части, то ли те, наоборот, пытались вырваться из кольца. Самоходки шли с закрытыми фарами вслед за мотоциклом штаба дивизии, из коляски которого им иногда помигивали красным фонариком. Короткая колонна втянулась в лес, который, опять же вопреки российскому представлению о Германии, как о стране, целиком покрытой подстриженными газончиками и клумбами с маргаритками, был нормальной хвойной чащобой — с высокими и плотными елками, с завалами сухих стволов вдоль обочины и устилающими землю почти непрерывным ковром шишками. Осень. Повернувшись назад, Борис столкнулся глазами с Мусой — тот примостился на краю броневой крыши, уцепившись за отогнутую скобу, автомат висел на шее. Ночной бой будет, надо же... С чего бы это командование надумало так поступить? То ли больше некого посылать кровь пускать вражине, то ли их не жалко уже, все равно на переформировку отводить... И неизвестно, на кого их бросят в этот раз — на эсэсов или на американцев из «Головы Индейца»{145}. Хотя и те и другие драться умеют, это уже доказывать никому не надо.

Через час выяснилось, однако, что разведка сглупила — рубеж, который они должны были атаковать вместе с танками дивизии и по которому минут пятнадцать лупила артиллерия, выбрасывая на ветер стоящие дороже хлеба снаряды, был пустым. Супостат успел отвести свои войска, и удар пришелся в пустоту. Ночью погоню было не организовать, и полк с подошедшими службами и пехотой расположился в брошенных окопах. Мало кто жалел, что не удалось подраться. Каждый нормальный солдат испытывает эгоистичную радость от того, что противник отошел без боя — потому что понял, что ему не удержать позицию, либо от того, что его обошли с флангов. Если же при этом солдат начинает рассуждать о своей ненависти к врагу в данный конкретный момент, о том, что надо, не жалея жизни, преследовать его, чтобы опередить соседей на пути к Берлину — или, в данном случае, Петершагену, — значит он не солдат, а разжалованный за пьянство и бесталанность генерал. Или сексот. Согласиться с такими рассуждениями стоит. А трогаться с места и с перекошенным лицом устремляться вперед вовсе не обязательно. Война длинная. Длиннее, чем всем казалось месяц назад.

Узел 9.3.

25 ноября 1944 г., 8.10–10.55

Утро двадцать пятого застало корабли советской эскадры в походном ордере. Погода за ночь заметно улучшилась, и небо на востоке было открыто уже почти наполовину, хотя группы кучевых облаков делали значительные участки моря рельефно черными на фоне серой в мутном заполярном освещении толщи воды..

Три корабля шли «особым экономическим» ходом, ощетинившись стволами зенитных пушек, в абсолютной пустоте водной глади того неопределенного района, где Северная Атлантика смешивается со сталью Ледовитого океана. Стоящие на мостиках кораблей офицеры, выспавшиеся за не обещавшую неожиданностей ночь, больше смотрели на своих мателотов{146} , чем по сторонам. Сигнальщики были расписаны по секторам, и сигнальная вахта блюлась со всей строгостью, замеченный в небрежении матрос, может, и не получил бы биноклем по зубам, но ему искренне и с душой набили бы морду свои же ребята-матросы, которые весьма хотели жить.

До более-менее родных вод, где их встретят эсминцы, оставался, пожалуй, лишь день с копейками пути, и помирать из-за разгильдяйства или усталости пропустившего перископ или блик на горизонте салаги нормальным морякам резону было никакого. Покрытые шрамами выгоревших очагов, окруженных истонченным кружевом искореженных железных конструкций, оба бронированных монстра выглядели донельзя мужественно. Особенно в этом отношении впечатлял линейный крейсер, на котором, казалось, не оставалось ни одного живого места. Значительная часть верхней палубы представляла теперь ровные копченые грани какой-то причудливой пирамиды ацтеков или майя. Практически весь стальной мусор, захламивший ее после боев 22 и 23 ноября, помноженный еще на бой с «Эссексом» и компанией, был за последний спокойный день срезан газосваркой и выкинут за борт, куда последовали и сотни две ведер осколков. Сэкономленные тонны радовали сердце любого, имеющего доступ к информации о расходе топлива.

Как-то нехорошо получилось, что смена вахт группы радиолокации на «Советском Союзе» задержалась на полчаса. Технику что-то не нравилось в электронном нутре многострадального прибора, два десятка цепей пришлось прозванивать, а затем вновь полностью откалибровать по проверочному блоку и засветками от «Кронштадта» и «Чапаева». Это заняло сразу две смены более чем на целый час. Такого типа нерегламентные работы должны были, по инструкции, обеспечиваться усиленным режимом несения радиолокационной службы на мателотах — но станциям линейного крейсера пришла полная хана, а «чапаевская» была маломощной и ничего полезного до сих пор не совершила. В итоге, когда локатор поиска воздушных целей был наконец настроен, откалиброван грубо по мачтам, а командир БЧ с его просьбой погонять над эскадрой ЯК был послан на хрен сначала Ивановым, а затем Осадченко, что-то такое удалось засечь. Минут десять желтая вертикальная черта, переползающая из одного конца экрана в другой, вызывала недоумение и споры, потом все-таки решились доложить о возможной воздушной цели. Еще какое-то время ушло на прохождение информации с не слишком значительной степенью значимости через цепочку субординантов до мостика.

К общему удивлению, Левченко немедленно приказал поднять по тревоге дежурное звено перехватчиков с «Чапаева» и объявить на авианосце боевую тревогу. Артиллерийские корабли он решил пока не дергать. Иванов был на сто процентов уверен, что адмирал ненужно перестраховывается, — но это, во-первых, его не касалось, а во-вторых, лишний раз шугнуть Осадченко, обленившегося на положении «белого слона», было весьма полезно. Не все коту масленица, изволь иногда и попрыгать для общего удовольствия.

На «Чапаеве» слишком хорошо помнили первый бой над эскадрой, когда только чудом удалось перехватить американцев достаточно далеко от кораблей, поэтому командир подтвердил приказание адмирала не жмотиться на топливо, а поднимать всю четверку. Большого смысла в экономии бензина уже не было: до сих пор израсходовали лишь две с небольшим его «единицы», то есть полных заправки на всю авиагруппу, преимущественно в боях девятнадцатого числа. За две сотни километров от берега, если позволит погода, авиагруппа должна была оставить палубу и ангар пустыми, забрав с собой весь бензин до капли, чтобы уменьшить риск в прибрежных водах, регулярно посещаемых немецкими субмаринами.

Дежурное звено в хорошую погоду постоянно стояло изготовленное к взлету. Четыре ЯКа, поставленные на колодки, были заправлены, вооружены, а их пилоты непрерывно находились в кубрике на нижнем ярусе островной надстройки. В отличие от американской и британской морской авиации, где летчики не были постоянно приписаны к определенным самолетам и обычно уходили в бой на той машине в эскадрилье, какую им предоставлял случай, в авиагруппе «Чапаева», как и во всей советской морской авиации, каждый летчик сживался со своим самолетом и знал наизусть особенности его поведения в воздухе.

— Дежурному звену — взлет!

Голос командира авианосца в динамиках громкой связи оторвал группу летчиков от домино, и они, на ходу застегивая куртки и закидывая за спины кожаную сбрую планшетов и пистолетов, рысцой побежали к корме корабля. Ветер был умеренный, и дым от уже зажженной на полетной палубе шашки пологой спиралью поднимался косо влево — авианосец разворачивался под ветер.

— Так, мужики! — Покрышев уже успел спуститься из рубки и догнал пилотов, когда техники помогали им прилаживать на спину горбы парашютов. — Цель неясная, то ли фантом, то ли кто-то над эскадрой ходит. Скорее, перестраховка, но это лучше, чем разведчика прошляпить, как в прошлый раз. Рации держать на прием все время, попробуем вас навести — но и сами смотрите в оба.

Он развел руками, не зная, что еще можно добавить.

— Ну и... Будьте осторожны, головы... Вспомните, что с Гринбергом было.

Все помнили. Повезло парню, просто чудом повезло. Так же шел в одиночку, и тоже четверку на него подняли — четыре истребителя на одного разведчика. Сбил одного и ушел, хотя ложка потом во рту звенела. Во как надо!

Первый из ЯКов, ревя мотором, отпустил тормоза, и машина, легко разгоняясь, понеслась по отполированной палубе, оставляя за собой тонкий след выхлопа. Сразу за ним рванулся вперед второй ЯК, потом замыкающая пара. Лидировал звено Алелюхин, со Степаненко за плечом, третьим в звене шел Голубев, четвертым Цоколаев. Обе пары были слетаны до максимума и, в принципе, могли разделаться со среднего класса эскадрильей минут за двадцать, если бы хватило боеприпасов.

Высоту набирали кругами, разглядывая корабли внизу. Сверху детали повреждений были видны четко, но ощущались с меньшей долей реализма. Ничего более впечатляющего, чем общую законченность линкора и линейного крейсера, выделить глазом при беглом осмотре не удавалось. На полутора тысячах метров самолеты вошли в плотный облачный слой, который продолжался еще метров триста в высоту. Пробив его и сомкнув строй, звено оказалось не под открытым небом, а под еще одним облачным слоем, отделенным от нижнего значительным расстоянием. В обоих слоях имелись довольно крупные разрывы, а в пространстве между ними плавали отдельные, не слишком крупные облака, затруднявшие обзор. В общем, несмотря на хорошее освещение и весьма умеренную по атлантическим меркам облачность, в подобном «супе с клецками» одиночную цель можно было искать всем полком в течение недели.

— Три-пять, Три-пять, я «Факир», — это был сегодняшний индекс контролера «Чапаева», вчера, например, было «Ляпис». — Доложите высоту.

— Высота две триста, где-то над вами.

В подтверждение его слов в просвете облаков мелькнул черный силуэт линкора, вытягивающего за собой тонкую белую линию кильватерного следа.

— Вероятная цель примерно на четыреста метров выше, положение относительно вас пока указать не можем.

Алексей Алелюхин, имея некоторый опыт штабной работы, вполне понимал сложность стоящей перед планшетистами задачи. Разведчик, если он был, находился вплотную к эскадре и ходил вокруг нее кругами, в то время как сама эскадра также перемещалась. Все это напоминало известную задачу о демонстрации движения Солнца, Земли и Луны в пространстве, изображаемую вращающимися вокруг своей оси и друг друга школьниками. Ничего, кроме смеха, из этого обычно не выходило. По-прежнему держа сомкнутый строй, чтобы, по крайней мере, облегчить радиометристам наблюдение за собой, Алелюхин поднял звено на указанные четыреста метров. Это как раз была нижняя граница очередного облачного слоя, и для желающего пожить подольше разведчика такое положение было бы весьма удачным.

Минут пять они ходили над эскадрой в разных направлениях, то перестраиваясь во фронт, то снова смыкаясь в коробочку, вертя головами во все стороны. Наводящий их офицер охрип, и его сменил другой, с почти таким же хриплым голосом. Ноябрь в Атлантике, что еще говорить. Многие моряки были простужены. На десятой минуте поиска, когда и второй голос в динамике начал сбиваться, произнося команды, занимающему в строю крайнее правое положение Геннадию Цоколаеву что-то померещилось в тот момент, когда он поворачивал голову вперед. Померещилось в секторе, который он только что внимательно осмотрел, но война приучила его реагировать в воздухе на любую тень, мелькнувшую на границе периферийного зрения, — особенно если находишься в «могильном углу» звена или эскадрильи. Предупреждающе крикнув, он уперся в педали руля, и ЯК, чуть скрипнув сочленениями конструкции, отозвался мгновенным и крутым разворотом вправо.

