Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Смерть комиссара Круглова

1

Утром по радио было передано важное сообщение. «В районе украинского города Корсунь-Шевченковский, — радостно читал диктор, — наши войска полностью окружили крупную группировку врага...»

Летчиками нашего истребительного полка, принимавшими в этой операции самое непосредственное участие, сообщение было воспринято как само собой разумеющееся, спокойно. Каждое утро, нанося обстановку на полетные карты, мы видели, как южнее Днепра, в районе Звенигородки и Шполы, два мощных тарана Первого и Второго Украинских фронтов, продвигаясь навстречу друг другу, «подрубали» высунувшийся вверх, к Днепру, огромный выступ фашистских войск.

В этот день боевых вылетов не было. Мы очищались от снега, валившего два дня подряд. По взлетной полосе, пуская в стороны белые струи, похожие на пушистые усы, ходил снегоочиститель. На стоянках, разгребая рулежные дорожки, работали техники, летчики, девушки-оружейницы... У своего самолета с девятью красными звездами на борту неутомимо орудовал лопатой комиссар Круглов.

К концу дня комиссар зашел на нашу стоянку. Меня недавно назначили на должность командира эскадрильи, и он осторожно, ненавязчиво и тактично старался помочь мне.

— Ну как, откопали свои самолеты? — весело спросил Круглов.

— Выруливать можно, товарищ майор. Только как бы за ночь еще не подсыпало...

— Не должно! — уверенно сказал Круглов, оглядывая небо. — Ветер начинает разгонять облака... Ну, как твоя молодежь осваивается?

Комиссар имел в виду прибывшее недавно пополнение.

— Пока нормально, — сказал я. — Стараемся быстрее ввести ребят в строй. Сейчас с ними Рябов занимается.

— Может быть, сходим? — полуутвердительно спросил Круглов.

Вскоре мы открыли дверь в землянку, где занимались летчики. Все дружно встали.

— Сидите, товарищи, сидите, — усадил их майор. — Как настроение? Грызете науку?

— Да вот, товарищ майор, изучаем по карте район боевых действий, — ответил мой заместитель Рябов.

У каждого пилота на планшете лежал чистый лист бумаги. На него ребята должны были по памяти нанести расположение крупных городов, узловых железнодорожных станций, направление шоссейных, железных дорог, рек... И все это — в радиусе двухсот километров.

Круглов придирчиво осмотрел землянку. Везде было чисто: пол подметен, шлемофоны и летные куртки аккуратно развешаны...

— Ты смотри, и елочка у вас! — радостно воскликнул комиссар.

— Под Новый год еще поставили, — сказал Рябов. — Уже осыпается, а выбрасывать жаль.

В это время кто-то щелкнул выключателем, и елочка вспыхнула разноцветными огнями.

— Ну, а это уж совсем отлично! Кто же так постарался?

— Девушки наши. Они и Деда Мороза сделали, и лампочки покрасили. А механик по спецоборудованию гирлянду из них спаял. Аккумуляторы искать не пришлось — самолетные под нарами храним, — улыбнулся Рябов, польщенный похвалой комиссара.

— Молодцы, по-домашнему устроились!

Вдруг Круглов наклонился к младшему лейтенанту Золотареву и стал разглядывать его лист. Золотарев встал.

— А у тебя неплохая зрительная память, — одобрил майор работу летчика. — И река Псел течет туда, куда надо, и Ворскла... Только вот неточность... От Кременчуга вверх разве одна железная дорога идет?

— Две, товарищ майор! Одна — на Полтаву, другая — на Ромны. Я не успел одну нарисовать.

— Ну-ну, продолжай, — сказал Круглов и повернулся к другому летчику, Харламову. Тот сидел, задумчиво грызя кончик карандаша. — А у тебя, Харламов, как дела?

Летчик смутился и густо покраснел. На его листе в центре был нарисован кружок, обозначавший наш аэродром, и несколько железных дорог. Поперек листа синим карандашом проведена жирная линия.

— Это что у тебя, Днепр?

Харламов молча кивнул головой.

— Хм... А течет он у тебя, кажется, не туда. На этом участке он течет с северо-запада на юго-восток. Вспомни-ка... А узловая станция Смела, разве она на левом, берегу Днепра? Подумай, Харламов!

