Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Мои ровесницы

За всю долгую войну мне пришлось побывать дома дважды, и во второй раз это счастье выпало мне после лечения в госпитале, зимой сорок третьего года.

Как-то утром сижу за столом, разговариваю с родителями. Вдруг под окнами скрип снега. Посмотрел в замерзшее наполовину стекло и увидел, что у нашего дома остановилась лошадь, запряженная в сани. Видно, долгий путь проделала со своим хозяином — вся в инее, пар так и валит.

С саней неуклюже встал гость и, тяжело припадая на правую логу, стал ходить вокруг лошади, смахивать с ее спины иней. Затем, привязав лошадь к забору, приезжий укрыл ее старой дерюгой, взял из саней охапку слежавшегося сена и бросил на снег. Лошадь, перебирая губами, сразу потянулась к корму.

Приглядевшись хорошенько, я узнал в приезжем друга детства Андрея Кабанова. Накинув шинель, я вышел из избы.

— Андрей, ты, что ли? — окликнул я Кабанова. — Тебя и не узнать! В полушубке, с черными усищами... Настоящий казак!

Андрей повернулся ко мне и расплылся в улыбке. Мы крепко обнялись.

— Как ты узнал, что я приехал?

— Земля, Сережа, слухом полнится! — Андрей рассмеялся. — В газете прочитал. Гляжу, на фотографии вся ваша семья, а внизу подпись: «Земляки гордятся подвигами на фронте летчика-истребителя Денисова. На его счету уже двенадцать сбитых фашистских стервятников...»

Мы вошли в избу. Гость поздоровался со стариками, снял полушубок и, потирая руки, сказал:

— Ну и морозец сегодня. Крещенский!

Видно, по серьезному делу Андрей приехал, коль с погоды начал. Мы присели на лавку у окна. Я спросил:

— Ну, ты как, где теперь трудишься? Папа, ты помнишь, как Андрюшка в отпуск до войны приезжал? Тельняшка, брюки клеш... Такой бравый моряк!

Отец только усмехнулся грустно, покачал своей совсем побелевшей головой.

— Было дело, — усмехнулся Андрей криво и принялся рассказывать о своей беде: — Служил на Северном флоте, на сторожевом катере. Когда началась война, наш катер охранял вход в Белое море, его «горло». Ходили в дозоре от мыса Канин Нос до мыса Святой Нос. Транспорты сопровождали, мины ставили, высаживали разведчиков у немцев в тылу... А под Новый год пришлось нам купаться в Баренцевом море в самый шторм. Нас обнаружила немецкая подводная лодка. Пустила торпеду. Взрыв — и все, полетел в черную воду... Очнулся в госпитале. Тут и узнал, что из всего нашего экипажа спасли лишь четыре человека, в том числе и меня. Подобрали нас «морские охотники». — Он похлопал ладонью по ногам: — Видишь, какие дела. Одна не гнется, другая короче стала. Теперь всю жизнь буду качаться из стороны в сторону, будто в шторм на катере... — Андрей помолчал, потом спросил: — А ты давно дома?

— Пятый день.

— На побывку или...

— После госпиталя. Завтра еду в часть.

— Маловато погостил, — с сожалением сказал Андрей и добавил: — А ведь я к тебе, Сережа, по важнецкому делу. Понимаю, хочется тебе последний вечерок побыть с родителями. Но не откажи по старой дружбе, — он просительно улыбнулся. — Понимаешь ли, я работаю председателем завкома. Ну и вот решили встречу с тобой устроить как с боевым летчиком, фронтовиком. Соберем в клубе молодежь, рабочих, и ты выступишь перед ними.

— А получится из меня оратор? Не очень я, брат, речист...

— Это не так важно. Ты им побольше о деле расскажи, о себе и о товарищах, о том, как воюете. Ну и о положении дел на фронте, конечно.

Приехали мы с Кабановым на завод под вечер. В огромном помещении механического цеха было людно и шумно. Рядами тянулись станки. На них работали женщины — в телогрейках, теплых платках, валенках — и подростки, которым сделали специальные деревянные подмостки, чтобы было удобнее работать. Рядом с ними на полу поблескивали заготовки для корпусов мин и снарядов.

Кабанов подвел меня к станку, на котором работала молодая миловидная женщина:

— Познакомься, это наш лучший токарь Капа Алпатова.