Поймав взглядом сгусток тени, просвечивающий через фестончатое дно облака, он покачал крыльями, обозначая себя как ведущего. Три остальных ЯКа пристроились за ним через секунду, затем Алексей с Иваном, увидев, видимо, цель, отвалили вправо. Интересно, что крадущийся в облаках самолет находился точно в противоположной стороне от той позиции, куда их пытались вывести с помощью радиолокатора. Тем не менее самолет был настоящим — хищная тонкая машина, выкрашенная в черную и темно-синюю краски. Геннадий на малом газу буквально на цыпочках продвигался к его брюху — и, судя по всему, не без успеха. Разведчик продолжал идти прежним курсом, иногда чуть кренясь в стороны, будучи явно не в курсе происходящего. До него оставалось метров триста, когда чужак вдруг резко дернулся в сторону, показав длинный ряд стеклянных переплетов. Цоколаев, мозг которого проассоциировал это с пулеметом стрелка, вздергиваемым из походного положения — чтобы, описав короткую дугу, уставиться ему в лицо, — отреагировал мгновенно, выжав сектор газа почти до ограничителя вперед и закрутив «бочку» со снижением. Обалдевший от неожиданной встречи с истребителями стрелок, видимо, промахнулся по ведущему, как затем и по ведомому{147}. Тот, в свою очередь, обстрелял противника из пулеметов — логично решив, что в данной ситуации боеприпасы беречь незачем, а подавить на нервы стоит.

— Это «файерфлай»! Осторожно, ребята, это «файерфлай»!

Свечой набирая высоту, Цоколаев тревожно следил за эволюциями вражеской машины. Резко дав газ, ее пилот попытался уйти в висящее прямо над его головой облако, но как раз в этот момент на него сделала заход первая пара. У британца просто не было выбора, и он поступил почти так же, как и Цоколаев двадцатью секундами до того — то есть крутанулся и ушел вниз.

«Файерфлай» (точнее, «файрфлай» — для тех, для кого эта разница имеет значение) являлся опасным соперником, и предупреждение Геннадия было с благодарностью воспринято остальными. Другие пилоты опознали в разведчике британский палубный истребитель с опозданием. Быстроходный и хорошо вооруженный{148} , он отличался прочностью и надежностью конструкции и, судя по всему, был страшным противником в бою тяжелых машин — особенно на значительных высотах. К сожалению для разведчика, облачность заставила его спуститься значительно ниже, а на пяти тысячах футов шансов против четырех легких истребителей у «файрфлая» практически не было. Как и многие балтийцы, Голубев, Степаненко и Цоколаев повоевали в свое время на «харрикейнах», были способны свободно оперировать футами в секунду и галлонами на милю и знали характеристики союзных морских самолетов наизусть. Тем не менее англичанин крутился как уж на сковородке, то и дело заставляя ходящие вокруг него кругами ЯКи шарахаться в стороны и тыкая в них короткими прицельными очередями. Поведение англичан не могло не вызывать уважения: не каждый мог бы плевать в лицо смерти настолько уверенно. Хорошо еще, что среди его теперешних оппонентов не было никого с Северного флота, из воевавших плечом к плечу с англичанами. Хотя таких истребителей, как Геннадий только сейчас сообразил, в авиагруппе вообще не было, одни лишь разведчики.

С каждым виражом «файрфлай» был вынужден терять несколько десятков метров высоты, и в плотном кольце крутящихся вокруг него ЯКов он быстро снизился до полутысячи метров. Когда проскакивали разреженный облачный слой на полутора тысячах, англичанин сделал попытку таранить ближайшего противника, но и это ему тоже не удалось. Вывалившись из облаков, воющие моторами самолеты оказались практически над палубами советских кораблей.

— Кончаем его, мужики! — голос Алексея в наушниках выдавал нешуточное волнение. — Он ведь понимает, что не выпустим, подумает чуть-чуть и шарахнется об палубу! Я бы так и сделал, е-мое!

— Ой, блин!.. — до остальных явно дошло, что значит оказаться без посадочной площадки посреди холодного океана.

— Так, ускоряем темп, работаем парами. Витя, следи за нами, не подпускай эту сволочь к «Чапаеву»!

Двухместный истребитель, прижатый уже к самой поверхности воды, метался, отстреливаясь из всего бортового оружия. ЯКи пытались накрыть его классическими «ножницами», сходясь и расходясь на максимальных скоростях, но близость волн и умение отчаянно маневрирующего англичанина давали им лишь по четверти секунды на прицеливание — и то с немалой дистанции. Идеальным вариантом было бы зайти «файрфлаю» точно в хвост, сбросить газ и держаться за ним, повторяя все его эволюции и стреляя, пока он не рухнет. Но проблема была в том, что попытка атаки в продольной плоскости была самоубийством: для этого надо было сначала покончить со стрелком, а он, хотя и не стреляя, как заговоренный крутил головой, помогая пилоту, и помирать однозначно не хотел.

Алелюхинская четверка изо всех сил пыталась задавить живучий истребитель, вовсю поливая, или «перча» его, по американской терминологии, огнем своих УБСов, держась при этом как можно дальше. Но, видимо, мелкие повреждения на англичанине все же накопились — а может быть, летчик просто устал и не мог уже маневрировать в предложенном русскими темпе или даже был ранен. Во всяком случае, он допустил фатальную ошибку, проигнорировав очередной заход замыкающей русской пары и дав Голубеву лишние полсекунды на прицеливание. Оставшись вне сектора обстрела оборонительной точки, истребитель успел сбросить газ, сманеврировать в горизонтальной плоскости и, разворачиваемый силой инерции, провести вдоль борта «файрфлая» одной длинной пушечной очередью. ЯК быстро потерял скорость, но небольшого запаса высоты в сочетании с полным газом мотора хватило, чтобы выровнять машину над гребнями волн. Начав набирать высоту, он как раз успел увидеть всплеск вошедшего в воду английского истребителя — тот не взорвался.

Заход на посадку проходил в условиях, близких к тепличным, — никто не истекал горючим из пробитых баков, не орал от боли, двадцать машин не ходило кругами, отчаянно удерживая высоту на последних каплях горючего. На палубе вымотанная дракой четверка вместо ожидавшихся каждым насмешек услышала только поздравления, попав в объятия палубной команды, а затем скатившихся с мостика летчиков. Подошедший с опозданием Покрышев от всей души обнял всех четверых, заставивших его поволноваться. Несмотря на соотношение «четверо на одного», бой был сложный, красивый и рискованный, со стороны он смотрелся потрясающе — как для знатоков, так и для техников, которым не часто приходилось такое видеть.

— Не-е, ребята, вы молотки у меня! — Покрышев с искренней радостью постукал пропитанных потом пилотов по шлемам. — Такую тварь задавить, молодцы-ы-ы! Откуда же он взялся, по-вашему, а?

Кто-то из молодых и образованных попытался в свое время заметить полковнику, что заканчивать вопросительные предложения на «а» не есть признак высокой культуры. Не меняя ласкового тона, тот повторил свое обращение к умнику, но закончил его на этот раз: «А, козел?» С тех пор противопоставлять себя риторике командира смелых не находилось.

— Я примерно знаю, откуда, — ответил на почти так же сформулированный вопрос командира «Советского Союза» вице-адмирал Левченко.

— У бриттов на театре три тяжелых авианосца. И у американцев один. Это по меньшей мере. Дождались погоды и нащупали. Наш маршрут установить большого ума теперь не надо. И отбиваться теперь почти нечем, кроме «Чапаева». На «Кронштадте» зенитная артиллерия выбита процентов на девяносто. У нас — не многим лучше. Чуть не четверть автоматов вышла из строя еще после первой драки, когда мы получили торпеду. Кажется, год назад это было уже. А крику-то было: «Сорок шесть — Ка, сорок шесть — Ка!»... А через полторы минуты ствол перегревается, еще через одну минуту заклинивает автоматику — и привет. У одного боевая пружина лопнула: это вредительство или что?

— Вредительство — сырой автомат принять на вооружение.

— А лучшего нет. Разве что в Швеции купить, как все остальные сделали. Ладно, есть шанс, что покрышевские ребята и в этот раз постараются. Я надеюсь, что они осознали всю полноту картины и что домой им хочется не меньше нас. Курс менять мы не можем, скорость тоже. Понадеемся на летунов. Было бы странно, если бы с улучшением погоды Мур не задействовал свою авиацию. Если самолеты до нас доберутся, я имею в виду — до кораблей, то он может и второй раз рискнуть. Если догонит. Тогда придется в одиночку отбиваться от всей компании, а это малоперспективно. Ладно еще, если мы хоть одного выбили...

Ни Левченко, ни Бородулин, до сих пор разрисовывающий таблицы стрельбы главным калибром за двадцать второе, не могли знать, что это им все-таки удалось. «Советский Союз» дважды сумел попасть в флагманский линкор Флота Метрополии с такой дистанции, что на нем начали подозревать русских в превосходстве артиллерийского радара над их собственным. Сами англичане и в бою с «Шарнхорстом», и в сражении с русскими линкорами использовали радар лишь для ориентации башен, переходя на оптику немедленно после того, как такая возможность появлялась. В случае с русскими в «Дьюк оф Йорк» оба раза попали по два снаряда — событие по теории вероятности малореальное. В первый раз две жуткие полуторатонные чушки насыщенной молибденом стали пробили поясную броню в пяти футах ниже ватерлинии, где она уже истончалась от надводных четырнадцати дюймов, и взорвались, проломив переборки, защищающие носовое котельное отделение. Минут через двадцать еще два снаряда попали в носовую оконечность — почти рядом друг с другом, разделенные буквально двадцатью футами вспучившейся пузырем корабельной стали. «Дьюк оф Йорк», кренясь на правый борт, отвернул в сторону, и Мур, решив больше не рисковать, вывел свои линкоры из боя.

Он знал, что головной русский корабль тоже был поврежден огнем его линкоров, а второй — крейсерами Гонта, горели они достаточно ярко, по информация нашедшего русских в северной части Норвежского моря «файрфлая» о том, что у противника были не два линкора, а линкор и гораздо меньший, хотя и похожий на него корабль, заставила его замычать, обхватив голову руками. Немецкие тяжелые корабли тоже были похожи между собой, отличить в скоротечном ночном бою «Адмирала Шеера» от «Адмирала Хиппера» или даже «Тирпица» было почти невозможно — но что до такого же смогли додуматься русские, никому до сих пор в голову почему-то не пришло. На британских линкорах, как обычно в больших походах, заканчивалось топливо, и адмирал не счел возможным лишь с двумя неповрежденными кораблями, к тому же потратившими половину боезапаса, продолжать погоню — как он считал, за двумя линкорами. Теперь противник уже находился в сотнях миль и от него, и от Бонэм-Картера с его тихоходным старьем — лишь ушедшие на север еще до боя авианосцы оказались способными просчитать курс русских кораблей и найти их практически сразу после того, как улучшившаяся погода сделала реальной возможность воздушной атаки.