Парень склонил голову над листом. Круглов помолчал немного, потом заговорил, обращаясь ко всем молодым летчикам:

— Слабое знание района, товарищи, страшная штука. У нас на Курской дуге был такой случай... Во время воздушного боя фашисты откололи от группы одного летчика, такого же молодого, как и вы, фамилию называть не буду. Откололи и давай гонять! С большим трудом ускользнул он от них. Район боевых действий этот летчик знал слабовато и где находился — не представлял. Над нашей ли территорией, над вражеской? Растерялся летчик. Кружится над одним и тем же местом, а уже бензин поджимает. Взял он тогда курс на восток и вскоре увидел аэродром. Обрадовался. Прошел над ним на бреющем полете и видит — стоят «яки». С опаской сел, подрулил на край стоянки, выключил мотор. Подзывает к себе шагавшего мимо механика, тихонько спрашивает его: «Слушай, дружок, это чей аэродром?» Механик улыбается: «Товарищ капитан, вы что, шутите? Свой аэродром не узнали?» — «Ты, парень, мне мозги не крути!» — не верит летчик. «Да точно! Вы только зарулили на другую стоянку. Вон он, ваш механик Филатов, сюда бежит...» Вот, друзья мои, как бывает, — закончил комиссар, скупо усмехнувшись. — Поразмыслите над этой историей, чтоб самим в подобную не попасть... Ну, не буду больше мешать. Занимайтесь своими делами. А ты, Денисов, проводи меня.

Мы вышли из землянки. Круглов жадно глотнул морозного воздуха и зашагал по тропинке.

— Вот что, Денисов, — говорил он на ходу. — Обрати внимание на Харламова. Не пускай его в воздух до тех пор, пока с закрытыми глазами рисовать не научится.

— Я и сам вижу: рановато. Шесть человек их прибыло. Так остальные ребята на лету все хватают, а Харламову приходится по нескольку раз объяснять. Так-то он неплохой парень, но...

— Денисов, — прервал меня Круппов. — Помнишь, ты вчера рассказывал о Гале Конончук?

— Да, товарищ майор. Она родом из этих мест, из Лысянки. Отец — офицер. С самого начала войны на фронте. В оккупации остались ее мать и две сестренки. Очень переживает за них. Ждет не дождется, когда освободят ее село. Просила меня походатайствовать перед командиром, чтобы ее тогда хоть на денек отпустили — узнать, что там с ними.

— Ну хорошо, — сказал Круглов. — Давай зайдем к ней.

Мы подошли к красному кирпичному дому с разбитой крышей, стоявшему на окраине аэродрома. Я постучал в дверь. Послышался звонкий девичий голос:

— Входите!

Я открыл дверь, пропустил вперед Круглова.

Увидев нас, девушки растерялись. Они, видимо, не ожидали прихода мужчин и быстро спрятались за ширму, сделанную из простыней. Остались только Галя Конончук и Наташа Макарова. Наташа была в цветастом ситцевом халатике, с обвязанной полотенцем только что вымытой головой. Она что-то стирала в небольшом оцинкованном тазике и, увидев нас, мигом задвинула его за печку.

На Гале была голубая кофточка, что так шла к ее пшеничным волосам. Она сидела у стола и пришивала к гимнастерке подворотничок. Глаза у нее были грустные, заплаканные.

— Садитесь, пожалуйста, — Галя отложила шитье и пододвинула нам табуретки.

Круглов, внимательно взглянув на девушку, спросил:

— Конончук, что с вами? Что случилось?

Галя опустила голову на грудь, заплакала. Круглов подошел к ней, положил руку на узкое плечо девушки, и та разрыдалась еще сильнее.

— Успокойся, дочка... Ну, не надо так, Галя, — Круглов по-отечески ласково погладил ее по волосам. — Село твое еще занято врагом, там идут бои. Но как только его освободят, мы тебя отпустим.

