Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Дорохов

Один только месяц не был Степан Гаврилович Дорохов в Майковке — в родном авиационном городке, а не чает, как вернуться туда. Но как же он будет жить в далекой дали от полка всю свою оставшуюся жизнь?..

Поезд мчался быстро, а Дорохову и эта скорость — не скорость. Впрочем, летчикам трудно тут угодить, им всегда не хватает скорости; какая она ни будь — все мала.

По старой привычке Дорохов нетерпеливо прильнул к окну и долго-предолго стоял, ожидая, пока проскочат мимо знакомые поселки с высокими кронами тополей, медленно проплывут башни совхозного элеватора, осядут и сгладятся заросшие кустарником холмы и, наконец, оборвется, хотя и ненадолго, стена густого ельника у самой дороги. И только тогда распахнется степная ширь полей и лугов, откроются щемяще-неоглядные небесные просторы и засеребрится вдали отполированная самолетами до блеска взлетная полоса. Ровная, устремленная к самому горизонту, она будто упирается в небо.

Из отпуска, со всяких сборов и совещаний Дорохов возвращался в Майковку только поездом. Он любил посмотреть из окна на местные предметы, служившие в полетах ориентирами, где-то в синем расколе туч, как в опрокинутом колодце, поймать взглядом тонкую бело-розовую паутинку — след пролетевшего самолета. В солнечные дни этими паутинками, размытыми ветром в полосы, узорно разрисована вся небесная ткань, они тянутся от горизонта до горизонта насколько хватает глаз. Близость родного аэродрома вызывала у Дорохова неповторимое волнение. Оно приходило незаметно, сперва ему становилось легко и свободно дышать, хотелось думать о чем-то радостном, мечтать, затем наступало какое-то неясное томление, и вдруг душу властно захватывал мучительно-сладкий непокой, от которого — Дорохов хорошо это знал! — одно только избавление; сам полет.

Теперь чувства эти были у него приглушены, как прихваченные первым морозцем звонкие ручьи. Спешить ему было некуда: свое он уже отлетал.

Но Дорохов спешил. Он не забыл, да и едва ли когда забудет дни, которые в полку называют летными. Не забыл разрисованное самолетами небо, не забыл клекот турбин — то протяжный, то густой и короткий, как вздох, а то и такой, когда часами стоит в воздухе сплошной зудящий звон. Какой летчик не любит поющее небо!

Разве забудешь, как до зари вставал, шагал к самолетам и особенно остро ощущал в эти утренние часы биение жизни полка, его пульс. На аэродроме люди преображались, и он командирским чутьем угадывал, кто на что способен нынче в небе. Полеты — это часы пик в жизни эскадрилий и всего полка.

Сегодня — летный день, но Дорохов почему-то не заметил из окна ни малейшего признака полетов. Сперва он только насторожился, а подъезжая к станции, уже встревожился. Выйдя из вагона, Дорохов задержался на низком деревянном перрончике, выждал, пока погас стук уходящего поезда, и напряг слух. Ищущий взгляд его с беспокойной торопливостью скользил по тонким, истлевшим облакам, по широким дымчато-голубым небесным разводам, и всюду было пусто и безмолвно, как в реке подо льдом. В воздухе стояла скребущая душу тишина. Ему казалось, она накатывалась на него частыми вязками волнами, оглушала его, еще более взвинчивая тревогу.

Дорохов тяжело вздохнул и пошел в городок нервной, порывистой походкой, какой никогда раньше не ходил. Миновав узкую камышовую заросль в низине у железнодорожного полотна, он посмотрел вдаль. На краю летного поля, разрезая вытянутыми килями горизонт, понуро стояли реактивные самолеты. Над ними висело выцветшее, как старое полотно, небо и беспорядочно сновали какие-то птицы.

Дорохов не мог спокойно глядеть на заряженные сверхзвуковой скоростью и прикованные к стоянкам (на нулях!) крылатые машины. Какие они неуклюжие на земле! Неужели это они яростно взлетали и пропадали из виду в мгновение ока?! Неужели вот этот самолет, «ноль-первый», в самом деле окрещен белой молнией?! Неужели это он творил в небе чудо: словно из ничего возникал за чертой аэродрома в синей дымке и, легкий, изящный, проносился над летным полем со свистящим шелестом узких крыльев. Оставляя позади себя громоподобные звуки и заходя на летное поле уже с другой стороны, самолет вдруг взвивался свечой вверх, молниеносно вонзался в бездонную глубь стратосферы, искрясь и мерцая там, как звездочка.