Погибшие летчики — второй лейтенант и авиаспециалист 2-го класса, «Бритый Хвост» и «Эрк» по классификации, принятой в Королевских ВВС «среди своих», — принадлежали к 1770-й эскадрилье «Индефатигейбла», уже потерявшего один истребитель 22-го числа, когда казалось, что русских вот-вот найдут и утопят. Разбившийся в тот день «сифайр» и сбитый этим утром «файрфлай» не слишком ослабили ударную мощь авианосцев, но то, что истребители русских способны перемолоть обе авиагруппы не хуже, чем они сделали это с группой покойного «Беннингтона», в дополнительных подкреплениях не нуждалось совсем. За последние месяцы оба авианосца пережили немало перемен, «Формидэбл» вообще собирались отправить на Дальний Восток, и только авария в машинах позволила ему остаться на том театре военных действий, где его присутствие имело какое-то значение. Оба корабля меняли составы авиагрупп и количество самолетов в эскадрильях — готовясь, как оказалось, именно к этому дню.

В десять тридцать утра «Индефатигейбл» и «Формидэбл» начали поднимать самолеты в воздух. «Сифайры», «эвенджеры», «барракуды», «корсары», только что дозаправившиеся, вернувшиеся из разведки «файрфлай». Это заняло достаточно много времени, и только через двадцать пять минут последний торпедоносец «Индефатигейбла» поднялся с очистившейся взлетной палубы. Англичане знали, что им предстоит, но надеялись на лучшее. Боевой дух, уверенность в победе — все это слова, отражающие всего лишь разную степень надежды остаться в живых.

Узел 9.4.

25 ноября 1944 г., 12.15–12.55

Как это часто бывает в воздушных боях, враги заметили друг друга одновременно, и буквально за несколько десятков секунд строи эскадрилий из набора бликующих черточек где-то на самой границе видимости превратились в стаю звенящих хищных машин, ощетиненных пулеметным огнем, несущихся прямо на тебя. Неизвестно почему, частота связи авиагруппы «Чапаева» совпала с британской — вероятно, одна и та же цифра на шкале показалась удачной штабистам обеих сторон, и теперь чужой радиообмен мешал всем.

— Lord save us!!!...

— Stand tight, guys!!! Tee up!!!{149}

— Сдохните, бляди!!! А-а-а-а!!!...

За секунды, остававшиеся до столкновения, несколько воплей забило размеренные холодные команды комэсков, и эфир взорвался мешаниной криков и рычания убивающих один другого людей. Мгновения дикого ужаса — когда десятки машин проходят насквозь фалангу врага и не видно ни одного друга за плечом, только мчащиеся на тебя истребители со смертью на крыльях, и живот поджимается к грудине в ожидании разрывающего внутренности свинца. Треск пулеметов нарастает до визга, когда машины, раскачиваясь и уже закручиваясь в виражи, расходятся, кренясь в плавящих сосуды перегрузках, на расстоянии вытянутой руки. Несколько самолетов срываются в падение, разбрасывая фанерную щепу, или молча — как падает камень. Не перестраиваясь, не заботясь о тех, кто сзади, или о каких-либо правилах, разогнавшиеся до предельной скорости истребители швыряют себя на ближайшего врага в переворотах, во вминающем в сиденье высшем пилотаже, с единственным стремлением — убить. Убить, прежде чем убьют тебя самого, потому что ясно — в таком бою погибнут все.

— A-a-a, shit! Watch it, pal!

— Гор, держись сзади!!

— Сука!!! Сука!!! Хэ-э-э... — крик ярости забивается утробным рычанием, когда за три секунды перегрузка в рывком переходящем из «бочки» в пике ЯКе сменяется на семь-восемь «же», дергаясь с плюса на минус.

— Bazz, you take it! Damn Yak down of you!!

— Got him!!! I've got!!

— Бей!!!

Голоса срываются на визг, пытаясь прорваться через какофонию рева и хрипа в шлемофонах. Черная машина с кругом Королевских ВВС на оперении взрывается в детонации тысячелитрового бензобака, на сотни метров вокруг самолеты встряхивает ударной волной. Идущий в лоб на машину Кожедуба «сифайр» вдруг дергается в сторону. Подполковник уходит в нисходящий вираж, пытаясь сбить прицел, но «сифайр» боком ныряет мимо него, на мгновение сквозь разбитый фонарь мелькает силуэт пилота, схватившегося за лицо руками, и машина проваливается вниз. Никто никаким образом в него попал — не важно, желание выжить перевешивает любое стремление к славе. Не называя себя, победитель вводит свою машину в серию немыслимых виражей, чтобы сбросить с хвоста намертво прилипший «корсар», тот срывается в перевернутый штопор, исчезая из обзора — вовремя. Сразу двое «корсаров» пикируют на вляпавшийся истребитель, трассы идут впритирку, на крик не остается времени...

— Bail out{150} , man!!

— You burn!!! Get it off!!

ЯК с тремя белыми кольцами и желтым кокком — Амет-Хан выпрыгивает из пространства, оставив позади пылающего врага.

— Держись!!!

Британец, воя, проносится под ушедшим в восходящую «бочку» русским. Буквально доли секунды не хватило для доворота, который стал бы для русского смертельным, в шлемофоне раздается дикий крик, но мгновений, чтобы узнать голос, уже не остается — перспекс{151} фонаря взрывается веером режущих пластиковых кромок, удар в колени, в руки, в грудь. Дым уносится за борт, приборная доска — мешанина рваных обломков, но ручка тугая, и самолет мгновенно реагирует на отданный руками оглушенного летчика приказ лечь в вираж. Все в крови, ветер бьет в тело, выдавливая из груди воздух, дышать невозможно и некогда.

— Атанда!!! Павел, держи падлу!!!

— Хана!!!

— God, oh God!!!... No!!!...

— Cover me, anyone!!! Cover me!!!

Ручка от себя, машина несется вниз. Главное — это выбраться из мешанины кружащихся истребителей, тогда можно будет уйти. Боже, как больно!..

Справа проносится штопорящая машина — кто-то сумел сбить ЯК, и видно, как пилот судорожно пытается выбраться из кабины, но его каждый раз отжимает внутрь центробежной силой, фонарь сброшен, руки цепляются за борта.

— Coverme!!! Please!!!John!!!...

— Shit!! Jink away{152} , Ken, he's above!!! Watch it!!

— Рома, закрой мне бок! Шестая, шестая, ищите торпов!!!...

Шесть десятков истребителей рвут друг друга на части, рыча в полном озверении. Англичане серьезный противник: во флотскую авиацию готовят годами, и без полутысячи часов, проведенных в небе, на раскачивающуюся палубу не сядешь. Но опыт пилотажа и опыт драки с профессиональными убийцами — слишком разные вещи, и англичан понемногу начали отжимать. Медленно, слишком медленно. Самолет — очень маленькая цель, и если его пилот активно не хочет быть сбитым, и более того — знает, что его в данную секунду пытаются сбить, то шансы в него попасть, как правило, не слишком велики. Говорят, что две трети воздушных побед приходятся на ситуации, когда жертве не приходит в голову, что на нее кто-то уже делает заход. Если хочешь жить — эта мысль должна сидеть в голове постоянно.

Англичане жить хотели и дрались с параноидальным упорством. Хладнокровный, как львиная задница, голос контролера, «Train Driver»{153} , на сленге Королевских ВВС, ярко выделялся на фоне мешающихся двуязычных выкриков и треска статики.

— Gen was duffy{154}... Ours are cheesed, no erks{155}. Still plugging away{156}... Hurry, boys, hurry! Keep balbo crabbling along, take chances... Oh, what a wizard!{157}

В рубке советского линкора переводчик, моргая уже совершенно безумными глазами, пытался перевести хотя бы те обрывки фраз, которые отказывающийся понимать происходящее мозг успевал уловить.

— Да не понимаю ничего! Сленг чертов! У американцев не в пример легче, это внутренний жаргон арма или даже группы!

От волнения он начал вставлять в речь чужие слова, правильно их при этом склоняя, чем дополнительно затруднял интерпретацию даже переводимых кусков.

— Информация была плохой... Мы спеклись, в смысле — нам вата... Но держитесь, есть еще шансы... Да черт, ну это надо же, так говорить, а? Вот сейчас орет снова этот тип: «Прикройте меня, прикройте!» Его уже минут пять гоняют!

Несколько одновременных полных ярости криков полностью перекрыли уже сложившийся темп воздушного боя.

— Пятая!!! Пятая!!! Вот они!!! Высота триста, право сорок!!! Иван, видишь их?!

— Вижу! Я пять-один!!! Торпедоносцы курсом на наших! Справа-снизу, истребителями не прикрыты... Пятая эскадрилья и все, кто видит!.. Ат-т-така!!!

— Lads!!! Damn it!! Fighters above on ten!!! Cope them{158} , Spits!!! Dozen, at least! Watch!!!

Экипажи прижавшихся к воде «эвенджеров» со смешанным чувством восторга и ярости смотрели на падающие на них сверху темно-синие истребители — их было мало, слишком мало, чтобы помешать идеально проведенному выходу на цель. Группа из двадцати одного торпедоносца, брошенных в первую волну, шла в плотном строю на минимальной высоте на протяжении, по крайней мере, уже восьмидесяти миль, не замеченная никем. Одиннадцать «файрфлаев», закрывающие их собой, были бы съедены русской авиагруппой за минуты — если бы ударная волна была обнаружена до того, как почти все, что у русских было, оказалось брошено в мясорубку, где перемалывались истребители и пикировщики — тихоходные и уязвимые «барракуды», не имевшие почти никаких шансов. Теперь два десятка пулеметов ворочали стволами, отслеживая траектории заходящей на них команды несомненно храбрых, но до идиотизма безумных русских — пятерки в плотном строю и еще двух, чуть другого оттенка ЯКов — за ними, россыпью.

Они уже побеждали, чувствуя это нутром. Те разрозненные машины, которые русские, вымотанные полностью выложившимися, истекающими кровью истребительными эскадрильями, могли бросить на них, выдернув из боя, уже не способны были остановить железный таран торпедоносного удара. Двадцать с лишним торпедоносцев снесут любую эскадру, целей слишком много для зенитной артиллерии всего нескольких кораблей, как бы плотно ни была поставлена завеса, шансов у них нет...

За секунду до того, как атакующие ЯКи вонзились в спутанную, переплетенную мешанину трасс прущей напролом британской фаланги, дикий крик, состоящий почти исключительно из страха, заставил пилотов и стрелков дернуться в мгновении ужаса, крутя головами. Затем пришла смерть.

Пятерка светло окрашенных машин, на фюзеляжах которых светились два косо расположенных белых кольца с матовыми, неразличимыми на такой скорости эмблемами и короткими рядами красных звезд по бортам, проходила строй торпедоносцев насквозь, сзади наперед, убивая всех на своем пути. Грохот пушек и непрерывный, точеный стук крупнокалиберных пулеметов нарастал за долю секунды, когда выстроившаяся коротким треугольником группа проскакивала над очередным звеном, вспарывая его целиком. Плотный строй — важнейшая вещь для обороны от «правильной» атаки, когда стрелки единой массой отбиваются от атакующих самолетов, передавая цели друг другу. Но он же является смертельной ловушкой, когда кто-то один, как волк, пробежавший по спинам овец, врывается в середину отары, не ждавшей удара изнутри.

Строй рухнул сразу. Когда уверенность и осознание своей силы нарывается на удар в спину, страх подавляет любую муштру и искреннюю смелость, исключений здесь нет. Сколько раз так уже было? Куликово поле, Грюнвальд, Мидуэй, что еще?