Мы простились, вышли на улицу и направились к столовой. Комиссар долго шагал молча, потом тяжело вздохнул:

— У меня, Сергей, вот такая же дочь, как наша Галя. Война моих на Урал занесла. Дочь в институт собиралась, но не пошла. На заводе работает. И правильно сделала! На Урале сейчас так нужны рабочие руки. И Алешка уже стал большой. В седьмом классе учится... Что-то давно от них писем не было. Как они там? Хоть бы одним глазом взглянуть. Тяжело Иринке одной с ребятами...

После ужина все летчики вышли из столовой. Снегопад прекратился. Стоял легкий морозец. Небо было густо усыпано звездами, среди них блестел яркий серпик месяца.

— Это к хорошей погоде, — сказал Круглов, вместе со всеми глядя в небо. — Ну, товарищи, пора на отдых. Завтра предстоит большая работа.

2

Утром, как только я приехал на аэродром, командир полка вызвал меня к себе. За столом вместе с ним сидел и начальник штаба. Склонившись над картой, они тихо разговаривали. В углу на табурете сидел комиссар. Положив на колени свой планшет, он что-то быстро писал.

Я громко доложил о своем прибытии. Командир кивнул нетерпеливо и подозвал жестом к столу.

На карте, недалеко от красно-синей линии фронта, возле города Корсунь-Шевченковский, был нарисован небольшой синий кружок. Дерябин ткнул в него пальцем и сказал:

— По последним данным, к этим окруженным фашистам с запада прорвались вражеские танки. Положение серьезное. До окруженных танкам осталось пройти километров шесть-семь. Сейчас по танкам пойдут работать штурмовики. Поведет их сам командир полка майор Терехин. Смотри за «илами» в оба, Денисов, да не забывай, что над танками патрулируют «мессершмитты». Хватает там и зениток. Словом, будь внимателен и осторожен.

Пока Дерябин объяснял мне боевую задачу, Круглов, отложив планшет в сторону, поднялся с места и стал ходить по комнате. Затем он подошел к командиру полка и, положив руку ему на плечо, тихо сказал:

— Иван Федорович, разреши, я пойду с Денисовым?

Дерябин помолчал, о чем-то размышляя, потом пристально посмотрел Круглову в глаза и кивнул головой:

— Хорошо, иди.

Он знал, почему решил лететь Круглов. Задание было сложное, а на этот раз в эскадрилье шло много молодых летчиков. К тому же полк штурмовиков вел сам Терехин.

Я обрадовался, что комиссар будет с нами: в трудную минуту Василий Федорович всегда подскажет, поможет делом.

И вот я сижу в кабине, поглядывая время от времени на восток. Оттуда, с соседнего аэродрома, должны появиться штурмовики.

Круглова, шагавшего к моей машине, увидел издалека. Он был в шлемофоне, а планшет держал пока в руках. Я открыл фонарь кабины.

— Ну что, зеленую ракету на вылет ждешь? А прогулочка-то предстоит серьезная.

— Нам не впервой, товарищ комиссар. — А как твои орлы?

— Нормально! Чем сложнее задание, тем задора больше. Особенно у Просвирова. Уж очень ему хочется немца завалить. Однажды, мы за Днепром еще стояли, возвращаемся с задания, а его нет. Раз так случилось, потом еще... Я думал, товарищ комиссар, по невнимательности теряет нас. Проследил как-то. Оказывается, мой Просвиров набрал высоту километра три и ходит над линией фронта, фашистов подкарауливает. Подхожу к нему сбоку, а он посчитал, видно, меня за немца — и в атаку! Я ему говорю по радио: «Просвиров, что, своих не узнаешь? Я — Денисов!» Когда сели, пришлось долго растолковывать, что одного его немцы быстро подберут, как грача снимут...

Круглов покачал головой:

— И скольких уже поснимали. Ты за ним тоже посматривай, не ровен час...

Над аэродромом, словно сгорбившись под тяжестью бомб, появились три восьмерки штурмовиков. Они шли в колонне, одна за одной. Взлетели и мы, пристроились к «горбатым». Впереди колонны шло звено Кудрявцева, сзади и чуть выше летела моя четверка, а над нами, переходя с одной стороны на другую, мчался комиссар со своим напарником.

Осматривая воздушное пространство, я прошел над «илами». Из задних кабин штурмовиков торчали стволы крупнокалиберных пулеметов. Стрелки, подняв головы, приветливо махали нам руками.