«Кто же тот кудесник в кабине?» — восхищенно спрашивали гости с соседнего аэродрома. «Майор Курманов», — спокойно отвечал Дорохов, давая гостям понять, что в полку не один только Курманов способен на такой ювелирный пилотаж.

Было ли все это?

Торопясь, Дорохов миновал проходную и свернул на тропу к обвитым зеленью коттеджам. В широком прогале улицы показалось длинное одноэтажное здание — штаб полка. Перед окнами, за дорогой на аэродром, начиналась спортивная площадка, прикрытая со всех сторон густым низким кустарником. На ней Дорохов увидел суетящихся людей, узнал выделявшуюся ростом фигуру Курманова. В иное время он бы только улыбнулся: «Пусть закаляется», а сейчас осуждал: «И он мячик пинает».

Немое, беззвучное небо, беспечно дремавшие на стоянках самолеты и летчики, которым в летный день в кабинах сидеть, а не гонять мяч, окончательно расстроили Дорохова. Войдя в свой, теперь уже опустевший коттедж, он почувствовал, как что-то дрогнуло у него в груди. Нахмурив густые, кустистые брови, Дорохов шагнул к телефону и стал вызывать подполковника Ермолаева. Этому человеку он мог звонить в любых случаях жизни, и даже теперь, когда передал полк майору Курманову, а Ермолаев оказался у него в замах.

— Петрович? Это Дорохов. Здравствуй!

Ермолаев, будто ждал звонка, ответил незамедлительно:

— Здравию желаю! С приездом, товарищ командир.

— Да какой тут приезд... — сухо проговорил Дорохов и торопливо спросил: — Слушай, а что молчит аэродром? Жду, жду — загудит, а там — гробовая тишина. Уезжать жутко, понял, да?!

— Подлетываем, товарищ командир, — сказал Ермолаев. Он хотел как-то успокоить Дорохова. А того, наоборот, взорвало.

— Ну и сказанул! И где слово такое выкопал?.. Куры только подлетывают. Понял, да?!

Сразу можно догадаться, что Дорохов раздражен. Иначе не спрашивал бы: «Понял, да?»

— Да я-то понял, товарищ командир, понял: крохи, а не полеты. Но воля Курманова.

— А ты что?

— Одной рукой узла не завяжешь.

Дорохову показалось, что Ермолаев попытался его упрекнуть: кого, мол, оставил за себя, с того и спрашивай. Но Ермолаев не об этом думал. Он искренне хотел, чтобы Дорохов позвонил Курманову, потому что самому вести с ним разговор бесполезно. И вообще, сладить ему с Курмановым не просто.

Дорохов и мысли не допускал, чтобы летчики сидели на земле по воле Курманова. Не такой он, чтобы упустить летный день. Для Курманова тишь да гладь — тоска зеленая. Это он лишь на вид тих, а душой лих. Тут что-то не то...

— Тебе ли говорить, Петрович, Курманова-то ты знаешь, — сказал Дорохов.

— Знали, товарищ командир. Знали! — Ермолаев уже заметно горячился. — Потакали ему много, вольности всякие ему с рук сходили. Сходили, что говорить, а теперь и вовсе никто ему не указ...

— Не понимаю тебя, Петрович. Что ты хочешь сказать?

— Что? Теперь Курманова не узнать. Не узнать, товарищ командир.

— Как не узнать?! — с недоумением воскликнул Дорохов.

— А так, к нему с плановой таблицей, очередные полеты мараковать надо, а он: «Подожди, Петрович. Не спеши с полетами». Вот вам и Курманов. А чего ждать? Чего ждать, спрашивается?!

— Это на него непохоже, что с ним? — обескураженно произнес Дорохов.

— Кто знает, догадываться только можно: Лекомцев ему погоду испортил. — Дорохов молчал, и Ермолаев изменившимся тоном добавил: — А ведь предупреждали Курманова...

Дорохову разговор не нравился, и он не хотел продолжать его. Волей-неволей получалось, будто он вынуждал Ермолаева жаловаться, чего тот, мягко говоря, не любил. Ермолаев самозабвенно отдавался службе, аккуратно исполнял указания свыше, и в полку среди командиров Дорохов не видел надежнее себе опоры. С ним ему хорошо работалось. И тем непонятнее он был Дорохову теперь. Ему явно чего-то не хватало: то ли откровенной прямоты, то ли уверенности в себе. Ну чего Ермолаеву остерегаться Курманова: авторитет, опыт — все при нем!

— Ладно, Петрович, позвоню Курманову, — снисходительно сказал Дорохов.