Женщина покраснела. Движением рычага она сдвинула со шкива шелестевший ремень трансмиссии. Станок остановился. Я протянул Капе руку. Сжав пальцы в кулак, она подала мне вместо ладони незамаранное запястье и укоризненно обратилась к Кабанову:

— Андрей Никитович! Вы уж больно расхвалили меня. Ну какая я лучшая? У нас все женщины-токари хорошо работают.

— Ну ладно, ладно, — примирительно сказал Андрей. — Это я к слову... Вот что, Капа. Сегодня тебе надо выступить на встрече с молодежью, сказать пару слов о наших делах, о главной задаче — помощи фронту.

Капа стала отказываться:

— У нас есть работницы и поопытнее меня. Нюра Купцова, член бюро райкома партии... Мотя Астахова, депутат райсовета...

— Ну хорошо, — остановил ее Кабанов. — Я не настаиваю. Убирай свой станок — и в клуб.

И мы пошли дальше. Дорогой Андрей рассказал мне о той тяжкой доле, что выпала Капе.

— Знаешь, Сережа, какой она замечательный человек! Хотя у нее двое детей, но если надо — по две смены из цеха не уходит. Сколько она корпусов к минам выточила — тысячи! И все же считает, что этого мало и что другие лучше нее работают. Капин муж был наш парень, заводской. Отличный токарь, виртуоз. Когда началась война, его оставили на брони. Но во время боев под Сталинградом пришла повестка и ему. Вместо него на завод пришла Капа. Вообще-то по специальности она электрик. Вот и попросилась поначалу дежурить на подстанцию, чтобы ночью работать, а днем быть с детьми. И месяца не прошло — получила похоронку: «Ваш муж геройски погиб...» Я с Марией Ивановной, заместителем секретаря парткома, пошел к ней домой. В избе уже собрался народ. В основном женщины, те, что тоже потеряли на фронте мужей. Капа сидит на лавочке, плачет. Глянул я на печь, а оттуда на нас две пары полных слез детских глазенок смотрят. Старший мальчик дрожащим голосом спрашивает: «Мамуль, нашего папки больше нету? Ты не плачь! Теперь я в его валенках в сарай за дровами ходить буду и печку тебе растапливать». Знаешь, Сергей, перехватило у меня дыхание, вот-вот сам заплачу...

Мария Ивановна подошла к Капе, обняла ее, поцеловала и спокойно так говорит: «Не убивайся ты так, Капитолинушка. Слезами горю не поможешь. Горе-то нынче почти в каждом доме. Тебе о ребятишках думать надо...»

Неделю ходила Капа сама не своя, словно во сне. Потом зашла в отдел кадров и попросилась в цех, где раньше работал ее муж. Ребятишек в садик определили, ей розовую рабочую карточку на хлеб выдали, поставили к хорошему токарю подучиться. После учебы и присвоения разряда попросилась Капа к станку, на котором работал Вася Алпатов... Прошло немного времени. Вся в заботах и хлопотах, Капа стала понемногу отходить душой. Но однажды, это случилось перед самым женским праздником, стала она свой станок и верстак прибирать и на нижней полке обнаружила газетный сверток. Развернула его Капа да так и обмерла, узнав клетчатую рубашку и кепку мужа. Уткнулась лицом в рубашку Василия, а она еще его потом пахнет...

Тут Андрей замолчал. Некоторое время мы шагали по заводскому двору молча. Каждый из нас наверняка думал об одном и том же: сколько проклятые фашисты горя людям принесли, сколько еще раз оно постучится в дома наших земляков. Я заговорил первым:

— В сегодняшней газете напечатано интересное сообщение. Одной нашей землячке, девушке-комсомолке из эмтээс, присуждена Государственная премия. Представляешь, Андрей? Она и девчата из ее бригады не только отлично работают, но и здорово экономят горючее. Я тут с карандашом в руках прикинул, и получилось, что моя эскадрилья с самой Курской дуги на ими сэкономленном горючем летает!