Еще издали на заснеженном пространстве под Корсунь-Шевченковским было видно огромное темное пятно. Это — зажатые в кольцо фашисты. Внизу чернели крохотные, казавшиеся отсюда, с высоты, безобидными коробочки «тигров».

«Илы» подошли к цели. В наушниках послышалась команда майора Терехина: «Внимание, «горбатые»! За мной!» И его восьмерка стала снижаться. За ней — вторая, третья... Гитлеровцы открыли по нашим штурмовикам огонь из зенитных орудий. Вокруг самолетов вспыхивали черные шары взрывов. Потом ударили крупнокалиберные пулеметы...

По опыту я знал: раз ударили крупнокалиберные — жди «мессершмиттов». Они где-то рядом ходят, ждут сигнала. Только о «мессерах» подумал, а они уже тут как тут — восемь штук подходят с запада. По радио я передал своим летчикам: «Внимание! В воздухе группа «мессеров»!»

Передняя четверка фашистов решительно пошла в атаку на «горбатых». Судя по умелому маневру, это были опытные летчики. Я передал командиру звена Кудрявцеву: «Сто седьмой, не отходи от «илов»! Атакую переднюю четверку. Ты отсекаешь вторую, если пойдет в атаку».

Круглов пока в бой не вступает, сверху наблюдает за обстановкой. Иду наперерез фашистам. Мой ведомый Водолазов прикрывает меня сзади. Немцы, конечно, видят нас, но не отворачивают, упорно идут на штурмовиков.

Вот бросилась к «илам» вторая четверка противника. На нее, выполняя мой приказ, пошло звено Кудрявцева. Я уже достал «мессеров», держу ведущего в прицеле. В это время слева подошла еще пара «тощих» и стала заходить ко мне в хвост. Преследую немцев, а сам то и дело оглядываюсь назад: или меня сейчас снимут, или ведомого! И вдруг слышу спокойный голос Круглова: «Денисов, продолжай преследование. Я отобью атаку, мне сподручней». И он свалился на эту пару сверху. По одному сразу влепил мощную очередь, и «мессершмитт» задымил. Дал очередь и я по ведущему первой четверки, за которым все это время гнался. Он шарахнулся вправо, нырнул под меня...

Штурмовики сбросили бомбы и растянулись, набирая высоту, для второго захода. Я находился над ними, никуда не отвлекаясь. Звено Кудрявцева вело над Звенигородкой бой со второй четверкой «мессеров», которая рвалась к группе майора Терехина. На помощь к нему пошел Круглов. В наушниках то и дело слышались выкрики наших летчиков:

— Лешка, «мессер» в хвосте!

— Ваня, ты где там? Прикрой!..

И тут раздался торжествующий голос Перфилова, я узнал его сразу:

— Что, завоеватель, обеспечил себе жизненное пространство? Туда тебе и дорога!

— Кудрявцев! — раздался чей-то натужный голос. — Вон того, разрисованного, с червовым тузом, догнать надо! Не упусти, ишь вымазался, пугать вздумал!

Я еще раз посмотрел вверх и увидел самолет, штопором снижавшийся к земле. За ним, выписывая спираль, тянулся след дыма. С тревогой подумал: «Неужели наш?!» И тут же запросил по радио:

— Круглов! Как дела, наши все целы?

— Пока нормально, — ответил комиссар. — Еще одного фашиста сняли.

В наушниках раздался тревожный голос молодого летчика Сербина:

— Денисов! У меня бензин из правого крыла хлещет!

— Сербин! — опередил меня Круглов. — Это я, Круглов. Рядом с тобой иду. Сейчас гляну, что у тебя там...

Через минуту комиссар успокаивающе пробасил:

— Сербин! Струи бензина не заметил. Видно, горючим размягчило предохраняющую резину на баке, она и затянула пробоину. Когда сюда шли, ты видел аэродром, где стояли наши «лавочкины»?

— Да, у лесочка...