Майору Курманову Дорохов позвонил не сразу. Сбросил с себя китель, галстук, выпил из-под крана холодной воды и долго ходил из угла в угол, но телефонную трубку не брал, оправдывая это тем, что едва ли Курманов успел вернуться со спортивной площадки.

Кто-кто, а Курманов из всех летчиков останется в памяти Дорохова горящим костром. Торные дороги ему пресны, а жесткие рамки правил тесны, как небо в грозу. Тут все очевидно; заденет, бывало, Дорохов кого из летчиков — Курманов стеной встанет: «Вот мы пилоту твердим: это нельзя, то нельзя, а интересно, что говорили штабс-капитану Нестерову, когда он сотворил «мертвую петлю», что пророчили Арцеулову, который сам ввел машину в штопор и укротил его? А Чкалову... Да вот хотя бы комдиву нашему генералу Караваеву. Взял да и сел на грунт. А что теперь? А теперь все садимся. Выходит, что сегодня нельзя — завтра можно...»

Только Дорохов не мог понять: почему этот напористый, жадный до самых рискованных полетов Курманов ни за что ни про что упускает погожий день, на земле прозябает? Да это же хуже иного ЧП.

Дорохов уже отправил контейнеры с домашними вещами, отвез семью, чтобы ребята успели к занятиям в школе. Со дня на день собирался уехать и сам, теперь уже на постоянное местожительство. Однополчанам он признавался: «Летал — черт был не брат, а теперь мурашки по спине от одних только слов «постоянное местожительство».

Отъезд свой Дорохов под разными предлогами оттягивал. Не укладывалось в голове: ну как это он распрощается навсегда с родным полком, с Майковкой и вообще с авиацией, которой преданно служил о самой войны? Что поделаешь — психологический барьер, о котором никогда даже и не подозревал.

Ну а теперь с отъездом Дорохов и вовсе спешить не будет. Пусть он уже и отрезанный ломоть, но не успокоится, пока звенит в ушах тишина. И с Курмановым поговорит как полагается. Бес, что ли, его попутал... С этими беспокойными мыслями Дорохов и подошел наконец к телефону.

— Степан Гаврилович? Здравия желаю, — услышал он голос Курманова и не узнал его. Курманов будто спрашивал его: «Ну что вы хотите?»

Дорохов, словно кто придавил ему грудь, почувствовал какую-то тесноту, слова застряли в горле, и он обозлился на самого себя за нерешительность. Но вот он перевел дыхание, прокашлялся и чувства свои подавил, не выдал Курманову. Со сдержанной холодностью спросил:

— Завтра как, летаешь?

— Нет. А что?

Вот это «А что?» Курманова еще более задело Дорохова. Командует без году неделя и уже «А что?»! Понимай, значит, так: «Вам-то теперь что?» Так вот к чему клонил Ермолаев. Не впрок, видать, власть Курманову. «Ладно, — решил Дорохов, — крой вдоль, а мы рискнем поперек».

— Может, зайдешь вечерком? Уезжаю ведь... Отлетался.

Курманов не хотел даже показываться Деду, как он называл Дорохова за глаза. Но слова Дорохова, особенно «отлетался», вызвали у него какую-то жалость. Неужели Дед и в самом деле никогда больше не поднимется в небо? И у него, непонятно почему, вырвалось:

— Забот навалилось...

— Заходи, не увидимся ведь больше...

Дорохов чувствовал себя напряженно, он положил трубку, не дожидаясь ответа. Был уверен: Курманов должен прийти, но не был уверен, что, продолжая разговор, не сорвется и не скажет ему сию же минуту о непривычной для себя тишине. Нет, с Ермолаевым ему всегда было куда проще.

Курманов ругал себя, что не смог отказаться. Теперь, хочешь не хочешь, иди, исповедуйся Деду. И так уж надоело слышать: «При Дорохове полк гремел, а что стало...» Да и поймет ли его Дед? Но он все же пришел.

— Чего хмурый, Григорий Васильевич? Ну прямо туча тучей, — сказал Дорохов, здороваясь с ним.

— Нахмуришься, — протяжно ответил Курманов и сделал длинную паузу: ни о чем не хотел говорить. Но приветливый тон Дорохова, ждущее выражение его лица вызвали у Курманова доверчивое к нему расположение, и, поколебавшись, он продолжал разговор так, будто они его вели давно: — Знаете, чем все обернулось? Во всех смертных грехах обвинили капитана Лекомцева. Иные, толком не разобравшись, катят на него бочку. А у Лекомцева — звено, как он будет летчикам в глаза смотреть?