Самолеты, ревя моторами на форсаже, пытались развернуться, трассы беспорядочно метались в воздухе, команды лидеров звеньев вязли в эфире, торпедоносцы и истребители шарахались друг от друга, полосуя огнем мелькающие силуэты врагов. Краснозвездный ЯК врезался в разворачивающийся «на крыле» «файрфлай» — дикая скорость и десятки одновременно сходящихся и расходящихся целей не дали пилоту необходимых для реакции мгновений. Взорвавшиеся машины хлестнули разогнанными до неотслеживаемой глазом скорости щепками по имеющим несчастье быть рядом. Другой ЯК, горя, шел вдоль порядка звена, сохранившего хоть какое-то подобие строя, и три машины из четырех стрелялии, воя от злобы, поливали его огнем. Очереди впивались в борта ЯКа с намалеванной мордой медведя на борту, пламя рвалось, окутывая его прозрачным сиренево-желтым саваном, но летчик не сходил с курса, стреляя до последнего. Ведомый им «эвенджер», истерзанный, изломанный десятками попаданий, рухнул в воду одновременно со своим убийцей. Потрясенные экипажи держащего строй звена не успели перенести огонь — концевая машина провалилась вниз, ее штурман, рывком отстегнув ремни, прыгнул через сиденье убитого пилота, пытаясь оттолкнуть обмякшее тело вбок, стрелок что-то крикнул сзади, и вода одновременно сломала хребет самолету и людям.

Двое уцелевших, почти касаясь друг друга кончиками крыльев, синхронно спикировали к поверхности моря. Круговерть собачьей свалки осталась позади, крики в шлемофонах казались теперь какими-то абстрактными, потерявшими свою остроту. На малой высоте рев работы моторов был оглушающим, но это было наименьшим из возможных неудобств. В течение нескольких томительно долгих минут казалось, что им удалось оторваться. Из таких перемен и состоит жизнь боевого летчика: сорок минут скуки, пять — невыразимого ужаса, а потом, для тех кто остался жив, — надежда.

— Dick, get ready! Single one at five, high!

— Ours?

— If yes, shit! If we'll not fox in a minute{159}... He's coming, see?

Точка на границе горизонта уже превратилась в распухающую черту. Надежда, что одиночный ЯК их не заметит, таяла на глазах.

— Есть яркие идеи?

Пилот идущего справа торпедоносца стянул очки, чтобы лучше видеть соседа — тот повернул голову, и видно было, как шевелятся его губы при разговоре.

— Ну, почему бы просто не попросить его оставить нас в покое?

Старина Дэнии, «Острый Дэнни», как звали его все, включая молодежь, еще мог шутить. Они были рядом с самого начала, оба шотландцы. Его отец держал бакалею в Боуи и был самым сухим человеком, которого Дик встречал в жизни. Мысль о том, что они остались вдвоем, была невыносимой.

— Spits, Spits!!! Anyone hear me?!! Cover us!!! Two buses downhill{160} , Yak's coming!!! Anyone!..

— Drop it, Dick. No way.

Русский истребитель почти догнал пару и шел правее и выше, откровенно их разглядывая. Пилотировавший его старший лейтенант был достаточно осторожен, чтобы не атаковать противника с ходу. В предыдущем бою один такой торпедоносец пропорол ему плоскость — и чудо, что ни одна из пуль не задела тросы элерона. Кроме того, летчик просто устал. Последние минуты были отдыхом после невероятной по напряжению драки, состоящей почти целиком из убийств. Когда те англичане, кто остался в живых после первых двух проходов, разлетелись в разные стороны, их не стал преследовать почти никто. На его глазах Михаила Бочкарева из пятой эскадрильи, веселого, всеми любимого парня, сбил верткий и умелый «файрфлай», спрятавшийся в дыму горящих машин. Тогда старший лейтенант отреагировал рефлекторно, бросив свой истребитель прямо вперед и вниз, в лоб врагу. Англичанин успел вздернуть свою машину, развернув пушечные трассы ему в лицо, но старлей не отвернул, расстреляв летчика в длящейся секунду дуэли — кто кого. Окутанный дымом «файрфлай» нехотя повалился на крыло, скользнув в воду почти без всплеска.

Несколько следующих минут истребитель бездумно шел, не сворачивая и не оглядываясь, безразлично глядя перед собой. Потом он увидел двоих торпедоносцев. Английского он, разумеется, не знал, но интонации пилотов, звучавшие в эфире, были абсолютно понятны. Старшего лейтенанта звали Олег, ему только исполнилось двадцать два года, и за это время он убил достаточное число людей, чтобы перестать испытывать к этому какой-либо интерес. Ничего, кроме усталости.

«Идиоты, бросайте торпеды и уходите», — подумал он. Мгновенный испуг, что он произнес это вслух, мелькнул и исчез, не оставив следа в сознании. Морща лоб, Олег попытался придумать себе, как объяснить англичанам, что они ему не нужны. Сбросив газ и крепко зажав ручку управления в руке, он чуть приблизился к держащим четкий строй торпедоносцам, изо всех сил сжимая и разжимая обращенные книзу пальцы левой кисти. Расстояние было слишком велико, но ближе он подходить боялся — влепят очередь, объясняй потом.

Он несколько раз махнул рукой вверх и вниз, привлекая внимание к своим жестам, и снова показал: «Бросайте!»

Раздавшиеся в динамиках шлемофона крики были полны ярости, и Олег со вновь навалившимся приступом усталости понял, что англичане решили, будто он издевается над ними. Молодые, смелые парни — он видел их лица, оскаленные в решимости зубы. Один что-то выкрикнул, сделав резкий жест рукой — фонарь кокпита отсвечивал в отражениях низкого солнца и ничего нельзя было разобрать, слишком далеко. Старший лейтенант крутанул головой — никого рядом. Пара продолжала идти прямо на север, к советским кораблям, и усталость уступила место тоске — сделать ничего было нельзя.

— Простите меня, ребята... — вздохнув, он ударил коротким тычком рукоять управления газом, одновременно развернув свою машину вправо — от них.

В течение десяти секунд звенящий на высокой ноте мотор ЯКа выдернул его вверх, затем Олег заложил широкий вираж, выбирая наиболее выгодный для атаки ракурс. «Эвенджеры» шли далеко внизу — крыло к крылу, готовые к схватке. Он почти видел раскрашенные желтым и зеленым сектора обстрела на диаграммах, малейшая ошибка — и тебе конец, церемониться никто не будет. ЯК, набирая скорость, понесся вниз; черно-белые, раскрашенные под акулье брюхо силуэты разрастались в нижних секторах прицела. Сначала один, затем второй стрелок открыли огонь, пытаясь вытянуть свои трассы в его курс, обе машины чуть довернули, черт. Неуловимую долю секунды он решал: влево — вправо? Затем отработанный в сотнях часов тренировок и боев рефлекс, состоящий из точнейших взаимодействий нервов и мышц — от спинных, защищающих тело от перегрузок, до мельчайших веточек мышц кистей, — швырнул его влево, в «бочку». Один полный оборот с потерей высоты, газ до упора, короткая «горка»! Нос машины выравнивается, и — вот они, оба в самом центре прицела, подсветка рельефно очерчивает размах крыльев обоих, наложенный на жирную черную точку между волосков секторов: сто сорок — сто пятьдесят метров. Пальцы впиваются в бугорок пулеметной кнопки и гашетку ШВАКа, машину трясет и раскачивает. Очередь длинная, почти в полную секунду, и из всего оружия.

— Жить! — Олег бросил истребитель в переворот, швыряя его в стороны и вниз, вниз, выжимая всю возможную скорость, обрывки трасс мечутся вокруг. — Жить!

Дистанция утраивается за секунду: хорошо, что не потерял времени, пытаясь разглядеть результаты своей атаки. Выровняв машину в четырех сотнях метров и сбросив газ, ЯК вновь лег на параллельный курс. Несколько цепких взглядов по сторонам, и можно снова сконцентрироваться на противнике.

Один из «эвенджеров» медленно шел вниз. Повреждений на нем видно не было, но он оставлял за собой явственную струйку дыма. Высоты ему оставалось метров пятьдесят. Второй чуть снизился, но шел ровно. Возможно, везение, позволившее ему почти состворить в заходе оба самолета, не распространилось так далеко, чтобы закончить все разом. Описывая широкую дугу за спиной англичан, старлей перешел на левую сторону, прищуриваясь на солнечный диск — не выскочил бы кто.

Англичане начали кричать — поврежденный «эвенджер» шел уже над самой водой, держась из последних сил. Десять метров, еще десять. Скользящий над белыми верхушками волн самолет двигался все медленнее. Олег увидел, как остановился винт, застыв нелепой сине-белой гранью, и торпедоносец, проскользив еще секунды, просто сел на воду — ему оставалось лишь несколько метров. Косо накатившаяся волна развернула бессильный самолет, левое крыло ушло в воду, но он нехотя выпрямился, экипаж, сбросив колпак, швырял в воду яркие черно-оранжевые пакеты, на глазах раздувающиеся в метровые, матрасного вида, плотики.

Оставшийся торпедоносец продолжал следовать тем же курсом, словно ничего не случилось. Непрерывно крутя головой: на солнце — на «эвенджер», на солнце — на «эвенджер», пытаясь рассчитать в трехмерном пространстве необходимый вектор захода, Олег чуть увеличил свою скорость. Он нутром чувствовал, что боеприпасов осталось совсем мало и атака должна быть четкой и единственной. Несомненное преимущество в скорости и скороподъемности позволило ему буквально за минуту встать точно напротив солнца по отношению к англичанину, хотя тот снова начал набирать высоту, пытаясь выгадать какие-то секунды. Советских кораблей все еще не было видно, хотя они должны были находиться уже где-то рядом. Англичанин что-то снова начал говорить, и в его голосе Олегу послышалось просьба уйти. Голос был злой, и, несмотря на свою просьбу, летчик не сворачивал с северного курса. Впрочем, он мог говорить и вполне противоположное — ни одного слова, сходного со знакомым ему немецким, Олег разобрать не сумел.

Еще несколько раз обернувшись, старший лейтенант в очередной раз толкнул сектор газа вперед, устремившись на своего последнего противника. Атака выходила прямая и бесхитростная — заход из-под солнца на максимальной скорости ради одной короткой очереди. Проверка лампочек индикаторов оружия и тумблеров предохранителей, затем взгляд мазнул по показателям расхода горючего — треть бака; он покачал головой и сузил мир до размера кольца коллиматорного прицела. Самолет чуть раскачивало нарастающей скоростью, косой крестик торпедоносца скользил в прицельных кольцах как комар перед глазами. Англичане, разумеется, не сомневались в его намерениях: злой голос приобрел явно дерганые интонации — деваться им было некуда. Огонек на проекции кокпита замигал, нервы у стрелка не выдержали. Хотя они не могли его видеть, но быть он мог только в одном месте, и сержант стрелял прямо в солнце, надеясь хотя бы слегка зацепить противника или заставить его отвернуть.

ЯК вынырнул из солнечного диска как раз в те секунды, когда стрелок менял обойму в своем пулемете. Выбросив опустевшую за борт, он уже успел воткнуть одну в приемное гнездо, зажав запасную под подбородком. Увидев набегающий силуэт и почувствовав содрогание машины, он дернулся, выронив обойму, попытался подхватить ее в воздухе, одновременно доворачивая ствол, чтобы успеть пресечь трассой курс противника. Русский самолет пронесся мимо, трепеща огоньками на основании фюзеляжа, стрелок рывком перебросил пулемет на другой борт, но торпедоносец резко накренился, и длинная очередь ушла в небо. Когда их машина выровнялась, русский был уже недостижимо далеко и разворачивался для повторной атаки. Сержант злобно выругался в переговорник, возмущенный поступком летчика, и, не теряя времени, перезарядил пулемет, выдернув свежую обойму из зажимов на стойке. Потом он понял, что самолет горит.