— Точно. Вот у них в крайнем случае и сядешь. Тем временем воздушный бой закончился. Атаки «мессершмиттов» были отбиты. Когда повернули домой, рядом со мной оказалась машина комиссара. Я взглянул на его «як» и ахнул: на крыльях, на фюзеляже рваные осколочные дыры, пулевые пробоины... Было хорошо видно, с каким трудом Василий Федорович удерживает самолет в воздухе. Я подумал: «Вот человек! Сам еле висит на простреленных крыльях, а еще подбадривает и меня и Сербина...»

— Денисов! — услышал я напряженный голос летчика Тимофеева. — Тут Ил-2 лейтенанта Карпова подбили. Отстает от группы. Что делать?

Я немедленно подвернул к штурмовику, летевшему сзади всех, запросил:

— Карпов! Как, тянешь еще или невтерпеж? Учти, под нами фашисты.

— Тяну, тяну! — ответил Карпов. — Мотор, правда, стреляет, но буду идти, пока винт крутится!

— Ну и молодец! Тимофеев, проследи за ним, далеко не уходи.

Мы прошли над окруженной вражеской группировкой. Штурмовики, догоняя своего ведущего, тоже шли домой. Я ходил над ними. Майор Круглов со своим напарником все так же летел неподалеку от меня. Я с тревогой посматривал по сторонам. Меня беспокоила та первая четверка «мессеров», атаку которой я сорвал. Куда она подевалась? Эта мысль не давала покоя. Не могли фашисты простить нам этого. Я был уверен: далеко они не ушли, рыщут где-то рядом, ждут удобного момента для атаки. Обнаружить их вовремя очень трудно: вражеские истребители окрашены в белый цвет и если идут внизу, то сливаются со снегом, а если наверху, то заметить их мешает яркое солнце.

И вдруг снизу крутой «горкой» на большой скорости вынырнули три «мессершмитта»! Передний словно учуял, что Круглов подбит, и мгновенно пристроился к нему в хвост.

— Василий Федорович, у вас в хвосте «мессер»! — закричал я.

Круглов рванулся влево. Я пошел фашисту наперехват, но тот опередил меня на какие-то доли секунды и дал очередь. Самолет комиссара задымил. Я передал своему заместителю:

— Рябов! Иди с «илами» домой. Круглова подбили, я посмотрю за ним.

Подхожу к Круглову поближе. За его «яком» тянется черный след.

— Василий Федорович, горишь! Прыгай!..

Для того чтобы покинуть самолет, надо сначала сбавить скорость. Круглов убрал газ и резко пошел вверх. Затем его объятая пламенем машина легла на спину и от нее отделился черный комочек.

Выпрыгнул наш комиссар примерно в трех километрах от окруженных фашистов. Ветер, на беду, был восточный, и парашют сносило в сторону врага. Круглов, конечно, понимал, чем ему это грозит, и что было сил тянул за стропы, стараясь подскользнуть ближе к своим. Временами ему это удавалось, однако новый порыв ветра сводил на нет все его усилия. Забыв, что он не слышит уже меня, я отчаянно кричал:

— Василий Федорович, миленький, ну, еще, еще немножко!..

Пришла вдруг сумасшедшая мысль: а что, если подцепить парашют крылом моего истребителя и подтащить к своим?!

Я сделал еще один круг, пройдя над тем местом, куда снижался Круглов, но ничего не заметил. Комиссар уже приземлился. Куда он сел, к своим или в стан врага, понять было трудно.

Потом я взглянул на бензомер, и мурашки поползли по коже: стрелка покачивалась возле нуля! Мелькнуло: «Неужели не дотяну? Неужели и мне придется садиться у фашистов?..»

Лечу, а сам приглядываю по пути площадку поровнее, вдруг да на самом деле вынужденная посадка будет. И все же до своего аэродрома дотянул. Только над полем затарахтел мотор «яка»: бензин кончался. Высота была две тысячи метров. Я срезал круг, перед самой землей выпустил шасси и тяжело плюхнулся поперек аэродрома. Вздымая снежные вихри, самолет запрыгал на неровностях и, врезавшись в большой сугроб, остановился.

До последней минуты я действовал уверенно и спокойно, но, когда машина замерла, у меня сдали нервы. Не сразу заметил, что по лицу текут слезы.

Подъехала санитарная машина. На крыло моего «яка» вскочил полковой врач. Глянув на меня, с беспокойством спросил:

— Что с тобой, Денисов? Ты не ранен?