Дорохов о летном происшествии знал. Капитан Лекомцев катапультировался за день до его отъезда в госпиталь. Но его волновало другое: почему не летает полк? Готовясь вести разговор именно об этом, он сочувственно произнес:

— А чего горячку пороть — разберутся.

— Да уже разобрались, — с холодной упрямостью продолжал Курманов. — Лекомцеву ярлык повесили: «недоученность», Курманову (так он и сказал о себе — в третьем лице) — «неполное служебное соответствие». — Вздохнул и с горькой иронией добавил: — Все как полагается, просто и, я бы сказал, буднично, Курмаловская прямота Дорохову не в новинку. А тут, видать, и самолюбие основательно задето. Теперь его не сдержишь. Но не за этим же он его позвал, чтобы случай с Лекомцевым пережевывать.

— Вот видишь, не хотел я ворошить это злополучное ЧП, а ты сам напрашиваешься, — дружелюбно сказал Дорохов, уже согласный выслушать Курманова.

Грустная улыбка шевельнулась на губах Курманова. Ему самому надоело объясняться. Но сочувственный тон Дорохова смягчил душу: а вдруг Дед поймет его? Должен же кто-то его понять. Да если уж начал... А коли так, хоть и невеселая песня, а доводи до конца.

— О чем же тогда говорить, Степан Гаврилович? Ермолаев, например, одно заладил: «Чудак, зря ерепенишься, только огонь на себя вызываешь...» Да еще советует: «Козыряй!» Козырять-то козыряй, а если не с того конца узел развязывают — воды в рот набрать?!

Слова Курманова резали Дорохову слух. Ну зачем трогать Ермолаева? Не кто-нибудь, а именно он предупреждал Курманова: «Обожжешься ты на своем Лекомцеве, вот посмотришь». И ведь как в воду глядел.

— Ты не смолчишь, — недовольно сказал Дорохов, — но и на рожон лезть не дело. Командир за все отвечает. Понял, да?!

«Нет, Дед тоже не поймет меня», — подумал Курманов и стал медленно подниматься со стула. Дорохов насторожился: неужели хочет уйти? Такая мысль у Курманова была, но он передумал, пошел не к двери, а к окну, выходившему на территорию городка.

Домики летчиков погружались в сумерки, пропадали их очертания, то там, то здесь вспыхивал свет, и скоро уже виднелись одни огоньки, как на аэродроме во время ночных полетов. Глядя на них, Курманов вдруг как-то странно заговорил, словно со сцены:

— Человек так устроен, что всегда ждет доброго слова. У командира большая власть, будьте с ней осторожны. Упаси бог обидеть человека. Он может потерять в вас веру, а с ним идти в бой.

Дорохов включил свет. Круглое лицо его вдруг вытянулось, брови подскочили кверху, и он устремил на Курманова неподвижный, молчаливый взгляд. А Курманов обернулся к нему и, набрав силу в голосе, горячо спросил:

— Знаете, чьи эти слова? Ваши! Вы их мне говорили! Дорохов был изумлен. Раньше ему казалось, что Курманов многое пропускал мимо ушей, не принимал к сердцу его советы, все хотел независимость свою подчеркнуть. А он, выходит, все брал на заметку.

Да, Дорохов говорил ему эти слова. Лет-то Курманову сколько тогда было, если сейчас тридцать?.. Эти слова в свое время и он слышал от старших. Верные слова. Он всегда может повторить их.

— Ну и что?!

Дорохов все время боялся, что пружина, которая удерживала его от прямого и резкого разговора с Курмановым, преждевременно сорвется, тогда как обстоятельства требовали того, чтобы он набрался терпения и выслушал Курманова до конца.

Курманов пододвинулся ближе к Дорохову, лицо его побледнело, и он глуховато сказал:

— А вот послушайте... За два дня до происшествия я лично проверял технику пилотирования Лекомцева. И знаете, что в летной книжке написал? «Отлично»! Да ему и пять с плюсом можно поставить. Превосходный пилотаж-ник! И после этого — «недоученность»! — Курманов откинулся на спинку стула, налил в стакан воды, выпил и, стараясь говорить спокойно, продолжил: — Потом, известное дело, Лекомцева замучили проверками, зачетами, и летчик начинает сомневаться в том, в чем твердо был убежден. Судите сами: Лекомцев докладывает: «Рули не сработали», а ему в ответ: «Нервы у тебя не сработали, а не рули». Вот и весь сказ. А теперь скажите, поверит ли мне Лекомцев? — Курманов сделал паузу и медленно произнес: — Легче всего обвинить летчика. А ведь доказать надо, докопаться до истины. Кто-то же должен это сделать.