Дэниэл кричал, чтобы тушили оба, иначе конец, и стрелок быстро начал отстегиваться от мешающего двигаться, болтающегося под задницей парашюта. Это заняло секунды две, еще столько же он протискивался по узкому лазу в кокпит, а первое, что стрелок там увидел, было мертвое тело штурмана, согнувшееся пополам, как никогда не мог бы сделать живой человек. Кабина была полна дыма, глаза щипало, и жар уже чувствовался сквозь сапоги и бриджи.

— Туши, туши это, давай же!!! — голос пилота вяз в дыму и треске. — Сэм!

— Он мертв! — стрелок сжимал в руках огнетушитель и крутил головой, пытаясь разглядеть, откуда идет дым.

— Что? Что ты сказал? Сэм!

— В него попали!

В ярости, что его не понимают, стрелок ударил огнетушителем о ребро фюзеляжа. Дым становился все гуще, дышать было уже невозможно, но пламени по-прежнему не было, и это заставляло бесцельно стоять, кашляя и напрягаясь.

— Русский кругами ходит! На место иди!!! — Дэниел, похоже, так и не понял всего им сказанного, голос у него был почти безумный.

Пригнувшись, стрелок попытался разглядеть что-нибудь в плавающих волокнах дыма. На уровне колен он сгущался до полной непроглядности, и здесь приходилось ориентироваться на ощупь. Струя света из рваной дыры в левом борту качалась вверх и вниз, высвечивая закручивающиеся жгуты плотного серого дыма. Ощутимо воняло горелой изоляцией. Пламя вырвалось совершенно неожиданно, и сержант, потеряв равновесие, упал, выставив перед собой руку. Не поднимаясь — для этого в узком лазе за спиной убитого штурмана потребовалось бы слишком много времени, — он выдернул шпильку из предохранителя огнетушителя и ударил рычагом головной части по какой-то стальной полосе, идущей вдоль всего фюзеляжа на уровне глаз. Огнетушитель, зашипев, выдал ржаво-белую пенную струю, залившую все вокруг вонючими едкими каплями, и затих, продолжая слабо шипеть. Не поверив, стрелок потряс его, тот начал шипеть громче, как рассерженная змея, но пена не шла. Впрочем, это уже не имело никакого значения. В течение следующей минуты пламя охватило торпедоносец целиком.

Узел 9.5.

25 ноября 1944 г., вторая половина дня

Посадка на британские авианосцы происходила в стиле, значительно отличающемся от проводившихся всего лишь несколькими часами ранее взлетных операций. Все это время оба авианосца шли полным ходом за ушедшими самолетами, зная, как важны будут потом эти мили и минуты для тех, кому придется возвращаться на поврежденных машинах. Севернее Норвегии экономить топливо смысла уже не было. Если русские прорвутся, они прорвутся окончательно, а высокая скорость сближения давала некоторый шанс на повторный удар хотя бы частью авиагрупп.

Окруженные редким веером заливаемых брызгами эсминцев, оба огромных корабля двигались компактным фронтом. Управляющие посадочными операциями были готовы разводить промахнувшиеся на заходе самолеты по бортам, не мешая соседу, но когда первые машины начали наконец возвращаться, это не потребовалось. Несколько одиночных машин из разрозненных эскадрилий проковыляли по угловатому кругу над эскадрой и, провожаемые гробовым молчанием палубных команд, тяжело стукнулись об бронированные палубы, со свистом выдернув посадочные тросы из раскручивающихся вертикальных барабанов. Шесть самолетов, четыре из них истребители, сели за пятнадцать минут, затем наступила пауза. За исключением штабистов и старших офицеров, никто не знал о том, насколько успешно или неуспешно протекал бой, поэтому происходящее было страшным и непонятным.

Из разбитого, покрытого рваными дырами торпедоносца вынули мертвых стрелка и штурмана, уложив их тела вдоль борта. Пилот сорвал с себя сбрую летного костюма и совершенно естественным движением лег рядом с убитыми, лицом вниз. Техники постояли над ним молча, потом повернулись и отошли. Через минуту самолет натужными усилиями был сброшен за борт как не представляющий никакой ценности, кроме музейной.

Пилоты истребителей не смогли добавить к непонятной картине происходящего на севере ничего нового. Их повредили в самом начале боя, когда русские не успели еще создать зону отсечения, занятые более неотложными делами. Нехорошая пауза после этого означала, как многие начали догадываться, то, что следующая группа поврежденных машин из боя выйти так же легко не сумела. Тем не менее многие за неимением какой-либо информации испытывали робкий оптимизм, стараясь не давать волю нехорошим предчувствиям.

В четыре сорок на «Индефэтигэйбл» пришел одиночный «сифайр» с разбитой консолью правого крыла и тянущимися от пулеметных портов горизонтальными полосами копоти. Летчик был цел и эйфоричен. Расстреляв все до последнего патрона и опасаясь за целостность конструкции машины, он вышел из боя в самом его разгаре, решив, что ничем больше не может помочь товарищам. Имитировать атаки на безоружном самолете в бою такого накала было несомненной глупостью, с чем согласились почти все.

Еще через двадцать минут истребители и торпедоносцы начали возвращаться: поодиночке, а чаще небольшими группами по три-четыре машины. Короткая цепочка черных самолетов заполнила воздух над эскадрой движением, вызвав общий подъем настроения. Барражировавшие в небе «сифайры» воздушного патруля ходили над ними плотной «коробочкой», как наседка над цыплятами, собирая рассыпающиеся группы и подводя их к посадочным директориям. В течение пятнадцати минут сели все, и лихорадочно работающие матросы начали оттаскивать разнотипные самолеты к носовым подъемникам, стремясь освободить больше места для тех, кто прибудет следующими. Эфир затих, и горизонт тоже очистился, не проецируя более никаких теней. Все ждали, напряженно всматриваясь вперед, куда по-прежнему стремилась эскадра. Прошло еще пятнадцать минут. За это время на «Формидебл» сел лишь одиночный «корсар». Rebound landing, то, что «русски»{161} называют «дать козла». Это был последний везунчик.

Вопреки классической традиции, старшие офицеры вернувшихся из вылета эскадрилий не были вызваны на мостик с докладом — наоборот, командир авиагруппы «Формидэбла» сам спустился вниз и в растерянности остановился перед небольшой компанией стоящих плечом к плечу офицеров. Среди серых от усталости лиц он заметил только одно из принадлежавших к аристократии авианосца: командиров истребительных эскадрилий и лидеров звеньев из самых опытных офицеров.

— Периман... — голос его прервался. — Где твои люди, где все?..

Ответ майора, с трудом, казалось, держащегося на ногах, был таким же лишенным интонаций, как и его лицо.

— Спрашивай. Отвечу, если что знаю, — летчик глядел в пространство, застыв лицом, как избитый боксер.

— Рэндалл?

— В рундуке Дэви Джонса{162}.

— Что? А Пэйдж?

— Спекся{163} , — голос майора приобрел меланхоличный оттенок, что на фоне прежней бесцветности было большим прогрессом.

— Лейтенанты? Дэррил Алленби?

— Лишился места в кают-компании{164}. Я сам видел.

— Уотсон?

— Бролли-хоп{165}. Не повезло парню.

— Кромвелл, Пилкингтон, Фелпс, кто-нибудь?

— Все ушли на закат{166}. Видел, как Джилмор в конце пытался приводниться. Стал землевладельцем{167}.

— Дьявол... Черт его... Бедные ребята. Кто-нибудь еще?

— Фитцпатрик. Видел, как он падал. Джерри кончили его в конце концов.

— Они не джерри, Аллан!!! — голос сорвался на крик. — Это не джерри! Это чертовы Иваны!!! Как это могло быть?!

— Я не знаю, как это могло быть. Поверь мне, мы сделали все возможное, — интонации выжившего снова стали ровными и спокойными. — Но от моей эскадрильи остались три человека. Три. И я, старый пес. И я не знаю, кто еще из моих ребят плавает в пробковом жилете, дожидаясь помощи, которая не придет. Ты видел нас в деле... Какой была эскадрилья, что мы могли... Нас разорвали на части.

Он с болью посмотрел в лицо командиру своей авиагруппы.

— Они просто оказались лучше, вот и все. Как на «Индефатигейбл», кто там уцелел? Я видел, несколько «сифайров» отходили с боем...

— Не знаю пока. Надо запросить их. Латунные шляпы{168} пока даже нами не поинтересовались.

— Может, ждут, что еще кто-то сядет?

— Я тоже жду...

Они, не сговариваясь, посмотрели в сторону севера, куда продолжали идти оба корабля.

— А ведь это все... — вдруг произнес командир. — Русские прорвались, и второй волны не будет. И второго Ян-Майена тоже...

— Надо разворачиваться и уходить.

— Да, и послать пару эсминцев в тот район...

— Адмирал не позволит. Да и смысла особого уже нет.

— Верно...

Оба помолчали. Остальные летчики, издалека прислушивающиеся к разговору, никак не проявили свое отношение к происходящему. Да и вообще близкий разговор с командиром не был обычной нормой для британцев, особенно из самой Метрополии. В таком духе их воспитывали годами.

Советских людей тоже воспитывали, но война у них была несколько иная, чем у англичан, американцев или немцев. Больше всего советский стиль ведения войны напоминал японский. Жизнь человека не стоила почти ничего. Огорчение генералов по поводу гибели солдат было вполне искренним — но почти всегда из-за того, что теперь нужно перевозить, вооружать и обучать новых. Редкие исключения были любимы солдатами, но большинству было все равно.

К середине дня 25 ноября погода над Европой оставалась все такой же беспросветно мрачной, и авиация была прикована к земле. Самоходные орудия майора Китаева начали движение только в час дня, когда вернулась конная разведка дивизии. Гнедой конь гарцевал под веселым скуластым парнишкой лет девятнадцати, который поигрывал ножнами шашки, разглядывая остатки полка.

— Эй! Пластун! Ходь суды!

Командир второй батареи высунулся из верхнего люка почти по пояс, цепко держась руками «на крокодиле» и балансируя на раскачивающемся краю. Разведчик толкнул коня пятками, и тот в два удара копыт поравнялся с его машиной. Красивая коняшка. И к лязгу привычная. «Купыли хлопцу коныка...»

— Чего надо?

На парне распахнулся как бы невзначай не застегнутый кожух, блеснув из нутра серебром и эмалью.

— Курить будешь?

Борис оперся задницей на кромку люка и одной рукой вытащил из нагрудного кармана початую пачку «Мотора», метнул коннику. Тот, дернув коня вбок, ловко поймал ее в воздухе. Сам Борис накурился, пока ждали приказа, да и не будешь же курить в люке. Муса висел совсем рядом, вцепившись в скобу обеими сцепленными в «замок» руками, нагруженный подсумками, запасными дисками к автомату, ножами, флягами: все это хозяйство бренькало о броню, перекликаясь с таким же хозяйством остальных десантников. Разведчик издал призывный свист, помахал в воздухе пачкой. Комбат ответил ему понятным всем курильщикам жестом: «Оставь себе». Командир батареи... Из себя и Леньки. Курево почему-то продолжали присылать на убитых, что-то там нашалили в ведомости, и его оказалось куда больше, чем ртов. Да и папиросы были хреновые.