— Нет, доктор, не ранен, — выдавил я и, когда спазма отпустила горло, с тоской сказал: — Нашего комиссара сбили...

Я снял парашют, спрыгнул на землю и через силу глянул на капонир, где совсем недавно стоял самолет Круглова. Там теперь стояли механик, моторист и оружейник, которые обслуживали его машину. Они выжидательно смотрели в мою сторону, но я не мог сейчас подойти к ним, рассказать о случившейся беде — так было тяжело на сердце.

На санитарной машине я подъехал к штабной землянке. У входа, с нетерпением поджидая меня, стояли командир полка и начальник штаба. Я коротко рассказал, как был сбит комиссар. Дерябин побледнел, низко опустил голову. Справляясь с минутной слабостью, поиграл тугими желваками.

— Уж лучше смерть, чем плен, — сказал он глухо и, по-стариковски сгорбившись, шагнул через порог землянки.

В полку тяжело переживали эту потерю. Вечером в столовой все разговоры были только о Круглове. Командир второй эскадрильи Антонов сказал:

— Не дай бог приземлился у них. Окруженные фашисты до того озверели — на допросе душу вырывать будут...

— Да может, еще вернется! — ненатурально бодрым голосом сказал капитан Чернобаев. — На войне каких чудес не бывает. Помните, как над Белгородом Лешку Тараканова сбили? Думали — все, пропал парень. Если не погиб, то попал в лапы к немцам. А он на третий день является, живой и невредимый!

...Утром я не узнал Дерябина: лицо потемнело, глаза ввалились — будто на десяток лет постарел человек. Начальник штаба потом рассказывал, как убивался Иван Федорович по своему боевому другу. Зашел к нему в землянку, а Дерябин ходит из угла в угол, места себе найти не может.

— Что, Иван Федорович, — с беспокойством спросил начальник штаба, — нездоровится?

Дерябин горько вздохнул:

— Понимаешь, Александр Васильевич, всю ночь не спал, кошмары замучили. Вчера весь вечер о нем говорили, и ночью он мне снился. То будто слышу его голос, вроде зовет меня, то знакомое покашливание чудится и даже шаги. Проснусь, взгляну на койку — стоит рядом, у стены, пустая... На стеке сиротливо висит его шинель...

— Прилег бы, Иван Федорович, отдохнул немного. Так же нельзя...

— Да какой тут сон! — махнул рукой Дерябин. — Ведь он, Вася, мне чем дорог был... Сколько мы с ним хватили лиха! Встретились в начале тридцатых на Магнитке, вместе рыли котлован под фундамент доменной печи. По комсомольскому призыву опять вместе пошли в летное училище. Крылом к крылу бились над Хасаном против японцев. В тридцать девятом сражались с самураями в Монголии, на Халхин-Голе. Михаил Иванович Калинин даже ордена нам в один и тот же день вручал! И до чего жизнерадостный, рассудительный был человек, какая умница... Легко мне с ним было, сам видел, Александр Васильевич. Эх, будто чувствовало мое сердце эту беду, так не хотелось мне пускать его в этот раз. Но, видно, судьба у Васи такая. Будем теперь ждать, авось да...

Дерябин снова тяжело вздохнул и в который раз полез в карман за папиросами.

3

Считанные дни оставались до разгрома фашистов под Корсунью. Нам, летчикам, сверху было хорошо видно, как все меньше, все уже и уже становилось кольцо окружения. Гитлеровцы поняли, что им отсюда вряд ли удастся выбраться, поэтому принялись вывозить своих генералов, награбленное добро и наиболее ценные документы самолетами.

Однажды, возвращаясь со своим напарником из разведки, я заметил слева от нас немецкий пассажирский самолет Ю-52. Набирая высоту, «юнкерс» тяжело плыл в воздухе. Фашист густо коптил серое небо своими тремя моторами.

Мы сближались с вражеской машиной, которая, как ни странно, шла безо всякого прикрытия. Вот видно ее большое, словно провисшее от тяжелого груза брюхо. На фюзеляже чернеет жирный аляповатый крест. Вообще-то разведчикам запрещалось ввязываться в воздушный бой, но как мы могли упустить такую «птичку» — слишком важна была у «юнкерса» начинка!