— Вот ты и найди истину, докажи свою правоту, — с неожиданной твердостью сказал Дорохов.

Курманов разочарованно махнул рукой:

— Пробовал...

— И что?

— Что? Корбут умеет свести концы. У него железная логика. Он мне сказал так: «Вы, Курманов, думаете, за Лекомцева боретесь? Нет, вы себя стараетесь выгородить, честь мундира защитить. Не обманывайте себя и других, в заблуждение не вводите». Вот так, товарищ командир.

Полковника Корбута Дорохов знал давно. Суровый, жесткий — ничего не скажешь. А каким же ему еще быть? Он требовал неукоснительного исполнения законов летной службы, установленных инструкциями порядка и правил, которые на то и писаны, чтобы их выполнять. Такая требовательность продиктована самой жизнью, и она во имя самих же летчиков. Конечно, таким, как Курманов, действия полковника Корбута не всегда нравятся, таким все в небе тесно, своевольничать любят.

И что с того, что Курманов не согласен с его мнением я окончательными выводами о полете Лекомцева? Отрицание — это еще не доказательство.

Судьба не раз сталкивала Дорохова с Корбутом. Случались и такие ситуации: вроде был и прав, а аргументы, чтобы доказать Корбуту свою правоту, слабы, фактов не хватало. И тогда выход оставался один: нервы в кулак — и паши небо, паши... В конце концов, полеты — главный командирский аргумент.

— Вот что, Курманов, в жизни случается всякое, кого черт рогами под бока не пырял! Но ты дело свое делай, а иллюзий не строй. И вообще, примечай будни, а праздники сами придут, Понял, да? — сказал Дорохов, и его глазам вдруг снова представилась безрадостная картина: пустынное небо, птичий базар возле дремавших самолетов и сам Курманов, азартно бегущий за футбольным мячом. И опять обострилось у Дорохова прежнее чувство гнетущего раздражения.

— Да нам что будни, что праздники — все одно. Только и радость — полеты, — сказал Курманов.

— Чему радуешься? Налет — кот наплакал! — сдержанно вспылил Дорохов, и ему вдруг стало легче. Как-то сама собой сработала и начала раскручиваться пружина. Не резко, почти плавно освободила его от напряжения, и он тихо, но настойчиво спросил: — Скажи откровенно, чего полк на земле держишь?

Курманов тяжело вздохнул и, не глядя на Дорохова, неожиданно с неуместным смешком проговорил:

— Варяга жду.

Густые, лохматые брови Дорохова подскочили кверху. Значит, кто-то едет на его место. И значит, ни Курманов, ни Ермолаев, ни кто-то другой из выросших у него в полку летчиков не будет командовать полком, которому он отдал почти всю свою жизнь. Присылают со стороны, варяга...

Дорохов отпил несколько глотков воды и почему-то вспомнил сейчас, как однажды Курманов поучал на аэродроме летчика, кажется того же Лекомцева: «Ты вот что, пилот, давай без дипломатии. Мозг загружен информацией, скорость фантастическая, а ты двусмысленные фразы гонишь. В бою начнешь рассусоливать, и тебя ко всем святым успеют отправить».

«Что ж, без дипломатии так без дипломатии», — мелькнуло сейчас в сознании у Дорохова. Он опустил брови, качнул головой и осуждающе, считая Курманова во всем виноватым, сказал:

— Вот так у иного и получается: грозу накличет сам, а громоотводы ставь другой. — Дорохов встал из-за стола и темпераментно продолжил: — Григорий Васильевич, можно найти десятки причин и даже высоких соображений, чтобы не летать. Тут и каверзная погода, и семейные обстоятельства, и бог знает что еще. Ты, например, ждешь варяга — тоже причину нашел. — Последняя новость окончательно вывела Дорохова из терпения. Он взволнованно ходил по комнате и уже не щадил самолюбия Курманова: — А знаешь, что за этим стоит?

Курманов передернул плечами, глаза его похолодели. Он понимал тревогу Дорохова за полк. Видел, что Дед разочарован в нем, не оправдал он его надежд. Но о грозе думал по-своему: «Ее не кличут. Сама приходит».

— Знаешь, что за этим стоит? — повторил Дорохов свой вопрос и, чуть помедлив, сказал: — Боязнь ответственности! Понял, да?!