Полк прошел по разбитой в усмерть дороге километров пять, когда к ней примкнула еще одна — прямо перед остатками сгоревшего домика, обозначающего переезд через ведущую из ниоткуда в никуда железнодорожную ветку. Тронутая ржавчиной колея уходила в даль светлую, никому не нужная, поскольку на одном ее конце сидели наши, на другом «не наши», а посередине кто только не лежал. По примкнувшей дороге продвигалась немаленькая колонна советских танков, изредка разбавленных самоходными «браунингами» с конусообразными насадками на кончиках тонких зенитных стволов. Немало брони — а он вообще-то думал, что почти никого и не осталось. Столько горелых видел за это время, столько побитых... Вроде бы всего одна танковая армия на фронте была, и ее за первые дни съели...

Самоходка командира полка остановилась перед трехрогим перекрестком. За ней, держа дистанцию, встали остальные четыре машины. Танки ходко грохотали мимо, выбрасывая густой дизельный дым, тоже облепленные десантом. Очень хорошо. Сплошь «тридцатьчетверки», железная кавалерия. На борту одной он увидел надпись: «Памяти Героя Советского Союза гв. капитана Колесина», на следующей за ней полустертое «На Берлин!» было жирно зачеркнуто и поверх размашисто написано «На Брюссель!». Веселая часть. И, похоже, достаточно полнокровная. Впрочем, полнокровная для бригады — а если это весь корпус, то тогда совсем нет.

Батя, рванув с места, пристроился между замыкающим танком и короткой колонной буксируемых ЗИСов{169}. Танкист, обернувшись, замахал кулаком, разевая рот — неслышно за лязганьем и ревом дизелей. Ругается, наверное. А зря, между прочим, их полк — это сейчас всего пять машин, а график движения у всех имеется. И регулировщика на перекрестке нет, значит, все по-честному. Да и если это бригада, то своя батарея им по штату не положена, приданная, видимо.

— Эй, мухгейер{170} ! — в шлемофоне рявкнуло голосом командира. — Не лови ворон, держи место!

Они один за другим перевалили через железнодорожную колею: бетонную заливку давно раскрошило, и траками рельсы вдавило в мерзлый грунт почти заподлицо, «сушку» едва качнуло на невысокой насыпи. За танками они держались минут десять, потом встали, снова в каком-то лесочке, красивом и тихом — только стволы елок ободраны осколками и залиты оплывающей темной смолой. К командирской машине подбежал кто-то из офицеров-танкистов, и через несколько секунд майор, свистнув Борису и показав жестом, чтобы глядел в оба, пока его нет, побежал за офицером вперед, к танкам. Поворот дороги скрывал выход из леса, но впереди светлело, да и по карте комбат-два знал, что за ним должна быть равнина с очередным фольварком. Пастораль!

Майор вернулся через пять минут, распаренный бегом.

— Боря, быстро. Впереди панцеры и, похоже, эсэсы. Сейчас по фольварку и опушке вдарят «Катюшами», и мы на полной скорости попытаемся пройти через поле. Задача — взять подходы к просеке через следующий лес, километра два отсюда, продавить ее и оседлать шоссе Оснабрюк-Белефельд. Дело туго, немцы прорываются навстречу Паттону, и эсэсы, похоже, у них на острие. Прочувствовал?

— Да уж...

— А ты? — майор обернулся к пехотинцу-татарину, разминавшему ноги на крыле машины. Тот ничего не ответил, только кивнул, и он снова повернулся к Борису.

— Ты мой заместитель, после тебя Антонов. Сейчас уже начнется.

В подтверждение его слов над головами с суровым, мужского оттенка визгом прошли ракетные снаряды, выпущенные какой-то оставшейся позади батареей. Потом еще. Майор запрыгнул на крышу своей машины, махнул Борису рукой и захлопнул за собой люк. Мотор самоходки взвыл, и вся масса бронированных машин устремилась вперед почти одновременно, растекаясь из устья дороги по промерзшей пустоши, чуть выгибающейся посередине легким горбом. Далеко впереди опадали столбы снарядных разрывов, фольварк справа горел, как ему и было положено — сразу весь. Полдюжины амбаров, каких-то сараев, кухонек, пристроек, добротный дом, полыхающий рыжим пламенем. Плохо быть хозяином в том месте, где идет война. Сбежал, может — хотя куда? Сто километров западнее уже Голландия, то-то его там ждут...

Танковая бригада развернулась широким фронтом, за которым потерялись немногочисленные самоходки остатков полка. Гвардейцы шли на максимальной скорости, четко удерживая строй, не стреляя. Майор поставил пять их СУ чуть позади командирской «тридцатьчетверки», сформировавшей вместе с ними и штабным взводом что-то вроде подвижного резерва. Радио успели настроить на бригадную волну, и было слышно, как перекликаются командиры рот, вытягивая своих в прорезающую равнину струну танковой лавы.

Ветер свистел в ушах. Борис не закрыл люк, чтобы лучше видеть окружающее, и ледяной воздух пробирался в подшлемник, обжигая истекающую потом шею. Бригада успела развернуться почти полностью, когда за рыже-черной пустошью, на краю дальнего леса замигали вспышки выстрелов и разрывы кучно прорезали строй танков, выбивая бронированные машины, как выбивает кавалеристов из седла широко прошедшаяся по строю пулеметная очередь. Из леса вырывались черные коробки танков, устремившихся навстречу лаве, и наши танки еще больше прибавили ходу, стреляя на ходу и стремясь поскорее сблизиться с врагом. Гвардейцы потому и назывались гвардейцами: они перли вперед, не обращая внимания на потери, десант кубарем сыпался с танков, которые не могли сбросить ход ни на километр скорости.

— Леня, слышишь меня? — Борис, с трудом удерживая микрофон и ежесекундно ударяясь о края раскачивающегося купола, оскалил зубы по-волчьи, чувствуя, что другого боя у них уже не будет.

— Слышу, брат.

Он не называл его так ни разу с тех пор, как пришел в часть. Или по имени, или по званию.

— Ленька, это последний наш... Если повезет, то... — Он не знал, как закончить фразу, просто сказал: «Держись» и отключился.

Стреляя друг в друга, оба танковых строя столкнулись на середине поля, врезавшись один в другого сквозными зубьями, как деревенская драка стенка на стенку. Борис выбрал громадный, выкрашенный черным танк, и они успели выстрелить по нему раза два или три, пока «Двести двадцать вторая» вместе со всеми остальными не вонзилась в карусель танкового ближнего боя. В наушниках ревело и кричало обрывками фраз, танки и самоходки рваными прыжками двигались по уставленному горящими машинами полю, выискивая в черном дыму цели и почти непрерывно убивая. Борис провел свою машину между парой горящих Т-34 и успел увидеть заворачивающую за какой-то третий на двух десятках метров полыхающий остов стальную тушу «пантеры», разворачивающую башню от него, на вырвавшийся из дыма в двадцати метрах танк. Это был бой латных копейщиков с закованными в сталь конными воинами, когда нужно разворачиваться всем корпусом, чтобы нанести удар. Они выстрелили почти одновременно с немцем, и тот споткнулся на бегу, залитый своим пламенем и светом, выплеснувшимся из корпуса «тридцатьчетверки», с которой сорвало взрывом башню, откинув ее в невидимую сторону, как дурацкий колпак.

— Женя! Женя! Сзади!

Чей-то крик резанул по ушам, вырвавшись из месива рева и мата в эфире, и тот же голос через секунду завыл и забулькал, захлебываясь болью горящего заживо человека.

Танки и самоходки стояли почти вплотную друг к другу, окутанные закручивающимся столбами дымом, обливая измятую землю горящей кровью своих моторов: соляром или светящимся низкими синими язычками синтетическим топливом, которым немцы наполняли баки своих танков. Борис метался между полыхающими скелетами, стреляя во все, что двигалось и имело твердые, прямые грани германского танкового стиля. Он видел вокруг такие же прыгающие из тени в тень машины, которые иногда взрывались в тот момент, когда он переводил на них взгляд: гвардейцы или эсэсы, охотящиеся один на другого в застилающем все дыму. За тушей убитого «тигра» оказался просвет, и они скользнули туда. Заряжающий крикнул: «Готов!», и Борис кожей почувствовал лязг пушечного замка, запершего в камору 85-миллиметровый выстрел, снаряженный бронебойным снарядом. С нескольких десятков, с десяти, с пяти метров ни их восемьдесят пять, ни немецкие восемьдесят восемь миллиметров не могут быть удержаны никакой броней, поэтому бояться было незачем. Нужно было шарить в дыму и убивать на ощупь, чтобы дать какой-то шанс тем ребятам, кто еще жив, и тем, кто должен остаться в живых, потому что им умирать нельзя.

Он увидел два сцепившихся танка, потом понял, что это танк и самоходка из их полка. Номера на закопченной броне не было видно, но Борис знал нутром, что это не Ленька, он бы почувствовал. Таран. Сбоку взвизгнуло, и трассер медленно и бесшумно проплыл в воздухе перед его глазами, закручивая в кольца дымный воздух позади себя. Они рванули с места, успев завернуть «за угол», за тела таранивших один другого немца и нашего, и нащупавший их танк вогнал второй снаряд в уже мертвые машины, пронзив их почти насквозь.

— Треугольник и стоп! — проорал комбат в переговорник; водитель, еще не успев дослушать, рывками переключая передачи, на коротких, в несколько метров, отрезках, развернул самоходку на трех точках: вперед, назад, вперед, выставив ствол навстречу уже выкатывающемуся из пламени громадному силуэту угловатого лба «тигра», на ходу разворачивающему башню им в лицо.

— Огонь!

Их тряхнуло, распахнувшийся замок с тупым стуком выплюнул на броневое дно кислую латунную гильзу, звона которой Борис бы уже не услышал, если бы они промахнулись. Похоже, они опередили «тигр» на какие-то доли секунды, и вражеский наводчик наверняка остался с закоченевшей над кнопкой рукой, когда его прожгло насквозь траекторией смазанного полужидким металлом бронебойного снаряда, пронзившего лобовую плиту машины. Потом снаряд взорвался, вызвав детонацию еще не расстрелянной части укладки, башня тяжелого танка подпрыгнула вверх, чуть не сорвавшись с погона, и рухнула обратно. Экипаж советской самоходки оглушило и ослепило; разворачиваясь и перезаряжая орудие, они почти наткнулись на горящую «тридцатьчетверку», которой не было здесь еще пятнадцать секунд назад.

— Вправо! — заорал Борис, уже понимая, что тот, кто ее сжег, смотрит сейчас на них, и пытаясь хотя бы увидеть его до тех пор, пока не прозвучал последний выстрел.

Водитель успел разогнать самоходку на каких-то метрах, как гоночный мотоцикл — это их и спасло, потому что пришедший из дыма снаряд задел их только по касательной, едва не перевернув многотонную машину ударом, от которого из легких выдавило воздух, и его неоткуда было взять. Борис успел увидеть вспышку и прежде, чем они завернули за очередную пылающую железную тушу, разглядел перед собой еще одного «тигра», выкатывающегося из черной клубящейся стены.

— Господи, да сколько же их тут!!! — крикнул он.