— Прошлой осенью, — заговорил Кабанов, — поехал я по делам в наш подшефный колхоз. Вижу — в поле трактор стоит, возле него две девушки. Завернул к ним. Одна — высокая, в кирзовых сапогах, в солдатской гимнастерке — в моторе копается. Другая — чумазенькая, совсем еще ребенок — заводную ручку крутит. Дернет она ее, мотор чихнет да в обратную сторону как отдаст и ручкой этой ей по пальцам. Чумазенькая отскочит в сторону, на красные свои ручонки в сплошных ссадинах подует, смахнет слезу и опять за дело. Силенок нет, ей бы еще в куклы играть, а она заводит трактор ЧТ3!

Спрыгнул я с повозки, подошел к трактору. «Что, красавицы, — говорю, — заглох? Давайте-ка я крутану». Взял у девчушки заводную ручку, дернул разок-другой — затрещал мотор. Они заулыбались, принялись меня благодарить, а потом пахать начали.

Под вечер сижу с парторгом колхоза в конторе, в то время как раз подписка на заем шла, заходит к нему та самая высокая трактористка. Выложила на стол пачки сторублевок и говорит: «Виктор Григорьевич! Эти вот двести тысяч рублей моя бригада собрала. А вот эти сто тысяч вношу лично я. Мы просим купить на эти деньги самолет и отправить его на фронт». Когда она ушла, я спросил у парторга: «Боевая девушка! Кто такая?» — «Наш лучший бригадир, Настюша Голикова, — отвечает с гордостью Виктор Григорьевич. — Сама, видишь, в гимнастерке и в сапогах ходит, ни одних туфель за это время не износила, а деньги, все, до рубля последнего, государству отдает. На таких, как наша Настя, вся держава стоит!»

Кабанов улыбнулся и хлопнул меня по плечу:

— А что, Сережа? Может быть, как раз ты на их самолете и летаешь, а?

* * *

Начальник цеха сидел в своем крохотном кабинетике за столом. Он был в шапке и черной фуфайке. Подавая руку, оглядел меня зоркими, умными глазами:

— Что-то, гляжу, парень знакомый. Не Денисова ли дяди Саши сын?

Я улыбнулся, кивнул головой:

— Прямое попадание, Петр Степанович.

Оказалось, начальник цеха жил неподалеку от нас и хорошо знал отца.

Усадив нас, Петр Степанович достал папиросы:

— Угощайтесь!

Он сунул коробок спичек под мышку левой руки, а правой ловко зажег огонь и прикурил. Только теперь я заметил, что вместо левой руки у начальника цеха протез в черной перчатке.

— Слыхал про тебя, слыхал, — сказал Петр Степанович. — И в газете читал. Молодец, здорово ты их там, в небе, рубаешь! Сколько же, никак уже больше десятка успел завалить? У меня у самого два таких орла на фронте. Пока пишут... А я вот отстрелялся, — он тяжело вздохнул и постучал по протезу карандашом.

— Петр Степанович! — сказал нетерпеливо Кабанов. — Из механического цеха народ собирается. Может, с литейки еще пригласим?

— Я не возражаю. Сейчас зайдем туда. Кстати, погреемся. У меня тут собачий холод.

Когда мы вошли в литейку, в лицо так и пахнуло жаром. Здесь, в смрадном дыму, в полумраке, работали те же девушки и женщины. Они были в серых войлочных шляпах, в брезентовых широких штанах и грубых ботинках. Лица усталые, покрытые копотью.

Некоторое время я наблюдал, как литейщицы заливали в отверстия, сделанные в формовочной земле, искрившийся чугун. В другом месте рушили землю, просеивали ее, швыряя лопатами в сито.

Потом меня повели дальше, и вскоре я очутился в прокопченной комнатушке мастера. На столе лежала стопка потрепанных чертежей, придавленных, чтобы не унесло сквозняком, большим шарикоподшипником.

— Дядя Семен! Видишь, какого помощника тебе привел, — пошутил Петр Степанович. — Возьмешь верховодить над твоими девчатами?

Старик улыбнулся своим беззубым, провалившимся ртом:

— Это, Петр Степанович, не по адресу. Его место там, где коммунисты с фашистами бьются.

— О-о! Да ты, дядя Семен, как настоящий комиссар, рассуждаешь.

— А я и есть комиссар. Я еще в гражданскую, в восемнадцатом, в окопах среди солдат работу вел агитационную. Так-то!

Начальник цеха только руками развел.