Курманов тяжко вздохнул. Он вспомнил свое «несоответствие», вспомнил разбор полковником Корбутом происшествия перед летным составом полка и то, как легко согласился с его выводами подполковник Ермолаев: «Случай с Лекомцевым всем нам урок!» И все еще стоял в его ушах последний звонок от Корбута, его предупреждение: «Смотри там, дров не наломай до приезда командира». Теперь вот услышал упреки от самого Дорохова. Дед вроде и знать не хочет, кто как сказал, как решил. Ему давай одно — полеты. Но для Курманова все это сплелось в один клубок. Он не может отделить одно от другого. И потому попытался как-то убедить Дорохова в этом.

— Вы же понимаете: приказ есть приказ. А где приказ, там и глаз. Попробуй теперь допусти еще какую промашку, скажут: «Покатился...» А тогда что, товарищ командир?

У Дорохова грозно сверкнули глаза.

— А это обыкновенная трусость! — бросил он в напряженное лицо Курманова. — Трусость! Понял, да?!

Дорохов уже не допускал возражений, и Курманов почувствовал и увидел, что он стал именно тем Дороховым, которого уважал и побаивался, тем Дороховым, которому никто не мог противоречить. Таким он становился в минуты, когда обострялась обстановка, будь это на земле или в воздухе. Таким он, наверное, был и на фронте, в бою. Тверд и непреклонен. Но таким он Курманову как раз и нравился.

— По себе знаю, — продолжал говорить Дорохов твердо и веско, — случалось, в службе что-то и упустишь, что-то не доведешь до конца. Досадно, обидно бывает. Но тебе все-таки простят. Но если летчики утратят по твоей вине летную форму, никто тебе этого не простит. И в первую очередь — они сами. Жизнь-то на месте не стоит. Не летаешь или мало летаешь — полк ослабляешь.

Ожоги, а не слова! Они бередили Курманову живую рану. Это он-то боится ответственности, он трусит? Нашел Дед чем упрекнуть. И слова-то какие!..

И все-таки Курманов не жалел, что встретился с Дороховым, хотя и ушел от него с чувством досады. Философия Деда проста: паши небо — и все сгладится, все встанет на свои места. Утихомирится и он, Курманов, который не в меру разгорячился, и у Лекомцева со временем дела наладятся. Все пойдет своим чередом. Как было.

Но так ли все это на самом деле, так ли?..

* * *

В этот вечер Надя, жена Курманова, заждалась мужа.

— Гриша, ты где пропадал? — нетерпеливо спросила она, едва Курманов переступил порог. — В штабе тебя нет, в столовую не ходил. Ну были бы полеты, а то ведь нет, а его след простыл.

Курманов невесело улыбнулся:

— Мало ли дел...

— Какие дела? Времени-то, посмотри, сколько...

Курманов ответил мягко:

— А ты уж и справки навела, где я и что... Подумают, сам командир в самовольной отлучке.

— А то нет, — ревниво сказала Надя и тихо улыбнулась.

Надя, как почти все жены летчиков, была общительной, но временами задумчивой. Задумчивость чаще всего появлялась у нее на лице, когда она провожала мужа на аэродром. Почему-то ей всегда казалось томительным ожидание первых взлетов. Муж уйдет, она долго не может найти себе места — ходит из угла в угол, поливает цветы, поправляет одеяльце на спящей дочурке, и на душе все неспокойно. Но как только взлетят первые самолеты и над городком установится привычный гул, улетучиваются все тревоги.

Надя терпеливо ждала мужа со службы. Иногда полушутливо жаловалась ему: «Ну разве это жизнь — оплошное ожидание? Ждешь его, ждешь, а придет — к нему не подходи, его не тронь, у него, видите ли, завтра полеты».

Курманов спокойно выслушивал Надю, смотрел на подернутые тоской ее глаза и находил в них связующую их обоих теплоту. Да и когда Надя молчала, он все равно хорошо понимал ее. Ведь поведение любимой женщины что течение большой реки — зримо не видишь, а чувствуешь. Это особенно понял теперь, в трудные для него дни. Только дома, с Надей, он находил некоторое успокоение и принимал за самоотверженность ее молчаливое согласие с ним.

Раньше Надя частенько упрекала мужа за футбол: «И как тебе только не совестно — у всех на глазах мячик гонять? Брось ты эту забаву, мальчишка, что ли?!» Курманов на Надю не обижался, но хотел, чтобы она его поняла: «Брошу футбол — летать перестану, а без полетов разве жизнь?»