— Водолазов, ты заходи справа, а я — слева, — передал я по радио. — Возьмем эту махину в клещи. Бьешь по правому мотору, понял? Я врежу по кабине.

И, поймав кабину фашиста в прицел, я дал по ней длинную, как говорится, от души очередь из пулеметов и пушки. «Юнкерс» клюнул носом, пошел по пологой к земле и упал на поле вблизи какого-то села.

— Ауфвидерзеен! — прозвучал в наушниках насмешливый голос моего ведомого.

Возвратившись с задания, я бодро доложил командиру:

— Товарищ подполковник, ваше задание выполнено! Участок железной дороги сфотографировал! — И скороговоркой, будто бы невзначай, добавил: — Над Корсунь-Шевченковским с ходу сбили самолет Ю-52.

Командир стрельнул на меня глазами, помолчал, размышляя, а потом сказал:

— По закону если, наказать вас должен. Но раз уж такая важная цель... Правильное решение: нельзя было упускать. Так, значит, удирают, сволочи. Чуют конец, крысы фашистские!

На другой день утром прихожу в штабную землянку для получения очередного задания. Дерябин глянул на меня исподлобья. Лицо его было хмурым. Рядом с ним сидели начальник штаба, командиры первой и второй эскадрилий Чернобаев и Антонов. Я вопросительно глянул на них, но ребята отвели глаза. Я понял: случилось что-то малоприятное для меня.

Дерябин глазами указал на бумагу, лежавшую на столе, сказал тусклым голосом:

— Прочти, Денисов, телефонограмму с передовой. Штурман дивизии Гончаров передал.

Я взял телефонограмму, стал читать: «Майор Круглов обнаружен в фюзеляже немецкого пассажирского самолета «Юнкерс-52», сбитого 14 февраля в 13.30 нашими истребителями и упавшего на окраине села Лысянка».

«Точно отмечено время, — машинально подумал я: до меня не сразу дошел смысл телефонограммы. — Это тот самый, что мы с Водолазовым вчера сбили...»

И вдруг меня словно током ударило. Значит, фашисты на этом самолете вывозили Василия Федоровича в Германию? Значит, мы с Водолазовым виноваты в смерти комиссара?!

В землянку осторожно вошел почтальон, подал командиру письмо. Все притихли. Дерябин взглянул на конверт, и брови его подскочили вверх. Он встал и с болью сказал:

— От жены Круглова... Ну что я ей теперь напишу? — Он перевел взгляд на полкового врача: — Смирнов! Лети на У-2 с Тимофеевым, разберись во всем на месте. Надо привезти тело Круглова сюда.

Я поднялся с места, твердо сказал:

— Товарищ подполковник, разрешите вместо Тимофеева лететь мне. Я знаю то место, где упал «юнкерс».

— Ну что ж, — тихо сказал Дерябин. — Я не против...

Остерегаясь, как бы нас не подловили «мессеры», я летел, прижимая машину к земле, по лощинам и балкам.

Подошли к селу Лысянка. Еще издали я увидел на снегу знакомые обломки сбитого мной фашистского стервятника. Сделал круг, выбрал площадку поровнее и сел недалеко от «юнкерса». К самолету подбежали солдаты и, дружно ухватившись за крылья, откатили его в небольшую ложбинку, укрыв от вражеских глаз.

Меня и Смирнова провели в просторную землянку к командиру полка. За столом сидел молодой, лет сорока, полковник. Увидев нас, он поднялся, подошел — высокий, стройный, на висках ранняя седина. На новой гимнастерке, плотно облегавшей широкую грудь полковника, внушительно поблескивали орден Ленина, два ордена Красного Знамени. Смирнов, взяв под козырек, доложил:

— Товарищ полковник, мы прибыли по поводу гибели майора Круглова, — и протянул наши документы.

Просматривая их, полковник сказал:

— Жаль, товарищи, вашего комиссара, очень жаль. Но война есть война, и мы не знаем, что ждет каждого из нас завтра или послезавтра...