Когда мы отправились наконец на встречу в клуб, над широкой входной дверью цеха я увидел большой плакат. С него встревоженными глазами на нас смотрела женщина. Ее пронизывающий взгляд и указательный палец словно целились в душу входившего. Внизу была надпись: «Ты сегодня все сделал для фронта?»

Невольно я замедлил шаг. Кабанов, заметив это, сказал:

— Этот плакат, Сережа, сами женщины рассказывают, многих из них после смены снова возвращает к станку. Идет иная, еле ноги волочит, а как взглянет на плакат — назад вернется, сделает еще пяток-другой снарядных корпусов.

Из раскрытой двери рабочего клуба доносились звуки гармони, задорные частушки. Вошли в фойе. Две девчонки лет по семнадцати плясали бряночку. Вдруг одна из них, худенькая, черноглазая, высоким голосом пропела:

Мы — советские девчата,
По-советски мы живем,
А фашисты к нам полезли,
Мы им морды разобьем!

В толпе раздался одобрительный смех:

— Так их, Соня! Крой грабителей, чтобы они больше свой нос к нам не совали.

Тут запела Сонина подружка:

Девчоночки, подруженьки,
Не будьте гордоватые.
Любите вы израненных,
Они не виноватые...

— Правда что! — сказала одна из женщин. — Вон у меня такой. В один миг от взрыва обеих ног как не бывало. Да разве ж я его брошу теперь?

— Ну хватит, девоньки. Заходите в зал, — прервал Кабанов. — Время — золото. Нашему фронтовику еще в дорогу собираться.

Клуб был полон. Мы прошли на сцену, где стоял стол, накрытый красной скатертью. Кабанов пригласил на сцену лучших людей завода. Я увидел, как по проходу первой шла статная женщина в темно-синем платье, и не сразу узнал в ней Капу Алпатову. Голова гладко причесана, сзади волосы скручены в тугой узел, глаза блестят — красавица да и только!

Сначала говорил я. Рассказал рабочим, как сбил первый вражеский самолет над донской степью, а затем еще семь стервятников — над Курской дугой, как самому пришлось падать с неба... Закончил уверенно:

— Товарищи! Сейчас не сорок первый год, когда немецкие «мессершмитты» за каждым нашим солдатом гонялись. Советские войска разбили фашистов под Москвой, Сталинградом, на Курской дуге... Наша авиация имеет теперь большое превосходство, и мы, летчики, будем бить врага и в воздухе и на земле!

За мной выступила пожилая работница Анна Максимовна Купцова, одна из передовиков механического участка завода. Волнуясь, поминутно поправляя на голове платок, она говорила:

— Мы знаем, дорогие наши защитники, что вам тяжело. Но и нам здесь не мед. По нескольку смен у станка стоять приходится, недоедаем, мерзнем... Так бейте там, на фронте, Гитлера, да так, чтобы он, душегуб, не успевал поворачиваться. Гоните фашистов в три шеи с нашей земли! А мы ночами спать не будем, отдадим последние свои силы, но обеспечим вас всем необходимым. И пушек вам наделаем, и танков, и самолетов. Себе, детям откажем, а вам продуктов пришлем. Только возвращайтесь скорей, наши дорогие, домой с победой, целые, невредимые...

Анна Максимовна хотела еще что-то добавить, но только махнула рукой и, прижав конец платка к глазам, спустилась в зал.

Я тихонько шепнул Кабанову:

— Меня, Андрюша, что радует: народ воспрянул духом, совсем другими стали люди — уверены в победе! Помню, зимой сорок второго мне на пару дней домой удалось заехать. Тогда все словно пришибленные ходили. Собаки и те не лаяли, будто чуяли, что у людей горе.

— То другое время было, Сережа, — ответил Кабанов. — Враг под Москвой стоял. А сейчас мы его завернули обратно, в растреклятую Германию.

...На другой день утром я уезжал на фронт. За Харьковом и Полтавой стояли в полях разбитые вражеские орудия, застывшие навсегда танки с оторванными башнями... И мне почему-то хотелось верить, что взорвались они на минах и были разбиты снарядами, сделанными маленькими загрубевшими руками Капитолины Алпатовой и ее подруг по цеху, золотыми руками моих дорогих ровесниц.

Дальше
Место для рекламы