Теперь о футболе Надя даже не вспоминает, хотя Курманов гоняет мяч больше прежнего. И вообще, в последнее время в доме все стало как-то по ней. Вот и сейчас: хоть и запоздало пришел, а Надя в прекрасном настроении.

— А к тебе приходили, — весело продолжала она.

«И кто мог приходить домой?» — подумал Курманов, а Надя уже опешила обрадовать его еще одной приятной новостью:

— Гриша, а у нас билеты в театр...

Курманов всегда хотел, чтобы было так: переступил порог дома — и все служебные дела оставил там, в штабе, в учебных классах, на аэродроме. Хотел, но так не получалось. Редко, когда он мог отключиться от своих летных забот. Он и на земле жил напряженной внутренней жизнью, мозг его был загружен работой так же, как и в полете. Теперь ему не давал покоя случай с капитаном Лекомцевым.

Лекомцева осуждали, а Курманов не видел его вилы. Да, у него не хватает ни фактов, ни вещественных доказательств невиновности летчика, но и вина его утверждается тоже на словах. И потому полет Лекомцева тревожил его с прежней, неугасающей силой, он по-прежнему утверждал: «Летчику надо верить!»

Курманов смотрел на факты через свою призму. Ведь научно-техническую революцию не кто-то выдумал, она пришла сама. И летчики не пасовать перед ней собрались, а умело использовать ее достижения. Вчерашним днем теперь не проживешь. «Даши» не «паши», и как там еще ни говори, а случай о Лекомцевым сам собой не «сгладится», не «переживется», потому что в конце концов не в Лекомцеве тут дело. Лекомцев оказался лишь в фокусе событий, и в отношении к нему обнаружились различия в подходах к боевой выучке летчиков. Одних устраивало парадное благополучие, другие смотрели в завтрашний день. Если на то пошло, Лекомцев мог ошибиться, но ведь все это ради того, чтобы не оплошать в настоящем бою. Мы еще не все взяли от своего самолета. Не все! В нем таятся возможности, которые даже не снятся.

Так рассуждал про себя Курманов, слушая свою жену.

— Откуда они взялись, эти билеты? — сдержанно спросил он, продолжая думать о своем.

— Бабоньки достали. Они экскурсию еще затевают. Вот и приходили, интересовались, нельзя ли автобус заказать. Говорят, пусть муженьки с детишками понянчатся... А что, Гриша, пока не летают...

От последних слов жены Курманов оцепенел. Не понимая того, что делает, родная жена, любимая им Надя, глубже загоняла тот клин, который вонзил ему в душу Дорохов. Она не сознавала, что строже других судила его. «Пока не летают...» И Курманову стало еще более понятным беспокойство Дорохова, а стало быть, и еще больнее воспринимал он его упреки.

Всегда прямой, независимый, от одной мысли о полетах глаза вспыхивали у него, как костер на ветру, Курманов вдруг почувствовал себя каким-то виноватым перед людьми.

Надя ничего этого не замечала, она продолжала комментировать новости:

— А что, это же здорово, Гриша. Давно мы в театре не были. И на экскурсию я с удовольствием бы поехала.

Светлые порывы жены действовали на Курманова совсем в ином направлении, чем она хотела. Чем больше Надя выказывала их, тем тяжелее ему было слушать ее. Глядя на Надю, Курманов больше всего сейчас боялся погасить на ее лице солнечную улыбку. И в то же время он не мог ничего с собой поделать. Тяжелые тиски сжимали его сердце.

— Какой театр... Какие экскурсии... В рабочие-то дни... Ты думаешь, что говоришь? — протяжно, с мучительной укоризной проговорил Курманов.

Надя от неожиданности смутилась.

— Хорошо, отдам билеты Лекомцевым, — сказала она изменившимся голосом и этим еще больше разбередила его душу.

Курманов посмотрел на Надю умоляющими глазами: «Неужели перестала меня понимать?» И мягко, чтобы не обидеть ее, сказал:

— Ты не жена, а крапива стрекучая.

Надя обвела Курманова ласково-грустным взглядом и неожиданно громко рассмеялась. Курманов удивленно смотрел на нее:

— Ну что ты, что ты?

Надя продолжала смеяться. Лицо ее раскраснелось, в глазах стоял влажный блеск. Но вот она смолкла и, стараясь удержать на лице улыбку, сказала:

— Наконец-то поговорили на семейную тему. А то все полеты, полеты, будто я у тебя ведомая.

Курманов оторопело глядел на Надю. В другой бы раз прыснул от ее слов — вот чудачка! — но сейчас лишь неопределенно хмыкнул.