Заряжающий проорал: «Готов!», его голос прошел через спрессовавшийся в чреве машины воздух как через воду, глухо и отдаленно. Они не могли успеть развернуться, потому что «тигр», пусть и медленнее их, доворачивает башню на ходу, и ему хватало секунд, чтобы выловить самоходку на открытом пространстве.

— Еще вправо!

Он надеялся только на скорость — и еще на то, что кто-нибудь из остававшихся в живых успеет их увидеть. И только бы это был не немец.

«Двести двадцать вторая» буквально шныряла среди неподвижных танков, пробитых насквозь, горящих, размотавших вокруг себя гусеницы, иногда окруженных телами убитых. Они втиснулись в пятачок между парой советских Т-34, стоявших почти рядом, и Борис несколько секунд надеялся, что немец их потерял. Потом башню одной из мертвых «тридцатьчетверок» взрезало как ножом по косому шву — сюда угодил снаряд охотящегося за ними «тигра». За те секунды, пока немец перезаряжал пушку, им удалось выпрыгнуть из просвета. Самоходка Бориса выскочила в пятно света, окруженное почему-то со всех сторон дымом, но чистое, и в этот момент навстречу им вылетел покрытый копотью и камуфляжем стальной зверь. Борис едва удержал свой готовый сорваться крик, потому что это был Ленька, пришедший им на помощь — как тогда, сто лет назад, когда «хетцер» промахнулся по ним обоим. Потом из-за спины Леньки вылез черный силуэт чудовищной бронированной машины, и они все выстрелили одновременно, короткими сине-белыми росчерками перекрыв узел света, образованный причудой ветра в черном дыму. Его швырнуло в стальную стенку командирского купола, с лязгом ударившего в лицо, защищенное перекошенным налобником танкового шлема, горячие языки пламени толкнулись снизу, мгновенно налив кисти рук пузырями ожогов, и тут же отпустили, откатившись. Наводчик, держась за рот руками, через пальцы уже текла черная пузырящаяся кровь, начал протискиваться снизу, мимо него, и Борис, поняв наконец, нырком подвинулся к люку, лихорадочно нащупывая рычаги запора. Машинально успев выдернуть с крепления автомат, он, захлестнув ремень на предплечье, выкинул его в наконец-то распахнувшийся проклятый люк, и они выкатились на крышу самоходки рядом друг с другом. Вслед за ними из люков поднялось уже сплошное пламя, и снизу ударил почти сразу же оборвавшийся человеческий крик.

Борис кувырком слетел с крыши, ударившись о землю так, что лязгнувшие челюсти едва не отхватили ему половину языка. Автомат ударил его по спине, и он, еще раз перекатившись, прижался спиной к каткам неподвижной самоходки, выставив перед собой дырчатый кожух ствола и на ощупь передергивая затвор. «Сушка» могла рвануть в любую секунду, но сломя голову нестись по полю было столь же опасно — вокруг все так же грохотало и трещало, выстрелы танковых пушек рвали горячий воздух, а дзинькающий визг рикошетивших от кого-то пуль давал понять, что он здесь не один такой.

Преодолев на четвереньках расстояние до ведущего катка, Борис осторожно выглянул из-за клина, образованного поднимающейся на каток гусеницей. В следующее мгновение он сорвался с места, забыв о колотящем по коленям автомате, рывком набегая на горящую самоходку, из которой мужик в полыхающем на спине комбинезоне вытаскивал согнутое тело Леньки. Борис вспрыгнул на борт «Двести двадцать четвертой» одним толчком — в другое время после такого скачка растянутые сухожилия болели бы в паху неделю, не давая ни сесть, ни встать. Вскочив на крышу и ухватившись за Ленькин ворот, он одним движением выдернул брата из горячего, бордового нутра машины и, подхватив двумя руками под спину, спрыгнул вниз, снова упав на колени. Бросив мешающий ППШ, который, оказывается, все еще болтался на руке, Борис рухнул на катающегося по взрыхленной земле парня, ладонями сбивая с него языки пламени. Сбоку закричали, и он, повернувшись на мгновение, увидел таких же катающихся по земле людей, которые, вскрикивая, молотили друг друга кулаками.

Вскочив от затихшего танкиста, чей комбинезон вяло дымился из рваных прорех, Борис кинулся к своему автомату — но из-за Ленькиной самоходки на него уже выбежал пригнувшийся человек в черной коже, выставивший перед собой пистолетный ствол.

Подсечкой, не сознавая, что делает, комбат сшиб противника с ног, и они кувыркнулись, сцепившись.

— Ва!.. — непонятно и гортанно крикнул немец, пистолет которого улетел далеко вбок. Растопыренными, закостеневшими в жесте пальцами Борис коротко ударил его в лицо, насел сверху и, схватив за виски, начал бить затылком о тяжелый шипастый трак, оказавшийся совсем рядом. Немец попытался вырвать голову, щерясь, обнажая крепкие белые зубы; ему удалось высвободить одну руку, и он уперся ей в рот Бориса, раздирая его щеку. Старший лейтенант, мыча и мотая головой, рваными движениями зубов полосовал вонючую липкую кожу врага, одновременно продолжая бить эсэсовца головой о траки, в кровь разбивая собственные пальцы. Тот, закатывая глаза, начал хрипеть, цепляясь уже почти бессильно за Борисово лицо, а он с шипением и криком «Н-на! Н-на! Н-на!» продолжал остервенело ломать шею немца, каждый раз вскидывая голову врага вверх и со стуком опуская ее на покрытую собственной и чужой кровью гусеницу.

Сзади коротко хэкнуло; бросив наконец мертвого эсэсовца, Борис крутанулся вбок, к пистолету, и успел увидеть, как человек, стоящий на одной ноге с прижатой к голени второй, скользящим движением выдергивает из-за ключицы оседающего спиной к нему немецкого танкиста длинный обоюдоострый нож. Кинжал. Пехотинец из десанта, татарин, как там его, Муса!

Мягко развернувшись вальсовым пируэтом, сержант нырком ушел вбок и вниз, на ходу вытягивая из-под руки автомат.

— Муса!

Борис успел нащупать флажок предохранителя и из положения сидя дважды выстрелил из пистолета в набегающую фигуру. Одетый в черное немец согнулся пополам, а комбат вскочил на ноги, покрыв расстояние между ними еще до того, как тело врага стукнулось о землю. Ленька. Он выстрелил в упавшего еще раз и рухнул на колени рядом с Ленькиным телом, ощупывая его голову, трогая покрытую бордовыми пятнами свежих ожогов шею. Глаза брата были закрыты, ресницы чуть заметно качались в такт с редким, неровным дыханием, которого было почти не слышно. Леньку надо было вытаскивать. Быстро. В ПМП{171} или куда-нибудь еще. Голова вроде цела, и на гимнастерке крови не видно, кроме его собственной, но это ничего не значит. Нужен врач, и быстро.

— Лытинант! Лытинант!!!

Совсем рядом гулко закашлял автомат, перекрывая рокочущее вязкое лязганье танков и вздохи снарядных разрывов в отдалении. Потом к нему присоединились узнаваемые тарахтящие очереди еще двух — немецких «шмайссеров». Оторвав взгляд от лица брата, Борис прыжком вскочил с колен и, сунув пистолет за пазуху, подскочил к до сих пор валяющемуся на земле ППШ, который он вытащил из своей горящей машины.

Пехотинец, скукожившись у катков «Двести двадцать четвертой», скупыми очередями поливал что-то за ней, поминутно оглядываясь назад.

— Лытинант!!! — он наконец поймал взгляд Бориса и улыбнулся, натянув кожей шрам на щеке, уходящий далеко вверх, под каску.

Поняв, командир батареи, от которой теперь не осталось никого, кроме него самого, подкатился к корме той же самоходки и, выглядывая из-за нее, сдвинул предохранитель. Запасного диска не было, но он особо и не нужен. В диске ППШ семьдесят один патрон, а в магазине МП под тридцать, а немцы тоже не пехота, а панцеры, выскочившие, как и он, из полыхающих машин. Одна граната сразу решила бы проблему нехватки места на уставленном горящими танками и самоходками пятачке земли — но гранаты не было ни у него, ни у эсэсов, ни, похоже, у сержанта.

За самоходкой отчаянно заорали по-немецки, автоматы застучали чаще, и Муса, проорав что-то непонятное, перешел на длинные очереди.

— In two-two's!!!{172} - выкрикнул кто-то прямо за корпусом Ленькиной машины, совсем близко.

Подняв голову и сам поднявшись рывком, Борис, уже не оборачиваясь, вспрыгнул на броню и прижался к широкой корме надстройки, едва поместившись между ее вертикальной стенкой и языками пламени, вырывающимися из решеток двигательного отсека. Он надеялся, что именно сейчас самоходка не взорвется, потому что Ленька лежал совсем рядом, притиснутый им к самим каткам, чтобы они могли хоть как-то его защитить от пуль, а выбирать другую позицию было некогда. От подбитого им «тигра», который сжег «224», бежали фигуры в черном и сером, припадали на колени, стреляли и бежали дальше. Его заметили почти сразу, и бегущий впереди поднял автомат на уровень лица, когда Борис надавил на спуск. Ему не приходилось много стрелять из ППШ, но грохот и дрожание отлаженной машинки, по одной выбрасывающей из окошка яркие, сияющие гильзы, наполнило его радостью.

— Леньку! — заорал он в восторге. -Леньку! Суки!!! Хрен вам!

Несколько пуль проныли совсем близко, еще одна ударилась в броню и отрикошетировала с почти кошачьим мяуканьем, затихающим на самой высокой ноте. Он продолжал поливать огнем затормозившие, пятящиеся фигуры, с радостью видя, как некоторые из них падают, неловко взмахивая руками. Из-за края самоходки, скрытого от него надстройкой, вылетел сержант, тоже что-то орущий и стреляющий на бегу. Борис перескочил через решетки, спрыгнул с высоты на землю, едва удержавшись на ногах, и тоже помчался вперед, опустошая диск автомата в одной длинной, почти непрерывной очереди.

Оказавшийся на пути мужик в зеленой куртке, с растерянным, почти собачьим лицом, выстрелил в него несколько раз из револьвера, но пули только рванули ткань гимнастерки, пропитанной кровью и грязью. Косая пулевая строчка автомата дотянулась до стрелявшего, с разворотом сшибив его на землю. Автомат комбата умолк, как и автомат пехотного сержанта. Выдернув из ножен кинжал и перекинув ППШ стволом в руку, пехотинец широким, мягким движением ушел от удара крепкого эсэсовца, тоже перехватившего свой автомат как дубинку, принял конец его размаха на приклад и в повороте погрузил острие кинжала в подмышку немца, развернув его мимо себя и стряхнув с кинжала уже за спину, назад. Двигался он потрясающе. Второй танкист отшатнулся, и сержант с криком ударил его автомат своим, крест-накрест. Дальше Борис не видел, потому что в него самого вцепился офицер-танкист, с лицом закопченным под негра из «Красных дьяволят». Комбат дважды пытался подсечь его ногу, и оба раза эсэсовец ловко избегал подсечки, сам пытаясь поднять противника на бедро. Рыча и вращая глазами, они крутились стоя, вцепившись один другому в предплечья, наклонившись так, что захлестнутые на занятых руках ремнями бесполезные автоматы били их при каждом рывке железными боками. Борис попытался рвануться назад, чтобы вцепившийся в него немец упал на колени или ослабил хватку, дав возможность хорошо влепить ногой, но тот удержался, а в спину плашмя ударило металлом — комбата прижало к танку, и навалившийся на него эсэсман начал буквально вскарабкиваться сверху, все ниже и ниже пригибая голову старшего лейтенанта к земле.