В это время в землянку вошел молодой подполковник в белом полушубке. Он представился нам:

— Подполковник Никифоров, замполит полка. Вот это, товарищи, мы обнаружили в сбитом самолете в одном из портфелей среди бумаг фашистов, — и он протянул Смирнову партийный билет и удостоверение личности комиссара Круглова.

Я взял из рук Смирнова партийный билет, раскрыл его. На меня весело смотрел юный комиссар с двумя кубиками в петлицах. Словно ножом по сердцу резанул этот взгляд, слезы вот-вот готовы были брызнуть из глаз. Я отвернулся...

С командного пункта мы с Никифоровым направились к землянке, где находилась медчасть. Дорогой замполит рассказывал:

— Иду я в тот день по траншее в одно из подразделений. Вдруг слышу — стрельба в воздухе. Поднял голову и вижу: возле тяжелого, как колода, «юнкерса» наши истребители, словно два быстрокрылых стрижа, переходят с одной стороны на другую. Ударила длинная очередь, и фашист задымил, стал снижаться. Километра три удалось ему протянуть, мог бы сесть у своих, за линией фронта. Но высоты у него было мало. Грохнулся!

Судя по рассказу подполковника, большой сигарообразный фюзеляж фашистской машины не выдержал резкого торможения, переломился посередине и как бы перескочил через крылья, оставив их сзади. К самолету побежали наши автоматчики. Никифоров подоспел одним из первых с небольшой группой бойцов. Тут в фюзеляже послышались одиночные выстрелы. Сержант и два автоматчика проникли в самолет и увидели такую картину: в салоне среди валявшихся на полу трупов стоял рослый офицер-эсэсовец с пистолетом в руке и добивал всех, кто еще подавал признаки жизни, чтобы никто из пассажиров «юнкерса» не попал к нам в плен. Он уже поднес пистолет и к своему виску, но тут был сбит с ног бойцами. Однако эсэсовец успел-таки нажать на спуск и ранил сержанта Антропова в ногу.

Осматривая пристреленных своим же офицером фашистов, Никифоров увидел вдруг труп человека в советской форме. По голубым кантам на брюках он догадался, что это авиатор. На КП полка как раз находился офицер наведения — штурман нашей дивизии Гончаров. Позвали его. Гончаров взглянул на тело летчика и, стаскивая с головы шапку, потрясенно сказал:

— Это же... Это майор Круглов. Замполит нашего полка. Его сбили несколько дней назад. Хороший был мужик...

Мы подошли к землянке медчасти. Возле нее на снегу среди тел погибших бойцов и командиров, только что доставленных сюда с передовой, лежало и тело комиссара, накрытое плащ-палаткой. Смирнов приподнял край, прикрывавший голову Круглова...

Лицо Василия Федоровича, матовое, в черных синяках и потеках запекшейся крови, до сих пор стоит у меня в глазах. Я смотрел на его широкий с залысинами лоб с пулевой отметиной в центре, на крепко сжатые губы, крутой, заросший рыжеватой щетиной подбородок... Выражение лица комиссара было суровым. Казалось, он и сейчас, мертвый, думал о судьбе Родины, о своих боевых друзьях, у которых впереди еще немало испытаний, разделить которые с ними он уже не сможет.

Летную меховую куртку, унты фашисты с Круглова сняли. Он был в одной гимнастерке, на ногах лишь носки. Ветер еще сильнее приподнял плащ-палатку, и я увидел на левой стороне гимнастерки темные кружочки от снятых орденов.

Невольно мне представилась картина, разыгравшаяся в последнюю минуту в салоне немецкого самолета.

Круглов, конечно, видел в иллюминаторы наши красноносые «яки». Возможно, разглядел даже номера и узнал, чьи это самолеты. Возможно, мысленно торопил меня: «Давай, Денисов, не упусти этих сволочей!»

Он понимал, куда и зачем его везут. Уж лучше погибнуть от своих, чем кончить дни в гестаповских застенках.

Я представляю, как гордо встал наш комиссар и торжествующим, полным ненависти взглядом окинул оцепеневших от ужаса гитлеровцев. Сжав кулаки, онемевшие от наручников, он громко крикнул:

— Бей их, ребята! Круши! Я приказываю: огонь!..

Дальше
Место для рекламы