Потом он взял телефонную трубку, и Надя заметила, как побледнело его лицо.

— Ох, про цветы я совсем забыла, — спохватилась Надя и скрылась в комнате.

Курманов вызвал подполковника Ермолаева.

— Егор Петрович? Готовь полеты. Что? Отменяю прежнее решение. Да, отменяю.

Курманов почувствовал, как Ермолаев замялся, без какого-либо воодушевления, с холодком воспринял его указания. Конечно, был в недоумении: то полеты отставить, то вдруг давай, планируй.

Курманов вспомнил, при каких обстоятельствах он перенес предварительную подготовку. Днем, когда Ермолаев вошел к нему в кабинет, он разговаривал по телефону с полковником Корбутом. От него Курманов узнал, что в полк назначен новый командир. Эту весть он воспринял как должное. «Сверху видней», — как любил говорить Ермолаев. Виду не подал, но его вывело из равновесия предупреждение Корбута: «Смотрите, до его приезда дров не наломайте!» «Не доверяют», — подумал Курманов. Когда приподнял голову, увидел Ермолаева с плановой таблицей полетов:

— Посмотрите, Григорий Васильевич!

В эту минуту у Курманова проносились в душе мучительные ураганы, ничто ему было не мило, он отсутствующим взглядом посмотрел на Ермолаева и холодно произнес:

— Не надо.

Ермолаев изменился в лице:

— Что, летать не будем?! Летать не будем?! — спросил он, недоуменно глядя на Курманова. Отставить предварительную подготовку... В своем ли надо быть уме?

— Не будем, — сквозь зубы сказал Курманов, не объясняя причины.

Позже, когда Курманов вернулся со спортивной площадки, ему позвонил Дорохов: «Как завтра, летаешь?» И Курманов ответил ему в сердцах: «Нет, не летаю».

Вот как все получилось.

Теперь Курманов не мог простить себе той поспешной горячности, того неожиданного поворота мыслей, когда, не ожидая того сам, пошел поперек себя. Ведь сам больше, чем кто-либо, хотел летать и сам же развел тишину, которую справедливо возненавидел Дед.

В голосе Ермолаева Курманов почувствовал холод молчаливого осуждения. Но он сознавал: все это эхо дневного разговора, в котором не было никакой вины Ермолаева. Причиной всему был он сам.

Перебарывая внутреннее волнение, Курманов заговорил с Ермолаевым достойно и уважительно:

— Егор Петрович, прошу продумать предложения. Рассмотрим прямо с утра. Руководитель? Вы будете руководить полетами.

— А вы как? — спросил Ермолаев, переходя на сухой, официальный тон.

— Давай разведку погоды.

— Хорошо, — деловито сказал Ермолаев, считая разговор законченным.

Но Курманов с самого начала разговора держал в уме мысль о Лекомцеве и теперь высказал ее:

— Да, вот что, планируй Лекомцева.

— Лекомцев уезжает, — оживленно отозвался Ермолаев.

Курманов насторожился:

— Куда?

— В командировку. За пополнением. Вы же согласились.

Курманов вспомнил: против поездки Лекомцева он не возражал. Но тогда у него были свои соображения. Чего Лекомцеву глаза мозолить в гарнизоне? Перед женой стыдно — звено летает, а он как неприкаянный. А командировка есть командировка. Все же служба, доверие. Но теперь-то все переиначилось. Решено проводить полеты, и чего летчику сидеть на земле?

— Петрович, командировку надо отставить. Включай Лекомцева в плановую, — сказал Мурманов спокойно, но настойчиво.

— Нельзя, Григорий Васильевич. Приказ ведь. Да и вообще, после такой карусели я бы его и на аэродром не пускал. Всех закрутил, всех! — недовольным тоном говорил Ермолаев, давая Курманову понять, что и он, Курманов, из-за него пострадал.

Откровенное недовольство Лекомцевым и намеки на сочувствие ему оставляли горький осадок в душе Курманова. Неужели Ермолаев не понимает, что Лекомцеву путь в небо не заказан? Это не конец, который когда-то он предсказывал, это только начало. Опаснее всего передержать летчика на земле. И, вспомнив слова Деда: «Этого тебе никто не простит!», твердо сказал:

— Да не самостоятельно. Со мной. Проверить надо.

— Воля ваша, буду планировать, — неохотно согласился Ермолаев.

Курманов положил трубку, молча медленно перевел взгляд на открытую дверь комнаты. Надя стояла у окна и поливала цветы.

Дальше
Место для рекламы