«Пистолет, — мелькнуло в голове. — Пистолет за пазухой!» Но ни возможности, ни секунды выдернуть пистолет уже не было, обеими согнутыми руками Борис удерживал руки немца, едва-едва не дотягивающиеся до его горла. Немец зарычал, выговаривая губами что-то свое, и старший лейтенант закричал — отчаянно, без слов, рывками ворочаясь уже прижатым к земле, пытаясь выползти из под мускулистого тела врага. Это не могло произойти с ним, потому что это всегда происходило с кем-то другим, потому что Ленька лежал совсем рядом, брошенный, за траками нехотя горящей «сушки», потому что немец был не больше и не сильнее его, потому что это и сейчас происходило с кем-то другим! Руки танкиста дотянулись до его горла, и всех сил Бориса едва хватало, чтобы удерживать его ладони не до конца сведенными, лягаясь изо всех сил, елозя по земле тазом и каждый раз обрушиваясь обратно под тяжестью прижавшегося к нему врага, который, оскалясь и шипя, продолжал давить его шею. Не помня себя, старший лейтенант ударил противника в лицо головой и тут же рванулся вбок, на ходу крутанувшись влево, лицом к немцу. Рука скользнула в узкую щель между его подбородком и плечом, и, провернувшись на ободранном боку, Борис опрокинул эсэсовца в сторону, сам оказавшись почти на его груди, цепким движением оцарапав лицо снизу вверх и зажав голову танкиста в согнутый колесом локоть.

Если бы он не попал на развороте рукой, немец прижал бы его сейчас лицом вниз, и все, конец; но теперь Борис сам изо всех сдавливал его горло, прижимаясь щекой к щеке. Изогнувшись, немец укусил его за плечо, отчаянно задирая неприжатую ногу, пытаясь зацепить его голову икрой, чтобы отодрать от себя. Комбат прижался к танкисту еще сильнее, обдирая брови об дергающиеся вправо и влево петлицы пытающегося вырваться человека.

— Все. Все. Тихо. Тихо... — выговорил он в щеку немца, напрягающего все мышцы, так что багровое лицо округлилось от желваков.

Тот продолжал отчаянно дергаться, короткими рваными движениями пытаясь высвободить руки, но откуда-то сбоку его, лежащего заломанным под Борисом, ударили с размаху сапогом в лицо. Старший лейтенант вскинул голову, не отпуская захват, — это был свой пехотинец в серой шинели с обгорелым низом, он уже заносил примкнутый штык для удара; позади перемещался вбок еще один, на ходу наклоняясь к земле.

— Нет! — выкрикнул Борис пехотинцу, и тот застыл с занесенной винтовкой. Немец замер, тоже глядя на направленный ему в лицо штык. Комбат двумя поворотами головы осмотрел окружающее пространство, увидев только нескольких бегущих солдат и еще одного рядом, волокущего убитого почему-то за ноги. Это были свои.

— Веревка есть?

Солдат отрицательно помотал головой.

— Ладно.

Борис встал с неподвижного танкового офицера, машинальными движениями отряхивая грудь. Тот продолжал лежать смирно, не отрывая глаз от раскачивающегося перед носом кончика штыка.

— Мотострелки?

— Да.

Только сейчас у Бориса включился слух и перепонки наполнились обычным военным шумом: автоматной стрельбой, приглушенным буханьем пушек, шарканьем и топотом человеческих ног. Потом он вспомнил о брате.

— Не трогать его! — сказал он пехотинцу-азиату и, хромая, вприпрыжку обогнул по-прежнему вяло дымящую, но уже без огня «Двести двадцать четвертую». Леня лежал под бортом — слава Богу, еще живой, рядом на корточках сидел немолодой солдат с санитарной сумкой, подсовывал ему что-то под нос.

— Что? — Борис упал на колени рядом, ухватил за рукав.

— Ага, еще один горелый. Руки давай...

— С ним что?

— А-а... — санинструктор махнул корявой ладонью. — Надышался дрянью... Отлежится. Вы его вытащили, товарищ старший?..

— Нет. Из его экипажа парень. Откуда вы взялись?

— Откуда, откуда...

Бурча под нос неразборчиво, пехотинец уверенно обработал руки старшего лейтенанта, наложил повязки тонкими бинтами.

— Мотострелки? — опять спросил он.

— Угу... Подождали, как вы закончите, да и послали к вам роту. Жутко было смотреть, какое месиво. Полтора часа земля ходуном ходила. Остальные с танками вперед ушли.

— Полтора часа?

— Да вы что, товарищ старший лейтенант... Контужены?

— Не знаю.

Борису начало казаться, что все вокруг ненастоящее, что люди ходят искусственной походкой, совершают лишние, ненужные движения. Наверное, его действительно контузило, это многое объясняло. Очень осторожно он поднялся, санинструктор посмотрел оценивающе. Подумав, Борис направился туда, откуда пришел, в обход самоходки. Там, где он оставил бойца, стоял теперь младший лейтенант, явный комвзвода, с мрачным усатым солдатом рядом, и поигрывал револьвером перед лицом немца, сидящего теперь, привалившись спиной к мертвому танку. Тот смотрел спокойно, разминая рукой налитую темными пятнами синяков шею и вытирая кровь, капающую из-под носа.

Борис остановился прямо перед немцем, младший лейтенант непроизвольно поставил при этом обе ноги вместе: наверное, недавно из училища.

— Намен?

Немец молчал, изучающе и совершенно спокойно, даже с некоторым любопытством разглядывая его лицо.

— Намен? Шпрехен, ан альтер фекин цигенбак!

Эсэсовец приподнял брови с интересом.

— Что, морда, Гитлер капут? — мрачный солдат вопросительно посмотрел на артиллерийского старлея. Эсэсовцов в плен брать было не принято, но не вовремя появившийся взводный, а теперь еще и перекошенный артиллерист ему помешали.

— Молчит, гнида.

Голос младшего лейтенанта был высокий, но ровный. Что бы сказать, куда бы деть этого...

— Много пленных взяли?

— Мало... После вас возьмешь... Этот вон подполковник зато. Зря косишься, Саен. Этого — живым.

— Я не кошусь.

— Что, действительно подполковник? — Борис машинально удивился, немцу было лет на вид ненамного больше, чем ему.

— Похоже на то.

Лейтенант опустился на корточки рядом с немцем, прищурившись, разглядывая его.

— Намен?

— Hans-Ulrich. Hans-Ulrich Krasovski, — неожиданно сказал эсэсовец.

— Тю! Заговорил. Тогда придется в тыл вести. Саен, кто у нас на посылках сегодня?

— От того, кто на посылках, этот Ульрих сбежит. Дав по башке предварительно...

— Красовский. Поляк, что ли?

— Ja, Krasovski, — немец даже чуть улыбнулся Борису — но не заискивающе, как обычно улыбаются пленные, а нормально, как равному. — Wer sie sind?

— Старший лейтенант Чапчаков.

— Panzer?

— Найн. Ягдпанцер.

— Ja... Kitaeff...

Разговор перестал комбату нравиться совсем. Немец вел себя по-хамски. Попавшему в плен положено робко пытаться расположить к себе конвоиров, чтобы не пристрелили, а не называть по имени командира их полка, который сейчас находился неизвестно где. Почему-то подумалось, что Батя был в таранившей «тигр» самоходке, люки на которой остались закрытыми изнутри.

— Лейтенант, — он повернулся к взводному мотострелков. — За этого типа отвечаете головой. Ваша фамилия?

— Гвардии младший лейтенант Голосов!

— Вам понятно, младший лейтенант Голосов? Саен, если ты этого Ульриха не доведешь, я сам тебя найду и заставлю из всех танков погибших доставать... Лопатой без черенка. Это тоже понятно?

— Да чего там. Нужен он мне. Это вы его так, товарищ старший лейтенант?

— Я. А он меня. Все по-честному. Так что пусть теперь живет.

— Тут в пяти метрах интересный тип лежит, — подал голос взводный, который сунул наконец револьвер за пояс и вообще приобрел нормальный взрослый вид. — Не немец. И не американец. Хотите посмотреть? Пистолет вон у него был интересный...

— Дай сюда.

Борис взял у пехотного лейтенанта револьвер, из которого в него стреляли, и, подумав, отдал ему немецкий, который, оказывается, до сих пор лежал за пазухой.

Вокруг были в беспорядке набросаны человеческие тела, горящие танки, советские и вражеские, стояли вперемешку, покрытые оспинами осколочных выбоин и изъязвлениями пробоин. От бригады все же уцелело несколько машин, которые ушли вперед, выполняя поставленную задачу. Пройдя несколько километров по рассекающей еловый лес просеке, они вышли к шоссе Оснабрюк-Белефелд, по которому непрерывным потоком тянулись грузовики и повозки американских и немецких частей, стремящихся выйти через наживленный прорывающимися на последних каплях горючего бронечастями и мотопехотой коридором — пока русские не перекрыли его горловину.

На дороге танки устроили бойню. Пережив всю бригаду, всего четыре дня назад насчитывавшую полных девяносто шесть танков, уцелевшие «тридцатьчетверки» огнем и гусеницами прорубили в загромождавшей шоссе массе грузовиков и тягачей дорогу на километр в каждую сторону. К ним присоединилась пара бронемашин, зачистивших обочины пулеметами, а через четверть часа подошел неполный батальон бригадных мотострелков и противотанковая батарея, пушки которой быстро установили вдоль дороги, растопырив стволы в обе ее стороны.

Один или даже три-четыре танка, средних, типа Т-34, почти ничего не значат в масштабном сражении и объемной, глубокой операции. Борис не был под Прохоровкой, но после сегодняшнего дня примерно представлял себе, как оно было там — громадная бескрайняя степь и тысячи горящих танков, и обе стороны бросают в схватку один корпус за другим, пока им не становится трудно двигаться. На безымянной немецкой пустоши гвардейская танковая бригада и батарея СУ-85 за без малого полтора часа полегли почти целиком, выбив танковый полк СС неполного после недели боев состава — величайшую драгоценность по меркам войны. Но даже несколько оставшихся «тридцатьчетверок» становятся абсолютной величиной, когда их противники — не танки и артиллерия врага, а дешевое жестяное стадо, прошиваемое 85-миллиметровыми снарядами, обливаемое огнем вопящих в восторге пулеметчиков, давимое гусеницами.

Это только в кино танк можно подбить гранатой. Нет, конечно, это тоже бывает. И гранатой, и бутылкой с «молотовским коктейлем», и даже, запрыгнув на броню и вылив на радиатор бензин из канистры, как рекомендовала немецкая листовка-инструкция. Но на каждого из тех, кому это удавалось благодаря везению и отчаянной храбрости, приходилось по пятьдесят человек, не сумевших даже добежать до танка на бросок гранаты. Когда на тебя идет ревущая машина, громадная, покрытая кровью и слизью, стреляя из, кажется, всех своих щелей, все инструкции и навыки отметаются инстинктами, которые превращают большинство людей в бессмысленных животных, пытающихся спастись.

На застреленного им англичанина Борис все же сходил посмотреть — после того, как так и не пришедшего в сознание Леньку погрузили в грузовик медсанбата танкового корпуса. Ничего интересного, только часы хорошие.

Дальше
Место для рекламы